Верещагин Олег Николаевич: другие произведения.

Ружьё

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
Оценка: 8.37*9  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Была у одного маленького чиновника мечта...


Олег Верещагин

РУЖЬЁ

   Посвящается Александру Сергеевичу Пушкину, который рассказал эту историю другому великому русскому писателю. Не сумевшему - или не захотевшему? - её понять...
   А так же - Озару Ворону, рассказавшему мне о рассказанной Пушкиным истории.

Автор.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ И ЕГО ОКРЕСТНОСТИ.

1835 ГОД.

   - Ну - вещь. Вот вещь!
   В сильных огромных руках-лапах густобородого светло-русого охотника-лукаша (1.) ружьё лежало уверенно, надёжно, и Аркадий Аркадьевич вдруг ощутил укол ревности. Как если бы при нём кто-то - ну вообразить такое?! - коснулся его жены.
  
   1.В Псковской губернии жители нескольких больших деревень занимались с ранних лет тем, что изучали охоту, повадки и привычки разного зверя и т.д. "Лукаши", как они назывались, очень часто нанимались к охотникам проводниками, и услуги их ценились очень высоко.
  
   Между тем Омельян вздохнул и передал ружьё Сапожкову, попутно сильно щёлкнув в лоб сунувшегося было ближе сына, двенадцатилетнего стриженого "под горшок" Прошку, сопровождавшего взрослых на охоту в качестве лишней пары глаз, повара и рабочей силы:
   - Не лезь руками, щупай глазами. Не про тебя, мокроносого, сделано.
   Мальчишка не обиделся - только потёр лоб, провожая восхищёнными глазами замечательную вещь, и снова взялся за длинный ровный шест. Его отец между тем продолжал:
   - Всякие ружья есть, всякие я видал. Наши неплохи. Которые тульские. У меня вон тульское... Получше любых заграничных будут, особенно если какое всё в узорах да в украшеньях, это первейший признак, что ружьё негодное. Городские баре часто с таким ездят, дурные... А вот английские - на пример лучше любых. Не всякие, конечно. Но ежли Парди - то рядом с ним ни одно и не встанет. Сильная вещь. Денег своих, как ни велики, стоит, и с приплатой стоит.
   Аркадий Аркадьевич опять испытал то же чувство, но теперь - приятное. Как будто вежливо и искренне, от души, хвалили Марию Даниловну. Жену.
   Он подумал о доме и почти удивлённо оглянулся по сторонам, не очень веря - это ощущение пришло разом и внезапно - что всё это происходит с ним, что этот ясный и холодный осенний рассвет, еле-еле начавший теплиться, осторожное шуршание серых камышей вокруг, поплюхиванье воды под носом лодки, которую ловко и тихо подгоняет узкой протокой, толкаясь шестом, стоящий на корме мальчишка, и его, Аркадия Аркадьевича Сапожкова, новенькое ружьё в бережных лапищах охотника - что всё это - правда.

