Ванина Антонина: другие произведения.

Горюн-цвет

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    За полями и лесами в самом сердце королевства Болентского стоит деревенька Шимпа, и живут в ней три подружки-девицы, разговоры весёлые затевают, о женихах мечтают. Да только не каждой из них судьба суженного своего дождаться, ведь не дремлют силы незримые, что людей на глупость какую иль подлость толкают. [Продолжение истории в "Соблазнах и путах"]


   За полями и лесами в самом сердце королевства Болентского стоит деревенька Шимпа, славная скотом тучным и хлебом ичным, что здесь испокон веков растят. Не много в Шимпе дворов отстроено, да, главное, что живут там люди работящие. Всяк день в поле мужики и пашут, и сеют, и жнут, а бабы их за домом и скотиной смотрят и в порядке строгом держат. Лишь молодки всё больше по лугам да полянам ходят и озорничают.
   Собрались как-то на лугу три подружки и давай цветы рвать да венки друг дружке плести. Дорика-сиротка, красавица полногрудая, косу русую теребит, а рядом с ней Хела чернявая да росточку невеликого сидит и цветы желтые да красные меж собой переплетает. А Марица по полю бродит, уж не знает какой бы цвет невиданный себе в венок вплести. А подружки её окликают и к себе поближе зовут, знамо для чего - на разговор важный про женихов-то:
   - А ты Марица уж сватов скоро дождёшься, - весело говорила ей Дорика. - Вон как на вечёрках Яцинт на тебя смотрит, уж всякому понятно, по душе ты ему.
   - Ой, ладно тебе, - смутилась и улыбнулась мыслям своим Марица. - На многих он девиц так смотрит.
   - Где же на многих? Да на тебя одну только, а других не замечает вовсе. Вот скажи ей, Хела, правду я говорю.
   - Может, и правду, - пожала плечами та, да от венка глаз так и не оторвала. - Почём мне знать, кто на кого на вечёрках смотрит, коли не хожу я туда.
   - И вправду не ходишь, - припомнила Дорика. - А отчего же? Всякая девица на выданье ходит женихам себя показывать, а ты нет. Что ж ты, Хела, от парней-то нос воротишь? Боишься, что не люба будешь? Так чего страшиться, бабка-то твоя знатная волховица, небось, любого зачаровать и приворожить к тебе может. И красивого, и работящего, и какого только для тебя пожелает.
   С грустью отвечала ей Хела:
   - Никого не желает мне бабушка в мужья.
   - Как так? Разве прогневала ты её чем? С чего вдруг ей зла тебе желать и в девках заставлять засиживаться?
   - Оттого, что всему своё время, так бабушка сказывает. Сначала учение, а потом женихи.
   - Это что же, в какое учение тебя бабка отдать хочет? - рассмеялась Дорика. - Уж не грамоте ли и барской науке? Где это видано, чтоб простая девка да грамоту знала?
   - Только та, что при барской усадьбе живёт, - вторила ей Марица. - Для того её грамоте и учат, чтоб она барину книжицы читала... на ночь...
   - Знамо, для чего барин девку на ночь зовёт, - посуровела Дорика. - Позор-то какой! Неужто бабка тебя к такому готовит?
   - Что ты, дурная, говоришь-то такое? - обиделась Хела. - Учить меня сама бабушка будет, да не грамоте и цифирям, а волхвитскому делу.
   Заохали тут подруги, запричитали:
   - Так что же, ты теперь волховкой станешь? И ворожить сможешь? И судьбу предсказывать? И скот лечить? И от детей дурной глаз отводить? А женихов привораживать? А ведь точно, стань ты волховкой, кого захочешь, сама в мужья выберешь.
   - Нескоро тому быть.
   - Отчего же? Неужто долгое это учение волхвитскому мастерству-то?
   - Ему хоть всю жизнь учиться можно. А волховицей мне стать придётся только, когда бабушка помирать станет. С последним вздохом передаст она мне силу свою волхвитскую, вот тогда и смогу я сама кудесить и знахарить. А как исполнится это, только тогда мне про жениха думать дозволено.
   Замолкли тут подружки, каждая своё обдумывая. Но не удержалась Дорика и спросила Хелу:
   - Так это ж сколько тебе ждать, когда старая Ренчи помирать соберётся? Так ведь можно все молодые годочки впустую растратить. Кто ж тебя, вековуху-волховку тогда замуж возьмёт?
   - Кого она очарует, тот и возьмёт, - весело отвечала за Хелу Марица. - А ты-то чего так за Хелу тревожишься? Твоя ли это забота, кто её мужем станет? А о своём суженом разве погрезить не хочешь?
   - Да, - вторила ей Хела, - хоть я у бабушки и в ученицах хожу, а погадать на жениха для тебя как-нибудь сумею. Хочешь, как только солнце зайдёт, соберёмся втроём в роще под вековым дубом и на веточках погадаем, с кем тебе жизнь будет весёлой, а с кем сытой.
   Но погрустнела Дорика от задорных речей подруг и молвила:
   - Эх, к чему мне знание это, если самой мне жениха выбирать не придётся. Кто первый посватается, за того дядька меня и отдаст, даже слова не спросит. Так чего страдать с первого дня супружества, если ты мне с мужем худую жизнь нагадаешь? Уж лучше не ведать того.
   - И то правда, - согласилась Хела. - А ты, Марица, может, хочешь про женихов узнать? Уж тебя батюшка неволить не станет. Ты невеста видная, и красотой, и рукоделиями своими. Да и приданое щедрое твой батюшка, наверняка, скопил. Каждый захочет такую хозяйку в свой дом привести. Небось, ещё и из соседних деревень к тебе сваты поедут.
   Зарделась Марица от похвалы такой. А вместе с тем совестно ей перед подругами стало - им-то своё счастье выбирать не приходится. За Хелу бабка всё решила и неизвестно теперь, когда Хеле дом мужний обживать, если вообще придётся. А Дорика ведь сирота и вместе с матерью приживалка в доме дядьки их с Марицей общего. Приданого за ней никакого нет, спасибо на том, что куском хлеба с дядькиного стола лишь через раз попрекают. Права она, за первого посватавшегося её выдадут, тут и гадать не надо. А что он за человек будет, придётся ли Дорике по душе или хуже того, каким безобразным и злым окажется или вообще вдовцом старым, а всё с ним жить до самого последнего вздоха придётся.
   А вот Марице сам батюшка волю дал выбирать. Сказал ей: "Принуждать тебя, дочь, не стану, но смотри, сильно-то женихов не перебирай, а то подумают люди, что зазналась ты, и недобрая молва про тебя и дом наш пойдёт по всей округе". Обещала Марица, что не забудет отцовского наказа, и радовалась свободе своей. Ведь одна она дочь в семье при двух-то братьях. Старший уже работник знатный и сам жених видный, а младший от него не отстаёт, уже начал в поле выходить. Нет у Марицы сестёр-соперниц за приданое, а у батюшки есть в хозяйстве три пары рук, чтоб добро наживать и хозяйство крепкое держать. И матушка по дому без устали работает, и скотину в чистоте и сытости держит. Да и сама Марица искусно шерсть прядёт, да полотна ткёт. Только бабушка в их доме на покое давно, зато всегда совет дельный даст и истории занятные под вечер расскажет.
   Как наболтались подружки, так по домам расходится стали. Дорика до дяди своего пошла, а Марица с Хелой дальше по большаку последовали. Идут они и о своём девичьем беседуют:
   - Хела, раз бабушка тебя волшбе учит, значит ты и в травах понимать должна.
   - Должна, - отвечала Хела. - А что ты хочешь? От болезни какой лекарство сыскать?
   - Нет же. Надобно мне краску для шерсти найти. Знаю я как красным ткань окрасить, и зелёным и жёлтым. А вот синего цвета никак добыть не могу. Может подскажешь ты, есть ли в нашей роще травы, что шерсть могут окрасить подобно небу?
   Задумалась на миг Хела и сказала:
   - Видела я такой цветок. Раз с бабушкой искали мы соцветия кислиц-ягод, так я притомилась, на поляне присела, а как встала, смотрю, а подол в пятнах синих. От горюн-цвета это. Стебли у него, если пальцами растереть, до того сочные, что руки потом не отмоешь.
   - Ой, Хела, - обрадовалась Марица, - так мне его и нужно. Какой он из себя, этот горюн-цвет, где его искать-то?
   - Так на самом краю рощи возле ручья есть поляна, вся горюн-цветом усеяна. Увидишь - узнаешь, он один такой о шести лепестках с цветами до синевы чёрными и листьями как язык котейки шершавыми.
   - Синий до черноты... Шершавый... о шести лепестках... - повторила Марица. - А долго ли до той поляны идти через рощу-то? Ой, Хела, боюсь я заблудиться.
   - А чего плутать? Поляну ты эту вмиг сыщешь, как только дом кузнеца приметишь. Не далеко она, прямо у ручья.
   Как услышала Марица о кузнеце, так и дыхание у неё перехватило. Все в округе знали, что кузнец Фарко нечестивец. Потому и к кузне его никто из баб и девок никогда и близко не подходил, а мужики, если и шли к нему оси для колёс или обручи для бочек заказать, то по двое, по трое собравшись, а то и всей гурьбой.
   Уж три года прошло, как поселился кузнец близ деревни, да никто так и не знал, откуда же он взялся. Говорили только, что перекупил его барин у соседского помещика, потому как о мастерстве Фарко прознал и захотел, чтоб и ему кузнец ковал узорчатые ворота да сундуки с орнаментами.
   Уж каждую ночь доносится до деревни стук молота и звон наковальни - все знают, это к Фарко вражной дух полуночник прилетел, вот они вдвоём и раздувают меха, чтоб ковать замки, которые никогда чужой руке не открыть, гвозди, которые никогда не погнутся и косы, что никогда не затупятся.
   Все в деревне знали, что кузнец Фарко давно с незнатью дружбу водит от того, что жертвами её задабривает. Сказывали мужички деревенские, как раз поехали они к кузнецу просить, чтоб сковал он ось для мельничьего жернова, что так некстати перед самой жатвой переломилась, а он истребовал с них за то молодого бычка. Знамо для чего - чтоб, когда темень настанет, скормить бычка полуночнику, чтоб помог он кузнецу ось выковать. Пастух Хуба говаривал даже, что бычка того связал кузнец, да вспорол ему брюхо, а сам клещами кузнечными сердце ему вынул и печёнку, а потом положил их на наковальню и как ударил кувалдой, что разлетелось бычье нутро на маленькие кусочки по всей кузнице, и кровь с ошмётками по стенам растеклись - вот она, жертва полуночнику вражному.
   Видно, и барин знал про обычаи кузнечные, потому не пожелал селить Фарко к имению своему поближе, а счёл лучшим в деревню его отправить с глаз долой, от греха подальше.
   - Ой, Хела, - воскликнула Марица, - боюсь я за горюн-цветом идти!
   - Чего это?
   - А если мне на той поляне кузнец повстречается? Сама же говоришь, недалеко она от его кузницы. А что если он к ручью спустится, и я ему на глаза попадусь? Ой, нет, Хела, боюсь я, не пойду.
   - Чего боишься-то? - рассмеялась Хела. - Кузнеца Фарко что ль? Да даже если встретится по пути, не съест же он тебя?
   - Покуда мне знать? - ещё больше испугалась Марица. - Вон, тельца-то в месиво изрубил, чтоб полуночника прокормить. А что если дух вражной нынче опять оголодал? Так кузнец и меня ему скормить может.
   Скривила тут Хела недовольное лицо и сказала подруге:
   - Ну, тогда не видать тебе синих нитей. Горюн-цвет только на той поляне и растёт.
   Опечалилась тут Марица. Ведь так хотелось ей соткать себе полотно на платье, чтоб узор был и с зелёной полосой, и с синей. А теперь придётся, как и всем девкам, в одноцветной обновке ходить.
   - Хела, а может, ты пойдёшь со мной на ту поляну. Вдвоём ведь не так страшно должно быть.
   - А мне и одной не страшно туда пойти. Чего бояться? Уж сколько раз мы с бабушкой по роще травы собирали, уж сколько раз мимо той поляны проходили, и ни разу кузнеца не видели.
   - Вот видишь, не одна ты к поляне той ходила, вот и не боялась.
   - Ну, а чего нам с бабушкой бояться? Перед нами и так вся округа трепещет. Бабушку вон, полдеревни стороной обходит, а другая, хоть и поклоны бьёт, да за глаза вражной жёнкой называет. Вот и меня скоро так же...
   Не досказала Хела, да Марица сама всё поняла. Помнила Хела об участи, бабкой для неё избранной. Не быть ей невестой, но предстоит стать волховицей. Долго ещё ей не узнать мужниной ласки, зато злобу людскую познать придётся скоро.
   Загрустила тут и Марица, что самой слёзы за Хелу пролить захотелось. Обняла она подругу жалобно, а та и сама ей на плечо голову положила и вздохнула так тоскливо, что Марице страшно сделалось. Уж поняла она, как тяжко Хеле бабкину ношу, ещё не приняв, нести.
   - Ладно, - унимая слезу-предательницу, сказала ей Хела, - пойду я с тобой на ту поляну.
   Вроде и радоваться надо Марице, что подруга в трудный час руку помощи ей подаёт, а смотрит она на Хелу и не получается улыбнуться даже.
   Так и разошлись девицы по домам. Марица всю ночь в мечтах о синем платье прогрезила, а на утро, чуть заря забрезжила, вскочила, схватила корзину и вперёд матери из дому выбежала.
   - Эй, куда так торопишься? - спрашивала матушка, идя с пустой кадушкой в коровник.
   - К Хеле, в рощу по травы собираемся.
   - Смотри, не задерживайся. В доме ещё не метено, рубахи не стираны, да хлеба надобно напечь, а уж потом о девичьих потехах думать.
   - Знаю, матушка. Потому и тороплюсь с утра в рощу, чтоб другие дела успеть переделать.
   Побежала Марица с корзиной наперевес к дому Хелы, а там во дворе встретился ей хелин батюшка, весь смурной, с лицом спитым, брагой от него несёт. Пожелала ему Марица здравия да попросила Хелу из дому кликнуть.
   - А нет её, - недовольно просипел косарь Бажо, а сам глазом по сторонам шарит, будто ищет чего или от Марицы скрыть хочет. - Ушла она к бабке, к злыдне старой. Как кликнула её карга, так скорей бежать, что с отцом родным толком не попрощалась. Всю жизнь мне испоганила карга старая, а теперь ещё и дочь в омут тянет. Как тут не запить, если кровинушку родную бабка сгубить хочет, а ничего поперёк ей сделать сил нет...
   Долго ещё разорялся хелин отец про старую Ренчи, да Марице невмоготу слушать его стало, скорее ей надо было Хелу сыскать, да в рощу за горюн-цветом идти. На силу распрощалась она с косарем Бажо, да побрела на окраину деревеньки к дому старой Ренчи. Уж не сильно-то ей хотелось за Хелой в жилице волховицы наведываться, да всё лучше, чем одной к страшной кузнице идти.
   Знала Марица, за что косарь Бажо клял старую Ренчи, мать жены своей. Говаривали, был он в молодые годы парнем видным, работящим, да женихом завидным. А Ренчи лучшего мужа для дочери своей и пожелать не могла. И ничего, что нашёл он себе невесту по нраву и уже свадьбу с ней играть сговорился. Приворожила его Ренчи к своей дочери и не посмотрела, что Бажо в её сторону ни разу и не глядел. Как свершилась волшба, так и бежал он от невесты своей прочь к дому Ренчи, испросить позволения дочь её в жены взять. Как отплясала свадьба, недолго длилось счастье семейное. И недели не прошло, как очнулся Бажо от волшбы, что глаза ему и разум застлала, поглядел на жену, вспомнил о невесте своей покинутой, да в тоску с головой окунулся. Был он работником знатным, а тут позабыл обо всём, кроме как о бутыли с брагой. Запился с годами Бажо, позабыл уж о любимой и далёкой да заодно и с совестью своей распрощался. Не было во всей деревне двора беднее, чем у Бажо. И в амбаре крыша прохудилась, и забор уж давно покосился, а нет Бажо до того дела, ему одна охота - браги сыскать. Как начиналась пора рабочая, не мог Бажо толком и поля засеять, потому как отдавал корчмарю часть зерна за бутыль. Голодно жила его семья, ни о каких обновках Хела и не мечтала, лишь бы было из чего хлеба спечь. Вот и не вытерпела её мать, да супротив порядку сама пошла в поле и сеять, и жать. Ох, озлобились против неё мужики деревенские, на ниву пускать не хотели. Говорили, где это видано, чтоб баба вековые порядки рушила и сеяла. Того и гляди неурожай случится, а то и вовсе мор. Но не слушала хелина мать их, ведь пока всё зерно на посев в её руках, не пропьёт его Бажо, значит, и вырастить хлеба можно больше и жить сытней. В первый год как похозяйничала мать Хелы в поле, собрала урожай добрый, невольно стали её в деревне уважать и слова плохого про бабу в поле уж не сказывали. На второй год сам Бажо устыдился, что жена за место него работает и даже пить бросил и сам зерна прикупил - уж в первый раз он в дом что-то принёс, а не вынес. Да только ненадолго хватило у него стыда - снова запился. Вот уж на что охоты у него хватало, так это старую Ренчи за глаза костерить, да приговаривать, как она его жизнь молодую испоганила и горьким пьяницей заделаться заставила. Время от времени нет, да и вспомнит он про Хелу, да пожалеет, что у дочери его бабка такая. Ведь как подросла Хела, стали все деревенские женихи бояться, что приворожит кого к ней Ренчи, что жизнь пуще неволи станет, и будет в деревне второй горький пьяница. Вот и ждал Бажо, и не таился, говоря, что как помрёт старуха, будет ему с дочерью свобода.
   В думах этих и дошла Марица до дома волховицы Ренчи. Уж до чего то место тёмным под лапами ельника было, ни лучика на волхвитский двор не упадёт. Будто хотела Ренчи не только от людских глаз, но и от солнца скрыться, оттого и жила на окраине мрачной, где прохожему и лишнего мига задержаться не захочется.
   Стала Марица кликать Хелу, да вместо подруги бабка её из хлева показалась.
   - Чего кричишь? - недовольно вопросила Ренчи, - некогда Хеле глупостями девичьими заниматься, дела у неё.
   Хотела было Марица отпрянуть от калитки под напором таким, да всё же сказала:
   - Так ведь условились мы с ней поутру в рощу по травы пойти.
   - Какие ещё травы? Всё что надо она под моим присмотром собирает.
   - Так ведь она мне хотела помочь.
   Как услышала это Ренчи, зло усмехнулась и побрела к дому, приговаривая:
   - Тебе надо, ты и иди. А Хелу нечего отвлекать, учение у неё важное, ещё столько надо успеть, пока я жива.
   Загрустила тут Марица, да невольно с губ сорвалось:
   - Так я лишь хотела, чтоб проводила она меня к поляне той...
   - Какой ещё поляне? - спросила Ренчи.
   - Там, где горюн-цвет растёт.
   - И на что он тебе?
   - Синюю краску для нити добыть.
   - Знаю, растет тот цветок на поляне близ ручья, неподалёку от кузни.
   Как услыхала то Марица, так и вспыхнула вся:
   - Вот и боюсь я одна к кузне идти. Тётушка Ренчи, отпустите внучку свою ко мне в провожатые, уж вдвоём и не тронет нас никто, а Хелу так и вовсе обидеть побоится.
   - Это ж кто вас должен обидеть? Не кузнец ли Фарко?
   Как услыхала Марица одно имя его, так всё внутри и похолодело. Видно, заметила старуха её испуг и тут же кривая улыбка на лице её появилась и засеменила она к калитке.
   - Душа кузнеца хранится в огне, никто её не сможет оттуда достать. Зато он может забрать чужую душу в пекло. А за чужими душами ой какая охота идёт. Вот кузнец и стучит по ночам, чтоб отпугивать незнать и полуночников.
   Хотела Марица после слов этих бежать прочь от волховицы и дома запереться, да схватила её Ренчи за руку и давай водить ногтём острым и кривым по её ладони, да Марице в глаза пристально глядеть, не мигая, будто сама хочет душу её в пекло забрать
   - Нет, - вздохнула Ренчи и отпустила руку Марицы. - Иди спокойно в рощу, ничего дурного там с тобой сегодня не случится. Не сегодня беда там тебя подстерегает, не сегодня.
   - А когда? - невольно спросила Марица.
   Усмехнулась недобро старуха, да сказала:
   - Когда будет на небе три светила средь бела дня, тогда тебя за рощей ждёт беда. А пока лишь солнце светит. Стало быть, и одна можешь в рощу за горюн-цветом сходить.
   Со словами этими побрела волховица Ренчи обратно к дому, да по дороге проворчала:
   - И нечего Хелу по пустякам трогать. Будто съест тебя кто на той поляне... Сама сходишь, не перетрудишься.
   Так и скрылась старуха в доме, даже не дала Хеле выйти с Марицей пару слов перекинуться. Видно прав косарь Бажо, что за дочь свою боится, как бы не сгубила её бабка учением своим.
   Постояла ещё Марица возле волхвитского дома, не зная, куда ей теперь идти: в рощу за горюн-цветом или домой ни с чем возвращаться. Уж всю ночь промечтала Марица, как соберёт заветные цветы, как сварит из сока отвар, покрасит нить, соткёт полотно и пошьёт себе синее платье, что уж не хотелось ей со своей мечтой заветной расставаться. Подумала Марица, да решила идти в рощу одна. Уж если Ренчи сказала, что сегодня бояться нечего, так чего время тянуть и за горюн-цветом не сходить?
   Хороший денёк выдался. Солнце поднимается и лучиками на росинках блещет, а росинки те по листочкам скатываются и на землю падают. Копошатся в травинках жучки-медунки, шныряют туда-сюда краснокрылки усатые. А по дубам высоким птички порхают да курлыкают песню задорную. А ветерок листочки дубовые перебирает и ветви колышет, солнце над головой скрывая.
   Шла Марица по роще, корзинкой на ходу размахивая, радовалась дню погожему и пению птичьему. Как добрела она до ручья, стала поляну заветную искать, а как нашла, так и ахнула. До чего же горюн-цвет пригож и высок оказался! Вся поляна им усеяна! Правду сказала Хела, цветки у него чёрные, приглядишься, а лепестки синевой отливают. А стебли до того мясистые, что пожалела Марица, что ножа с собой не взяла. Как стала она рвать цветы, так руки синим соком вмиг измазала. Да не расстроилась тому Марица - значит и вправду краска с горюн-цвета знатная выйдет.
   Рвёт Марица цветы, в корзину складывает, да так увлеклась, что и хруста ветки поблизости не слышит, ни как птицы затихли и прочь улетели, не замечает, всё рвёт горюн-цвет и рвёт, уже полполяны проредила. А как пригляделась Марица, увидала за зарослью стеблей сапоги, а как глаза подняла, так и обомлела. Стоит перед ней мужик чернявый, плечистый. Уж никогда Марица не видела кузнеца Фарко воочию, лишь по рассказам деревенским о нём знала. Вот и сейчас по одному его хмурому и тяжёлому взгляду поняла, кто перед ней. До чего же недобро он на Марицу смотрел, что ей от того дурно сделалось, а как увидала она, что на руках у него рукавицы тряпичные, а в одной руке он серп острый, наточенный держит, так и вовсе струхнула. Вспомнился Марице рассказ пастуха Хубы про то, как кузнец клещами своими бычку сердце вырвал. И вот он воочию перед ней стоит, и серп крепче в руках сжимает. Взвизгнула Марица, да на ноги вскочила и пустилась прочь бежать от страшного кузнеца, пока он её не поймал да полуночнику на прокорм не зарубил.
   Примчалась Марица к родному двору сама не своя, да на сеновале спрятаться решила. Побоялась она матушке на глаза показываться, пока испуг не схлынет. Иначе заставит матушка сознаться, где была, чего видела и отчего испугалась так, вот и придётся Марице признаться, что кузнеца Фарко видела. Тогда мать её точно заругает. Не престало девице на выданье одинокому мужику в глуши на глаза попадаться. А если прознают об этом в деревне, какие разговоры нехорошие пойдут, что станут люди за версту двор Марицы обходить, а как завидят её, так будут пальцем тыкать и приговаривать, вон Марица-бесстыдница идёт.
   С думами этими уняла Марица дрожь в ногах, пригладила волосы растрёпанные, да отправилась в дом матушке по хозяйству помогать. Пока хлеб пекли, рубахи стирали и штопали, за разговорами и день прошёл. Как села Марица к прялке, взяла веретено в руки, так мать её и спросила:
   - А что же ты, за травами сходила, да ничего в дом не принесла?
   И вспомнила тут Марица, что корзину с цветами так на поляне той и оставила, пока бегством спасалась. Растерялась Марица, не знает, что матери и ответить. Уж соврать никак нельзя, а правду сказать и того страшней.
   - Да собрала всего-то немного...
   - А где собранное-то? Где корзина? Ты давай-ка, верни её, мне ещё в огород идти, коренья накопать надо и собрать.
   Пришлось повиниться Марице, что оставила она корзину в роще по растерянности. Как заголосила тут матушка, как начала Марицу ругать:
   - Что, отец твой богат, что ли, чтоб всякий раз зерно на корзины выменивать? Кусок хлеба от себя оторвали за корзину ту, а ты родительское добро не бережёшь. Коли будет отец всякий раз корзины тебе покупать, так чем ему с барином расплачиваться останется? Или хочешь, чтоб за шалости твои он в барскую темницу угодил на хлеб и воду?
