На написание этого эссе меня подвигла весьма любопытная приватная беседа, приключившаяся на днях между мною и одной моей приятельницей, очень образованной дамой, не чуждой изящной словесности. Приятельница моя, отводя глаза и мучаясь, видимо, от вынужденной необходимости неприятного разговора, но пылко движимая стремлением спасти мою душу, произнесла:
- Вчера вечером я заглянула в твой раздел на Самиздате... Была крайне удивлена...
- Чем же? - спросила я, догадываясь, впрочем, какое именно обстоятельство удивило мою знакомую.
- Твоя миниатюра... о Сафо... - хрустя пальцами, страдала моя визави, не зная, как продолжить.
- Что же моя миниатюра о Сафо? - спросила я, начиная испытывать смутное удовольствие от моральных мук своей знакомой.
- Странную кандидатуру ты подобрала на роль десятой музы, - выразила, наконец, свою мысль приятельница.
- О, нет-нет! - возразила я. - Не приписывай мне чужих заслуг! "Десятой музой" Сафо назвал Платон, а не я! Я просто подхватила и обыграла это сравнение.
Моя приятельница смутилась, несколько секунд помолчала и сказала:
- Это не так уж важно - ты или Платон! - и, не обращая внимания на мой веселый смех, продолжила уже решительно: - Неужели ты не понимаешь, ЧТО я имею в виду?!
- Нет, не понимаю, - веселилась я.
- Не вижу ничего смешного, - обиделась знакомая. - Твоя миниатюра несуразна! Ты стараешься "повенчать розу белую с черной жабой". Разве ты сама не видишь, какая у тебя получилась глупость? Ты решила, что можно связать творческое священнодействие поэтов с образом извращенки?
Не стану описывать дальнейшее течение этого разговора, скажу только, что окончился он ничем. Точнее, почти ничем. Я не смогла ни в чем убедить свою знакомую, но задумалась над следующим вопросом: отчего люди, даже самые образованные, настолько падки до грязных слухов, скабрезных сплетен и скандальчиков? Отчего испытывают какое-то липкое удовольствие от копания в интимных сторонах жизни великих людей? "Достоевский? Садист! Чайковский? Уайльд? Гомосексуалисты! Гиппиус? Цветаева? Лохвицкая? Бисексуалки! Сафо? Знаем-знаем!" И ничего не скроется от всевидящего ока любителей перетрясти чужое белье. И на ваш возглас:
- Да какая разница?! - они ответят:
- Никакой, конечно! - и примутся рассуждать о достоинствах творчества вышеупомянутых поэтов (писателей, композиторов), спрятав высунувшийся было змеиный язык. Но спрятав только потому, что вы по этому языку щелкнули...
И вот, еще не успев остыть от дискуссии со своей знакомой, я решила письменно пояснить, почему же я, вслед за Платоном, считаю Сафо достойной именоваться "десятой Музой". И да простит меня читатель за столь пространно-эмоциональное предисловие.
Сапфир Лесбоса
Цитировать биографию Сафо (в иной транскрипции - Сапфо, а в оригинальном эолийском произношении - Псапфа) бессмысленно. И даже не потому, что она широко известна, и не потому, что не в этом я вижу смысл своего пояснения, а в наибольшей степени потому, что биография эта похожа на лоскутное одеяло, в котором разноцветные лоскутки домыслов, слухов, легенд смётаны между собой непрочной нитью немногочисленных фактов. Доподлинно известно, что Сафо жила на средиземноморском острове Лесбос в VII веке до начала христианской эры. Доподлинно известно, что Сафо возглавляла общину девушек - "дом служительниц Муз" - посвященную Афродите. Доподлинно известно, что она пользовалась таким уважением среди своих современников и имела настолько незапятнанную репутацию, что отцы самых знатных семейств не только Лесбоса, но всей Эллады, со спокойной душой препоручали ей воспитание своих дочерей до брака. Доподлинно известно, что Сафо была гениальным поэтом, невероятно популярным среди своих сограждан.
Когда близко подходишь к творчеству этой удивительной личности, полной неразрешенных загадок, немедленно возникает ассоциация с красивейшей фреской, которую тщательно замазывали, забеливали, закрашивали варварской рукой в течение многих веков, но тщетно - она не исчезает вовсе, а каким-то волшебным немыслимым образом проступает сквозь все наслоения - едва различимая, искаженная, но она живет. Из нескольких тысяч стихов, вырвавшихся их пламенной груди Сафо, нам сегодня известно лишь около двухсот, да и из этих уцелевших многие - лишь фрагментарно. Кроме неумолимого течения времени, есть на то и другие причины. В числе этих причин я вижу зависть, ханжество и невежество толпы.
Первый удар по Сафо был нанесен всего лишь через пару столетий после ее смерти. В это время становится невероятно популярным жанр аттической комедии, и авторы этих комедий начинают все чаще высмеивать девичьи общины и служительниц муз и граций. "Публика во все времена одна и та же. Чем непристойнее намек, тем громче смех в зале. Мужчины-комедиографы не упускали случая поиздеваться над памятью женщины, которая, кажется, никогда не нуждалась в помощи и заступничестве мужчин, не унижалась перед ними. Вскоре одно лишь название острова - Лесбос - стало звучать как грязное обвинение, а фраза "лесбийская любовь" превратилась в идиому", - пишет исследователь творчества Сафо Александр Волков.