* * *

   Аркадий Аркадьевич Сапожков, губернский секретарь по Министерству финансов, получал 10 рублей 45 копеек жалованья в месяц при казённой форме и дровах и жил на казённой квартире из двух комнат с кухней вместе с женой - Марией Даниловной - и двумя сыновьями, 14 и 9 лет, тоже учившимися за казённый счёт. В общем и целом, был это совершенно и с самых ранних лет казённый человек, не ощущавший потому от своего положения (объективно незавидного, не то чтобы нищего - но "недостаточного" явно) никаких особых неудобств. Взяток он не брал - в том смысле, что не вымогал и не тянул их - но не отказывался, если давали за нечто, уже сделанное, что, впрочем, бывало не так часто, уж больно тихим был губернский секретарь Сапожков, не внушавшим просителям никакой робости и значимости, на каковых и держится высокое искусство взяткобрания.
   Собственно, Аркадий Аркадьевич ничем совершенно не отличался бы от сотен, а то и тысяч своих собратьев по службе, если бы не одно "но". У Сапожкова была Мечта.
   Ружьё.
   Это может показаться странным, однако тихий, скромный чиновник, которого никто не мог заподозрить даже просто в способности повысить голос, мечтал именно о ружье. Правда, его увлекало не столько само по себе ружьё, сколько некие связанные с обладанием этим предметом приятственные, хоть и туманные картины - ночёвки в стогах сена, осенний прохладный лес, свежий чистый воздух без запаха печного дыма, даже громкий азартный лай собаки, которой у Сапожкова отродясь не было и о которой он "отдельно" даже не думал. В жизни Аркадий Аркадьевич не охотился сам ни разу, лишь в детстве, случалось, видел охоту, когда доводилось гостить у тётушки в её крепком, но вовсе не богатом однодворье. Может быть, именно с тех времён и сохранилось у Сапожкова это азартное желание, в последние несколько лет буйно расцвётшее и занявшее все внеслужебные помыслы Аркадия Аркадьевича.
   Но что было самым, пожалуй, интересным - так это то, что одними мечтаниями дело не ограничивалось. Аркадий Аркадьевич пресерьёзным образом, относясь к этому делу так же обстоятельно и ответственно, как относился он к любому делу вообще, с некоторых пор старательно копил деньги на покупку ружья.
   Хорошее ружьё - а Сапожков хотел, как ни крути, купить именно хорошее ружьё! - стоило не меньше двадцати рублей. Именно двадцать рублей Аркадий Аркадьевич и поставил себе целью скопить. Он понимал, что придётся во многом себе отказывать (именно себе - отказывать детям он не держал и в мыслях, да и в чём им особо откажешь-то?! И так не балованы ничем...), но, как и любой человек, загоревшийся какой-то идеей, находил твёрдое утешение в мечтах об исполнении мечты, если так можно сказать. Прожившая с ним в законном браке - и, что ещё важней, сжившаяся полностью - почти два десятка лет, Мария Даниловна, посвящённая в замыслы мужа, не возражала, хотя и качала головой:
   - На что тебе ружьё, Аркаша? Если б ты по военной части пошёл, как ваш старший...
   Аркадий Аркадьевич ничего не объяснял - только тяжело вздыхал, целовал жене руку и пожимал плечами, глядя немного виновато, но упрямо. Он вообще не был мастер говорить - из тех людей, которые незаметны и при этом незаметно делают дело. Дело, которое делал Аркадий Аркадьевич, было, в общем-то, пустяшным - старший письмоводитель, он "начальствовал" над помощником-писарем, но по-прежнему писал большинство бумаг сам. Почерк, "поставленный" Сапожкову ещё в детские годы, отличался разборчивой чёткостью и приятной округлостью...
   Дети - Михаил и Гриша - тоже были осведомлены о мечте отца, но никогда не воспринимали её всерьёз и потому ни перед кем ею (как это принято у мальчишек) не хвастались. Отца они любили, Гриша просто так, а старший Михаил - временами остро переживая отцовскую тихость и податливость - и потому не думали и насмехаться над его мечтой даже втихаря и в шутку.