   Расплакалась Марица, кинулась родительнице в ноги, прощения испрашивать.
   - Ты лучше в рощу возвращайся и корзину найди и верни.
   - Так ведь вечереет уже, матушка...
   - И что? Как корзины терять, так тебе и утро не помеха, а как вспомнить, так сразу и вечер.
   Видно, поглядела родительница на Марицу, всю в слезах, да сжалилось сердце материнское. Ведь не по злобе она дочь отчитывает, а для воспитания:
   - Ладно, - сказала мать, - поутру иди. Но отцу с братьями не слова про то, какая ты растеряха.
   Расцеловала Марица материнские руки, возблагодарила за отсрочку до утра, да побежала скорей к печке, ужин отцу и братьям готовить.
   Как вернулись те с поля, принялись скорей за еду, да всё на Марицу поникшую поглядывали. Не стал ничего отец её спрашивать, лишь на мать краткий взгляд кинул. Брат старший Вазуль сестре подмигнул - подбодрить хотел - да ничего тоже не сказал. Только младшенький Титу спросил, отчего Марица грустная такая.
   Как стали спать ложиться, шепнула бабушка Марице на сон грядущий:
   - Ничего, милая. Корзинка не честь, потеряешь - найдётся.
   Не спала всю ночь Марица, думала, как же ей теперь быть. Пойти поутру к поляне, да, наверное, нет уже там корзины. Если заметил её кузнец Фарко, то себе забрал, не иначе. И что теперь делать, как быть?
   Наутро ничего Марица лучше не придумала, как пойти к хелиному дому спозаранку, чтоб подкараулить подругу раньше, чем старая Ренчи её к себе призовёт. На счастье была Хела дома и к бабке не спешила. Рассказала ей Марица о бедах своих, едва слезу не пустила:
   - Уж не знаю, что и делать теперь. Наверно, придётся к матушке возвращаться и виниться, что корзину с концами потеряла. Пусть поколотит, раз я виновата в том.
   Посмотрела на неё Хела недоуменно и сказала:
   - Чего ты раньше времени к казни приготовилась? Пойдём в рощу твою корзину искать, авось она там.
   И пошли они. Солнце в небе не сияло, не пели птицы, не копошились букашки. Заволокли всё небо тучи, того и гляди скоро дождём прольются. Брели подруги меж дубов вековых. Хела Марицу за руку тянет, а та и боится снова на поляну близ кузни вернуться. А тут завизжит кто-то под ногами, да Марица как закричит в ответ.
   - Сдурела что ль? - укорила её Хела
   А Марица глядит, это поросёнок из кустов выбежал и уже прочь от людей несётся. И правду говорят, что у страха глаза велики. Всего-то поросёнок диковатый в роще, ничего страшного в том нет. Так повелось в деревне, что всякое лето сгоняли люди свиней своих в лес, чтоб те сами себе прокорм добывали, а по осени шли мужики свиней и народившихся поросят в роще искать. Вот тогда и наставала пора мясо заготавливать, да барину в усадьбу везти. До того охоч барин до свинины, что себе мужики лишь молодняк на развод оставляют.
   Пока шли подружки к заветной поляне, вспомнилось Марице обещание старой Ренчи, что ничего плохого с ней в роще приключиться не должно, пока на небе лишь одно светило.
   - Обманула меня твоя бабка, - посетовала она Хеле, да разговор давешний пересказала.
   - Разве? - с недоверием спросила подруга. - Ничего дурного ведь с тобой вчера не случилось, значит, бабушка правду сказала. А твои страхи ей, что капля в реке.
   Подивилась Марица такому ответу, да с укоризной сказала Хеле:
   - Видно пошло тебе на пользу волхвитское учение, раз сама как бабка твоя рассуждать стала.
   Сказала это Марица, да тут же пожалела, стоило ей на Хелу глянуть. Помрачнела подруга, голову опустила и молчит, ничего в ответ сказать не желает.
   - Хела, миленькая, - повинившимся голосом обратилась к ней Марица, - прости меня, не хотела я тебя обидеть. И бабушку твою я по глупости обругала. Не она виновата, что я её слова превратно поняла.
   - Да не о том печаль моя. Ты как про учение волхвитское помянула, так я сразу о нём и вспомнила.
   - И что же грустного в нём такого, что ты глаза поднять не хочешь?
   - А то грустно, что как выучусь я всему, значит, готова буду силу волхвитскую от бабушки принимать. А не хочу я её, не нужна она мне.
   - Это как же так? - удивилась Марица. - Неужто батюшка тебя надоумил бабушке противиться?
   - Да нет, сама я всё решила. Не хочу принимать силу, не хочу волховицей быть и жизнь оставшуюся на отшибе прожить и пересуды за спиной своей слышать не хочу. Не хочу как бабушка слыть злыдней и погубительницей.
   Как услышала это Марица, решила подругу утешить:
   - Так это люди, не подумавши, говорят и ругаются. Это сегодня они старую Ренчи каргой кличут, а завтра, случись что, корова захворает или ребёнок чей заболеет, за помощью к ней же и побегут да ещё и подарками любезно одарят.
   - Одарят, - кивала Хела, - одарят и не спросят, куда она болезнь ту отвела и на кого перекинула. Без зла добра не сделать, так мне бабушка говорит. А не хочу я зла людям делать. Не хочу скотину чью лечить, а болезнь снятую на детей чужих насылать. Дурно это, страшно. Вот и решила я, как соберётся бабушка помирать, не стану я от неё дух волхвитский принимать. Уж пусть тогда проклинает, а не стану!
   Слушала Марица Хелу и дивилась. Неужто прошлой осенью, когда захромала отцовская лошадь и пришла волхвовать над ней Ренчи, не просто так соседский мальчишка ногу подвернул и до весны из дома не выходил. Так что же это, батюшка чужого сына чуть не сгубил ради лошади своей?
   - Хела, да как же это так? Неужто батюшка теперь в хвори чужой повинен?
   - А что, бабушка просила его дозволение на волшбу сказать?
   - Кажется, просила.
   - Значит виноват. И бабушка виновата, что мальчик тот с ногой с полгода промучился. А не дозволил бы твой батюшка волшбу творить, так бабушка сама бы и не посмела на себя грех такой брать. Вот и я не хочу в ход чужих жизней вмешиваться и людям обманом глаза на зло застилать. Не стану я бабушкин дар принимать.
   - И что же ты, говорила ей об этом?
   - Да как бы я посмела? Пока здорова она и силы при ней, не посмею я ослушаться. Уж лучше учиться у неё покорно до поры до времени. А как сляжет она, так уж сил на кару за моё ослушание у неё не будет.
   - Ой, Хела, - покачала головой Марица. - И хорошо ты решила зла людям не делать. Но разве хорошо воли старших ослушиваться? Ведь это тоже грех немалый. А может ты это из-за парня какого решила? Наверное, в женихи к тебе кто-то набивается, а ты бабушке не знаешь, как сказать, что невестой хочешь быть, а не волховкой.
   - Нет, Марица, - взгрустнула Хела, - никто ко мне не набивается, так как все в деревне знают, что любого моего жениха бабушка проклянёт или шутку с ним злую сыграет. Нет таких охотников.
   - Так значит, ты это всё сама решила?
   - Сама. Никому кроме тебя об этом не сказывала. И ты смотри, бабушке не проболтайся, а то она меня точно проклянёт.
   - Что ты Хела, как я посмею на тебя такую беду навести.
   - Вот и славно. А то, что воли старших ослушиваться дурно, знаю. Но батюшка мне тоже родная кровь, а он бы мне судьбу бабушки примерить никогда бы не пожелал.
   Так за разговорами и пришли они к поляне, где горюн-цвет растёт. Обошли они её кругом, а пропажи так и не заметили.
   - Ой, Хела, - схватилась за голову Марица, - беда. Точно кузнец корзину унёс.
   - Ну, так пойдём к нему, заберём обратно.
   - Ты что говоришь-то такое? - взяла Марицу оторопь. - Лучше идём скорее отсюда, пока кузнец снова на поляну не пришёл. Вчера я чудом спаслась от него, иначе перерезал бы он мне горло серпом и утащил бы в кузню, чтобы полуночника накормить.
   А Хела слушает её и бровью не ведёт.
   - С серпом говоришь, был?
   - С серпом, - кивнула Марица, - да ещё рукавицы одел, видно, чтобы руки кровью моей не заляпать.
   Но не вняла Хела страхам Марицы, только взяла её за руку и прочь от поляны потянула.
   - Ох, Марица-Марица, - качала она головой, - кажись, поняла я, зачем он с серпом и рукавицами к поляне той пришёл.
   - И для чего же?
   - А ты на руки свои посмотри, может, и сама догадаешься.
   Глянула Марица на свободную ладонь, что от сока горюн-цвета так отмыть и не смогла, да с испугу ничего понять не успела. Вывела её Хела из рощи, и как увидала Марица домик впереди, хотела было кинуться назад, да Хела не пустила.
   - Ты что же делаешь? - вырывалась Марица, - скорей бежим прочь. Это же кузница!
   - Кузница. Так ведь нам туда и надо.
   - Нет Хела, нет! Зачем хочешь нас обеих погубить?
   - Да чем же это? Уймись ты, не для тебя кузнец серп готовил. Неужто не поняла? Он и сам к поляне за горюн-цветом приходил.
   Как услышала это Марица, так и встала на месте, да ещё раз на ладони свои посмотрела. Что же это, она по глупости цветы голыми руками рвала, а он серпом срезал, да ещё поберёгся, от сока едкого рукавицы одел?
   - Да зачем же кузнецу горюн-цвет?
   - Вот пойдём и узнаем.
   И снова потянула Хела Марицу к одинокому домику в глуши, а та уже не противится, ноги сами переступают.
   - Да нет же, - словно очнувшись, остановилась Марица. - Как же так, две девицы к бобылю в гости пойдут? Погубим себя и честь свою.
   Усмехнулась тут Хела и сказала:
   - А ты никому не говори, где сегодня была, так никто и не узнает.
   - А если...
   - И я не скажу.
   - А если... - не отступала Марица.
   - А кузнецу и некому сказать. Один он тут живёт, в деревне нашей так ни разу не был, видно брезгует. А наши мужички к нему если и приезжают, то лясы не точат, скорее бы заказ дать, да домой возвратиться.
   И снова потянула Хела Марицу за собой и снова та безропотно пошла, ведомая уверенностью чужой.
   Как приблизились они к кузнице, стали её обходить, чтобы дверь какую найти и постучать. Как завернули подружки за угол, так и остановились - увидали они перед собой бочонок, а из бочонка того пар так клубами и валит, что и не видать ничего вокруг. Уж Марица успела про волшбу злую подумать, да тут рассеялся пар, и увидала она кузнеца, что клещами из бочонка лохань только что выкованную и остуженную вынимает. Стоит без рубахи, в переднике кожаном, рукой крепкой клещи сжимает, что жилы вздутые под кожей видно. Заметил кузнец гостий нежданных и искоса бросил на них строгий взгляд.
   - Чего пришла? - хмуро глянул он на Марицу, - да ещё и не одна.
   Растерялась девица, потупила взор, чтоб кузнецу в глаза его да на плечи голые не смотреть. Так и стоит, сказать ничего не может, да хорошо, что Хела сама за неё всё ответила.
   - Давеча, обронила подружка моя корзину на поляне тут поблизости. Может, видал ты пропажу?
   - Может и видал, - отложив лохань, ответил кузнец.
   Тут и Хела замялась под взглядом его мрачным и тяжёлым, да всё же испросила.
   - Так, может, вернёшь корзину-то?
   - Верну, если подруга твоя скажет, зачем цветов полполяны выдрала.
   Вспыхнула тут Марица от стыда, да глаза не поднимает. Если б не ткнула её Хела локотком под бок, так бы и не прошептала она вслух:
   - Краска мне спонадобилась... для нитей... чтоб полотно синее соткать...
   А кузнец уж рукавицы с рук стянул, да к дому направился. Успела Марица глаза поднять, да от увиденного чуть не ахнула - вся спина его шрамами от кнута изборождена. Видно не угодил кузнец Фарко барину, то ли бывшему, то ли нынешнему.
   Пока Марица от увиденного столбом стояла, Хела уж к бочонку подошла, да внутрь заглянула.
   - Смотри, - подозвала она подругу.
   Невольно и Марица заглянула в бочонок. А там в воде плавают лепестки горюн-цвета. Глянула она на лохань, что кузнец отложил, а она до того красиво синевой переливается, что загляденье просто.
   - Видно хорош горюн-цвет для закалки, - сказала Хела, - раз Фарко из него отвар делает.
   Тут скрипнула дверь. Вышел из дома кузнец, а в руках корзину марицыну несёт, цветами полную. Смотрит Марица, а у половины цветов лепестков уже и нет - видно, сорвал их кузнец для своего отвара. Да и что ей лепестки - не жалко - лишь бы стебли сочные были.
   Подошёл тут Фарко к Марице, да корзину молча протянул, а она и взять хочет, да руки протянуть не решается. Уж как не прятала она ладони, да всё равно заметил кузнец посиневшую кожу.
   - Держи, - всучил он Марице корзину, - и в следующий раз не дергай цветы, а с ножом ходи и срезай. Нечего портить корни, если хочешь, чтоб в следующий год новые цветы наросли.
   Сказал это, схватил лохань и в дом пошёл, даже попрощаться не дал.
   На том и ушли подруги прочь от кузни, домой торопясь.
   - А злой-то какой, - сетовала Марица.
   Да возразила ей Хела:
   - Не злой он, а на тебя обижен. Чего напраслину на него возвела? Серпом да по горлу... Больше деревенские сплетни слушай, бабы и не такое присочинить могут.
   - Да как же ему знать, что я о нём подумать вчера успела?
   - А по глазам твоим испуганным увидел. Думаешь, не знает он, что про него в деревне сказывают? Знает всё, вот к нам и не ездит. Или от того, что не ездит, про него всё то и сказывают...
   Как пришли подруги в деревню, так по домам своим и разбрелись. Роща рощей, а по хозяйству уже работать давно пора. Первым делом прибежала Марица к матушке корзину целёхонькую показать. Ничего мать в ответ не сказала, только в курятник за яйцами послала. А Марица и рада - значит, простила её матушка и больше за корзину не сердится. Да и хорошо, что не спросила, как корзину эту Марица вернула. А если спросит, что же говорить? Соврать нельзя, а признаться, что к кузнецу Фарко ходила, ещё хуже. Уж лучше молчать вовсе и верить, что и Хела про то словом ни с кем не обмолвится.
   Пробегали дни в делах и заботах. С утра Марица матери по хозяйству помогала, днём пряла и шерсть в отваре горюн-цвета красила, а как солнце сядет, ходила на вечёрки, где парни с девицами собирались. До чего весело было за игрищами, песнями и плясками, когда и подруги рядом, и молодцы разные девиц вниманием обхаживают.
   Собралась молодёжь на дому у жены кожевника, так она за порядком приглядывала зорко, чтоб ни один парень девицу не обидел, да и девица до срамоты не опустилась. А уж за Марицей двойной пригляд был - брат её Вазуль и сам в женихах ходил. Многие девицы рады были бы в невестах его значиться - ведь из хорошей семьи жених, не зол, не крив, да и работящ. Но не торопился Вазуль с выбором. Говорил он как-то Марице, что если и приведёт в дом жену, то не по одной её красе выбранную. В доме нужна жена хозяйственная, а на вечёрках как узнать, на что девица способна. Вот Вазуль и высматривал на вечёрках пригожих девиц, ни с кем толком и не сходясь, а днями прохаживался по деревне, да к хозяйствам чужим приглядывался - у работящих родителей и дочь не должна лентяйкой быть.
   А вот Марица уже и имя своего наречённого знала. Всякую вечёрку тянул её в пляску Яцинт, сын мельника, а она и рада тому была. До чего же он красив и высок, да ещё всегда слово ласковое на ушко шепнёт.
   За шутками и прибаутками быстро вечер прошёл, и отправились парни с девками по домам расходиться. Вызвался Яцинт Марицу проводить, а сердце её так и дрогнуло от известия этого. Стало быть, все увидят, как сын мельника к её двору идёт. Известно - коль парень девку до двора доведёт, значит, скоро ко двору тому и сватов пришлёт. Это ж день другой ей в простых девках ходить - скоро невестой будет.
   Идут они, а позади Вазуль за сестрой приглядывает, как бы сын мельника ничего лишнего себе не позволил. А Марица то и дело к брату поворачивается и рожицы корчит, мол, иди своей дорогой, не мешай.
   А тут уж и Яцинт речь свою начинает:
   - Люба ты мне, Марица, давно уже люба.
   - А как давно? - спрашивает Марица, а у самой голос чуть подрагивает.
   - С тех пор, как детьми были. Помнишь, раз нашёл я тебя в поле, плакала ты от того что утенка потеряла и боялась, что батюшка тебя заругает. Вот и пошли мы утёнка того во ржи искать, полдня пробегали, ты и развеселилась, что плакать перестала. А я того утёнка тебе тогда нашёл.
   - Помню.
   - Вот тогда-то я тебе и сказал, что как подрасту, возьму тебя в жены, чтоб не плакала ты никогда больше. А батюшка всегда меня учил слово своё держать.
   - Так что ты, - подивилась Марица, - из-за долга лишь детское обещание выполнить хочешь?
   - Не только поэтому.
   - А почему же ещё?
   Но не ответил Яцинт, лишь обернулся, да так быстро, что и Марице интересно стало, что же там такое за спиной творится. А там Вазуль от них отстал и на что-то отвлёкся - совсем в другую сторону смотрит. Тут Яцинт как поцелует Марицу в щёку, да скорее обратно отвернётся, чтоб Вазуль ничего не заметил. А Марица зарделась вся, и слова не скажет, только улыбается смущенно. Стучит сердечко, пылают щёки, как-никак, а первый то поцелуй в её жизни.
   А тут некстати дорожка до дома кончилась. Пришлось распрощаться с Яцинтом скромно, под надзорным оком Вазуля-то. А час уже поздний, только вошла Марица в дом, а тут уже спать пора собираться. Разбрелись домочадцы, улеглись каждый по своим местам, а Марица глаз сомкнуть не может да ворочается, всё вспоминает о Яцинте и поцелуе его. Кажется ей, будто до сих пор тепло по щеке разливается, что сладко и томительно на сердце становится.
   - Что милая, - прошептала ей бабушка, - не спится тебе?
   - Не спится, - тихо молвила Марица в ответ.
   - Отчего же?
   - Не знаю, бабушка. Бывало ли с тобой так, что хочется чего, а в то же время боишься, что сбудется оно?
   - Это чего же ты боишься, милая? Не замуж ли пойти?
   - А откуда ты знаешь? - подивилась Марица.
   - А чего ж тут не знать? - тихо посмеялась бабушка. - Уж семи пядей во лбу не надо быть, чтоб понять, о чём девица после вечёрки думать может. Скажу тебе, что бояться нужно не сватов, а если не придут они вовсе. Жизнь засидки, ох, какая несладкая. Хуже только женой стать у злого человека. С таким только гробовой свободушки всю жизнь и ждать.
   Как услышала это Марица, так и призадумалась. Ведь не злой совсем Яцинт, не то, что кузнец-отшельник. Яцинт её обижать не станет - сам ведь обещал в жены взять, чтоб Марица больше слёз не лила. Где ещё лучше жениха сыскать? Осталось лишь сватов дождаться...
   - Бабушка, а как тебя дед в жёны взял? Говорил он тебе, что люба ты ему?
   - Люба? Да нет, вроде, не говорил никогда.
   - Никогда? - подивилась Марица. - Так как же ты замуж за него вышла?
   - Да как все девки с моей деревни выходили, так и я. Было у нас много девиц на выданье, а женихов всем не хватало. Маялись, уже многие в вековухи себя записали. А в соседней деревне такая же беда была, да только наоборот - холостых парней много, а невест им не сыскать. И хорошо бы, коли к нам женихи соседние приезжали, да невест себе подбирали. Но нет. Та деревня другому помещику принадлежала, и женихи все в его власти были. Соседский барин тоже маялся, ведь коли много у него бессемейных и молодых парней, так и хозяйство они хуже ведут. Вот и решил соседский помещик выкупить у нашего барина молодых невест для своих женихов. Ох, какой плач по деревне стоял! Скорбели матери по дочерям своим, словно заживо хоронили, ведь не увидеть им больше чад своих. Так нас две дюжины девушек увезли из родного дома навсегда, больше и не видели мы своих родителей и братьев с сёстрами. Как привезли нас в соседнюю деревню, приказал тамошний барин всем девицам в шеренгу по росту построиться. Ведь офицером он был, как привык в казарме командовать, так и в имении своём распоряжался. Долго мы бегали туда-сюда, ничего не понимая, ох, и кричал он на нас, да построились, как он хотел. Потом приказал он женихам пред нами предстать и тоже по росту в шеренгу построиться. Вот стоим мы друг напротив друга, парни и девушки, высокий рядом с высокою, низенький рядом с низенькой, переглядываемся. А барин как скомандует, мол, невесты, женихов под руку берите и к старосте за благословением шагом марш. Что поделать, так и пошли мы. Благословил в тот день староста две дюжины пар. А потом разбрелись мы все по деревне, в суете перемешались и только к вечеру, как в дома мужей своих идти, спохватились - никто ведь и не помнит, кто с кем обручён, ни муж лица жены не запомнил, ни жена мужа. Да барин быстро рассудил и приказал снова всем по росту построиться. Так и нашли жены мужей своих. А любовь... Какая любовь? Она только для бар, не для нас, простых людей.
   Выслушала Марица бабушку и грустно ей сделалось. Ведь не знала та любви никогда, за незнакомца пошла по велению барскому, а не сердечному. Хорошо, что помер давно тот жестокий барин, и никого нынче по росту не обручает. А то не видать бы Марице Яцинта, ведь до чего он высок, что она ему по плечо лишь.
   Так и заснула она с этими мыслями, а поутру встала пораньше, чтоб воды в дом натаскать, да матери со скотиной подсобить. Так умаялась, что в полдень с устатку на завалинке присела отдохнуть. Слушает Марица, как птички поют, смотрит, как по небу облачка бегают - то солнышко закроют, то луну белую, что со стороны восхода появилась. Как застлала туча светило, так и пахнул ветерок. А уже и щебета птичьего не слышно, только крик протяжный в небе. Пригляделась Марица - а это ястребец на птичку певчую стрелой кидается. Один раз кинется, другой - вот и пала птичка на землю. Жалко Марице пичужку стало, да что поделать - и ястребцу кушать хочется.
   Отвела она взгляд от пиршества хищного, да на дорогу посмотрела. А там пыль столбом, а издали гул какой слышен, будто рог трубит. Слушает Марица, смотрит, а ничего понять не может. Ветер что ли дорогу всю вздыбил и пыль в воздух поднял, да ещё и свищет? А тут, глядь, русак ушастый по дороге прямо в деревню скачет. Вот ведь невидаль! Зверь лесной и к людям потянулся. Да ещё и во двор забежал в поленницу забился. Хотела Марица к русаку подойти, да рассмотреть его, как заслышала крик с соседнего двора:
   - Беда! Барин едет!
   - Спасайтесь! Дикая охота несётся!
   Так и застыла Марица на полпути до поленницы, а тут глядит, ко двору два огромных пса-космача несутся, зубы оскалив. Тут же кинулась она в хлев, где матушка хозяйничала, да скорее дверь захлопнула и изнутри подпёрла.
   - Что это с тобой? - удивилась мать.
   - Барин с дикой охотой приехал! - воскликнула Марица.
   - Ой, - всплеснула руками матушка, да за голову схватилась, - почто нам горе-то такое?!
   А со двора рык злобный слышен, да грохот упавших поленьев, стало быть, растерзали космачи русака. Жмётся Марица к углу, а у самой от страха слёзы наворачиваются. А тут как заскребутся когти о дверь, да раздастся лай лютый, что душа вся в пятки ушла.
   Не знали Марица с матушкой откуда помощи ждать, да послышался топот конский, да голоса людские. Вот уж и когти о дверь не шкрябают, видно псарь космачей к себе подозвал, вот и шаги людские во дворе раздались.
   - А ну, хозяева, выходите!
   Что поделать, пришлось подпорку убирать и дверь открывать, а не то осерчает барин. Как вышла Марица вслед за матушкой, так и увидала, как поленья по всему двору раскатились и кровь на траве запеклась. Вот только русака задранного нигде не видно, стало быть, прибрали его охотники.
   Псарь стоит, космачей, что ростом по пояс ему, придерживает, а те, охотой распалённые, тяжело после бега дышат да глазами своими, кровью налитыми, на Марицу с матерью недобро таращатся.
   А тут из толпы барских прислужников вышел управляющий Абша, да как прикрикнет:
   - Чего как вкопанные встали, клуши?! А ну прочь со двора! Барин с гостями здесь опочивать желают.
   - Где, здесь-то, господин Абша? - тихим голосом вопросила матушка.
   А он ещё больше разгорячился, да как прикрикнет:
   - В доме твоём, хамка! Что думала, барину и в чистом поле ночевать, если его деревня тут рядом?
   - А нам же что?.. Куда?..
   - Не моя забота, найдёшь себе угол. А ну быстрее убирайся, пока барин не подъехал!
   Сказал это Абша, а слуги уже и в дом ворвались да всей гурьбой залезли, а как начали назад выходить, так с вещами домашними. Принялись они всё добро нажитое вон из дома выкидывать, тут и завопила матушка:
   - Ой, что же это делается-то?! Почто разоряете нас?!