Подобные высмеивания и оскорбления стали первым шагом по депопуляризации Сафо как поэта и началом коренного пересмотра ее личности. Если современники Сафо считали ее достойнейшей жрицей искусств и служительницей Афродиты ("Все почитают великой тебя - как богиню, наследье - песни Сафо до сих пор каждому принадлежат", - говорит поэт-эпиграмматист Диоскорид), то потомки постепенно начинают вытеснять из собственного сознания память о стихах Сафо, выводя на первый план обстоятельства ее личной жизни. Конечно, происходит это не на пустом месте, находится основание - пылкие строки, которые обращает Сафо к своим подругам.
Дальше - больше. Наступает эпоха христианства, и переводчики-монахи, видимо, немало возмущенные нестандартными родовыми окончаниями, отказываются переписывать стихи античной поэтессы, а ученые мужи выносят Сафо свой вердикт: "Сапфо, блудливая бабенка, помешавшаяся от любви, воспевает даже свой разврат", - это христианский писатель (!) II века нашей эры - Татиан - обрушивает на память Сафо свой праведный гнев. Никак не получается втиснуть ее творчество в прокрустово ложе суровой морали, не удается критикам увидеть в поэзии Сафо ничего, кроме родовых окончаний, и - заклеймен поэт!
Но уходит средневековье, наступает в Европе расцвет литературы и искусства, и незашоренно мыслящие поэты, писатели, драматурги извлекают из-под пепелища случайно уцелевшие фрагменты стихов античной поэтессы и поражаются их удивительной гармонии и красоте. Рильке, Верлен, Ламартин делают Сафо героиней своих стихотворений, Гуно создает оперу "Сафо", Грильпарцер пишет драму "Сафо", в русской литературе переживает невероятную популярность стихотворение Сафо, условно именуемое Второй Одой:
Богу равным кажется мне по счастью
Человек, который так близко-близко
Пред тобой сидит, твой звучащий нежно
Слушает голос
И прелестный смех. У меня при этом
Перестало сразу бы сердце биться:
Лишь тебя увижу, уж я не в силах
Вымолвить слова.
Но немеет тотчас язык, под кожей
Быстро легкий жар пробегает, смотрят,
Ничего не видя, глаза, в ушах же -
Звон непрерывный.
Потом жарким я обливаюсь, дрожью
Члены все охвачены, зеленее
Становлюсь травы, и вот-вот как будто
С жизнью прощусь я.
Но терпи, терпи: чересчур далеко
Все зашло...
Вторая Ода переводится на разные лады. К ней обращаются Жуковский, Давыдов, Львов, Сумароков, Державин, Рылеев, Вересаев, Вяч. Иванов. Пушкин обыгрывает одну из строф Оды:
Счастлив, кто близ тебя, любовник упоенный,
Без томной робости твой ловит светлый взор,
Движенья милые, игривый разговор
И след улыбки незабвенной.
Вторая Ода выдерживает более пятидесяти русских переводов и подражаний - рекорд для античной и западноевропейской поэзии! Оду исследуют, удивляются странному, прежде не виданному "физиологическому" описанию любви, без драпировки в сентиментальную тогу, почти без прилагательных, говорят об уникальной "сапфической" строфе (три одиннадцатисложника и один пятисложный стих логоэдического строения)...
Да... Поистине, каждому удается увидеть лишь то, что соответствует его потребностям. Великие извлекают из поэзии Сафо великое, а невежество - только возможность посудачить на пикантные темы... Поэзия плохо уживается с прозой жизни. Славу Сафо как поэта перебивает дурная слава - сегодня мало кто знает ее стихи, но все знают о половой принадлежности предметов ее страсти.
Так почему же все-таки "Десятая Муза"?
Андре Боннар, исследуя творчество Сафо, писал о соприкосновении с "абсолютным началом": "Еврипид, Катулл и Расин говорили о любви языком Сафо. Она не говорила ничьим языком. Она вся целиком нова".
Сафо - это феномен! Ее искусство - сама прямота и искренность. Ее душа - душа всех певчих птиц и всех настоящих поэтов. Она мощно вбирает в себя красоту и любовь, прогоняет через собственную кровь, через каждую частичку тела, преобразует ее в жгучее слово, а затем становится перед своим читателем обнаженным нервом, раздирает в клочья сердце и говорит: "Я люблю!" Говорит своим языком, ничьим. Душа Сафо - душа всех певчих птиц и всех настоящих поэтов - алчно ищет красоты везде, где только можно: " На кого я взглядом пристальным взгляну, тот и ранит сердце" - ищет ее для того, чтобы вонзить свой острый стилос в собственное сердце и извлечь из него песню. Душа Сафо - душа всех певчих птиц и всех настоящих поэтов - мятежница, она занимается самосожжением на площади у всех на виду, потому что иначе не может. Потому что ее удел - страданье, горенье и творческое беспокойство. Дух Сафо - дух каждого, кому этот удел на роду написан.
Послесловие
Можно сказать множество слов в прозе, но все они теряют свою силу, если рядом становится слово поэтическое. Поэтому я умолкаю и привожу напоследок стихотворение замечательного поэта Ольги Димаковой, написанное памяти другого Великого, чье имя также покрывает усмешками невежество. Вряд ли я смогу сказать лучше...
![Сафо (1877) [Шарль Менжен]](/img/w/welejko_o/safo-1/charles20mengin20-20sappho2c201877.jpg)