   Вообще же своего намерения Аркадий Аркадьевич не то чтобы никому не открывал, но и не скрывал специально, и вскоре вся канцелярия об этом была извещена. Такие, как старый Пётр Семёнович Худобин, пожимали с ворчанием плечами (чудачит Аркадий Аркадьевич, глупости затеял, как бы умом не повредился) - а вот среди молодых служащих подшучивать над Сапожковым стало чем-то вроде хорошего тона. Иные шутки были вполне безобидны, а вот некоторые - откровенно злы. И если, к примеру, шутки господина Берендяева были злыми, но скорей клоунскими, натужными, как из плохого итальянского балагана - то Сергей Викторович Опоницков шутил вроде бы серьёзно и даже сочувственно, вот только под этим сочувствием скрывался нехороший яд. Казалось, ему доставляет удовольствие изводить почти вдвое старшего человека, и хорошо ещё, что Сапожков до такой степени был тихим характером, да ещё и погружённым в свою мечту, что обида его просто не достигала толком. Иногда он и вовсе не замечал их, а иногда улыбался мягко и вроде бы даже виновато - но в спор не вступал, никак свою мечту не отстаивал, а лишь откладывал очередной пятачок или гривенник.
   По вечерам, перед воскресным днём, Аркадий Аркадьевич любил, как домашние улягутся, присев у стола, при свече пересчитывать свои "капиталы". Прикосновение к деньгам вовсе не доставляло ему удовольствия, как некоторым скрягам - за мятыми разноцветными бумажками и потёртыми кружочками он видел лишь исполнение своей мечты; деньги были слугами для такового, не более. Пересчитав накопленное и разложив его по столу в наиаккуратнейшем порядке, Сапожков ещё какое-то время сидел, глядя в свечной огонёк и улыбаясь своим мыслям. Потом всё аккуратно убирал и, помолившись, ложился спать, не забыв несколько минут перед сном, так же обстоятельно, как он делал всё прочее, помечтать о ружье.
   Пожалуй, он скорей удивился, чем обрадовался, когда однажды, осенним субботним вечером, по привычке сев раскладывать скопленное и добавив к нему новый довольно солидный "порцион", отложенный вчера, он сосчитал... 20 руб. 40 коп. в основном мелким серебром с толикой меди и парой некрупных ассигнаций. Так удивился, что засомневался и, посидев немного за столом, сердясь на себя невесть за что и барабаня по столешнице пальцами - пересчитал деньги ещё раз.
   Двадцать рублей сорок копеек. С круглым ноликом.
   Он хотел пересчитать в третий, но понял, что делается глуп. Денег, понятное дело, ровно столько, сколько он насчитал. Не больше. Но и не меньше - и это точно.
   Аркадию Аркадьевичу стало жарко, руки задрожали сами собой, словно в лихорадке. Ему вдруг впервые в жизни с детских лет захотелось громко закричать что-то вроде: "Эге-гей!" - и, может быть, даже подскочить и... но он давно не помнил, как это делается и даже сомневался, что мог делать так, пусть и в детстве. Поэтому он аккуратно убрал деньги в стол, запер ящик, сходил попить воды и, уже ложась в постель, сказал чутко проснувшейся жене:
   - Накопил, сударыня моя, - пожалуй, с излишним даже спокойствием. И снова сам удивился своим словам и тому, что стояло за ними.
   Мария Даниловна перекрестилась. Она уж совсем было собралась с духом - предложить Аркадию Аркадьевичу "употребить" скопленную огромную сумму в разумное, правильное дело, в дом... но, посмотрев в глаза мужа, ласково сказала:
   - Ты уж там смотри, что брать будешь. Не стесняйся, Аркаша, перебери побольше, посмотри повнимательней. Лучше лишний час походить-прикинуть, но уж взять - чтобы на век твой хватило.
   - Что мой век - сыновьям хватит, - гордо сказал Аркадий Аркадьевич, устраиваясь удобней и ощущая во всём теле какой-то совершенно неприличный зуд. Мария Даниловна вновь перекрестилась, но уже мысленно: Господи, страсти-то... детишкам - и ружьё... но вслух, само собой, ничего не сказала. Только заботливо задула свечу, которую Аркадий Аркадьевич поставил на столик в изголовье - и против обычного забыл загасить.