   А слуги не слушают и дальше вещички из дома во двор кидают. Уж и прялка полетела, да об землю напополам обломилась, вот и станок ткацкий о камень стукнулся, и все синие нити на нём оборвались. Смотрит Марица, а от страха и обиды сказать ничего не смеет, даже плакать боится.
   - И старуху забирайте!
   Тут и вспомнила она, что бабушка в доме одна осталась. Пока рыдала мать во дворе и о землю в плаче билась, забежала Марица в дом разорённый и скорее бабушку под руку хватать и прочь вести. А та, охая и ахая, причитает:
   - Изверг ты, Абша окаянный. Будто не в деревне сам родился, будто не твой отец землепашцем был. Как прибрал тебя барин поближе к своему двору, так ты вмиг переменился. Всё позабыл. Да только не барской ты крови. Такой же хам, как и мы.
   Слушал её речь управляющий, да не смел слова поперёк сказать, только зубами скрипел. Лишь злобно зыркнул он на женщин и скомандовал:
   - А ну прочь со двора!
   И пошли они втроём скорее, пока Абша не приказал их палками гнать. Идут они по большаку - мать плачет, бабушка охает, а Марица всё по сторонам оборачивается, сама своим глазам не веря: из дворов, где хозяева трудолюбивые живут и хозяйство справное держат, прислужники всю утварь домашнюю кроме столов и лавок выкидывают, а бабы и ребятишки вокруг домов своих бегают, что делать не знают.
   Глянула ещё раз Марица, а во дворе, где Дорика живёт, сам барин, господин Айлен, стоит и с другими господами беседу ведёт:
   - ... Что же вы, Элар, в этом сезоне ни разу не были на представлении? Поразительно! Вы не знаете, от чего отказываетесь.
   - Увы, друг мой, дела, дела...
   - Смотрите, не перетрудитесь. Отдых ещё никому не вредил. А то, знаете, на сцене можно увидеть таких танцовщиц... Просто богини!..
   И тут глянул барин на Марицу, что вместе с бабушкой и матерью мимо шла, и она на него ненароком глаза подняла. И ведь совсем он не злой он, как Абша, улыбается, да ласково на неё смотрит. А потом отвернулся барин и снова своему гостю говорит:
   - Жаль, что здесь нам не найти городских развлечений.
   - Что поделать - глушь.
   - И хамы с хамками кругом. Никогда не мог понять, зачем они одевают эти хламиды, ведь в них не видно ни груди, ни талии. Что за скотские обычаи? А их песни... Вы слышали, как они поют? Это же просто кошмар. Любая прима оперы бы пожелала оглохнуть, чем слушать это протяжное блеяние.
   - Что поделать, народ наш дик. Ведь для того мы и поставлены над ними господами, чтобы не дать им окончательно впасть в животное состояние.
   - Вы правы, Элар, как всегда правы.
   - Увы, прав. Не повезло нам с народом, дорогой Айлен. Но разве это повод лить слёзы?
   - Действительно, к чему грустить, будем веселиться. Эй, Абша, распорядись накрывать столы!
   И что тут началось! Забегали барские слуги, заголосил Абша окаянный, что надобно господ сытно накормить после дороги. Хорошо сказать, ведь господ-то с три дюжины человек, а дворни при них раза в два больше - где ж такой прорве снеди сыскать? Да только не слушал Абша бабий плач о том, что коли всех гостей накормить, то дитяткам их на завтра ничегошеньки не останется.
   - Хамы! Воры! - кричал он на них. - Кому посмели перечить?! Барин, кормилец ваш, приехал, а вы и его куском хлеба попрекаете?! На чьей земле живёте?! В чьей деревне?! Ничего тут вашего нет, все лишь по барской милости - и хлеб едите и живёте!..
   Долго ещё кричал Абша, а как сказал, что за яйцо утаённое высечь прикажет, так и забегали бабы с ребятами. Яйца ото всех курей насобирали, ни одного не оставили. Гусей, мясо ещё не нагулявших, перерезали. А хлеба столько печь пришлось, что у иных амбары опустели.
   Уж клонилось солнце к закату, а из полей вернулись мужики хмурые. Уже известили их, что барин приехал, и тому не рады они были. Жены их и дочери из дома в дом бегают с разносолами, а самим и крошки не обронят - всё сказано на барский стол доставить.
   Всех, кого из домов родных изгнали, приютили соседи, на чьи бедняцкие хоромы господа не позарились. В дом Бажо свели матери детей своих малых, под присмотр Марицы и Дорики. А те с ними нянчатся, игры затевают, что веселье в доме стоит. Одному Бажо не весело.
   - А Хела-то где? - спросила его Марица.
   - У карги, - ответил он. - Со вчерашнего дня не отпускает со своего порога, злыдня старая.
   Подумалось Марице, что неспроста старая Ренчи внучку к себе в гости позвала. Может, знала, что сегодня барин явится? Да чего только Хелу от него прятать? Чтоб не помогала с детьми сидеть, пока матери их на столы накрывают?
   Не успела Марица думу додумать, как вошёл в дом управляющий Абша, и как приметил Марицу с Дорикой, так грозно и прикрикнул:
   - А вы чего сидите? А ну скорее идите к барскому столу прислуживать!
   Что поделать, пришлось оставить ребятишек на Бажо и идти, благо, что в дом знакомый, где Дорика с матушкой у дяди своего живут. А там Лина, дядина невестка от печки к столу бегает, всё яства подаёт и подаёт. А барин с гостями всё едят и едят, пьют и пьют, да разговорами весёлыми потешаются, что гогот аж во дворе стоит.
   Из всей снеди привезли господа с собой лишь вино, да так много, что им вусмерть упиться можно было. А еды простой им с каждой рюмкой всё мало и мало. Вот и посылала Лина Марицу с Дорикой по соседям, чтоб птицу али урожай какой с огородов принесли. До того девицы убегались, что уж спокойно на блюда, что к столу барскому подносили, смотреть не могли. Ведь с утра и маковой росинки во рту не было. Увидал один из молодых гостей, как Дорика печально над блюдом вздохнула, так и подозвал её к себе. Усадил он её за стол, предложил откушать с ним вместе. Вот уже и отпить ей вина предлагает, да только Дорика отказывается:
   - Дурно это, господин, девице хмельное пить.
   - Девице? - рассмеялся он, да ущипнул Дорику пониже спины. - Девице, значит?
   Отшатнулась она в сторону, да только молодой гость не дал ей далеко убежать, снова к себе притянул и за стол усадил.
   - Ну что ты, выпей со мной, красавица, не обижай меня отказом. А утром получишь от меня подарок.
   А Дорика уже ни есть, ни пить не хочет, ищет взглядом, куда бы бежать. А молодой господин Дорику за телеса хватает, а она и плачет и уворачивается, да всё вырваться не может. А он смеётся, к себе Дорику тянет, да вино ей протягивает. Не хотела пить Дорика, так он силой рот ей разжал, да дурман в глотку налил и не раз, пока девица сопротивляться не перестала и рассеянно не засмеялась.
   Тут и другие гости оживились, шутки зашутили, да гнусности заговорили.
   - Абша! - скомандовал барин. - Зови ещё девок. Видно, весёлый сегодня вечер будет. Лучше, чем с танцовщицами.
   А сам на Марицу посмотрел, что ей дурно сделалось. Не хотела она как Дорика безвольно головой качать и господские пощупывания терпеть. Ведь блуд это - грех страшный. После такого ни за что Яцинт не возьмёт её в жены.
   - Подойди-ка сюда, - улыбался ей барин, - не бойся, я тебя не обижу.
   Уж до чего добрые у него глаза были, да только играл в них с хмелем и лукавый огонёк. Не сдвинулась Марица с места, так у печи и застыла. А барин снова зовёт, а она снова не идёт. Тут Лина и заговорила:
   - А может господа ещё рыбки искушать желают?
   - Почему бы и нет? Неси.
   - Сейчас, только в амбар сходить надо. Эй, Марица, иди-ка принеси из бочки рыбки господам.
   Как услышал это барин, так и сказал Лине:
   - Лучше сходи сама, а она путь останется с нами.
   Замялась тут Лина, да всё же сказала:
   - Мне ещё зелень и коренья к рыбке нарезать надо. Пока она в амбар сходит, уж всё для вас готово будет.
   Пока не успел возразить на это барин, Лина Марицу за дверь и выпихала. А Марица стоит во дворе и думает, что же теперь с Дорикой и с ней самой станется. И ноги не хотят обратно идти, и долг Лине помочь заставляет. Пошла Марица в амбар, да только никакой бочки там не сыскала, а рыбы и подавно. Вернулась она в дом ни с чем, а там девки, что на вечёрки всякий раз ходили, уже по лавкам меж господ сидят. Господа пьют и веселятся, а у девиц лица печальные, боятся головы поднять и друг дружке в глаза посмотреть. А Дорики уже и не видно нигде, и господина, что её подпоил, тоже нет.
   Тут Лина к Марице подскочила, да ничего сказать не успела, Марица сама повинилась:
   - Не нашла я ничего в амбаре.
   А барин уж Марицу заметил и опять к столу зовёт.
   - Глупая она, - ответила ему Лина, - хоть за смертью посылай, а и ту вовек не сыщет.
   - Пускай, обойдёмся без рыбы. Отпусти её, пусть идёт к столу.
   - Ну как же, барин, рыбка-то из нашей реки такая вкусная. Уж никогда вы такой не едали. Если не сегодня, когда ещё вы её испробуете? Сейчас, покажу я ей, где бочка та, а то она сослепу ничего не замечает.
   Пока снова не позвал Марицу барин к столу, вытолкала её Лина за дверь и сама следом вышла, да тут же грозно зашептала:
   - Ты чего вернулась, дурёха? Беги отсюда, беги прочь.
   - А как же?.. - жалобно протянула Марица.
   - Да нет никакой бочки с рыбой, для тебя одной я её придумала, чтоб из дома отослать. Что, не вразумишь ты, что сейчас господа устроят?
   - А как же Дорика?
   - Сцапали Дорику. Ничем ты ей теперь не поможешь, ты свою честь спасай.
   - А ты же...
   - Я хотя бы мужняя... - ответила Лина и дрогнул её голос. - Не так страшно... простит меня Хунор... ведь не по своей воле...
   - Лина, - испугано протянула Марица, - бежим вместе.
   - Нет, - вмиг посуровев, ответила родственница. - Я мужняя. Не буду я место свое девице нецелованной уступать. Поняла меня? А ну, живо беги из деревни, и пока не уедет барин, не возвращайся.
   И побежала Марица, со всех ног прочь побежала. А в небе белая луна вместе с солнцем к закату уж клонится, а на востоке зелёная луна взошла. Вот оно, сбылось предсказание старой Ренчи - три светила на небе, значит, быть беде.
   Как вернулась Лина в дом, так спросил её барин:
   - Где же та красавица? Что рыбу не несёт.
   - И вправду не было рыбы в амбаре, уж вся кончилась, ведь объедение какое. Послала я девку к родичам, пусть у них возьмёт и принесёт.
   Поверил барин, всё ждал Марицу, пока гости его девок подле себя щипали и подпаивали. Да шло время, барин уж извёлся и велел Абше за Марицей самому идти. Тот сходил да не нашёл.
   - Вот как, - усмехнулся барин. - Значит, убежала лисичка. Ничего, пущу по её следу ищеек, они её и найдут.
   Ничего не поняла Лина с этих слов, а как пошёл Абша псарей звать, так вразумила она и ужаснулась. Расположились псари у дома Марицы, там в хлеву при них и два десятка космачей остались. И сыскали псы телёнка, разорвали и сглодали его до косточек. Да что двадцати космачам телёнок-то - баловство одно, им бы чего ещё перекусить.
   Смеялся барин, когда псари космачей с цепей поспускали, а те уж след взяли и к полю припустили. Долго он смотрел им вслед и ухмылялся:
   - Пусть лисичка побегает. Недолго ей осталось.
   А Марица думала в поле среди высоких трав спрятаться и до утра переждать, да как заслышала издали лай, так сразу поняла, что космачи это. Бежит Марица, слёзы по щекам текут, и не знает она, куда ей деться. А лай то сзади послышится, то справа, то слева. Поняла Марица, что космачи её скорее учуют, чем она их увидит, да побежала с поля прочь. Как выбралась она из высоких трав, так увидала перед собой рощу. Помнила она предсказание Ренчи про то, что ждёт её за рощей беда, пока в небе три светила, да куда деваться, космачи уже воют поблизости. И кинулась Марица в чащу. Ветер в ушах свищет, ноги от боли сводит, а она бежит, не останавливается. А позади вместе с лаем и визг истошный стоит - это космачи свиней и одичавших поросят, что в роще всё лето паслись, нашли, вот и давят теперь - хоть какая-то отсрочка Марице от зубов звериных.
   А она бежит и думает: если по ручейку к реке выйти и переплыть, может потеряют космачи след? Так и припустила она к окраине рощи, а как к воде выбежала, так в реку и бултыхнулась. До того свело Марице ноги от холода, что не смогла она плыть. Так и понесло её течением прочь, и кабы не зацепилась она руками за ветку, что над рекой свешивалась, так бы и потопла с концами.
   Насилу выбралась Марица на берег, а как услышала вой с другой стороны, так поспешила в траву отползти и спрятаться. Смотрит Марица из укрытия на реку, а на том берегу космач стоит здоровенный, головой вертит, принюхивается. Видно одному ему свиньи не хватило, вот он за Марицей до конца решил бежать. Надеялась она, что собьётся космач, потеряет след и обратно убежит. Да нет, плюхнулся зверь в воду и к берегу погрёб.
   Тут же вскочила Марица, да припустила прочь от реки. А ноги уже не слушаются да с каждым шагом всё больше заплетаются. Из последних сил рванула она вперёд и без сил на землю повалилась. Вот и смертушка пришла лютая, с оскалом звериным, с зубами острыми. Лежит Марица на земле сырой, а отчего-то никто не кидается к ней и не грызёт. Насилу поднялась она, отряхнулась. Смотрит, а космач вдалеке стоит, глазами сверкает, а подойти ближе не решается, только порыкивает тихо. Не успела подивиться тому Марица, как почувствовала жижу мокрую под ногами и поняла в чём дело-то. Потому не пошёл за ней космач, что забежала Марица на болото, а туда ни один зверь, кому жизнь дорога, не зайдет. Ведь не так страшно в топь попасть, как на щуп болотный ногой наступить. Ведь если наступить на щуп, так сразу он вокруг ноги обовьётся, схватит и вниз потащит. Вот и чует зверь, что на болото идти не стоит.
   А Марица ни жива, ни мертва стоит, что делать, не знает. Долго так она на космача смотрела, а он на неё, да решила девица, что нужно вглубь болота отойти, чтоб потерял её космач из вида и обратно к барину умчался. Осторожно ступала она с кочки на кочку, под ноги внимательно глядя, как бы щуп в траве притаившийся заметить и обойти. Так кочка за кочкой, отошла Марица от реки ещё дальше, обернулась, а нет космача. Постояла она немного, посмотрела вдаль зорко, а в сумерках уж не видать никого. Подумала Марица, поразмышляла, да решила обратно идти. Уж если ждёт её у края болота космач, так она его заметит и из болота не выйдет - обратно уйдёт.
   Медленно да верно ступала Марица с кочки на кочку, то и дело вдаль приглядываясь - нет ли космача, потом снова под ноги смотрит - нет ли в траве щупа. Так и дошла она до окраины болота и готова была вскоре на твёрдую землю ступить, как прогнулось под ногой что-то мягкое. Не успела Марица вниз посмотреть, как пронзила ногу боль острая, что стоять никаких сил уж нет. Упала Марица на кочку, задрался подол, тут и увидела она, как вокруг ноги её толстый стебель обернулся. Щуп, как есть щуп! И давит он и будто мелкими иглами в кожу впивается всё мучительней и мучительней. А ещё медленно тянет он Марицу в болото, прямо в топь под кочки. Возопила тут Марица от боли и страха, с отчаянием и скорбью по горькой судьбе своей. А щуп всё больнее сжимается и вот, уже ступню под жижу болотную утянул. Хватается Марица за кочки, за травинки, а вытянуть себя не может. А ноги уже по колено в воде холодной и склизкой. Уж ногти все сорвала до крови и пальцами в землю впивается, а щуп её по пояс в болото затянул. Что за судьба-злодейка - спаслась девица от барина-охальника и зверей голодных, а в грязной топи помереть придётся. Уж и не ожидала Марица услышать на прощание голос человеческий:
   - Хватайся, Синеручка.
   Подняла Марица глаза зарёванные, а перед ней кузнец Фарко стоит и клещи ей под руки протягивает. Схватилась она со всей мочи и клещи не выпускает. Тут дёрнул Фарко инструмент на себя, да слишком тягучая топь, чтоб девицу так просто отпустить. Долго упирался Фарко, насилу подтянул Марицу ближе и за стан обхватил. Вот уж и ноги из болота показались, да всё сжимает одну из них щуп. Вынул кузнец из-за пояса серп, да подсёк им щуп и отрезал. Освободилась Марица от оков болотных. Смотрит на небо, а луна зелёная ядовитым светом мерцает, и нет уж солнца, укатилось за поле, лишь одно светило на небе осталось.
   Еле живая стоит Марица на кочке, за Фарко схватилась и отпустить боится. А он из рук её высвободился, и к ногам её опустился. Как стал он обрубок щупа от Марицы отдирать, так вскрикнула девица от боли нестерпимой и без чувств упала.
   Как открыла Марица глаза, видит, звезды в небе тёмном сияют и отчего-то холодно и мокро ей. Прислушалась, а это река плещется, и плывёт Марица на спине, да только не вниз по течению, а поперёк речки. Дёрнула она ногой со страху, а тут голос за спиной, будто из воды доносится:
   - Да тихо ты. Чего резвая такая стала? Вот сейчас доплывём до берега, хоть сама на своих двоих до дома и иди.
   Вздрогнула Марица, ничего понять не может. А тут глянула вперёд, и точно - обхватила её рука чужая вокруг стана, а другая в воде машет, гребёт. Тут и сообразила она, что это кузнец Фарко её через реку переправляет.
   Как доплыли они до берега, как вытащил он её из воды, поспешила Марица на ноги встать, да тут же вскрикнула от боли жгучей и наземь рухнула. Подтягивает Марица к себе ногу щупом раненую, а кузнец и говорит:
   - Что, Синеручка, больно тебе? Это ничего, лишь бы щуп своими шипами под кожу тебе яду не впрыснул.
   - А если впрыснул?
   - А если впрыснул... Может и без ноги останешься, а может и жизни лишишься. Дай поглядеть.
   Послушалась Марица, вытянула раненую ногу, а кузнец поглядел на то, как ступня распухла и ещё больше нахмурился.
   - Не, - говорит, - темно уже, ничего толком и не видать. Пошли до дома, Синеручка, там поглядим.
   - Не Синеручка я, а Марица, - обиделась было она.
   - Да? А чего ладони-то до сих пор синие?
   Посмотрела невольно Марица на свои руки, про горюн-цвет вспомнила, про нити, что бережно выкрасила, про станок, на котором синее полотно ткала, да не доткёт уже... Всплакнула она ещё раз, попыталась снова на ноги встать, да ничего не вышло.
   - Ладно, - говорит кузнец, - с болота вынес так и до дома донесу.
   Подхватил он Марицу на руки, к себе прижал, да понёс в сторону рощи. А она на руках его лежит и чего делать, не знает. Спросила только:
   - А чего это ты в поздний час далече от дома ходишь?
   Усмехнулся тут кузнец, да ответил:
   - Сначала визг свиней в роще услыхал, потом твой на болотах.
   Ничего больше Фарко не сказал, да Марица больше спрашивать не решилась. Подумалось ей, что кузнец, которого все злыднем называют, один ей на выручку пришёл. И вроде доброе дело ей сделал, а говорит, как издевается.
   Как вошли они в рощу, так увидала Марица на траве куски мяса разбросанные, кости вывернутые и кишки по кустам висящие. А как узрела она копыто свиное под пеньком, так и слёз не сдержала.
   - Что, - спросил кузнец, - знамо за тобой барин послал волкодавов своих?
   - За мной, - всхлипнула девица.
   - И чего ж ты такого натворила?
   Всплакнула тут Марица, да тихо прошептала:
   - Снасильничать себя не дала.
   Долго молчал Фарко после слов её, так ничего не сказал, пока из рощи они не вышли. Как завидела Марица кузню, так и воскликнула:
   - Нет, нельзя мне к тебе в дом! Что люди потом скажут!?
   Насупился Фарко, вздохнул шумно, да ответил ей:
   - Так что мне, к барину тебя отнести или сразу к космачам, а то они свининкой-то одной не наелись.
   Сникла Марица, что делать не знает. Не для того Лина её честь спасала, чтобы Марица от барина к кузнецу бежала. И ведь прав он, раз барин космачей за Марицей послал, стало быть, одной смерти он ей желает. Как же тут в родительский дом, господами на ночь отнятый, возвращаться?
   А Фарко уже Марицу к самой кузнице поднёс. Не успела она рта открыть, как сбыл он её с рук и на завалинку усадил, а сам дальше пошёл.
   - Вот посиди тут и покумекай, что тебе дороже.
   Вошёл кузнец в дом и дверь-то за собой закрыл. А Марица сидит и думает, что же ей дороже, честь али жизнь? Ведь не отведёт её Фарко посреди ночи в деревню, а сама она туда ну никак не дойдёт. Глянула тут Марица на ногу свою израненную, да вскрикнула в ужасе - совсем ступня распухла, того и гляди, лопнет. Вскочила она на здоровую ногу да прыжками к двери поскакала, помощи искать, да у двери самой так и застыла.
   Ведь всякий в деревне знает, что живёт в кузнице вражной полуночник, незнать поганая, до человеческого мяса охочая. А что если не просто так кузнец Марицу с болота унёс? Что если для полуночника одного её от смерти спас, чтоб на погибель страшную обречь? Как подумала об этом Марица, так скорее прочь от двери отскакала, да не далеко, ведь на землю повалилась. Лежит она и не знает, что теперь делать: и от кузнеца ноги не унесут, и у барина пощады не выпросить. А может, правду говорила Хела, не злой Фарко, а просто обидчивый. Может, нет у него в доме никакого полуночника, и один он по наковальне каждую ночь отстукивает? А как же бычок, клещами разодранный? Ведь теми самыми клещами кузнец Марицу из болота и вытянул. А может сказки всё это, и зря Хуба-куролес напраслину на кузнеца Фарко своими россказнями наводит?
   Была не была, поднялась Марица и снова к двери поскакала. Раз постучала, два, а не открывает кузнец. В третий раз стукнула, а дверь сама-то и отворилась.
   - Чего стучишь? - услышала она недовольный голос кузнеца. - Сама заходи. А то скажешь потом, что я тебя в дом затащил.
   - Не скажу, Фарко, никому не скажу, да и ты не говори.
   Проскакала Марица на голос, а там у печи Фарко стоит, в лохани что-то варит, а запахи травяные по комнате разносятся. Пригляделась Марица, а комната как комната, ничего в ней страшного нет, и полуночник, вроде, нигде не затаился.
   - Чего стоишь, ложись уже.
   - Куда? - не поняла Марица.
   - На кровать, куда же ещё.
   Как услышала это Марица, так сердце её сразу и сжалось. Видно ошиблась она в Фарко, ничем он барина не лучше. А кузнец от печи к ней подошёл, заглянул в глаза внимательно и молвил:
   - Вот что скажу тебе. Ужалил тебя щуп знатно. Видишь, как ступня распухла? Если прождёшь до утра, так вся нога до колена такой будет. Её только отсекать...
   - Не надо! - воскликнула Марица и к ногам его припала, - только не отрезай!
   Снова вздохнул кузнец тяжко, недовольно на Марицу глянул, да поднял её с пола и на кровать уложил:
   - Вот и я думаю, что надобно волдырь на ступне вскрыть пока не поздно, и яд весь выпустить.
   - Выпусти! Пожалуйста, выпусти!
   - Больно будет.
   - Я не буду кричать, правда.
   Усмехнулся кузнец, а сам к печи пошёл лохань с огня снимать.
   - Знаю я, кричишь ты знатно, на всю округу слышно. Вот и выпей сон-травы, чтоб не больно-то мучиться.
   Перелил он отвар из лохани в кружку и Марице отпить дал, а сам другую лохань, с водой, к кровати принёс, а вместе с ней и нож. Как стал Фарко лезвие над лучиной прокаливать, так Марица едва кружку из рук не выронила. Смотрит она на кузнеца и слово против сказать боится. А он уже нож к ноге её подносит и горячим лезвием к нарыву больному прикладывает. Смотрит Марица, а перед глазами всё мутнеет, в голове словно тяжесть разливается. Сквозь ресницы увидала она, как кровь из под ножа во все стороны брызнула и поняла - отрезал ей ногу кузнец, чтоб полуночнику своему скормить. Так с той мыслью в забытье и провалилась.
   Как открыла Марица глаза, видит, темно кругом, лишь зелёная луна в окошке сияет. Хотела она приподняться да на остатки своей ноги глянуть, да тут услышала голос из темноты:
   - Лежи уже. В деревне твоей сейчас весело, не на шутку барин разгулялся. Как уедет, тогда и отвезу тебя домой.
   Так с тем Марица в сон и провалилась. А как проснулась, было уж утро, а может и день в самом разгаре. Осторожно подтянула к себе Марица одеяльце, чтоб ногу обнажить, да увидала, что на месте ступня, только тряпицей вся перемотана. Обрадовалась она несказанно, что цела нога, попробовала подняться, да до того нога раненая разболелась, что снова Марица на кровать рухнула. А тут и Фарко со двора в дом зашёл:
   - Ну всё, уехал барин с дикой охотой от твоей деревне к другой, дальше людей разорять будет.
   - Так что же, мне вернуться домой можно?
   Усмехнулся кузнец её словам:
   - А ты что, уже и остаться тут не против? - да не дал он раскрасневшейся Марице с ответом найтись, сказал, - Поедем в деревню, а то родители твои, небось, заждались тебя.
   Снова взял он Марицу на руки и из дома вынес. Думала она, гадала, на чём же Фарко её вести собирается, а тут видит телегу и бычка рогатого в неё запряжённого. Посадил кузнец Марицу в телегу, а сам взял бычка за верёвку и по дороге повёл.
   Лежит Марица в телеге и думает: так ведь это тот самый бычок, что мужички деревенские кузнецу за ось мельничью выменяли. Живой он, никто его сердце клещами не вытягивал и о наковальню не разбивал. Ой, и дурак Хуба-куролес, ой дурак! Это ж надо такое сочинить и напраслину на человека возвести! Даже стыдно Марице стало, оттого что раньше верила она в такие россказни дикие.
   - Ты прости меня, - молвила девица кузнецу, - что тогда с поляны от тебя убежала. И что цветы повыдёргивала, тоже прости. Они ведь тебе для дела нужны.
   - Так ведь и тебе для дела, - отозвался Фарко.
   - Кончилось моё дело, - с грустью произнесла Марица, - барские слуги порвали.
   - Ничего, новое соткёшь. Будет ещё у тебя синее полотно к приданому.
   Как услыхала Марица, что кузнец-бобыль ей про приданое говорит, зарделась вся. Хорошо, что он её такую не видит, а бычка вперёд тянет.
   Как доехали они до деревни, попросил кузнец Марицу двор нужный указать. Едут они по большаку, Марица по сторонам оглядывается, видит, как во дворах бабы да ребятишки шныряют туда-сюда, после барского разгула порядок наводят. Да только чуть ли не из каждого двора рёв заунывный доносится. Вот и в её дворе матушка сидит и горько плачет. Как увидал она кузнеца, так вся с лица спала, словно смерть увидела.
   - Забирайте дитятко своё, - сказал он ей, - уж вышел мне срок с ней нянькаться.
   Как завидела матушка Марицу, так со всех ног к телеге кинулась, да давай дочь обнимать и целовать:
   - Жива, Марица моя, жива! Радость-то какая! А мы уж свиные косточки думали за место тебя хоронить.
   Помогла она Марице с телеги слезть, за руку придерживая в дом повела, да на полдороге опомнилась и к кузнецу обратилась:
   - Благодарствую тебе, мил человек. Скажи хоть, где ты Марицу повстречал?
   - На болоте нашёл. Всю ночь там пробегала, щуп себе на ногу намотала.
   С тем и уехал кузнец прочь, а Марица до последнего ему вслед глядела, пока не завела её мать в дом. А там... Кавардак такой, что и ноге ступить некуда: всё в мусоре и нечистотах. Повела мать Марицу в постель укладывать, а отец с Вазулем уже по кроватям лежат и охают.
   Тут и узнала Марица, как барин с гостями давеча повеселился. Как послал он космачей за Марицей, долго ещё их обратно ждал, а как вернулись они из рощи, все кровью перемазанные, увидел барин, что один кобель мордой крутит и поскуливает. Пригляделся, а космач-то раненый, будто его кто железной прутиной по морде огрел.
   Догадалась Марица, что то клещи кузнечные были, да ничего матушке не сказала. А она и продолжает рассказ, говорит, что осерчал барин, ведь то его любимый кобель был, самый лучший охотник. И за то, что хворает животина, приказал он кучерам всех псарей высечь. Один под плетьми так и помер. Как звать его, никто в деревне не знает, ведь при дворе барском он жил, да всё равно будут завтра его хоронить в кургане деревенском, страдальца безвинного.
   А мужички деревенские, как только космачей, кровью перемазанных, увидали, так сразу смекнули, что в роще те натворили. Вот и пошли мужички к барину испрашивать плату иль отсрочку от барщины за погубленных свиней. А он как услышит это, как разорётся, что его здесь земля и свиньи все его, а мужички сами виноваты, что космачи свиней в роще погрызли и убыток барину от того сделался. Так и приказал барин всех мужиков в деревне в назидание высечь. Вот и лежат они все по своим койкам - никто сегодня в поле не вышел. Да и что идти-то туда? Барин со своей дикой охотой зайца в поле загнал, так космачи с конями столько всходов повытоптали...
   Весь день провертелась Марица в постели, места себе не находя, да дождалась, когда мать из дома выйдет и Вазуль заснёт. Сказала она слёзно отцу:
   - Батюшка, повиниться перед тобой хочу. Это ведь из-за меня тебе с Вазулем и всеми остальным спины-то рассекли.
   - Это с чего-то вдруг? - проохал родитель.
   - Если б я от барина бегством не спасалась, не пустил бы он за мной космачей. А не побеги я в рощу, не передавили бы они там всех свиней, и вас бы не выпороли.
   - Тише ты, нашла в чём виниться. Оглоеды эти мохнатые бы и без тебя свиней нашли. Не ты, а барин с охотой своей дикой виноват, вот кто. А мы что? Мы люди простые, господам нас всегда обижать можно, ведь сам король им такое право даровал, владея нами. Да, не думай, не слушай про то, чего изменить нельзя. А что от барина убежала и честь свою спасла, так тому гордиться должна. Ведь сколько девок и жёнок этой ночью перепортили... иные теперь и жить с позором таким не хотят, вон, по всем дворам воют, честь свою оплакивают. А тебя барин-то мёртвой считает. Пусть и думает так, иначе не будет тебе жизни. Ты только скажи, дочь, что кузнец-то, не обидел как тебя?
   - Что ты батюшка! Это ж он меня от верной смерти из болота вытащил, да яд вместе с кровью из ноги выпустил. Уж ходить я сейчас не могу не по злобе его, а по милости. А если б он мне ногу не порезал, так померла б я в корчах.
   - Эх, не про ту обиду я спрашивал, да ладно, понял я, что всё с тобой ладно. А нога заживёт скоро. И спина моя тоже.
   Шли дни, сменяли их ночи, а Марица всё в постели лежала, да изредка по дому и двору ходила, ногу больную, тряпицей замотанную, еле переставляя. Ждала она, что навестит её кто из подруг, да одна лишь Хела к Марице и пришла.
   - А с Дорикой-то что? - спрашивала её Марица.
   - Плохо всё, - опустила глаза Хела. - Намедни мать её в сарае нашла, а она уж петлю связала, через балку перекинула - давиться собиралась. Насилу мать её из петли вытащила. Да если б одна такая Дорика была. Вон, две сестрицы, Нумика и Габика, за руки взявшись к реке пошли, так и утопились, что и не нашли их, видно течением далеко унесло. А всё оттого, что ждали они женихов своих, которым посватаны уж были, а те сказали, что не надо им товара порченого, оттого сёстры и утопиться пожелали. Вот тогда староста Жольт и собрал всех на сход и сказал, что жить надобно дальше, как всегда и жили, и про дикую охоту не вспоминать более, будто и не было её вовсе. Кто просватан был, тех в жены и брать, как сговорено было.
   - А Яцинт ко мне сватов заслать не успел, - вздохнула Марица. - И теперь не шлёт отчего-то. Может оттого, что больна я? А если так, то что же он о здоровье моём не справится у матушки? Уж она бы мне сказала, если б приходил он.
   Так слово за слово, мысль за мыслью, и испугалась Марица, что покинул её Яцинт и знаться больше не желает. Да за что ей такое? Провинилась она перед ним чем-то? Уж чиста её честь, всем в деревне известно, что сбежала она с барского пира. А может, прознал Яцинт, что нога у неё больная, и испугался, что Марица калекой сделалась и потому теперь в жёны её брать не желает?
   Так день ото дня изводила она себя мыслями об Яцинте и молчании его. Еле дождалась Марица срока, когда нога малость поджила. Первым делом пошла она на мельницу вроде как по делу, а вроде как и в надежде Яцинта невзначай повстречать. Идёт Марица по большаку, а за ней ребятишки бегут и кричат:
   - Марица-болотница, расскажи, как полуночника в кузне видела, да с кромешниками на болоте зналась.
   Бегут за ней да дразнятся и смеются. Еле отогнала Марица от себя проказников, а как до мельницы дошла, так сразу Яцинта и увидала. Смотрит он на неё растерянно, ничего сказать не может, так Марица сама первой к нему подошла.
   - Что ж ты, Яцинт, говорил, что слово своё всегда держишь, а про меня позабыл вовсе.
   Устыдился тут парень, голову опустил, да пробурчал:
   - Так время ли, болезная ты была.
   - Болезная, да на ногу, а не на оба уха. Хоть бы словечко от тебя услышать, да и того не случилось.
   - Так ведь, - замялся Яцинт, - люди сказывают, что на болотах ты кузнеца повстречала.
   - Повстречала.
   - И что ногу он твою излечил в обмен на обещание.
   - Какое такое обещание? - удивилась Марица.
   - Всякую ночь на болота ходить и кромешников во тьме выкликивать да в кузню зазывать, а всякого странника перехожего щупу в жертву заманивать, чтоб скормить ему душу чужую, тогда-то только он тебе твою и вернёт.
   Как услышала это Марица, так и сказала:
   - Дурак ты, Яцинт. Как и Хуба. Оба вы дурни, раз в такие сказки верите. Нет никакого полуночника. И кромешников тоже нет. Выдумки всё это для малых детушек. Уж в годы твои бы ума понабраться стоит...
   И развернулась Марица, да спешным шагом, на какой способна была, домой засеменила. Идёт она и слёзы еле сдерживает, до того на Яцинта обиделась и обозлилась. Ведь обманул он её. Сам в жены обещал взять, чтоб не плакала никогда больше, а сам... Напраслину на неё такую возвёл, без вины виноватой сделал. А ведь когда-то даже поцеловал! Да как же так? Поцеловал, в сердце томление зажёг, а сам жениться передумал?!
   Как дошла Марица до дома, так на кровать кинулась, лицом в подушку уткнулась и изревелась вся. День плакала, другой, а на третий, как вернулся отец с поля, подошёл он к ней неспешно, за спину больную хватаясь, да сказал:
   - Ну хватит уж. На сыне мельника свет клином сошелся что ль? Будет у тебя ещё жених, да не один. И получше его будут.
   - Не будут, - хлюпала она носом. - Я теперь Марица-болотница, за чужими душами охотница. Уж лучше бы не спасал меня кузнец, лучше б утонула я в топи...
   Осерчал тут отец от слов таких:
   - Ишь, чего удумала! На болоте её кинуть! Уж не яд ли тебе щупов в голову ударил? Вон, сестрица твоя двоюродная в петлю лезть хотела оттого, что поругана, а ты в болото хочешь потому как честь свою сохранила? Марица-болотница... Ребятишки несмышлёные подразнят и забудут, а женихи сватов всё равно пришлют. Вон староста Жольт сказал, чтоб все сговоренные свадьбы сим летом сыграли. А внук-то его младший так ни к кому посвататься не успел, как знал... И к кому он сватов пришлёт, если во всей деревни из девиц на выданье одна ты и Хела чисты остались? К хелиной бабке даже сам староста не сунется. Знамо теперь, к нам его сваты приедут.
   - Они в другие деревни поедут, где барин ещё не был, к невестам тамошним присматриваться.
   - Может, и поедут, - признал отец. - А в нашей деревне ты самая видная невеста и есть.
   Уж день прошёл, другой и точно - пожаловали к марицину двору сваты. Да не от внука старосты-то, а от Яцинта.
   Мать у печки бегает, стол гостям накрывает, да приговаривает:
   - Марица у нас рукодельница знатная. Пока с ногой, болезная, дома сидела, столько перепряла да переткала. Знатное за ней приданое будет.
   Уж сколько бы матушка дочь не нахваливала, сколько бы мельник с женой полотнами и тканями не восторгались, а, как обещал, спросил батюшка Марицу:
   - Что, дочь, пойдёшь ли за Яцинта?
   - Не пойду, - тут же ответила она, - болезная я для него сильно.
   Так со словами этими встала она из-за стола и похромала прочь от гостей.
   Ох и кричала матушка, когда сваты из дома спешно ушли, что неблагодарную дочь вырастила. А отец сказал:
   - Помню, обещал я тебе, что дам по сердцу жениха выбрать. Так чем Яцинт плох был? Вазуль мне сказывал, что до дома он тебя провожал, а ты и рада тому была.
   Надулась Марица после материнской брани, да отцу хмуро сказывает:
   - Пока в болоте не искупалась, рада была, а теперь нет.
   - Это отчего же так?
   И рассказала Марица отцу, как обидел её Яцинт словом.
   - А ты его, стало быть, в отместку тоже? - вопросил отец. - Ой, дочь... хоть и знатная ты не по годам пряха и ткачиха, да ума всё-таки не нажила ещё. Из-за глупости такой и сватам отказывать?
   - Обидел он меня сильно, батюшка.
   - Обидел? Сглупил он, да хоть вовремя опомнился. А ты вот ещё больше дел наворотила. Э-эх, такого парня отвергла, глупая ты...
   Хотела Марица на отца обидеться за слова такие, да разве можно на родителя сердиться и не слушаться его? Вот если б батюшка как многие её мнения спрашивать не стал и сговорил её за Яцинта, тогда бы пошла Марица за него, никуда бы не делась - родительской воле всегда покорным надо быть. А так батюшка сам ей решать судьбу свою дал. Вот только что же она руками своими, языком своим бескостным натворила? От обиды всё дурной, от обиды! Ой, и глупость натворила страшную... Ведь обещал её Яцинт любить и не обижать никогда, вот и любил бы - была б тогда Марица самой счастливой из жёнок во всей деревне. Ведь скольких девиц родители и не спрашивают ни о чём вовсе - отдают в семью мужа с концами, а бьёт ли он её, или куском хлеба её и детишек их попрекает - им то и знать неинтересно. А тут батюшка волю дал, так испоганила себе жизнь Марица, что и не исправить уже ничего. Да ещё бабушка говаривала ей:
   - Вот для чего родители над детьми поставлены - чтобы по малолетству своему делов не наворотили.
   В тоске горькой проходили дни. Хоть и прав оказался батюшка, потянулись к их двору сваты, да только всё не те. Теперь не Марица, сами батюшка с матушкой им отказывали. Один жених ленивым слывёт, у другого ртов в доме много, что жить тесно будет, а у кого пьяницы в роду - знамо и сам такой же будет и прогуляет всё добро нажитое. Разве дочери в мужья непутёвого парня пожелаешь?
   А Марице и смотреть на сватов с женихами не хотелось. Не их она ждала, другого увидеть надеялась. Да только не воротится Яцинт, хоть всю жизнь его прожди. А тут услышала Марица от соседей, что мельник в соседнюю деревню поехал. Знамо для чего - невесту Яцинту присматривать. Совсем приуныла Марица, что белый свет стал не мил и вся работа из рук валится. Осерчала на неё мать:
   - Вот, совсем обленилась, что и помощи от тебя никакой. Коровник толком не вычистила, зерна от камушков плохо перебрала, вон, каша вся на зубах хрустит. И точно, кому такая хозяйка в доме нужна? Никто тебя, дурную и безрукую, замуж не возьмёт, так и будешь всю жизнь на отцовской шее сидеть, а потом на братовой...
   Долго бы ещё матушка Марицу распекала, да тут постучалась в окно соседка, да сказала запыхавшись, что торговец в деревню приехал. Заохала тут мать, забегала по дому:
   - А у меня ж тесто вот-вот подойдет, скоро в печь сажать надо! А ещё зерна перебрать!.. А ещё... - как кончила она метаться, так на Марицу грозно поглядела и сказала, - Вот что, сама к торговцу пойдёшь, иглы да пряный порошок прикупишь.
   Со словами этими выбежала она из дома, а куда, Марица и разглядеть не успела. Вернулась мать с тряпицей в земле перемазанной, развернула её, а там три гиняка медяных. Протянула она монеты Марице, да грозно так сказала:
   - Смотри, чтоб иглы с порошком принесла, а на глупости другие и смотреть не смей.
   Ох и бежала Марица со всех ног к торговцу, боялась не поспеть. Вдруг кто другой иглы и порошок пряный вперёд неё раскупит? А если и не привёз торговец того, так уж лучше домой без игл и порошка и вовсе не возвращаться.
   Как добежала Марица да окраины деревни, где телега торговца остановилась, так увидала, что обступили её со всех сторон девки и жёнки, что не протолкнуться. По счастью, привёз торговец в деревню и иглы и порошок пряный в количестве немалом, что и Марице хватило.
   - А что ты, красавица, колечек али серёжек посмотреть не хочешь? - спрашивал торговец.
   - Матушка не велела, - ответила ему Марица, а сама на девок смотрит, что серёжки наперебой перемеряют, и вздыхает.
   - Да присмотрись ты, товар у меня знатный, добрая прибавка к твоему приданому будет.
   - А чего ей приданое? - скривились девки, да на Марицу злобно зыркнули. - Её и голодранкой в жёны возьмут. Вон, всей деревне горе, а она одна целёхонька.
   Хотела Марица уже скорее от телеги домой бежать, пока не загнобили её, да тут бабы на девок прикрикнули:
   - Ишь, чем попрекать нашли, лахудры! Сами-то чего за господским столом рассиживали, не шелохнулись? Вон бы, самим на болото бежать, честь спасать, а вы, значит, на яства барские польстились.
   Пристыдились девки, головы опустили, а иные и всплакнули вовсе, о дне том страшном припомнив.
   А бабы уж о сказанном и позабыли, у торговца кружки всякие да лохани испрашивают да перебирают:
   - Да, хороша посудина, не то, что у кузнеца здешнего. У него всяк штуковина с синеватым отливом по металлу-то. Знамо, волшба какая, уж и страшно из такой кружки пить, вдруг порча какая в ней с водой в тебя изольётся или болезнь.
   - А чего за кузнец у вас такой? - полюбопытствовал торговец.
   - Фарко звать его. Уж и не знаем кто он такой. К нам не ходит, зато с незнатью вражной знается, полуночника каждую ночь в кузню кликает.
   Выслушал торговец бабьи сплетни, да вздохнул тяжко:
   - Эх, от жизни такой и с полуночником можно задружиться.
   - Это какой такой-то? Знаешь ты кузнеца что ли?
   - Знавал раньше, когда он в деревне другой жил, что во владениях господина Эктора. Ох, и натерпелся он тогда, ох, как жизнь его искорёжила.
   А бабы с девками уже рты пораскрывали, да давай с торговца рассказ про Фарко тянуть, любопытно ж всем. И Марица не удержалась, хоть и было ей боязно к матушке с покупкой опоздать, а ведь всё интересно про спасителя своего что новое узнать.
   - Когда был он мальчонкой, - сказывал торговец, - прознал барин его, что искусен Фарко в резьбе всякой по дереву. То ложку с узором немыслимым вырежет, то наличник зверями и птицами резными украсит. Так понравились барину его художества, что решил он отдать Фарко в обучение мастеру городскому, столичному. Да только к чему барину узоры на дереве, дом-то у него каменный. Вот и решил он, пусть Фарко у кузнеца учится, а как освоит кузнечную премудрость, пусть скуёт ему узорчатые ворота вокруг всего его поместья. Что поделать, отняли дворовые слуги Фарко от семьи и в город, в столицу, значит, свезли. Ой, как мать его убивалась и плакала, как отец досадовал. Ведь был Фарко старшим да единственным сыном в семье, а тут раз, и не стало его, и когда вернётся, неизвестно уж. Время в учении долго тянулось, а как стал Фарко кузнецом и домой воротился, так никого в нём и не застал. Сестёр барин продал в горничные господам разным, отца другому помещику в карты проиграл. А мать, стало быть, одна жила, да не долго - померла с горя в одиночестве. Вот так и остался Фарко один хозяйничать в отчем доме. Под кузню его перестроил, работать начал. А барин исправно ему работу-то подкидывал, уж очень ему ворота узорчатые не терпелось вокруг поместья поставить. И день, и ночь как проклятущий ковал Фарко в кузне своей прутья да загибал их фигуристо, лишь бы барин рад был. Пока трудился Фарко над барским заказом, подумал, что надобно ему в дом и хозяйку привести, жениться, значит, вздумал. А ведь какую красавицу себе приглядел, такую рукодельницу... Уж сколько парней за ней ходило да возле отчего дома околачивалось, чтоб хоть глазком на неё лишний раз взглянуть. А она и носа за порог не казала и невзначай у окошка не прохаживалась, отец строгий не велел, берёг её. А как Фарко к ней посватался, отец так сразу и согласен был дочь за него отдать, все ведь в деревне знают, что кузнец работящий, к браге не пристрастившийся. Да когда ему бражничать, если и барский наказ с воротами нужно успеть сделать и деревенским всяко разное выковать. В общем, настал день свадьбы, вся деревня гуляла и за молодых радовалась, да только кончилось веселье, когда в деревню экипаж господский пожаловал. Желал барин, значит, чтоб невесту тотчас же к нему в поместье свезли, потому как он над деревней хозяин, а значит, всякую жёнку прежде мужа сам испытать должен - так уж по бесстыжему его разумению во всех его деревнях заведено было. Фарко воспротивился, да только слуги его не спрашивали, оттолкнули, невесту в экипаж посадили, да к барину повезли. А Фарко руки опускать не стал, сыскал коня и следом поскакал. Как добрался он до поместья, так увидал, как невесту его в дом заводят, и к ней кинулся. Пытались его слуги прогнать, да куда там. А барин возню услышал и приказал кузнеца тоже в дом пустить, да только не для того чтоб его выслушать и с невестой обратно с миром отпустить. Барин-то... ох, изверг... над невестой надругался прямо на глазах у Фарко, пока его слуги по рукам и ногам держали, а после приказал его за ослушание кнутом бить и в темницу на хлеб и воду посадить.
   Тут от истории такой бабы заохали, девки всплакнули, о своём позоре вспомнив, а Марица глазами захлопала, поняла теперь, откуда у кузнеца на спине шрамы такие страшные.
   А торговец-то рассказ свой дальше продолжает:
   - С месяц продержал барин Фарко в темнице, а потом на свет белый его, измождённого и тощего, отпустил, да наказал за месяц простой в работе наверстать, а не то и вовсе насмерть плетьми забить грозился. Вернулся Фарко в деревню, а там в доме жена его ждёт... иль невеста ещё пока, тут уж и не разберёшь. Что поделать, обоим им от барина досталось, а жить то с этим как-то дальше надо. Уж выхаживала она Фарко, день и ночь от него с отварами и повязками не отходила, лишь бы язвы гнойные на спине залечить. В общем, прошло время, нормально они зажили, как все люди. Да вот только иной раз видно было, саднила в душе у кузнеца мысль, что не одному ему жена его, красавица, принадлежит. Уж год прошёл, не вспоминал про неё барин, да вот барыня вдруг заинтересовалась. Пожелала она себе, значит, прислужницу нанять из деревенских. Вот жена Фарко и приглянулась ей. Кузнец, знамо дело, против был, да кто бы его спрашивал. Одно хорошо, что барыня отчего-то не с барином под одной крышей жила, а в отдельном доме, как на выселках. Что да почему барин жене своей отдельный дом отстроил, уж не знаю, кто этих бар поймёт, отчего всё у них в жизни не как у людей. Значит, разлучили кузнеца с женой, видел он её изредка, когда в поместье готовую работу привозил - постоят они украдкой, обнимутся, а тут или её барыня к себе призывает, или Фарко уже ехать пора. В свидания те краткие узнал кузнец только, что жена его ребёночка под сердцем носит. Ох, и истосковался он по ней, да в тяжких думах извёлся, как быть, если ребёночек с матерью в доме барыни останется. А барыня-то детей в своём доме не терпела. Не нравятся мне, говорит, детский запах да крики, а ещё служанки всё больше на детей своих отвлекаются и работают хуже. Ой, что творила она с девками дворовыми, да женками! Коли родится у кого ребёночек, тут же приказывала прочь его со двора уносить, к родичам в деревню свозить. А если нет родичей?.. А если нет, приказывала нести дитятко на речку и топить - не нужны ей были дети чужие в доме. Знал про то Фарко, и жену свою словами успокаивал, что вырастит и сам дитё их, и кормилицу найдёт среди баб деревенских и няньку из девчонок босоногих в дом приведёт. Им бы только срока дождаться, когда освободит барыня свою служанку и позволит в деревню к мужу и дитю вернуться. Жене его, вроде, и спокойней после разговоров таких стало. А вот судьба иначе рассудила. Как-то прогневалась барыня на свою служанку, вроде как с кухни кусок сала пропал, а она жену Фарко в том виновной заподозрила. И ругала она её и повиниться приказывала, а та и говорит, что не крала ничего. Тут барыня совсем осерчала, да как принялась служанку свою бить, за волосы из угла в угол таскать, да головой о шкафы всякие и секретеры бить. Вот и пробила она ей голову, что кровь рекой хлынула. Пока помирала жена Фарко, так дитём разродиться и успела. Барыня тотчас приказала ребёнка прочь везти, и мать его тоже. Погрузили, значит, покойницу, в сани, а на руки ей ребёнка её живого положили. А зима была, морозы лютые... В общем, пока доехал возница, в санях уж ни один мертвец, а два - околел ребёночек-то.