* * *

   Осенний день, в который Сапожков вошёл в оружейную лавку "Бейкер", был тёплым и солнечным, необычным для петербуржской осени. Но Аркадий Аркадьевич не видел в такой погоде ничего странного - разве всё и не должно было быть так сейчас, когда на глазах сбывалась его мечта?
   Правда, две предыдущих лавки его не удовлетворили. Он твёрдо запомнил слова жены и был согласен с ними. Бережливость и так-то была характерной чертой его характера, а уж когда дело касалось подобных вещей... В общем, каждый раз ему что-то не нравилось, и он, смущённо откланявшись, покидал лавку. "Бейкер" был предпоследним из тех мест, о которых Сапожков узнал заранее и наметил посетить.
   Лавкой заведовал англичанин - примерно одних лет с Аркадием Аркадьевичем, рослый, с неподвижным некрасивым лицом бульдога, битым оспой, клочкастыми рыжими бакенбардами и редкими жёсткими прямыми волосами почти до плеч. Совершено равнодушный к величию момента покупки ружья, он по несмелому, но настоятельному требованию покупателя безразлично показывал и передавал в руки ему то одно ружьё, то другое, щёлкал механизмами, прикидывал оружие к плечу, давал лающим деловитым тоном короткие пояснения... С оружием он обращался так уверенно и по-хозяйски, что Сапожков не выдержал.
   - Эк у вас ловко всё выходит, - с лёгкой завистью и уважением сказал он, уже уверенный в том, что не уйдёт из этой лавки без покупки. - Видно, век живи - век учись... А покажите-ка мне, любезны будьте, ещё вот эту вещицу...
   И англичанин равнодушно кивал, опять и опять показывая свой грозный товар и думая, до чего всё-таки суетливый и надоедливый народ - русские... никогда не знают, чего хотят... что он, прожив тут и ведя с успехом дела вот уже десять лет, выкрестившись, женившись на русской, заведя троих детей, тоже крещёных по православному обряду, никак не может к этому привыкнуть... Этот-то хоть сразу сказал, какой суммой располагает... но всё равно - смешной и суетливый. А потом вдруг в какой-то момент англичанин вспомнил другое лето почти тридцать лет назад. Совсем не здешнее - неяркое, ветреное и прохладное. А - жаркое, пыльное, полное порохового дыма и свирепого звенящего солнца. И себя - шестнадцатилетнего, со слишком большим бейкером (1.) в мокрых от пота и дрожащих невольно, постыдно дрожащих руках. И свой ужас - когда он увидел, как мало, ничтожно мало реденькой цепочкой залёгших среди серо-белых камней людей в таких же, как у него, тёмно-зелёных мундирах 95-го полка. И как много синемундирных чужаков в похожих на чудищ из кошмарного сна, многоногих, сверкающих стальной щетиной, плотных колоннах, неуклонно и мощно ползущих снизу на позиции под тупой монотонно-слитный гром больших барабанов - под вкогтившимся в древко ослепительно сияющим орлом в руках черноусого гиганта...
  
   1.Нарезная английская винтовка. С 1801 года ею вооружались 60-й и 95-й английские полки лёгкой пехоты. Именно эти полки во время наполеоновских войн в Испании опровергли военную максиму "бог на стороне больших батальонов", господствовавшую на полях сражений почти век, заменив её присловьем "бог на стороне тех, кто лучше стреляет". И в самом деле, в те времена, когда одиночный выстрел среднего европейского ружья был почти безвреден для одиночной цели на дальности более 100 метров, английский лёгкий пехотинец уверенно попадал в человека на расстоянии до 400 м.
  