   Как услышали это бабы, так и всплакнули, девки заохали, а Марица стоит ни жива, ни мертва и дальше слушает.
   - Хмурый, говорите, людей сторонится да слова доброго не скажет, - усмехнулся тут торговец и добавил. - Вот после того как жену и сына Фарко схоронил, так таким и стал. Судьба-то не каждому столько бед на одну голову пошлёт, а тут вроде как ей и того мало показалось. Барин-то не только с чужими жёнками греховодил в доме своём, от барыни отделённом. Пожелал он при себе танцовщиц всяких держать, чтобы они ему по вечерам взор ублажали, да по ночам постель согревать. Тьфу, срам-то какой! А ведь брал он в танцовщицы девчоночек молоденьких, да личиком смазливым, чтоб с ранних лет их учителя премудростям танца обучили. А после, плясали они для барина и его гостей... да, не только плясали. Ой, что за вой по деревням стоял, когда приезжал барин себе новеньких танцовщиц искать. Матери на землю падали и бились, руки заламывали, волосы на себе рвали. Ведь позор-то какой на весь род, если известно всякому, что девка в барском доме пляшет. Да что барину чужие слёзы... Девчоночки-то те тоже в слезах от семей своих уезжали, хоть и знали, что не навсегда. Да вот только уж лучше не видеть дома родного вовеки, чем с позором в деревню возвращаться. Вот так-то и случилось, надоела барину одна его плясунья. А чего не надоесть, если у него и помоложе и покрасивее есть. Мог бы он и прогнать её со двора, да только плясунья брюхата оказалась. Ничего лучше барин не придумал, чем замуж её за деревенского мужика выдать - вроде как не в безвестность её от себя прогоняет, а даже жизнь ей устраивает. Но кто по доброй воле возьмёт в жены плясунью, барином порченую и обрюхаченную? Вот и устроил барин женитьбу по своему разумению и мужа нашёл, его самого не спросясь. Уж сколько в барских деревнях бобылей было, а отчего-то пожелал барин плясунью вдовцу сбыть, Фарко, значит. Даже сказал ему, мол, потерял жену да ребёнка, вот, я от щедрот своих тебе новых жалую. Ничего ему тогда Фарко не сказал, только посмотрел, как на многих теперь смотрит. Ох, что за жизнь у него началась... То один был с думами своими тяжкими наедине, а тут и жена не по сердцу и ребёнок, да не свой, а барский. И терзала же его мысль, что уж вторая жена у него, да всё через барскую постель прошедшая. Да только первую свою жену, красавицу, любил он и мысли дурные от себя гнал, а эту, плясунью, ну совсем в доме своём видеть не желал. Нет, лицом она хороша была, уж барин в этом толк знал, а вот по хозяйству что сделать - ну ничегошеньки не умела. Ведь в девичьих летах проплясала она свою жизнь, ведь в барском доме-то иного от неё и не требовали. А тут вернулась она в деревню, а как корову подоить - не умеет, как хлеб завести и спечь - тоже не знает. Много с ней Фарко бранился, она хоть и слезами заливается в ответ и винится, а он её жалеть не желает. Навязанная она ему жена, не любая. Но больше чем жена, сынок барский ему был противен. Ведь как мальчонка подрастать стал, так лицом ну вылитый барин. До чего же Фарко невзлюбил его, ещё пуще жены. Не бил, вроде, но вот слова доброго ни разу не сказал. А мальчонка его вроде и батюшкой называть пытается, а Фарко - в штыки, мол не сын ты мне, сына моего баре убили, а за место него тебя подкинули. Вот так и жили: Фарко с тех пор, как женили его, всё больше в кузне пропадал за работой для барина, а жена его в доме как могла хозяйство вела, да сына растила. Училась помаленьку жизни деревенской, конечно. Жизнь заставит - и не такому научишься. А вот тут свершилось невиданное: последнюю решётку на ограду вокруг необъятного поместья барского сковал Фарко. Закончил он, значит, работу многолетнюю. С тех пор потянулись к барскому поместью господа, ограду, значит, разглядывать. И ведь было на что посмотреть-то! Уж всякий узор один такой, по всей ограде не повторяется ни разу. А зверей-то всяких в прутах изогнутых было, каких в природе и нету. И цветы невиданные, иные по лепестку выкованные, с листиками всякими, стебельками. В общем, было чему подивиться и на что посмотреть. Вот и господин один тоже насмотрелся и загорелось ему такую же ограду иметь, да только иную, чтоб тоже узор нигде не повторился, и чтоб звери с цветами другими были. Спорил он, спорил с барином, а сошлись они в цене - продал барин Фарко. И ведь как продал-то - одного, без дома, земли и семьи. Вот с тех пор ничего я про него не слышал, а он, оказывается, близ вашей деревни поселился, вашему барину, значит, решётки куёт. Да и хорошо, пусть один Фарко живёт, как ему по душе всегда и было. Видно, велика обида его на людей, раз он даже в деревню вашу наведываться не желает. Да то и немудрено. Кому другому все те беды испытать, может и удавиться бы пожелал, чем жить так. А кузнец живёт себе... Вот пускай и живёт.
   Кончил свой рассказ торговец, а бабы и девки отпускать его и не хотят, всё спрашивают:
   - Да как же так? Жена его с дитём, стало быть, в другой деревне живёт, а он преспокойно тут обитается?
   - Да не живёт уж, страдалица. Померла два года назад, вместе с сынишкой барским так и померла. Неурожай в тот год был, а после него и голод начался. Барин ведь не станет на деньги сбережённые у других помещиков для своих землепашцев хлеб покупать. Вот и прошёлся мор по деревням его. Иные семейные и домовитые пухли, а тут баба с дитём одна живёт без помощи всякой. Померла она, а Фарко, стало быть, теперь уже дважды вдовец.
   - Вот значит, что... Потому, видно, и преспокойно живёт.
   - Может и так. А я вот думаю, где ему знать-то, что в чужих владениях творится. Далеко отсюда та голодающая деревня. Это я, вон, езжу по селениям, товар продаю, истории разные собираю. А кузнец-то на месте сидит. Вот я поеду дальше, а когда ворочусь, и в кузне его побываю, уж и не знаю. Разве из вас кто Фарко скажет, что свободен он от уз семейных, что померла плясунья с барчонком.
   Тут же заголосили бабы - да кто осмелится на кузню пойти, где страсти такие творятся - полуночники слетаются, вражные духи козни чинят, кромешники лютуют!
   - Ну, значит, так и будет Фарко жить да думать, что всё ещё с постылой обручён, что по рукам и ногам связан. Не видать ему тогда в жизнь счастья и надежды хоть маленький кусочек...
   С теми словами и залез торговец на телегу да поехал себе дальше. А бабы с девками ещё долго на том месте стояли, да рассказ про кузнеца меж собой обсуждали. Не стала их Марица слушать, домой к матушке с покупками пошла. Идёт она дорогой, а всё из головы слова торговца выкинуть не может. Как вошла она в дом, так мать на неё удивлённо воззрилась.
   - Ты чего это? Полуночника средь бела дня увидала, что ли? Сама на себя не похожа.
   Отдала Марица матери иглы и порошок, а сама и слова не сказав, за прялку, что Вазуль ей починил, села.
   - Ты чего молчишь? - допытывалась мать. - Случилось что? Так ты скажи. Знать-то я должна, что за беда стряслась.
   - Беда, матушка, - ответила Марица, веретено теребя. - Горя-то сколько вокруг, а мы и не ведаем. Неправды столько над людьми чинится, что справедливости и не сыскать вовек. А молва порой до обидного бессердечна бывает, что не знаешь, куда и деваться от неё, хоть подальше от людей беги, и селись на окраине глухой, чтоб чужие глаза тебя не видели.
   Выслушала мать Марицу, так озабочено и спросила:
   - Это ты чего так заговорила? Обидел тебя кто-то?
   - Да не о себе я говорю, о других.
   - А... Ну о других, так о других...
   Ох и не спалось Марице в ту ночь. Как глаза закроет, тут же слышит, как вдалеке поёт наковальня - значит, Фарко это в час ночной трудится. Откроет Марица глаза и думает: до чего же люди по глупости своей злобливы и всегда напраслину спешат на другого возвести. Ведь не оттого, что полуночник к нему приходит, стучит Фарко, а оттого что барский заказ исполнить спешит. А может оттого и спешит, что надеется от работы скорей освободиться и к семье своей вернуться? Так ведь не знает он, что нет больше никакой семьи уж. А он-то, небось, всё думает, как там жена и пасынок без него живут, может винится перед ними в душе, что груб был, да не со зла, а от жизни такой тяжкой. И никто ему из деревенских не скажет, что не к кому ему спешить и возвращаться - побоятся на кузню прийти. А он так и будет работой себя изводить, торопиться и всё зря.
   Много дум Марица передумала, а как поутру встала, так и решила - пойдёт сама на кузню. Сказала она матери, что снова бы ей надо за горюн-цветом в рощу сходить, ведь решила она работу, барскими слугами испорченную, заново начать.
   - И правильно, - похвалила матушка, - нечего дома сложа руки сидеть и киснуть. Хотела синее платье, так спряди нить, покрась, полотно сотки да сшей из него.
   Взяла Марица корзинку да вышла из дома, потом опомнилась, назад забежала, чтоб нож взять - вспомнила она про наказ Фарко цветы с корнем не драть. Как пришла Марица на поляну, так увидала, что на месте сорванных цветов уже новые всходы появились, с бутончиками. Уже и нож Марица достала, уже и рукой в охапку стебли сочные захватила... да передумала. Поднялась Марица, положила нож в корзину и из рощи к кузне направилась.
   Как подошла она к дому Фарко, уж думала в дверь постучать, да увидала, что во дворе прутья кованные разложены, все узорами изогнутые. Пригляделась Марица и ахнула: не узоры то, а картины настоящие. Вот всадники скачут, а перед ними три космача бегут. А одного из них щуп болотный за лапу обвил и вниз тащит. А внизу-то на пруте цветок выкован, да так искусно, что не признать нельзя - горюн-цвет это! А стебелёк его в корзинку кованую спускается, и по виду корзина эта ну точно такая же, что Марица в руках держит.
   До того девица на работу кузнеца засмотрелась, что и позабыла, для чего пришла. А тут он сам из кузницы выходит.
   - Ну что, - говорит, и вроде не злобливо, а вроде и с насмешкой, - вижу, выздоровела твоя нога, раз через рощу так смело прошла.
   - Зажила, - ответила Марица.
   - А чего сюда пришла?
   - Грубый какой, - обиделась Марица, - спросить хотела, ты зачем мою корзину на барской решётке выковал?
   - А тебе жалко что ли? - говорит кузнец, а сам, вроде как и улыбается, потешается, значит, над Марицей.
   - Не жалко, - ответила она, а сама уж и рожицу недовольную скривила. - А почему щуп космача схватил?
   - А ты что, хочешь, чтоб я правду выковал, как в летописях пишут? Ну ладно, выкую в следующий раз девицу растрёпанную, по кочкам скачущую. И щуп рядом прикую, что за ногу её хватает.
   Сказал это кузнец, посмотрел внимательно на Марицу да рассмеялся, видно совсем недовольным лицо у неё стало.
   - Не надо ковать, - сказала она, - барам на потеху картинку такую.
   Зря она бар помянула. Ведь как сказала про то, так на дороге кони с телегами показались.
   - Управляющий Абша едет, - сказал кузнец, вдаль глядя, - работу принимать торопится.
   - Абша? - испугалась Марица. - Ой, если увидит он меня, то узнает барин, что не загрызли меня космачи. Ведь изловить меня прикажет, да ещё какую казнь мне выдумает!
   Заметалась тут Марица, в рощу бежать порывалась, да остановил её кузнец, за руку схватив:
   - Куда припустила так? К роще выбежишь, с дороги тебя всякий увидит. А ну скорее в дом иди и сиди там тихо.
   Затолкал Фарко Марицу в дом, а сам дверь запер. Стоит Марица ни жива, ни мертва, что и пошевелиться боится. А во дворе уже кони захрипели и голоса человечьи раздались. Вроде как Абша окаянный Фарко говорит:
   - Что, готова твоя работа?
   - Готова, - отвечает ему Фарко, а в голосе и былого веселья, пока он с Марицей говорил, уже и нету. - Ещё одна решётка в барскую ограду уж готова.
   - До чего же долго ты с ковкой возишься, - начал попрекать его Абша. - Нарочно ведь тянешь, знаю я эту вашу хамскую манеру. Лишь бы дольше на шее у барина сидеть, да за его счёт щи хлебать.
   - Это когда же мне барские щи перепадали? - вопросил у него Фарко, а голос у самого посуровел так, что страшно Марице сделалось. - Когда это он мне хоть гиняк медяной за работу мою давал? Уж видно от щедрот барских мне кроме его ограды ещё и кружки с гвоздями ковать приходится, чтоб у деревенских на еду выменивать.
   - А ну, не дерзи мне! - прикрикнул Абша. - Слышал я, как с прошлым барином ты дерзок был, да видно, мало он тебя порол. Подбавить бы надо, чтоб ты быстрее работал.
   Не услышала больше Марица ничего, видно, не стал отвечать Абше Фарко, только возня со двора доносилась, знамо, барские слуги решетку с земли поднимали и в телегу грузили. Пока подгонял их Абша, отвлеклась Марица, да за спину себе оглянулась. Уж второй раз оказалась она в доме Фарко, а только теперь хоть немного его разглядеть смогла. Вроде и не беден он и не пуст, а как будто и не обжит до конца. На столе и хлеб и миска со свежнем стоит, и тут же кадушка полная гвоздей притулилась. Порядка нет, вот была бы в доме хозяйка...
   И тут заметила Марица, что висит на крюке у стены пучок травы связанной. Пригляделась, а это стебли горюн-цвета. И точно, горюн-цвет, только сушёный.
   Коснулась Марица вожделенных стебельков, а тут и дверь отворилась.
   - Всё, уехал дурень господский, можешь выходить.
   Тут увидел Фарко, куда Марица руки-то тянет, так и подошёл к ней, снял траву с крюка и протянул ей:
   - Забирай. Я-то себе только лепестки для закалки обрываю да листья. А стебли-то остаются, жалко, что пропадут зазря. А тебе вроде как стебли эти для покраски нужны. Ты не смотри, что они сухие. Размочишь, тут же вода синим окрасится.
   - Благодарствую, - прошептала Марица, до того она не ждала, что Фарко про её заботы помнит, да ещё и помочь нежданно-негаданно вызвался.
   - А то, - продолжает он, - выдерешь опять полполяны цветов почём зря, и потом ни тебе, ни мне ничего и не достанется.
   И опять, вроде и доброе дело ей Фарко сделал, и тут же издевается да улыбается весело.
   - Я ведь к тебе пришла... - начала Марица, да запнулась. - Сказать тебе хотела... Торговец заезжий новость из твоей родной деревни привёз.
   Как услышал про то Фарко, так вмиг улыбка с уст его слетела.
   - И что за новость?
   - Жена твоя и сын её... Уж два года как померли они от голода, что в барских владениях случился.
   Долго молчал Фарко, от Марицы глаза отводя, да сказал всё же с тоской протяжной в голосе:
   - Отмучились, значит...
   Произнёс слова эти, а сам помрачнел да нахмурился, что Марице жутко сделалось:
   - Я ж сказать только... думала, важно это для тебя...
   - Ну, так сказала, вроде. Иди уж.
   Так и вышла Марица из дома кузнеца, сухой горюн-цвет к себе прижимая. А Фарко дверь за ней закрыл, так больше из дома и не показался. Не заметила Марица, как до дома дошла, всё вспоминала глаза кузнеца, когда про жену его сказала. Может и прав торговец, не любил он её, а вот о смерти её точно скорбит. Не бесчувственный он, раз даже постылую жалеет.
   Как вошла Марица во двор, вовремя вспомнила, что цветы-то сушеные, а не свежие несёт. Кинулась она скорее воду в лохань наливать, чтоб горюн-цвет туда бросить и размочить. Теперь-то уж точно матушка не спросит, откуда в роще трава сушёная взялась, не заподозрит ничего. Нет, могла бы Марица присочинить и сказать, что от Хелы или бабки её сухой цвет принесла, да нехорошо родительнице врать-то, уж лучше повода вопросы испрашивать не давать ей вовсе.
   Как покрасила Марица пряжу, принялась нити на станке ткацком натягивать, а сама и думает: это ж неспроста Фарко для неё сушёный горюн-цвет оставил. Значит, думал о ней всё это время, не забывал... А передать-то как собирался? Неужто знал, что Марица такая смелая и сама к нему снова придёт?
   День за днём работа спорилась и в думах разных ниточкой вилась. А тут нежданно-негаданно сваты во двор пожаловали, из соседней деревни Лово приехали, чтоб на Марицу взглянуть. Засуетилась мать, заулыбался отец, и давай они дорогих гостей обхаживать. А Марица за столом сидит, глаз не поднимет, слова не скажет, будто не о её судьбе речь ведут. Да и не слушает Марица, о чём гости говорят, ведь они лишь про её домовитость спрашивают, да про приданое. А жених... жених в Лово остался, что ему разъезжать, коли родители сами невесту ему добыть обязались.
   Однако батюшка с ответом не торопится, говорит гостям, что сначала надобно ему самому в их деревню съездить да на хозяйство их посмотреть. А то, что же он дочь родную неизвестно куда из родного дома отошлёт. Вот жили бы сваты в их деревне, так все бы всё про них и так давно уж знали, а тут...
   Хоть и не рады были сваты ответу такому, а всё же батюшку Марицы в гости-то пригласили. С тем и уехали восвояси.
   - Ну что, дочь, - спросил её позже батюшка, - пойдёшь ли за Фабо в другую деревню жить?
   - За Фарко? - только и переспросила она удивлённо.
   - Да за Фабо, Фабо его зовут.
   А Марица и не знает что ответить, лишь припомнила прежнее сватовство и сказала:
   - Так ведь что меня спрашивать? Отвечу что не подумавши, да наломаю опять дров.
   - Так ты подумай, да подумай хорошенько. Я ведь тебя и не тороплю. Сам хочу вначале всё разузнать. Не для того я тебя все эти годы растил, поил да кормил, чтоб первым встречным на выселки отдать. А ты подумай, хочешь ли в Лово жить, где никто про тебя ничего и не знает.
   Запали Марице в душу эти слова. И ведь правда, чем не удача, жить там, где никто Марицей-болотницей не назовёт и честью незапятнанной не попрекнёт никогда. А здесь же... Здесь уже и Дорика с Марицей не здоровается, а ведь не только подругой была, родственница она ей. Завидуют Марице девки, что и говорить, шушукаются по-всякому, про кромешников болотных приплетают. А всё оттого, что повезло ей больше чем им, раз приезжают к ней сваты. Вот намедни, слышала она, как в спину ей кто-то из девиц кинул:
   - До чего разборчивая попалась. Уж пять раз сваты на пороге перебывали, а она ото всех нос воротит. Гордая стала, совсем зазналась. Ей бы нашего горя хлебнуть, так последнему забулдыге бы рада была...
   А если выйти за того Фабо, уж и не услышит Марица про себя обидных речей. Правда, ещё и родителей больше не увидит. И Вазуля с Тито. И Хелу. И... Что уж терзаться-то раньше времени. Пусть уж сначала батюшка в деревню ту съездит и на жениха поглядит, а там уж видно будет, как дальше быть.
   Но как уехал отец со двора, неспокойно у Марицы на сердце стало. Всё гложет её что-то и грызёт изнутри, а сама понять, не может, что. И вспомнила она о давешнем обещании Хелы на женихов погадать, когда они с Дорикой на лугу венки плели. Отказалась тогда Дорика, не хотела судьбу свою знать, так как дядя из женихов выбирать не даст. А вот батюшка Марице волю такую дал, вот и не знает она, как теперь со свободой такой совладать. Разве что гадание хелино поможет.
   Как пришла она к подруге и терзаниями своими поделилась, та сказала ей только:
   - Сама за дело такое важное не возьмусь. Ты ж ко мне не из любопытства девичьего пришла, а совета просишь. Пойдём-ка к бабушке, уж она-то лучше меня в делах таких разбирается, ничего не напутает.
   Как услышала Марица, что к старой Ренчи идти придётся, так и припомнила отповедь Хелы давнюю:
   - Говорила же ты, что волшба её кому во благо, а другому во зло. Так что же я, от любопытства своего невольно дитя какое безвинное погублю?
   - Не погубишь. То бывает, если болезнь со скота ли с человека снять надо и на другого перебросить. А тебе для бабушки лишь жертву малую принести нужно, вроде ичных колосков или плода с пегого дерева. Она его в порошок изотрёт, над чашей с водой развеет, чтоб в воду-то поглядеть и ясно судьбу свою увидеть.
   - Ой, а зачем колоски-то? А что если погниёт в полях всё ичное зерно от гадания такого?
   - Не погниёт, - заверила её Хела. - Да я просто так про колоски сказала. Сама не знаю, что бабушка у тебя попросит. Но никто не заболеет от этого, будь спокойна.
   С тем и согласилась Марица к дому старой Ренчи отправиться. Как увидела её волховица на пороге, так и проворчала:
   - Опять пришла... Опять Хелу отвлекаешь глупостями всякими...
   Не знала Марица, что и ответить, да заступилась за неё Хела:
   - Бабушка, не глупости это, а дело важное, судьбу всю изменить может. Надобно Марице знать, будет ли ей счастье, коли она замуж пойдёт за парня из Лово.
   Посмотрела тут Ренчи на Марицу внимательно, пронзительно так, что захотелось девице глаза прочь отвести.
   - Гриб тебе надобно найти, - проворчала волховица.
   - А что за гриб?
   - Жарень-гриб. Вот как сыщешь его, ко мне приходи, коли не передумаешь.
   С тем и ушла Марица со двора старой Ренчи. Стала она думать и гадать, где же в роще ей жарень-гриб сыскать. Уж началась пора собирать ягоду-ползуницу, да ягоду-обдериху, так рыскают теперь по роще бабы да дети, за одно и всякий жарень-гриб с мясным грибом собирая. Ох и не простое то задание, что Ренчи задала. Подумала Марица, да решила, была не была, а поискать жарень-гриб всё равно надо, вдруг удача улыбнётся и наткнётся она на него в осиннике.
   Сказала она матушке в тот же день, что в рощу по грибы-ягоды собирается, а та и наказала ей с полным лукошком возвращаться. Приуныла тут Марица - где уж там полное, если всю рощу деревенские и вдоль и поперёк исходили. Разве что на окраину ближе к ручью податься. Уж все деревенские знают, что там поблизости кузня стоит, так места эти за версту обходят. А Марице-то чего бояться? Все знают, что она болотница и щупова заманительница - тут бы и кузнецу её испугаться стоит. Подумала она о том и сама своей выдумке улыбнулась. Точно, пойдёт в рощу близ кузни рыскать. Уж там-то кусты обдерихи рясные должны стоять. А так под кустом может и жарень-гриб сыщется.
   Ходит Марица по роще от одного куста к другому, ягодки обдирает да в кузовок ссыпает, а сама и думает: и чего это Ренчи вдруг с неё гриб испросила? Помнится, в прошлый раз хватило волховице один раз на Марицу глянуть, чтоб напророчить беду, что за рощей в день трёх светил её поджидает. А тут жарень-гриб для зелья предсказательного ей вдруг спонадобился. А могла бы как в прошлый раз в глаза посмотреть, да руку подержать. Так ведь и посмотрела, вроде, неприятно так посмотрела.
   Тут заслышала Марица треск в осиннике и даже не удивилась, что снова кузнеца в роще повстречала. Пока ждала она, что и он её заметит, да из зарослей выйдет, увидала Марица под кустом гриб заветный. Вот ведь удача какая! На радостях упала она на колени, да давай быстрей жарень-гриб из земли выкручивать.
   А тут уж и Фарко к ней ближе подошёл, да с прищуром хитрым спрашивает:
   - Что, Синеручка, опять без ножа в лес пришла? Грибы-то тоже срезать осторожно надо, чтоб грибницу не повредить и летом следующим больше грибов насобирать.
   Не сдержала Марица улыбки, поднялась с колен, отряхнулась и ладошки белые кузнецу показала:
   - А не Синеручка я больше. Видишь?
   - Вижу, - сказал он, а сам на Марицу смотрит, глаз не отводит, улыбается. - И на что тебе жарень-гриб один одинёшенек? Чего с ним делать собралась?
   - Бабушка одна деревенская просила принести, - без запинки ответила ему Марица. - А уж что она с ним делать будет, то мне не ведомо.
   - Уж лучше бы мясной гриб искать пошла. В деревне-то твоей свиней больше нет, так пора за место мяса гриб на зиму заготавливать, чтоб до лета дотянуть.
   Как услышала про свиней Марица, так вмиг улыбка с уст её слетела.
   - Чего нос повесила? - спросил её Фарко. - Думаешь, кабы через рощу не побежала, космачи бы свиней не поели? Глупости всё это. Эти оглоеды коли на охоте кого не загрызли к вечеру всегда злые с голодухи, а ближе к ночи рыскать по окрестностям начинают, чтоб задрать кого. Не свиней, так коров. А что лучше, без мяса остаться, или без мяса и молока в придачу?