   ...И свой восторг, когда редкая линия тёмных пятнышек окуталась деловитым трескучим дымом. И снова. И ещё. И сбились, бухтя не в лад, а потом и вовсе смолкли страшные барабаны, а потом упал наземь и жуткий золотой орёл.
   Это он попал в того, кто нёс золотую птицу. Попал, и тот уронил орла, закувыркался, как кролик в ночном господском парке, перестав быть страшным и непобедимым. И это он до слёз обижался потом у костра, когда над ним смеялись, когда не верили. Ведь это он попал, он, правда он!..
   ...Странно, но он вспомнил всё то при виде этого русского, перебирающего ружья. И, что-то буркнув - непонятное ему самому - достал из шкафа и раскрыл темнолаковый кедровый ящик из тонких досочек, отделанный изнутри кожей и тканью, в котором, словно в уютном гнезде, лежала Парди. С длинными стволами, изящной ложей, лебедиными шейками курков и удобным прикладом, без украшений - Парди в них не нуждалась, как не нуждается в ярком наряде шлюхи настоящая леди.
   - Это лучшее, - коротко сказал англичанин. Подумал и снизошёл до объяснений: - Лучшего у меня нет. Лучшего нет во всём Сент-Питерсберге. Если только найдёте такое же. Не больше.
   Аркадий Аркадьевич буквально задохнулся от восторга. Но рефлекторно протянутые к ружью - по-детски совершенно - руки - так же рефлекторно и отдёрнул, словно ребёнок при строгом окрике. Кашлянул, светски произнёс:
   - Боюсь, не будет ли это для меня слишком дорого... знаете ли...
   Но глаза его жадно не отрывались от ружья, а голос чуть дрогнул - снова как у воспитанного, но обиженного смертельно ребёнка.
   - Это недорого, - сказал англичанин равнодушно. И повторил цену, которую с самого начала назвал Аркадий Аркадьевич и при которой Сапожков изумлённо заглянул англичанину в безразличные бледно-голубые глаза и спросил недоверчиво:
   - Вы торгуете себе в убыток?
   - Я торгую, - отрезал англичанин, выделив слово "я". - Покупаете? Таш... чехол, то есть и печатный проспект - прилагаются бесплатно, как и дюжина патронов разного типа для пробной пристрелки...
   ...Даже своего первенца Сапожков не брал на руки и не нёс с такой трогательной нежностью, как этот завёрнутый в хрусткую немецкую бумагу кедровый ящик. Ему так и казалось, что на него с завистью смотрят все вокруг - а одновременно возникала и опаска: не уронить бы или, Господи сохрани, не потерять! Хотя в другое время мысль о том, что можно потерять большой тяжёлый ящик, показалась бы Сапожкову нелепой. Он успокоился только когда, протиснувшись в дверь боком (не порвать бумагу!), с видом триумфатора устроил ящик на том самом столе, на котором последние несколько лет подсчитывал цену своей мечты. Выдержки Аркадию Аркадьевичу хватило на то, чтобы привести себя в порядок, не заниматься ружьём, не помыв рук и будучи одетым "по уличному".
   Около стола в почтительном выжидательном молчании собралась вся семья. Мальчишки, разинув рты, замерли слева и справа, на котором отец бережно раскладывал части ружья. Аркадия Аркадьевича неожиданно испугала мысль, что он сейчас опозорится, не сможет воспроизвести всё то, что так ловко делал рыжий англичанин - и что делать тогда, у кого просить помощи? Но оказалось, что все движения рук торговца прочно запали в память. Сапожков производил их словно бы во сне - но при этом точно и безошибочно.
   Победно щёлкнул замок ложа. Аркадий Аркадьевич поднял к плечу, целясь в окно, изящное ружьё и замер так, не обращая внимания на гордый взгляд старшего сына и то, как младший, безостановочно прыгая рядом, восторженно пищит: "Ура!" И качавшая удивлённо и немного укоризненно головой Мария Даниловна вдруг увидела на лице мужа такое небывалое, огромное, сияющее счастье, что у неё самой слёзы навернулись на глаза.