   - Лучше остаться и с тем и другим, - буркнула Марица. - За что барин батюшку и всех мужиков деревенских наказал? За то, что его космачи наших свиней поели? Так разве не барская то вина? Не самому себя ли барину сечь надо было?
   Как услышал это кузнец, так и рассмеялся:
   - Вот бы я поглядел на диво такое. А может быть... Да, и не важно это. А ты зря не гневись, здешний барин ещё добрый.
   - Добрый? - вспыхнула Марица. - Да где же добрый, коли такое со все деревней сотворил - и с девками, и с мужиками?
   - А кто из бар не творит? Ещё не слыхал про таких. Вот мой бывший барин, тот точно злой, все в округе это знают. Землепашцы с соседних владений горючими слезами заливаются, как узнают, что господа их барину продать задумали. Барин-то знатным хозяином слывёт, доход с имений своих немалый имеет и каждый год еще больше наживает. А всё оттого, что землепашцев заставляет всякий день на барских полях работать, что свои наделы они ни вспахать, ни зерном засеять не успевают, разве что по ночам, если сил хватит. Как кончится сбор урожая на барских полях, так всё ичное зерно со всяких деревень свозят мужики в барское поместье, а землепашцам только пожитки со своих наделов собирать остаётся. Впроголодь все барские деревни живут. А барин на труде людском большие деньги имеет с продажи-то зерна ичного. Так вот, всякий год на доход свой, за которым смерти голодные стоят, покупает барин себе новых землепашцев и селит их на землях своих, чтоб и они всякий день на его полях работали, впроголодь жили, а он с того богател ещё больше. А люди его до того бедны, что скотины не имея, сами запрягаются и борону за собой тащат. Вот так, скота не имея, сами скотами для барина стали.
   Теперь поняла Марица, отчего у Фарко вторая жена в первый же год без него померла. Как подумала об этом, про другие зверства того барина вспомнила, так потемнело всё перед глазами. Да, нет, подняла Марица голову и увидела, что это тучи тяжёлые всё небо собой заслонили.
   - Знамо, дождь будет, - сказала она.
   - Верно, - ответил ей кузнец. - А ты для бабушки грибков так и не успела собрать.
   - Так ей один всего и нужен был. А вот если без полного кузовка обдерихи вернусь, так матушка меня точно заругает. А тут дождь скоро...
   Сказала это Марица и скорее к кусту вернулась, ягоду собирать. Стоит она, по ягодке куст ощипывает, а тут и кузнец подошёл, тоже стал обдериху рвать, да молча ягоды в кузовок марицин ссыпать.
   - Это чтоб тебя матушка не заругала, - сказал он.
   Ничего не ответила ему Марица, только зарделась вся. Так и стоят они, ягоду собирают. Как поднесла Марица ладошку, ягод полную, к кузовку, так нечаянно руки Фарко коснулась. Выпали ягоды, по траве раскатились, а он руки своей не отводит. И Марица как вкопанная стоит, не шелохнётся. Подняла она глаза, а Фарко сам на неё смотрит, внимательно так, будто изучает или хочет чего.
   А тут позади голос чей-то зовёт:
   - Ау... Ау...
   - Ой, - испугалась Марица и руку одёрнула. - Идёт кто-то. Заметит нас, что будет-то...
   - А что будет? - спросил её Фарко беззаботно.
   - Так увидят же... - промолвила тихо Марица.
   - Так что увидят-то?
   Поразилась Марица вопросу такому, глянула на Фарко, а он улыбается себе, видно опять над ней потешается.
   - Да ну тебя! - сказала она в сердцах, подхватила кузовок да подальше от кузнеца отошла, к другому кусту ягоду рвать.
   - Что, - крикнул он вдогонку, - не нужна больше моя помощь?
   - Сама справлюсь. А ты чего в рощу-то пришёл? Чего в осиннике лазал?
   - Прутки на растопку отламывал.
   - Вот и собирай прутки.
   - Гордая какая, - усмехнулся Фарко, да пошёл своей дорогой.
   А Марица куст новый ощипывает и думает: и горюн-цвет он для неё засушил и обдериху собирать помогает... Заботится, видно. И когда из болота вытаскивал и яд выпускал, хоть и грубый тогда был, а всё равно заботился. А нынче потеплел совсем, даже улыбаться стал. И не такой уж он и страшный, каким люди его считают. Может на вид и суровый порой, а внутри-то добрый. Точно, добрый, просто мало кто доброту эту видеть хочет, вот он её и не показывает. Да кому показывать-то? Сколько люди его в жизни обижали, тут недолго и на весь мир озлобиться. А тут ещё Марица сама от себя его оттолкнула, от помощи искренней отказалась. Ой, как нехорошо-то вышло...
   Пока передумала Марица думы свои, небо и вовсе почернело. Вот и капля с неба на макушку упала, вот другая... Как хлынул дождь, затарабанил по листьям, да ливнем на рощу обрушился, так и побежала Марица укромное место искать. Уж до чего дождь сильный - вымокла она вся до нитки, что платье тело облепило - холодно стало. Забежала она под дуб развесистый, кузовок с ягодами наземь поставила, смотрит, а Фарко уже тут стоит, прутки наломанные у дерева сложил, а сам с ног до головы вымок, что рубаха мокрая плечи могучие обтянула.
   - Что, - говорит, - не успела обдерихи набрать?
   - Не успела, - признала Марица и поникла вся.
   - А если б меня не прогнала, то сейчас бы домой спешила с полным кузовом.
   - Спешила бы...
   - Да не вешай ты носа, - ободрил её Фарко, - кончится дождь, соберёшь ещё. Ну, и я подсоблю, если снова не прогонишь.
   Улыбнулась тут Марица. Знамо, не сердится на неё кузнец:
   - Не прогоню.
   А дождь как из ведра льёт, шум такой стоит, что двум собеседникам и не слышно друг друга. Вот Фарко и ближе к Марице подошёл:
   - Не прогонишь, говоришь?
   Хотела Марица ответ свой повторить, да тут посмотрела на кузнеца и обомлела: в глазах-то его кипучее что-то проглядывается, горячее, словно огонь. Как тут слова старой Ренчи не вспомнить, что душа кузнеца в огне хранится и в огонь этот он любого за собой утянуть может.
   Как завороженная смотрела Марица на Фарко, пошевелиться не решаясь, а он обхватил её руками крепкими за стан и к себе притянул. Ничего Марица и подумать не успела, как приник Фарко к её губам в поцелуе жарком. Тут все мысли вмиг из головы улетучились, а по телу истома сладкая разлилась, что колени задрожали, а ноги держать перестали. Так и обмякла Марица в объятьях Фарко. А сердце стучит, что уши закладывает, тепло по жилам бежит, что уж и холода и сырости вокруг не чувствуется. Только падают капли с веток дуба на лицо, словно пробудить от сна нежданного желают.
   Вдруг отстранил Фарко от себя Марицу, что у неё дыхание перехватило, будто кто её в реку бурную кинул и идёт сейчас Марица на самое дно. Как открыла она глаза, так увидала перед собой Фарко: в очах-то его уже не огонь, а пламя дикое пылает. На миг страшно Марице сделалось, а он и говорит:
   - А теперь беги прочь... пока не поздно.
   А Марица стоит, не шелохнётся, понять пытается, что же это такое с ним и с ней случилось. А кузнец скорей кузовок подхватил, да Марице всучил:
   - Беги же от меня, глупая!
   Как услыхала она это, так и вздрогнула. А лицо Фарко до того суровым стало, что вспомнилось Марице, как она его в первый раз на поляне увидала. Тут и страх былой припомнился да в голову ударил. Побежала Марица со всех ног прочь, ни дождя, ни холода не чувствуя. До того поцелуй кузнеца кровь её разогрел, что казалось, это огонь по жилам бежит. А над головой гром гремит, что земля содрогается, и молнии яркие небо чёрное рассекают.
   Себя не помня, выбежала Марица из рощи да домой припустила. Лишь во дворе поняла она, что полкузовка ягод по дороге рассыпала. Да не страшно теперь было перед матушкой с добычей такой появиться, страшнее обратно вернуться, когда небо разверзлось и готово на землю рухнуть.
   - Ох, что за пора такая, - качала головой матушка, а сама в окошко тревожно поглядывала. - Ночь средь бела дня случилась. Видно, незнать шалит, так в силу вошла, что власть свою над людьми утвердить навечно хочет.
   Как сказала то матушка, так и ливень прекратился, тучи вскоре рассеялись, и засияло солнце.
   - Верно, хранят нас благие силы, - заключила матушка и со словами теми во двор вышла.
   А Марица сидит на лавке ни жива, ни мертва. Что теперь делать, как быть? Что случилось с ней в роще? Отчего в один миг она и тяготение и страх испытала? А Фарко? Неужто люба она ему? Точно люба, раз целовал, да не как Яцинт, в щёчку украдкой, а по-другому, как и не ведомо Марице было раньше. А раз люба она, отчего же он поцеловал её и тут же прочь оттолкнул? И ведь прогнал её, прогнал! А может спас? Может пыл свой сдержал супротив своих чувств? И когда эти чувства к Марице в нём воспылали? Сегодня ли, или может, когда она за сухим горюн-цветом приходила? А может на болоте или в самый первый миг, когда он её в роще увидал? А она же что? Всё то время про Яцинта одного думала, а он вот как с ней!.. Да и она с ним. И ведь Яцинт целовал её раз, да всё не так - и огня в глазах не было и стука сердца и пламени в жилах тоже. А тут... И подумать страшно, и испытать снова хочется. Люба она Фарко, что тут и думать, люба... А он ей разве нет?
   Не успела Марица обсохнуть и мысли свои в порядок привести, как Хела в дом постучала.
   - Ну что, - запыхавшись спросила она, - нашла гриб?
   - Нашла, да бронила, верно, - рассеянно ответила Марица.
   - Эх ты... - подосадовала подруга. - Как же теперь к бабушке идти без жарень-гриба-то?
   - Идти?.. - задумалась Марица. - А зачем мне теперь идти-то?
   Посмотрела на неё Хела озабоченно да сказала:
   - Ты что, от грома разума лишилась? Сама же ко мне пришла, на жениха своего из соседней деревни погадать хотела, чтоб узнать, ехать ли тебе к нему женой или нет.
   Как услыхала это Марица, так лицо руками закрыла, да заревела горько:
   - Не хочу теперь... ничего этого не хочу... ничего не знаю...
   Насилу успокоила её Хела да доспросилась до причины перемены такой. Рассказала ей Марица про кузнеца Фарко, а та слушает внимательно да ничего не говорит.
   - А батюшка ведь к вечеру вернётся, - качала головой Марица, слёзы утирая. - И как я теперь ему скажу, что не хочу на выселки отправляться, что не хочу за Фабо того идти. Да смогу ли я теперь вообще замуж за кого пойти?
   Молчит Хела, видно, не знает, что в беде такой подруге и посоветовать. Сказала лишь:
   - А может, найдём завтра этот жарень-гриб, да у бабушки спросим...
   - Нет Хела, не хочу теперь ничего знать, не хочу... Помнишь, Дорика свою судьбу узнать побоялась? Вот и я теперь боюсь. Не хочу твоей бабушке вопросы задавать, вдруг ответы как приговор прозвучат. И зачем только поцеловал он меня? Зачем чувства все мои перепутал? Теперь, как и жить, не знаю.
   - А чего тут знать? Одно решение у беды твоей есть.
   - Какое же?
   Хотела ей Хела ответить, да тут прибежал в дом Титу с рыбой в ведёрке и давай рассказывать:
   - А вон что было на речке-то! Покойницы приплыли!
   - Какие ещё покойницы? - носом шмыгнув, спросила Марица младшего братца.
   - Нумика и Габика, сестрицы, которых женихи бросили, когда барин уехал. Утопились ведь они, что и тел никто не нашёл. А теперь принесла их река обратно.
   - Страсти-то какие, - покачала головой Хела. - Надобно мужикам деревенским рассказать, чтоб тела к кургану снесли и земле предали.
   - Так нет уже ни Нумики, ни Габики, обратно они в речку сиганули и уплыли.
   Нахмурилась тут Хела:
   - Течением что ли унесло?
   - Ты что такая большая, а глупая? Сказал же я тебе, приплыли покойницы, а потом назад уплыли.
   - Ничего не пойму, - начала сердиться Хела, - расскажи всё по порядку, а то я в толк ничего не возьму.
   Тут и рассказал Титу как с другими мальчишками ходил он сегодня на речку рыбу удить. Наудили они шипунов да топориков, и тут гроза случилась:
   - Темно стало, что ночью. А как гром ударил, так и выскочила из воды Нумика и выхватила у Микши ведёрко с топориками, да ещё пальцем пригрозила и обратно в воду ушла, да топориков в реку выпустила. Хотел было Микша ведёрко из речки достать, в воду уже вошёл, а тут как вынырнёт Габика, да вцепится в него. Так в воду его и утащила. И я и Магар с Мартошем ныряли за ним, а Габика его на дно утянула, так и держит, не отдаёт. Микша уж последний выдох сделал, тогда и отпустила его Габика. Как вытащили мы его на берег, да от реки подальше отошли, тогда и увидели, что у Микши на плече-то синяки от руки чужой о шести пальцах. Ты же, Хела, волховка, вот и скажи, почему у Габики в реке шестой палец вырос.
   - Фу на тебя, Титу, - цыкнула ему Марица. - Нелепицы какие сочиняешь.
   - Не сочиняю я, не сочиняю! - разволновался братец. - Ты хоть у Магара, хоть у Мартоша, хоть у Микши спроси, всё так и было! А Микша-то ещё говаривал, что отпустила его Габика только когда на ухо слова заветные шепнула.
   - Какие ещё слова? - полюбопытствовала Хела.
   - Сказала, не тот он. А что это значит, может ты знаешь.
   Долго думала Хела, да произнесла лишь:
   - Неспроста сегодня гроза такая страшная случилась.
   Как Марица про грозу услыхала, так про Фарко вспомнила и терзания свои, и снова горько расплакалась.
   А тут и батюшка из поездки дальней вернулся да в дом вошёл.
   - И чего ты сырость такую разводишь? - спросил он её, да Титу за Марицу ответил:
   - Это она по Микше плачет. С ним ведь сегодня на речке такое случилось...
   Как рассказал это Титу отцу, тот так на лавку и сел, да всё до последнего словечка выслушал.
   - Верно, незнать вражная с той грозой сегодня разгулялась, - промолвил он, да про то что по дороге возвращаясь видел, поспешил рассказать. - Как проезжал я мимо кургана-то, так и вижу, толпятся вокруг него мужички наши. Ну, думаю, помер кто, так для него курган пошли раскапывать, внутри место покойничье готовить. Подъехал я, значит поближе, вижу, и впрямь дыра в кургане знатная, будто её дня три копали. А мне и говорят, что это молния прямо в курган зарядила и раза три ударила, что не выдержала насыпь, обвалилась. Так пасечник в дыру ту заглянул и ахнул - покойник-то, псарь, которого барин насмерть запорол, пропал!
   - Куда пропал? - удивилась Марица.
   - Так кто его знает? Был покойник в кургане зарыт, а как молния туда три раза ударила, так и пропал.
   - Через дыру вылез! - объявил Титу, а Хела всё головой качает:
   - Ох, и неспроста гроза сегодня приключилась, ох, неспроста.
   Как настал вечер поздний, давно уж ушла гостья, да матушка вернулась со сплетнями деревенскими про то, как в один день люд трёх покойников видел: двух в речке, а одного по полю бродящего. До чего же жутко Марице от рассказов этих сделалось, да ободрил её отец:
   - Не дрожи ты. Ведь с хорошей вестью я вернулся. Был я в доме Фабо и родителей его. Скажу, знатное у них хозяйство. И лошади две и коровы три, а ещё свиней пять голов. А дом просторный, что и тебе с мужем и родителям его и его братьям двум и сестре будет где поместиться. Ну, так что, дочь, поедешь ли в другую деревню новое хозяйство обживать?
   Долго молчала Марица, да расплакалась вновь:
   - Прости меня, батюшка, теперь и не знаю, что сказать тебе...
   - А ты не спеши с ответом. Подумай до завтра, хорошенько подумай. А завтра, как сваты вновь приедут, скажешь им решение своё. Хороший у них дом и домочадцы там добрые. Знай, не совестно мне тебя в семью их отдать будет.
   С тем и легла Марица спать да нового, рокового дня дожидаться. Всё не шёл сон, вспоминался ей поцелуй жаркий и тепло губ чужих. Прислушивалась Марица в надежде, да не слышала отчего-то звона, что с кузницы всякую ночь летит.
   А наутро обрядила её мать в платье самое лучшее, пригладила волосы, что из косы выбились, да наущать стала:
   - Как приедут сваты, ты глаз от пола не поднимай и не говори, пока не спросят. Нечего финтиля свои выкидывать, уж я-то тебя знаю. Пусть видят, что покорная ты, пусть порадуются, что невестка у них послушная будет.
   С тем и стала Марица сватов ждать, как неминуемой участи. А матушка к окошку подсела, всё гостей выглядывая.
   - Это ещё что такое? - то ли с ропотом, то ли с робостью вопросила матушка.
   Тут уж и стук в дверь раздался, что встрепенулась Марица, поспешила глаза в пол опустить, как матушка учила. Как отворил батюшка дверь, так и услышала Марица голос до боли знакомый:
   - Здравствуйте, хозяева, примите ли гостя нежданного?
   Забилось сердце, запылали щёки, а грудь так и разрывается от вдохов частых. Стоял на пороге кузнец Фарко, батюшке с матушкой кланялся. Уж и не слышала Марица слов, что родители удивлённые из себя вымучили, что сказали они, когда нехотя гостя за стол посадили. Смотрела она на Фарко и глаза отвести боялась. Не блазнится ли он ей, взаправду ли здесь стоит? Ведь всём известно, что никогда кузнец в деревню не ходит, всё в кузне своей обитает. А тут пришёл зачем-то.
   - Уж извини, - говорил Фарко отцу, - что сам пожаловал, а не сватов вперёд себя заслал. Живу я один да далече отсюда, так и некому за меня словечка замолвить. Да и не юнец я какой, чтоб за меня родители али кто ещё речи важные вёл. Я и сам то могу.
   - Так зачем пришёл-то? - словно не веря, спросила матушка.
   - Просить дочь вашу в жёны мне отдать.
   Как сказал он это, так и тишина в доме повисла. Матушка глаза испуганные сделала, а на батюшку и того страшнее смотреть. А Фарко ждёт, что ответят ему.
   - Ты скажи-ка, - обратился к нему отец, - с чего это ты вдруг на дочери мой жениться вздумал?
   Отвечал ему Фарко:
   - Как, верно, знаешь, вытащил я её из болота, когда щуп её в топь тянул.
   - Знаю о том, знаю и благодарствую о спасении. Так ведь это когда было-то? С чего вдруг сейчас ты к нам пожаловал?
   Недолго думал Фарко с ответом:
   - Так ведь слух до меня дошёл, что померла моя жена в соседних владениях. Стало быть, свободен я и перед дочерью твоей честен.
   Насупился тут отец, на мать посмотрел, а она и закивала согласно, мол, правду говорит, видно успела деревенских сплетен про злоключения Фарко наслушаться.
   - Жена, стало быть, у тебя была?..
   - Была.
   - А говорят, - вставила матушка, - и ни одна.
   - Правду говорят, - тяжело вздохнул Фарко.
   - А правда ли, что первую ты в жёны взял по воле своей, а вторую - по барской.
   - И это правда.
   Как услышал это отец, так вмиг посуровел:
   - А знаешь ли ты, как в народе о таком говорят? Первая жена от благих сил, вторая - от человека, а третья - от незнати. Ты что же дочь мою на погибель забрать хочешь? Будто не знаю я, что в твоей кузне по ночам творится! Да средь бела дня что происходит-то! Вчера после грозы трёх покойников, по земле разгуливающих, видели! Видно, к тебе на зов молота и наковальни шли! Не бывало ещё такого, чтобы мёртвые к живым являлись, пока ты близ деревни нашей не появился! От тебя все беды на головы наши! А ты ещё дочь мою единственную себе в жены забрать желаешь, на погибель верную. Не бывать тому! Не бывать!
   Смотрел Фарко на батюшку хмуро, а как отказ тот свой объявил, так и сказал кузнец грозно:
   - Ты меня без вины не суди да небылицами не корми. Я к тебе по чести за дочерью твоей пришёл, а ты мне про покойников каких-то сказываешь. Лучше скажи, так ли доброму родителю со спасителем дитя своего говорить должно?
   - Чего хочешь ты, окаянный? Благодарность за спасение я тебе высказал. А дочь не отдам!
   Не стерпела Марица слов таких суровых, сама себя не помня, с места поднялась и молвила:
   - Батюшка, ведь ты же обещал прежде у меня спросить...
   - Да что тут спрашивать-то?
   - Так ведь согласная я.
   Тут и матушка охнула и батюшка на Марицу удивлённо глянул. А она от Фарко глаз отвести не может, всё смотрит на него и видит, как лицо его суровое смягчилось и сам он на неё с нежностью невысказанной глядит.
   Да недолго длился сей миг сердцу радостный. Заголосила тут матушка:
   - Ой, силы благие, да помогите же нам! Приворожил, окудесил, изверг! Двух жён сгубил, так и третью к праотцам отправить хочет!
   - Не отдам! - тут же раскричался отец, да Фарко на дверь указал. - Вон иди, вон!
   Ох, что же тут началось-то... Матушка причитает, батюшка кричит, один Фарко молча во двор вышел. Как ступил он за порог, так с Марицей слёзы горькие сделались. Кинулась она следом, что и матушка с батюшкой удержать не успели. Догнала Марица Фарко, да вцепилась в него обеими руками, отпускать не хочет:
   - Не гневись только, не обижайся... За тебя одного я пойти согласная, за тебя... Не понимают они, не знают... только не гневись на батюшку с матушкой...
   Тут уж и Фарко руку Марице на плечо положил, да недолго длились их объятья. Как выбежали родители во двор, так закричали и заохали. Мать Марицу от Фарко отрывает и в дом гонит, отец со словами гневными его со двора выталкивает.
   - Окудесил! Приворожил! - голосит матушка.
   А Марица слёзы льёт и к Фарко руки всё тянет. А тут и сваты с соседней деревни подъехали, на кавардак эдакий смотрят.
   Что и сказать-то... Не состоялось в тот день сватовства ни того, ни другого. Сваты из Лово как приехали ко двору, так и назад повернули, Фарко в кузню вернулся, а Марицу в доме под надзором бабушки и матушки заперли и никуда весь день не выпускали. До самой ночи она проревела от досады своей. Как ни молила она матушку, как не объясняла ей, что не злой Фарко, что люди глупые его оговорили и небылиц насочиняли, а она всё причитать принималась:
   - И верно приворожил. Помогите нам, благие! Верно, когда из болота вытащил, свершил кузнец над ней волшбу какую. Иначе чего это она его второй раз в жизни увидала и потянулась так горячо? Точно волшба это. Одной только старой Ренчи ведомо, как напасть такую навести... Точно! К Ренчи Марицу надо вести, чтоб разорвала она оковы эти волховские!
   Как не отнекивалась Марица, как не брыкалась, а повела её мать к старой волховице. Тут уж все соседки прознали, что кузнец к Марице свататься приходил, так и столпились вокруг двора, посочувствовать материнскому горю пришли. Всей гурьбой подхватили они Марицу за руки и на окраину деревни повели, ко двору старой Ренци. Как увидала волховица гостей нежданных, как услышала в чём прошение их, так под ноги им плюнула и проворчала:
   - Кузнец Фарко-то? Не моей он породы, чтоб привораживать. Выдумали чего... А раз не было приворота, не будет и отворота.
   С тем Ренчи дверь и захлопнула. А кумушки давай голосить у её порога:
   - Верно сама с кузнецом в сговоре!
   - Зачем девку во цвете лет погубить вздумали?
   - Изверги, чтоб вам пусто было!
   - Гнать их надо прочь из деревни, а то нам всем житья не будет!
   - Точно, гнать, пока всех девок в деревне не извели!
   Тут дверь отворилась и снова вышла волховица. Грозно глянула Ренчи на баб притихших да сказала только:
   - А ну пошли вон от моего дома. А то прокляну.
   Охая и ахая разбежались бабы со двора немедля - никому проклятой стать не хотелось. Иные и вовсе матушке Марицы шепнули:
   - Делать нечего, сильна волшба. Видно, придётся тебе дочь за кузнеца отдать, чтоб полуночников с кромешниками не прогневать. А то вон как разошлась незнать после грозы-то...
   Но не хотел батюшка про то и слышать. Не для того он дочь единственную растил, чтоб вдовцу-отшельнику в жены отдавать. Как ни упрашивала его Марица, какими словами только про Фарко не рассказывала, а всё равно стоял батюшка на своём:
   - Чего человеческого ты в этом поганце усмотрела? Сгубил он всех своих жён, как есть сгубил. И тебя погубит, если не опомнишься. Забудь ты про него, забудь, если жизнь дорога.
   Но как забыть, коли люба она Фарко. А если люба, то как же он без неё будет? Ведь сколько в жизни настрадался он, зачем же теперь его мучать? Ох, матушка, ой, батюшка, что же наделали вы?! Иные родители и не посмотрят, отдадут дочь за первого, кто попросит, и рады тому будут. А батюшка ведь счастливую жизнь Марице устроить задумал, да счастливую по своему разумению. И ведь надобно родительского слова слушаться беспрекословно. Да как тут покорной быть, после поцелуя-то жаркого?
   Как ни глядели бабушка с матушкой за Марицей, а всё же пошла матушка в курятник за яйцом, а бабушка заснула ненароком - вот и улучила Марица миг, чтоб из дома к Фарко сбежать, хоть глазком одним увидеться.
   Запыхалась она вся, пока рощу пересекла, да к кузне прибежала. Заколотила Марица в дверь отчаянно, а как Фарко дверь открыл, так и кинулась да обняла его. Так и стоят они недвижно, Марица кузнецу голову на грудь положила, а он её за плечи хрупкие обнимает:
   - Уж прости, - говорит, - не приглашу я тебя войти.
   Испугалась Марица слов этих, понять не может, за что же Фарко её гонит. А он смотрит на неё и приговаривает:
   - В третий раз в дом этот только женой моей войдёшь.
   Как услышала это Марица, так улыбкой и просияла. Да припомнила она батюшкины слова и тут же вся радость вмиг улетучилась.
   - Не хочет он меня за тебя отдавать. Оттого что люди про тебя говорят, не хочет.
   - А ты, стало быть, людским россказням не веришь?
   - Давно уж не верю. Ведь знаю я, не такой ты, не такой!
   Помолчали они немного, в объятьях друг друга нежась. Молвил тут Фарко:
   - Делать нечего. Снова ко двору твоему приду, пока батюшка твой ко мне не переменится.
   - Придёшь? - не веря счастью такому, переспросила Марица.
   - Приду и не раз, если то понадобится. Мне ведь такую как ты за всю жизнь не сыскать.
   Марица от слов таких уж первым снегом растаять готова. Спрашивает, значит:
   - А какую такую?
   Помолчал кузнец, подумал, да ответил:
   - Такую, что быстрей космача бегает и с синими ладошками порой ходит.
   Как услышала это Марица, так не знала, что и думать. Всерьёз он это говорит или опять издевается? Видно, понял Фарко по личику её насупившемуся, что не понимает его Марица, так и прибавил:
   - А ещё такую, что гибель барскому зову предпочтёт. Много испил я горестей из чаши барской, что не хочу больше. А ты и сама знаешь нрав господский, что к барским милостям ни за что теперь не потянешься вовек. Знать ты должна, ещё два года пройдёт, прежде чем закончу я работу свою и выкую ограду для барского поместья. Как свершится то, уж и не знаю, что и будет со мной. Может, найдёт для меня барин работу новую, а может и продаст, как предыдущий продал. Но ты знай, коли будет так, то не побоюсь я тебя с собой увезти. Барина уговорю меня лишь с тобой продать. А если не выйдет, то выкраду тебя, выкраду и с собой увезу. Убежим от господ прочь. Прочь от них и милостей их подлых.
   - Фарко, - испугалась Марица, - да как же можно против бар бунтовать? Ведь это верная смерть.
   - Сильно ли ты смерти боялась, когда от космачей удирала?
   Подивилась Марица вопросу такому, да всё же ответила:
   - Так и не думала я про то, когда со всех ног бежала. Про спасение одно лишь мыслила, его одного желала.
   - И то верно. Если нависнет над нами гнев господский, ты не о смерти, ты о спасении думай. Будь покойна, вместе сыщем мы его для себя и детей наших.
   Как сказал он это, задумалась Марица, да спросила о том, что сердце тревожит:
   - Если от бар ты меня выкрасть готов, то и из батюшкиного дома без благословения увезти сможешь?
   Подивился Фарко речам таким:
   - Что ты говоришь? Откуда мысли такие в голове твоей появились? Это против бар подлых и бессердечных бунтовать не грех вовсе. А вот родительской воли слушаться нужно. Никуда я тебя из отчего дома не увезу, пока батюшка твой не позволит.
   - Не хочет он, Фарко, не хочет! - разволновалась Марица. - Сказал, что не отдаст за тебя, сказал забыть о том и не думать.
   - Это сейчас он того не хочет, - спокойно молвил ей Фарко. - Погоди, пройдёт время, передумает он. А я ко двору вашему исправно приходить буду, пока не переменится ко мне батюшка твой.
   - Будешь? - в надежде, словно не веря, переспросила Марица.
   - Буду, ты только жди и не отчаивайся.
   Смотрел на неё Фарко нежно-нежно. Думала Марица, поцелует он её сейчас, да тут голоса из рощи послышались, громкие такие, да ещё и Марицу кличут.
   - Верно, за тобой вся деревня явилась, - протянул в задумчивости Фарко. - Ты лучше беги домой, пока не явились они сюда, да не увидали нас. Тропинками глухими беги, авось, не заметят.
   Не дождалась Марица, когда Фарко в поцелуе прощальном к губам её прильнёт. Указал он ей тропу неприметную, так она и кинулась по ней через рощу домой бежать.
   Как ни таилась Марица от голосов людских, как ни уворачивалась, а стоило ей из осинника выбраться, тут и схватили её бабы под руки и домой повели.
   - Вот, - говорят они раздосадованной матушке, - совсем разума лишилась, к кузнецу бежала, да хорошо, что мы её на подступах поймали, увели о погибели неминуемой.
   С тех пор за Марицей не то что мать с бабушкой зорко следили, но и братья. Никуда её из дома одну не выпускали и дома одну не оставляли. Да что толку? Хоть Марица к Фарко и не сбегала более, но и сваты ко двору их и не ехали вовсе. Все вокруг знали про позор-то, как девица на всю улицу кричала, что лишь за кузнеца пойти хочет. Где это видано, чтоб девицу о желаниях её спрашивали? Позор, позор!
   Страдала матушка от пересудов соседских, хмурился батюшка от мысли, что не пожелает теперь никто его дочь себе в жёны взять. Да только нашёлся такой человек. Как и обещал, приходил Фарко всякую неделю ко двору марициному, и всякий раз прогонял его батюшка, не желая про сватовство слушать. Всякий раз забавлялись соседи ругань эту слушать, да и лишний раз на кузнеца нелюдимого было интересно им посмотреть. А Марица ждала и верила, что скоро сдастся батюшка, поймёт, что никто кроме Фарко не попросит её в жёны, поймёт да благословит на свадьбу.
  
  
   Шли дни, летели недели, а тут и пора жатвы настала, а за ней и неминуемый час уплаты оброка пришёл. Собрались мужики деревенские на сход, мешки с зерном ичным притащили да пересчитали, а после на телеги погрузили и к имению барскому поехали. День прошёл, другой, третий... Вернулись мужики в деревню с головами опущенными, в думах тяжких. Отказался барин оброк одним лишь зерном принимать, припомнил свиней передавленных, сказал - хоть снег, хоть град, хоть космачи голодные, а не должно быть барину убытков, потому пусть изыщут теперь землепашцы уплату за свининку, что на барский стол не попала.
   Думали, гадали, как недоимку уплатить. Зерна в амбарах осталось всего ничего - лишь бы самим до лета дотянуть. Свиней нет, так не коров же на убой отдавать - так и без молока с маслом и без сыра с творогом остаться можно. Решили, чтоб барина уважить, откопать у кого сколько схоронено медяных гиняков, да отдать ему, ненасытному, чтоб отстал от трудяг честных.
   Как приехал за недоимкой Абша окаянный, так и подал ему староста Жольт медяные монеты. Пересчитал тот, да рассмеялся:
   - Это чего это? Недоимка разве? Да нет, подаяние это. - Как сказал он это, так вмиг смеяться перестал и рассвирепел не на шутку. - Вы что, людишки подлые, вздумали барину милостыню подавать, будто он голодранец какой?!
   - Помилуй, Абша, - говорил ему староста, - всё что скоплено было, всё тебе отдали. Откуда ж нам больше денег взять? Видим-то мы их только, когда господа заезжие в деревне останавливаются и молочка подать просят или коня загнанного обменять. Вот тогда и уплачивают нам монетой. А более ни от кого мы гиняков не получаем. Не от барина же их ждать.
   - От барина?! - взревел Абша. - Да вы, воры, разбойники, одной лишь милостью его на его же земле живёте. Нет здесь ничего вашего, ни коров, ни коней, с которых вы гиняки получаете! - Сказал это, а сам монеты в карман спешно сунул.
   Нахмурился тут староста Жольт, да сказал Абше:
   - Забирай, что есть, а другого нам и нечего дать за свиней, что барские псы же и загрызли. А коль не понравится плата, так пускай не ездит больше барин на охоту через нашу деревню. Нечего ему тут делать, коли хочет он оброк полный получать.
   - Как ты, хам, посмел барину указывать?! Бунтовщики! Против власти барской восстали! Погодите, найдётся на вас управа!
   И со словами этим заскочил Абша скорей в экипаж и прочь уехал.
   Подивились только мужички, плечами пожали да разошлись по делам своим. И не прошло недели, как сам барин в деревню явился, а вместе с ним и полк солдатский. Смотрят мужички на людей с ружьями, и понять не могут, зачем те здесь.
   - Землепашцы, - обратился к ним барин, - до меня дошли слухи, что вы отказались выплачивать положенную вам подать.
   - Да как же так, барин, - удивился староста Жольт, - ведь отвезли мы тебе всё зерно с полей.
   - Да, но платы за свиней, которых вы своей ленью столь бездарно погубили, я так и не увидел.
   - Так ведь собрали мы... - возмутился было Жольт и тут на Абшу ухмыляющегося глянул. - Прикарманил, украл! Вор он, барин, как есть вор!
   Шепнул тут что-то Абша барину на ушко, а тот улыбнулся украдкой и снова к Жольту обратился:
   - У меня другие сведения на сей счёт. То, что вы передали, едва покрыло расходы моего управляющего на дорогу до вашей деревни и обратно. Это не те деньги, на которые я рассчитывал.
   - Так нет других барин, последнее тебе отдали.
   - Так значит, вы отказываетесь исполнить свой долг и покрыть мои убытки от вашей безответственной выпаски свиней в лесу, а не в закрытом загоне?
   - Так ведь, барин, уже перепорол ты полдеревни за тех свиней проклятущих. Чего же тебе ещё надобно? Так нет у нас ничего. Только то, что самим нужно, чтоб с голоду не помереть.
   Улыбнулся тут барин лукаво:
   - Так значит, что-то всё же у вас осталось.
   Обомлел тут Жольт, через силу вымолвил лишь:
   - Так ведь это последнее... зиму пережить...
   - Значит, вы не хотите этого отдавать? - упёрто спрашивает барин.
   - Как можем?.. Ведь для детушек это наших...
   Тут подошёл барин к офицеру солдатскому, сказал ему что-то, да прочь к экипажу своему направился. И тут как рявкнет офицер на всю округу:
   - За неповиновение законному душевладельцу и противление власти господского сословия, а, стало быть, восстание против королевской власти - покарать бунтовщиков!
   И тут вскинули солдаты ружья, прицелились, и стали по мужичкам палить. Кинулись люди по полю кто куда бежать, спасаться, а солдаты за ними идут, ружья свои перезаряжают и снова палят.
   А бабы с детишками по домам сидят и понять не могут, откуда гром средь ясного неба взялся. Верно, опять незнать шалит. А как стихло всё, по дороге кони резвые, всадниками подгоняемые, промчались, да с ржанием таким громким и жутким, что кто во двор хотел выйти поглядеть, те и не решились. Как ускакали всадники прочь, вскоре и мужики с поля вернулись, да отчего-то не все.
   Как вошёл Вазуль в дом, так матушка его и спрашивает:
   - А отец-то где?
   А Вазуль не отвечает и глаза прячет.
   - Чего молчишь-то? - взволновалась мать. - Где отец твой? Вместе ж к барину на сход уходили.
   - Вместе, - сказал, наконец, Вазуль, - а живым я один воротился.
   Не сдержал тут он слезы и обратно во двор вышел. А мать, ушам своим не веря, в дверь-то распахнутую глянула и как завыла, да во двор рванула. Тут и Марица с Титу и бабушкой из дома выбежали, да в плаче к земле припали. Лежал батюшка на траве недвижно, а из-под спины его кровь сочилась и по земле ручейком бежала.
   - Убили! Баре, окаянные, кормильца нашего убили!
   С десятка дворов в тот день плач и вой доносился. Осиротели дети, овдовели жёны, матери сыновей своих потеряли. И староста Жольт свою голову седую в поле сложил и внук его, что ещё и жениться не успел, и косарь, и пастух, и пасечник...
   В следующий день снесли невинно убиенных к кургану, громом битому, да закопали в нём. Справили тризну в помин имени их доброго, отпели песнями прощальными. Да что толку долго слёзы лить - стали деревенские решать и гадать, как им дальше жить. Старосту нового избрали - мельник им стал, отец Яцинта.
   А в доме Марицы главой самый старший мужик стал, Вазуль, то бишь. А коль глава он, так, стало быть, с женитьбой медлить ему не стоит. Да где тут о своём счастье думать, коли опять кузнец Фарко во двор пожаловал, сестрицу Марицу в жены себе просить.
   - Печалюсь о беде и потере вашей, - сказал кузнец, как только Вазуль его в дом пустил. - По барской милости мы живём, по барской милости же и умираем.
   Как увидала Марица Фарко, так встрепенулась вся, да к нему бы навстречу побежала, кабы матушка за подол не придержала и не дёрнула её обратно на лавку сесть. А Фарко и сам на Марицу смотрит, да так, что от взгляда его теплей на сердце становится.
   Спрашивал Вазуль кузнеца:
   - А что же ты, Фарко, в тот день на сход не пришёл? Или тебе барское слово не указ?
   Отвечал ему кузнец:
   - Оттого не пришёл, что плачу барину оброк личный, работой своей штучной, что заказал он мне. Да исправно я его плачу, что на годы вперёд хватит.
   - Вот как... А я вот всё думаю, отчего барин тебя не в поместье своём поселил, а к нам выслал. Коли работал бы ты при нём, так не надо было бы Абше издали такой решётки кованные забирать да вдаль такую металл для работы везти.
   Может, думал Вазуль в ответ услышать, что боится барин кузнеца за то, что тот с незнатью знается, да ответил ему Фарко:
   - Видно по одной лишь глупости своей барин меня подальше от себя да поближе к людям поселил.
   - По глупости, говоришь?
   - А как же ещё. Только глупый барин кузнеца, что может оружие ковать да весь люд честной им снабжать, подселит к землепашцам, коих убивать не стесняется.
   Как услышал это Вазуль, так не сразу с ответом нашёлся:
   - Это ты к чему ж клонишь?
   - Сказал, что думаю. А про остальное ты сам решай.
   И призадумался Вазуль, да так сильно, что чуть не позабыл про дело, ради которого гость нежданный пришёл.
   - Так ты что это, - спросил кузнеца Вазуль, - к бунту призываешь? Так ведь батюшку моего без вины убили, когда бунтовщиком всякого мужика деревенского объявили.
   - А вот будь у всякого мужика оружие в руках, ещё не известно, кто бы в наступление шёл, а кто прочь бежал.
   Смотрел Вазуль на Фарко внимательно, да заключил:
   - Нет, и верно люди говорят, что ты с вражными духами знаешься. Видно полуночник какой тебе на ухо нашептал сей план коварный - подговорить деревенских к бунту, чтоб всех нас до единого солдаты убили. Нет уж, не поддамся я твоим уговорам против бар бунтовать. А решению батюшки верен останусь - не отдам за тебя сестрицу.
   - Вазуль! - вскочила было Марица, да мать тут же её обратно на лавку усадила и молчать велела.
   - Нет, решено, - настоял братец, - прав батюшка был, недобрый ты человек, Фарко, погубишь Марицу, как есть погубишь. Если и не волшбой, так бунтовскими своими намерениями. Понял мой ответ?
   Встал тут Фарко, да без лишних уговоров к двери направился:
   - Я-то что, - сказал он напоследок, - это вас ворами и бунтовщиками назвали и в вас стреляли. Не в меня.
   С тем и ушёл он. А Марица, наконец, с места сорвалась, да к окну кинулась, чтоб хоть ещё чуток вслед Фарко поглядеть.
   - Ох, болезная моя, - покачала головой матушка. - Совсем разума лишилась. О нём одном, проклятущем, думает-то.
   А Марица не стерпела, да на Вазуля с упрёками кинулась:
   - Ты что же, что же делаешь? Зачем жизнь мою губишь? Ведь знаешь сам, никто меня больше в жены брать кроме Фарко не желает. Боятся все. А ты единственному ему отказываешь. Зачем? Хочешь, чтоб так в девках я и осталась? Чтоб вековухой в доме твоём всю жизнь лишним ртом пробыла?
   - А хоть и пробудь, - ответил он ей. - Не попрекну тебя куском хлеба. И жена моя будущая и дети не посмеют попрекнуть. Ведь сестра ты мне, кровь родная. Как же я могу тебя на погибель кузнецу отдать? Глупая ты, не понимаешь совсем - опасный он человек. Пусть и враньё это всё про полуночников в кузне и что приворожил кузнец тебя, а всё равно дурной он человек. Оружие он задумал ковать, мужиков против солдат вооружать... Где это видано? Землепашцы мы, мирные люди. Трудом своим живём, чужой хлеб не едим. А тут, убийцами нас кузнец сделать хочет. Не бывать тому!
   Ничего Марица поделать не могла - упёрся Вазуль, и повторял всякий раз, что верен он отцовской воле, а отец Марицу кузнецу в жены отдавать не велел. А ведь как убили баре отца, так Марица всякий день обещание Фарко защитить её от господ вспоминала, оттого ещё больше думала о нём и скорой встречи да свадьбы желала. Печалило её решение брата, да всякий раз, как думала об этом, вспоминала Марица напутствие Фарко ждать и надеяться. Вот и ждала она. А Фарко неизменно всякую неделю ко двору их приходил, да только теперь Вазуль его на порог не пускал, так во дворе и говорил, что не изменит отцовскому решению. А соседи снова шушукаться принялись. Иные бабы говаривали матушке:
   - Верно от того все наши беды, что кузнец в деревню зачастил. И точно, как стал он ко двору вашему ходить, с тех пор и мужиков-то наших солдаты поубивали. И мужа-то твоего убили! Так это ж кузнец на вас гневается и силы чёрные на нас насылает... А Вазуль-то тоже упёрся. Как бы с ним чего дурного не случилось.
   В испуге от речей таких прибежала мать домой, и как Вазуля с сенокоса дождалась, так разговор с соседкой и пересказала.
   - Будь спокойна, матушка, - отвечал он ей. - Не злой это рок над нами витает, и не кузнец ему виной.
   С тем и успокоил он её. Да и забыла мать про глупости соседские, ведь забот-то новых и радостей прибавилось: нашёл, наконец Вазуль себе невесту по сердцу - дочь пасечника убиенного. Ох и злилась на него Марица, всякий раз попрекала, что жену молодую он в дом скоро приведёт, а сестру родную из дома этого выпускать не хочет.
   Раз ночью до того Марица себя терзаниями и обидами извела, что заснуть не смогла. И вдруг слышит - в окно стучит кто-то. Уж не Фарко ли? Точно он! Увидеться хочет, слово важное сказать. Встала Марица с кровати да тихонечко на цыпочках к окошку подошла. Как одёрнула она шторку, так чуть с испугу на пол не повалилась. Стоял за окном батюшка, бледный весь, а глаза такие странные, будто и не его вовсе.
   - Дочка... открой мне, дочка...
   А голос до того глухой, до того жалобный, что рука сама к щеколде потянулась, да остановилась на полпути.
   - Батюшка, ты ли это? - спросила его Марица, а голос у самой дрожит.
   - Я дочка, а кто же ещё?
   - Так ведь мы тебя в кургане схоронили. Зачем же ты обратно пришёл?
   - Так голодно мне, доченька.
   - Как же так? Ведь мы тебе бадью похлёбки сварили, в бочонок закатали, да в кургане оставили, чтоб было тебе чего в верхнем мире есть.
   - Так ведь кончился тот бочонок, дочка. Вот и пришёл я, думал, кровиночка родная в куске хлеба не откажет. Ты открой, впусти меня, да накорми.
   Сжалилась Марица над родителем, отодвинула щеколду, да окно на себя дёрнула... Да не тут-то было - ведь прибили отец с Вазулем на окна и двери петли с замками, чтоб Марица в ночи, пока спят все, к кузнецу не убежала.
   - Не могу, батюшка, ты же сам все замки эти против меня навесил. Не открыть мне запоры.
   - Так ты ключик найди, доченька, найди и впусти меня. Уж больно кушать хочется. Давно не ел я.
   - Да где ж я ключ возьму? Нет его у меня.
   - А ты возьми у того, кто хранит.
   - Так откуда ж мне знать, кто хранит и где?
   - Да знамо, под подушкой. Доченька, ты только открой мне, да накорми.
   Делать нечего. Хоть и изменила батюшку смерть безвременная, хоть глаза его туда-сюда неприятно бегают и мерцают, а всё равно жалко родителя. Кто ж знал, что одной бочки похлёбки в верхнем мире ему мало будет?
   Вернулась Марица в опочивальню, да стала к домочадцам спящим приглядываться. Кто же ключ из них прячет? Может матушка? А может Вазуль? Пока приглядывалась да выбирала, к кому первому руку под подушку засунуть, как услышала Марица голос бабушкин:
   - Ты чего это встала? Чего не спишь?
   Как услыхала это Марица, так и обрадовалась даже:
   - Ой, бабушка, так ведь батюшка вернулся. Под окном стоит, просит впустить и накормить его.
   - Ты что говоришь-то такое? - изумилась та.
   - Так правду я говорю. Ты встань, пойдём, и сама увидишь.
   Закряхтела бабушка, когда Марица ей и из кровати выбраться помогла, поохала, пока она ей из опочивальни не вывела. Как только глянула бабушка в окно и лик за ним увидала, так и разволновалась вся:
   - Ой... ой! Прочь иди, прочь! Не мой ты сын, не сын!..
   От шума такого суета в доме поднялась. Проснулись, кто не спал, и на крики прибежали, да спрашивают, что случилось, а за окном никого уж и нет.
   - Батюшка там стоял, - заверяла Марица, - правду говорю, приходил он, есть просил.
   - Нет, - беспокойно молвила бабушка, - не он это, не он. Видно, кромешник какой облик сына моего принял, да обманом в дом хотел явиться. Но не он это, не сын...
   А матушка с Вазулем и Титу слушают и понять не могут, приходил кто или нет, да не перепутали ли в темноте чего. А Вазуль на всякий случай дверь отпер и во двор оглядеться вышел.
   - Нет там никого, - заявил он, - только огоньки над курганом видны.
   Тут уж все из дома высыпали и давай во все глаза во тьму ночную вглядываться. И точно, кружат над насыпью с полдесятка огоньков разноцветных, переливаются.
   - Видно, - сказала мать, - по числу покойников, что от пуль солдатских погибли. Видно, души страдальцев наших покоя найти не могут, вот и кружат над останками своими бренными.
   Долго еще сверкали огоньки, да не вытерпел никто за ними всю ночь наблюдать - в дом вернулись. А на утро пронеслись по деревне с десяток сплетней, что ночью де покойники каждый в свой дом приходили и впустить их просили да поесть чего подать. Вон и староста Жольт с внуком приходили, да открыли им дочь с сестрою. Так и лежат они теперь в постели болезные, встать не могут, охают и мучаются от потери сил всяких. Видно, не супа какого покойники хотели искушать, а сил жизненных у родичей своих.
   - Уж лучше бы они своих убийц мучили, а не родных, - говаривали про то.
   Взволновались люди в деревне, пожелали к кургану идти, да разрыть его, чтоб узнать, на месте ли убиенные или как псарь барский, сбежали из кургана и бродят где по округе и по ночам к родичам в дома стучатся.
   Как разрыли мужики курган, так пахнуло на них не смрадом трупным, а запахом до селе им не знаемым. А как увидели люди покойников, так и ахнули. Вряд лежали они, как и оставили их - все на месте. А лица-то у них зелёные! И точно, ни чёрточкой не изменились, ни носы, ни глазницы не провалились - будто недавно совсем они преставились. А лица отчего-то зеленёхоньки.
   Думали люди, гадали, как покойники из кургана не вылезая к домам своим ходить сподобились, да так ничего и не придумали. Решили только каши побольше наварить, да в бочонки закатать и в кургане их оставить, чтоб уж этим покойники сыты были и не тревожили больше живых.
   Как исполнили задуманное, так, вроде, мертвые живых и не беспокоили вовсе. Болезные выздоровели, здоровые повеселели, ведь настала пора свадеб в деревне. Уже и Вазуль невесту свою Иляну готовился вскоре женою в дом привести. А Марица всё дулась, и радоваться за брата на свадьбе его отказывалась. Хоть и приходил Фарко исправно к их двору, а всё равно стоял Вазуль на своём, и возвращался кузнец обратно ни с чем. Вот и горевала Марица, что уж почти все девки, с которыми она на вечёрки ходила, нынче замуж выйдут, а она так вековухой и останется.
   Так и накликала Марица горестью своей беду на всю деревню. Приехал к старосте новому управляющий Абша, да не один, а со слугами - мужиками здоровенными, крепкими. Объявил тут изверг окаянный, что барин про убыток свой от свиней не забыл и решил, раз землепашцы подобру-поздорову уплатить ему оброк отказались, стало быть, сами теперь в уплату за свиней и пойдут - продал барин с дюжину парней и мужиков молодых в рекруты, а Абша теперь пусть выбирает, хватает, да к барскому поместью их гонит, откуда молодцев в поселение рекрутское и отошлют.