* * *

   Статский советник Пепеляев удивлённо смотрел через стол на Сапожкова. Лицо Аркадия Аркадьевича выражало сдержанный восторг ожидания и в то же время - упрямство. Рука, которой он прижимал к полированной столешнице листок бумаги, чуть подрагивала - то ли от напряжения, то ли от волнения.
   - Так извольте, голубчик, - чуть раздражённо сказал Пепеляев. - Отчего не дать вам пять дней. Кто спорит - заслужили, вполне, я бы и больше дал. Но уж вы только скажите мне, Христа ради, с чего вам встряла фантазия охотиться-то? Ну, добро бы вы с детства к тому привержены были. Так ведь - никогда, сколько я знаю?.. Утешьте уж моё любопытство, право!
   - Я... - Сапожков кашлянул. И вдруг понял, что не сможет ничего объяснить. Я, может, с самого детства и был привержен, рвались и не могли вырваться, облечься в речь, слова. Я, может, родился для того - не для того, чтоб пёрышком чиркать! Может, с колыбели о том мечтал. Да где там?! Время не хлеб, сам не съешь, а жизнь - по куску отъедает, да как быстро-то - оглянуться не успел, а уже и семья, и служба... а чины невелики, какие уж там чины при моих талантах. Чахнет мечта, как трава в закутке за домом. Так что ж ей теперь - и не жить вовсе, раз в закутке пробилась?! Иные вон о шинели тёплой мечтают, по ночам её видят; вы, небось, о новом домике на Васильевском думки имеете, а я - я что ж, я о ружье мечтаю; казните меня за мечту! Об охоте мечтаю! Чтобы свобода, и костёр, и ночь вся в звёздах - над головой! Так что? Поспорим, чья мечта и есть мечта, а чья - суета и томление духа?!
   Нет. Ничего этого не мог он, не умел он сказать.
   И лишь упрямо и молча пододвинул листок к начальнику. С какой-то неистовой непреклонностью.
   Пепеляев покачал головой. Посапывая, наложил резолюцию, раздражённо толкнул листок по столу к подчинённому. Проворчал:
   - Да вы хоть куда ехать-то знаете? Где вам знать... Не знаете, так послушайте доброго совета - доберитесь до деревни Лесные Шиши, на подводе или как ещё. Там найдите Омельяна... ну, Емельяна, Николаева сына. Омельяна Никича по-тамошнему. Так и спросите, не то не поймут. А лучше вперёд кого упредите из тамошних, с теми же подводами, чтобы он вас встретил в уговорённое время. Подводы оттуда часто бывают у южной заставы. Легко найти. Вот так. Да.
   Уже не глядя на кивающего, словно заведённого, Сапожкова, не обернувшись и на щелчок двери, Пепеляев встал из-за стола и грузно, переваливаясь, подошёл к высокому окну.
   Осень была неожиданно тихая, не слякотная - воистину золотая. Ярко светило солнце, только посередине бледно-голубого неба длинной лёгкой полоской лежало сероватое облачко.
   "А на уток и впрямь... с утра... - подумалось Пепеляеву. - На зорьке... в камышах с лодки... Не то из засидки лучше? Из засидки лучше, добычливей, да уж больно муторно на месте сидеть. А тут плывёшь, веслом торкаешься, подгребаешь - да чтоб не шумнуть, с умом надо... Этот-то тютя, небось и не знает такого... только зря дни проездит, да ноги промочит... - статский советник кашлянул и с неожиданной злой тоской подумал ещё, что и сам уже не сумеет так, как мечтается. Обманывает себя. Отрастил пузо, да и сердчишко временем телепается, как у зайца... отдачей насмерть зашибёт, чего доброго. - Когда ж я-то сам-то последний-то раз... - подумал он. - Лет десять уже..."
   Он ощутил, что в носу защекотало, сердито чихнул, достал из кармана тонкий платок и, свирепо сморкаясь, пошёл обратно к столу, всё сильней злясь непонятно на кого и за что.