   Ой, что началось-то!.. Слуги барские парней с мужичками хватают, руки им верёвкой в ряд обвязывают, а жены с матерями да детушками следом бегут, мужиков своих за руки тянут, в ноги падают, голосят и слёзы горькие льют. Знают ведь, кого в рекруты забирают, тот уж домой никогда не вернётся. Коли на войне не погибнет, так по пути с голоду помрёт, а коли не помрёт, так останется на всю жизнь в поселении рекрутском, так и семьёй там обзаведётся и помрёт там, а дети его сами солдатами станут, и их дети, и их...Так и будут жить на чужбине от семьи родной отлучённые навек.
   Вот и Вазуля слуги сцапали, верёвкой обмотали, да за телегой привязанного идти заставили. Бегут матушка с Титу и Марицей да Иляной, к нему на шею с плачем кидаются, а слуги барские их отпихивают да кнутами в воздухе рассекают. По всей дороге плач бабский стоит, иные так за телегой бегут и без сил на землю валятся, смотрят лишь вслед мужьям и сыновьям своим, ведь знают, не свидеться им больше никогда.
   Как вернулись матушка с Титу и Марицей домой, так бабушка и молвила им грозно:
   - Что живого оплакиваете словно покойника?
   - Забрали сыночка моего... - голосила в ответ матушка, - не увижу его больше...
   - И я своего не увижу, - отрезала бабушка.- Так оттого, что мёртв он. А ты Вазуля заживо хоронить не смей. Кто знает, как теперь жизнь его сложится.
   - Ой, да как же он без на-а-ас...
   - Это нам без него тяжко будет. А ты не про то думай. Думай, что там далеко всё хорошо у него. Думай, что солдатом он станет, а там, может и до офицера дослужится, видным человеком станет, что не посмеет никто его ни сечь, ни бить, ни куском хлеба попрекать. Тогда лучшая его жизнь ждёт, что радоваться надо, а не слёзы лить.
   Послушала мать бабушку, уж и плакать перестала. Сказал ей тогда Титу:
   - Не печалься матушка. Хоть и помер батюшка, да увели Вазуля, а всё равно есть в доме мужик, значит, не пропадём.
   Смотрит матушка на мужика этого, что ростом ей по плечо, да опять слёзы на глазах наворачиваются. А Титу не отстаёт, дальше говорит:
   - Не бойся, к следующему лету подрасту я, да в поле выйду и за троих работать стану, как батюшка тому учил. Прокормлю я и тебя, и бабушку, и сестрицу Марицу. Заботиться о вас отныне моя обязанность, так что будьте покойны, исполню я долг свой мужицкий.
   Растрогалась тут матушка, ободрила Титу бабушка, да слова похвальные сказала. А всё же первая забота Титу не о прокорме была, а о сестрице своей Марице, ведь снова пришёл в дом их кузнец Фарко:
   - Слышал про горе ваше. Вот, подсобить вам пришёл.
   - И чем же это? - удивилась матушка.
   - Рот лишний от вас забрать. Зима впереди. Может, и запаслись вы знатно, да вот на следующий год поубавилось в семье вашей землепашцев. Как дальше-то жить будете?
   Встал тут Титу, к дядьке взрослому подошёл, да сказал твёрдо так:
   - А ты в следующий год и приходи, чего загадывать?
   Тут невольно улыбнулся кузнец, когда слова мальца заслышал:
   - Ты что же, не хочешь с сестрой своей расставаться?
   - Батюшка её за тебя отдавать не велел, брат Вазуль тоже, потому что злой ты человек, к бунту его подстрекал. Вот и я как единственный мужик в доме верен их слову буду - не отдам сестрицу.
   Тут уж Марица не стерпела, вскочила да прикрикнула:
   - Мужик он в доме! Вот сейчас как отвешу тебе подзатыльник!
   Но тут одернула её мать:
   - Сиди уже.
   И Марица покорно на лавку-то и села. А Фарко на неё с улыбкой глянул, да снова к Титу обратился:
   - Что ж, - говорит, - мужик так мужик. Вон брат твой старший верен слову и делу был, не желал против бар взаправду бунтовать, за отца вашего мстить. А теперь самого его в рекруты забрали. Вот погоди, пройдёт время, учудит барин ещё что, да призовёт солдат деревню вашу снова карать. Может тогда и брат твой, солдат, в края родные вернётся, да будет из ружья землепашцев безоружных расстреливать, как его самого когда-то. А может и в тебя целить будет и выстрелит даже, потому как не узнает брата родного за давностью лет.
   - Ты к чему страсти-то такие говоришь? - разволновалась мать.
   - А к тому, - говорит ей Фарко, - что мужик в доме вашем может быть мать с сестрой и бабкой прокормит. А вот как защищать будет, коли опять баре веселиться приедут?
   Повисла тут в доме тишина, что никто на вопрос тот и ответить не пытается, всё больше в пол смотрят, особливо Титу. Похлопал его кузнец по плечу со словами:
   - Что ж, мужик, ты подумай над словами моими, хорошенько подумай, да в следующий раз обстоятельно и ответь. И ты, матушка, тоже подумай об том, - и пошёл он к двери, не дожидаясь, пока его прочь погонят.
   Да уж, было о чём задуматься после слов кузнеца-то, а тут ещё соседки матушке наговаривать стали:
   - Смотри, как всё складно получается. Кузнец у мужа твоего Марицу просил, тот не дал и вскоре помер. Вазуль отказал и тоже из деревни сгинул. Смотри, как бы с Титу чего не случилось. Знамо не просто так мужики в вашем доме переводятся. Недобрый глаз у кузнеца, злопамятный он.
   Слушала их наговоры мать и охала, не зная, как и быть теперь. А тут ещё заговорили, что по деревенской дороге, что к кузне ведёт, ездить нынче опасно, потому как только солнце зайдёт, начинают носиться по ней вихри пыльные, высокие. Кого вихрь догонит и ветром своим обдаст, тот захворает и сляжет. Говорили о том в народе, что это полуночники к кузне летят, озорничают и людей на потеху кузнецу губят. Да только встречали мужики эти вихри и когда в соседнюю деревню ездили, далеко от кузни то было. А одна баба сказывала, что как-то нагнал её вихрь, жаром обдал, тут и услышала она голос сына своего, что давеча в рекруты забрали. Говорил он ей:
   - Матушка, не горюй, мне здесь вольно летается...
   А потом пронёсся вихрь дальше и пропал вовсе. А баба та и поняла, ведь дорогой той рекрутов из деревни уводили, так видно сынка её заморили в пути, на обочине помирать бросили, а теперь душенька его вихрем по дороге той носится, сойти с неё не может.
   Как прознали о том матери и жены рекрутские, всё чаще на дорогу выходить стали, вихри поджидать, чтоб шепнули им сыновья и мужья что, хоть голос их услышать. И прилетали вихри к иным из них и шептали им слова успокоения.
   И Марица с матушкой на дорогу ту выходили, да только не прилетал к ним вихрь никакой. Вот и надеялись они, что жив их Вазуль.
   Да недолгой радость их была. Снова в деревню Абша окаянный пожаловал, с приказанием от барина сыскать мальчишек толковых, да отправить их в столицу на обучение ремёслам, чтоб сделались они мастерами искусными и работой своей несли барину личный оброк, как кузнец Фарко несёт.
   Заголосили матери, за сыновей своих малых руками цепляясь. Ревели мальчишки, когда слуги барские из домов их вытаскивали и в повозке тесной, решётчатой закрывали. Как Титу из дома забрали, кинулась матушка в ноги Абше:
   - Помилуй нас, пощади! Уж мужа я этим летом лишилась, когда с поля он не вернулся. Сына моего старшего в рекруты осенью забрали. Единственный сын при мне остался, да и того забираешь ты. Смилуйся! Оставь мальчика моего, матери в утешение.
   Но жестокое сердце было у Абши. Усмехнулся он слезам бабским, в экипаж свой сел, да укатил с ребятами, забранными к поместью барскому.
   Сидели в доме молча Марица с матушкой и бабушкой, уже и слёз у них не осталось. Была семья большая, дружная, да ополовинили её, всех мужиков забрали, да баб и девку одну сиротами оставили.
   И много таких дворов отныне в деревне было. У кого мужа-кормильца отняли, у кого дитя. Да только в одной семье Марицы всех мужиков забрали себе баре. Говорили о них:
   - То, верно месть кузнеца, сглазил их...
   - Да нет, это Марица-болотница после щуповых объятий проклятой стала, вот и губит мужиков всех. Кабы за кузнеца вышла, и его бы сгубила.
   В зимние-то вечера ходили бабы друг к другу в гости чаи распивать, песни петь, да рукоделить за разговорами. А в эту зиму если и пели, то песни грустные, если и захаживали в гости, то двор Марицы стороной обходили. Одна лишь мать Дорики, тетушка марицина, в дом их ходить не боялась. Вот она-то за разговорами всякими и спросила матушку:
   - Что, сестрица, приходил к тебе кузнец?
   - Нет пока, - отвечала она. - Но чую сердцем, придёт скоро, проклятущий.
   - Так и хорошо, что придёт. Уважь его, сестрица. Теперь, к чему упрямиться?
   А матушка на неё уставилась и понять не может, шутит ли сестра родная или издевается как.
   - Ты чего это? Чего говоришь-то?
   - А то и говорю, что мужики твои упрямые как один были. Напридумывали себе невесть что, и давай каждый слово другого поддерживать. А девка-то во цвете лет чахнет. Что племянница, - обратилась она к Марице, - тяжко тебе взаперти сидеть?
   - Тяжко тётушка, ой, как тяжко. Ни света белого увидеть, ни к речке сходить, ни в роще погулять.
   Заворчала тут матушка:
   - Знамо, зачем в рощу-то хочешь. К нему, окаянному.
   - А хоть и к нему, - задерзила Марица. - Всё лучше, чем с вами тут с тоски киснуть.
   - Ух, неблагодарная, - взревела матушка. - Мы её поим, кормим, а она с нами знаться не хочет. Совсем от рук отбилась. А ведь какая послушная прежде была, пока кузнеца этого не повстречала.
   Слушала её мать тётушка внимательно, да сказала:
   - Что же ты, сестрица, когда дочь-то растила, неужто думала, что она при тебе навеки останется? Ведь готовила ты её в невесты и сватов сколько разных принимала. Так чего передумала в жены её отдавать?
   - Так кому отдавать-то? Кузнецу, что двух жён своих схоронил? Верно, и её схоронить собирается и на четвёртой жениться.
   - Эх, сестрица, да разве вдовец одинокий плохая пара будет? Нет, самая лучшая.
   - Это с чего ты взяла такое?
   - А с того, что сама в женах была, знаю, что счастья с мужем молодым не сыскать вовсе.
   Тут она и притихла. Да и матушка сникла, не говорит ничего, будто и без слов всё понимает. Не стерпела тут Марица, спросила:
   - Тётушка, а отчего с молодым счастья не будет?
   Вздохнула та тяжко, да и рассказала:
   - Ох, Марица, может, кому и будет счастье, а вот мне не было вовсе. Отдал ведь меня батюшка в жены парню, что в соседней деревне жил. Я ведь его до свадьбы и не видела вовсе - на сватовство-то к нам он не приезжал. Когда меня батюшка за него отдавал, то сказал, мол, не горюй сильно, если не сложится, так угол в моём доме для тебя всегда найдётся. По началу-то вроде хорошо всё было. Мужу я по нраву пришлась, да и я к нему привыкла. А вот мать его с первого дня меня невзлюбила, изводила по мелочам всяким и без них. А я мужу и пожаловаться на неё не могу, ведь мать его, как можно, не поймёт, да ещё сам отругает. Да и слушался он её во всём и всегда. А как Дорику я родила, так мать его словно взбесилась. Всё наговаривала сыну своему, мол, негодная у тебя жена, только девок рожать и способна, нет чтоб мальчонку. А муж мой и Дорике рад был, видно я ему люба была, потому и не думал гневаться на меня за дочь. Вот только мать он больше слушал. Как-то раз умаялась я к вечеру, как по дому делов разных переделала, прикорнуть легла, да проснулась оттого, что голоса услышала. Это мать мужу моему говорила, мол, зачем я им такая-рассекая нужна, приданое за меня совсем небольшое получили, пользы от меня в доме никакой, да ещё девку зачем-то родила. Ты, говорит, отведи жену свою завтра в лес, да пристукни её там, а после домой возвращайся, скажем потом, что пропала она, а ты снова жениться сможешь, да жену мы тебе получше присмотрим, с приданым богатым. Вот услышала я это и глаза открыть боюсь, чтоб себя не выдать, и заснуть страшно. Наутро муж меня в лес позвал, а я и пошла за ним, как могла ослушаться? Увёл он меня далеко, да вдруг остановился да посмотрел на меня, а у самого слёзы на глазах навернулись, а сказать ничего не может. Вот я и говорю, мол, знаю, что матушка тебе убить меня велела. А, видно, люба я ему была, сказал он мне тогда, чтоб бежала я прочь. Вот я и побежала, со страху ноги свело, а к деревне нашей добежала-то, к дому отчему. Выслушал меня батюшка и сказал, мол, главное, живая осталась, вот и живи здесь. А брат на следующий день к мужу моему поехал, да Дорику забрал, не противилась этому мать его. Так с тех пор мы приживалками в отчем доме, что брату достался, и живём. А что уж муж мой, как он, и не знаю того, может и женился на невесте с приданым богатым. А я вот с тех пор уяснила, что нет лучше мужа, чем вдовец одинокий. Он и годами старший, оттого и в жизни больше знает, молодой жене и по хозяйству что подсказать всегда может. И спеси молодецкой в нём уж не должно быть, такой муж жену и пожалеть сможет. А, главное, нет при нём матери пронырливой, что всякий раз с советом лезет. Так что, сестрица, отдала бы ты Марицу за кузнеца-то. Уж скорее люди с языком бескостным её обидят, чем он-то.
   Долго матушка думала над словами сестры своей. Долго Марица у неё допытывалась, что решила она. А как пришёл в их дом Фарко, так и сказала ему матушка:
   - Ох, сколько горя ты нам принёс, что и словами не выразить. Как измучил нас, извёл хождениями своими постоянными. Соседи без умолку про то судачат, что показаться им на глаза уже и стыдно. Чего только люди про нас не говорят, оттого что тебя во дворе нашем постоянно видят. Изверг ты, злодей, житья нам от тебя нет. Дочь как извел, что она все мысли свои лишь к тебе обратила. Мне-то житья нет оттого, что за дочерью всякий миг приглядывать нужно, чтоб она к тебе не сорвалась и не сбежала. Раньше хоть братья за ней глядели, а теперь всех детей у меня забрали. Вот и я тебе последнюю кровиночку свою отдаю.
   Как сказала это матушка, так и замолкла, лишь глаза мокрые рукавом утёрла. А Фарко тоже молчит, ничего не говорит, лишь глядит на неё выжидающе.
   - Что смотришь-то? - недовольно скривилась мать. - Пошли к старосте о свадьбе договариваться, пока не передумала я.
   Тут уж и Марица, ушам своим не веря, вскочила с лавки и на радостях долгожданных к Фарко кинулась, чтоб обнять его. Да тут придержала её мать:
   - Даже трогать друг друга не сметь, пока свадьбы не будет.
   С тем матушка с Фарко дом и покинули.
   А Марица и не знает, что ей делать-то. И радостно на сердце, и тягостно от ожидания долгого, что вроде и кончилось уж, а вроде и нет. Рвались наружу лишь слова весёлые:
   - Согласилась!.. Согласилась матушка!..
   - Ой ли, милая... - покачала головой бабушка. - Рано радуешься. Кто знает, что готовит нам день завтрашний...
   Вернулась матушка в дом одна и сказала: коль Марица с Фарко не родичи друг другу даже дальние, то согласен староста их обручить. Да вот только на свадьбу их пир горой не спонадобится - кроме родственников марициных никто на свадьбу такую пойти не захочет. Вот и остается лишь благословение получить. Уж матушка его даст, а коль батюшки в живых нет, то мог бы его и староста дать, да заупрямился он. Сказал, коль Марица сыну его, Яцинту, отказала, так не старосте её за Фарко и отдавать. Есть бабка, мать отцова, вот она пусть и благословляет.
   А Марица и тому рада была несказанно. Не нужен ей пир, не нужны гости со всей деревни - только Фарко один. Уж дала мать срок неделю до свадьбы, чтоб приданое приготовить, дочь собрать да попрощаться и наплакаться вволю, будто она её в соседние владения отправляет, а не на кузню, куда с полчаса ходу. Обещал Фарко к сроку назначенному явиться, а пока взяла матушка с Марицы слово, что не убежит она к кузнецу раньше времени, а за это позволит она ей из дома выйти, да неделю девичью догулять с подружками.
   Как вышла Марица со двора, да прохладный воздух вдохнула, так и подумала, куда бы ей податься. Ведь нет у неё подруг больше, кроме Хелы одной. К ней и пошла Марица, не надеясь дома застать, ведь часто та у бабки своей пропадала. Но нет, застала она Хелу у родителей. Порадовалась подруга за Марицу, что вышел уж срок её заточения. Как пошли они по улице гулять, спросила её Марица:
   - А что твой срок обучения? Скоро ль кончится?
   - Так уж вышел весь, - ответила Хела, - сказала бабушка, что главному выучить меня успела, что и помирать не страшно. А мне, лишь бы она подольше пожила. Но ей силу свою по смерти передать мне не терпится.
   Идут подружки вдоль деревни, о своём беседуют, а люди-то от них так и шарахаются в стороны, и не понять от кого больше: от Марицы ли, иль от Хелы.
   Так и шли они дальше, пока цокот копыт за спиной не заслышали. Обернулись, а там, ба - экипаж барский! Обомлела тут Марица, вмиг про барина, что космачами её травил, вспомнила, что вся жизнь юная перед глазами пронеслась. Вроде и хотела Хела её с дороги утянуть, да не успела. Остановилась близ них карета, дверка открылась, а там и не барин вовсе - барыня его с молодой барышней.
   - Здравствуйте, девушки, - молвила им барыня, а Марица с Хелой раскланяться перед ней и поспешили. - Гуляете?
   - Гуляем, барыня.
   - А подойдите ко мне ближе.
   Что делать, пришлось подойти. А барыня на них смотрит, улыбается, добро-добро, прямо как барин, до того как псов с цепи спустить.
   - Какое красивое у тебя платье, - обратилась она к Марице. - Ты сама его шила?
   - Сама, барыня, - отвечала она, голову опустив, - и ткала сама и пряла и нить красила...
   - Так ты пряха, ткачиха и швея? - обрадовалась барыня. - Это просто прелестно. Подойди поближе, я хочу получше разглядеть твой наряд.
   Подошла Марица к экипажу робко, шубейку распахнула, чтоб не только подол платья виден был. А барыня склонилась, ткань пощупала и ещё больше обрадовалась:
   - Какая тонкая искусная работа! Киара, - обратилась она к барышне, видно, дочери своей, - посмотри, какая вещь! И это в такой-то глуши. Девушка, - вновь глянула она на Марицу, - я вижу, ты искусная рукодельница и хорошо знаешь своё дело. Я хочу, чтоб ты поехала со мной в поместье. Мне как раз нужна такая швея как ты. Не переживай, тебе будет там хорошо. Ты будешь жить в настоящем большом доме, у тебя всегда будет еда, ты ни в чём не будешь нуждаться, не то, что здесь, в деревне.
   А у Марицы уже слёзы наворачиваются от речей этих сладостных:
   - Помилуй, барыня... не забирай меня... я ведь только... только матушка мне замуж идти разрешила... не забирай меня...
   - Так ты невеста! - оживилась барыня и участливо так спросила, - и кто же твой жених?
   - Кузнец Фарко...
   Пожала тут плечами барыня, а барышня ей и говорит:
   - Это тот вечно угрюмый тип, что куёт тех чудищ на ограде для нашего поместья.
   - Правда? - посмотрела на неё барыня, и снова к Марице повернулась. - Так ведь это прекрасно. Я всегда говорила моему супругу, что слишком накладно держать кузнеца так далеко от нашего поместья, при том, что наша кузница давно заброшена. Я обязательно поговорю с ним, и твой жених сможет переехать поближе к нам. Вы будете с ним видеться, а может, даже для вас найдётся общий уголок.
   А Марица слушает и слышать слов этих не хочет. Ведь как близко было счастье её. Отчего же она сегодня этой дорогой пошла, отчего матушка её из дома выпустить пожелала?
   А барыня уж на Хелу смотрит, да спрашивает:
   - А ты, девушка, пойдёшь горничной к моей дочери?
   Посмотрела на неё Хела хмуро, да сказала как на духу:
   - А мне бабушка не велит.
   - Ничего страшного, с твоей бабушкой я поговорю. Только покажите, где вы живёте.
   Как подъехал экипаж к дому Марицы, как услышала матушка, что с её дочерью совершить хотят, так и заревела от горя, что сердце на части разрывается:
   - Да что ж это делается?! Последнюю кровиночку забирают!
   А барыня слушает и всё в толк взять не может, чего матушка плачет. Приговаривает ей:
   - Право слово, я не понимаю из-за чего так убиваться. Ведь ваша дочь будет жить в лучших условиях, чем вы. Разве вы не хотите порадоваться этому?
   - Погубят! - голосила мать, - погубят дитя моё!..
   - В конце концов, - обиженно заметила барыня, - я могу позвать управляющего, чтобы он решил этот спор.
   Тут уж и матушка попритихла. Уж коль появится Абша окаянный, вмиг он Марицу припомнит, да барину доложит - вот она, девка, что космачам на зуб не попала, мучай её, барин, дальше.
   А барыня молчание это скорбное за согласие приняла, да ко двору Хелы поехала. А отец её, Бажо, во бражном наваждении прибывал, так за пять медяных гиняков на всё согласен был - хоть дочь барыне отдать, хоть корову.
   Тут уж Хелу с Марицей в экипаж барский усадили, да увезли дорогой дальней. А матушка вслед им смотрела, ведь на смерть верную дочь провожала. А если не на смерть, так точно, на бесчестие, что барин задумал, а теперь уж точно довершит. И за что им беды такие, за что страдания? Где найти управу на бесчинства барские? Где защиту искать?
   И тут вспомнила матушка, да со всех ног рванула, спотыкаясь, падая, а добежала до кузни, где к Фарко кинулась:
   - Увезли! Схватили и в логово барское забрали! Погубят, убьют!
   Недолго кузнец думал, да кумекал, что делать ему. Схватил он нож широкий, да принялся землю под порогом бить и пронзать. Уж подумалось матушке, что помешался он от вести такой, да тут вынул кузнец из земли рыхлой мешочек тряпичный да увесистый и матушке его протянул:
   - Вот, - говорит взволнованно, - бери и беги скорей в деревню. Прикупи двух коней, у кого хочешь проси продать, а чтоб были они накормлены и к дороге дальней готовы. Что останется, сбереги, нам в пути гиняки очень пригодятся. И снеди собери, чтоб на первое время не голодать. Всё поняла? А теперь беги скорей в деревню и жди. Как украду я у бар Марицу, так к дому твоему привезу, чтоб благословили вы нас и уж по чести бы мы мужем и женой от господской власти и мерзости их сбежали.
   С теми словами и вывел Фарко из стойла коня, что ему мельник подковать оставил, вскочил на него и к барскому поместью припустил, да так резво, что глядишь, и экипаж барыни в дороге нагонит.
   А матушка в деревню обратно побежала, наказ Фарко в точности исполнять. Как она к окраине добралась, так и услышала крик заунывный и протяжный. Обернулась, а это старая Ренчи на себе волосы рвёт, по внучке убивается, да проклятия вслед барам-разлучникам шлёт:
   - О, изверги, из-за вас не умереть мне без муки! Чтоб вам отныне и до веку не знать покоя, чтоб обрушились на вас полчища незнати, чтоб пришли в ваши дома мертвецы, а вихри злые дороги вам перегородили! Окаянные, не найдёте вы вовек спасения, не вернёте себе прощения, как и мне наследницы моей единственной не вернуть!

Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Д.Сойфер "Остров перевертышей. След орла" (Магический детектив) | | А.Эванс "Сбежавшая игрушка" (Любовное фэнтези) | | Э.Шторм "Тёмный лорд: Бери пока дают " (Любовное фэнтези) | | О.Гринберга "Свобода Выбора" (Юмористическое фэнтези) | | А.Грин "Курсантка с фермы" (Любовная фантастика) | | К.Огинская "Касимора. Не дареный подарок" (Юмористическое фэнтези) | | О.Гринберга "Чужой Мир 2. Ломая грани" (Юмористическое фэнтези) | | Д.Сугралинов "Level Up" (ЛитРПГ) | | Я.Зыров "Огненная академия, или Не буди в драконе зверя" (Любовное фэнтези) | | Н.Соболевская "Ненавижу, потому что люблю " (Современный любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Котова "Королевская кровь.Связанные судьбы" В.Чернованова "Пепел погасшей звезды" А.Крут, В.Осенняя "Книжный клуб заблудших душ" С.Бакшеев "Неуловимые тени" Е.Тебнева "Тяжело в учении" А.Медведева "Когда не везет,или Попаданка на выданье" Т.Орлова "Пари на пятьдесят золотых" М.Боталова "Во власти демонов" А.Рай "Любовь-не преступление" А.Сычева "Доказательства вины" Е.Боброва "Ледяная княжна" К.Вран "Восхождение" А.Лис "Путь гейши" А.Лисина "Академия высокого искусства.Адептка" А.Полянская "Магистерия"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"