* * *

   В Лесные Шиши Аркадий Аркадьевич добрался ближе к вечеру, вымотав себе всю душу ездой на крестьянской телеге. Кроме того, терзало и беспокойство - хоть и было уговорено, что "нужный человек" будет ждать на деревенской околице, но поневоле представлялось почему-то: а ну как не встретят? Куда деваться тогда? И Сапожков с тревогой всматривался в постепенно начинающие сгущаться прозрачные сумерки северной осени. Дом представился очень далёким и едва ли не навсегда потерянным, а расставание с женой и детьми - вдруг стало представляться вечным. Хорошо ещё, старшего не взял, хоть и просился, думал Сапожков, колотясь в телеге и слушая, как возница мрачно напевает что-то вроде "ой да лес густой", а больше ничего не разберёшь. Пропали бы вместе.
   Но все тревоги, к счастью, оказались напрасными. Телега выбралась из чащи, и оказалось, что ещё вполне светло. Даже солнце не совсем село. Почти рядом дымили уютно первые дома деревни, а около выгонного плетня стояли, вглядываясь на дорогу, мужик и мальчишка.
   - Вот он, значит, Омельян Никич со старшим своим, вас ждёт, барин, - возница подождал, пока Аркадий Аркадьевич неловко сползёт с телеги, поклонился ("благодарствую, значит!") за вложенный в ладонь пятачок и, нахлестнув кнутом воздух над спинами двух неказистых, но сытых и весёлых лошадёнок, покатил дальше, распевая уже во всё горло. А Сапожков, неуверенно постояв на месте, двинулся наконец (сапоги зачавкали) к ожидавшим его людям, держа в одной руке кожаный баул, а в другой - бережно неся кожаный чехол с ружьём.
   - Вечер добрый, - поздоровался ещё издалека встречавший мужик, и Аркадия Аркадьевича охватил новый приступ робости. Он не знал, как вести себя с Омельяном.
   В понимании Аркадия Аркадьевича "простые люди" были либо униженно-тихими - такими, какими он их видел частенько около своего стола - либо буйными, шумными, разгульными, как у кабаков на окраинах. К первым он был, в общем-то, равнодушен, вторых, чего греха таить, втайне побаивался. Поэтому на встречавшего его мужика Сапожков глядел с удивлением - настолько Омельян не походил на оба прочно сложившихся в голове Аркадия Аркадьевича представления. Высокий, плечистый, с густой, окладистой русой бородой и цепкими весёлыми глазами, лукаш был добротно одет и обут в крепкие сапоги с офицерским рантом. В его поклоне не было ни малейшего подобострастия, но не было и насмешки. Круглолицый мальчишка, стоявший чуть позади отца (это было ясно), тоже был хорошо одет, крепко обут и держался так же степенно и уверенно. За плечами у него был большой мешок, тогда как у Омельяна - только ружьё, тульская двустволка.
   Аркадий Аркадьевич удивился бы куда больше, доведись ему узнать, что Омельян считает "зряшным", "пропащим" месяц, когда удаётся заработать меньше полутораста рублей. И вовсе не поверил бы, что, подобно почти всем односельчанам, лукаш не пьёт иначе как по большим праздникам, и не раз отказывал в услугах богатым заезжим охотникам, потому что "не глянулись".
   Как видно, Сапожков вызвал у Омельяна если и усмешку, то добродушную. Потому что лукаш кашлянул и кивнул:
   - Ну - поддём до дому, барин. Не сейчас же идти; припоздала твоя тележка. Думал я тебе вечером места кой-какие показать, да чего теперь глаза впотьмах колоть... А вот завтра на зорьке - так и погребём.
   Аркадий Аркадьевич попытался тут же сунуть ему в руку сбережённую отдельно для этой цели пятирублёвую бумажку, но Омельян покачал головой:
   - А это за что? Будет поле - тогда и дашь. С тебя, барин, возьму... - он подумал, почесал бороду, - ... а три рубли возьму. А не будет поля - рубля хватит за время траченое, на неудачу-то. Такая у моих дел цена... Прошка... - и бровями указал на вещи гостя.
   - Это я сам, это сам, - засуетился Спожков, подхватывая ящик с Парди. - Это благодарю, это сам... А позвольте спросить, что за поле? Мы разве не на уток идём? - в голосе Сапожкова прозвучало беспокойство.
   Прошка, тащивший баул, тихо фыркну за спинами взрослых. Но Омельян обстоятельно ответил:
   - Поле - оно и есть поле. То есть, значит, любая охота, которая удачлива стала. Что на уток, что на зайцев... Хотя... - лукаш усмехнулся, - ...если так подумать - и правда чудно. Ну уж прижилось так. А вот сюда нам, куда разогнались, барин? С краю я живу. Способней так - лес рядом, река вон - тож...
   На низеньком крыльце, выходившем прямо на улицу рядом с высокими воротами во двор (оттуда доносились звуки разной жизни - корова, куры, свинья и лошадь всяк по своему готовились отойти ко сну) стояла, упрятав руки под серый передник, рослая молодая баба в высоком головном уборе, низко поклонившаяся в ответ на сбивчивое: "Вечер добрый, сударыня... то есть, добрый вечер, гм... кхм..."
   - В избу проходите, рады видеть, - степенно сказала она, - заждались. Я вон и то вышла глянуть - думаю, неуж Омельян мой гостя в тёмь поташшил?.. Проходите, проходите, тут я вам вязанки приготовила - смените свои сапоги, нечего на уличке оставлять, выстынут...
   - Указчица... - проворчал Омельян. - На стол иди собирай.
   - Собрано, - с лёгкой усмешкой ответила ему жена..
   ...Детей у Омеляна, не считая Прошки, было трое - младших. Как видно, к чужим они привыкли давно, и даже когда один проснулся и высунул с большой недавно белёной печки (топилось "по-белому"!) голову, то лишь затем, чтобы сонно потянуться и скрыться обратно под тулуп. Хотя в избе не было ни холодно, ни грязно, чего, признаться, ожидал и опасался Сапожков.
   Поздний ужин оказался сытным и обильным, а завершила его рюмка водки - большего Омельян не налил себе и не позволил гостю, пояснив:
   - Поле закончим - тогда можно, коли желание будет. А я так и вовсе не слишком охоч.
   - Да я тоже как бы... не большой любитель, - признался Аркадий Аркадьевич. Хозяйка уже ушла спать во вторую комнату - за печь - и Сапожков почувствовал себя свободней. - Я и по охоте не мастер, если признаться. А вот купил ружьё, - он постарался, чтобы это прозвучал небрежно, - да и посоветовали мне ваши места. На уток.
   - Так у каждого какая-то охота - первая, - не удивился Омельян. - Конечно, оно в детсве починать - сподручней. Но тоже всякое бывает. Разные, значит, обстоятельства жизни... А у нас и на уток, и на любую иную дичь да зверя - райские кущи. И рыбы богатимо. Дед мой, правда, говаривал, что раньше больше всего было...
   - А дед ваш - тоже охотником был? - уточнил Сапожков.
   - И дед, и отец... Отца-то я и не помню почти. Попался осенью сохатому. Люди медведями друг дружку пужают, а я так скажу: по осени медведь против сохатого - шшенок.
   - Сох... - Аркадий Аркадьевич нахмурился. - Это лось, как я понимаю? - Омельян кивнул. - И вашего отца лось убил?!
   - Да что ты меня выкаешь, барин, - усмехнулся Омельян, - ни к чему это... Сохатый, да. Потом смотрели - видно осеклось ружьё-то у отца, кремешок не проверил. Сохатый его копытом и приласкал. А дальше уж мёртвого дотаптывал... Как хоронили, чо собрали - дед всё чёрной бранью ругался, аж галки с церквы порскали. Отца чесал за неловкость... да... Из крепости-то он, мой дед, как раз ещё когда выкупился. Шальной был, уж за сто прожил - а так шальной и остался; и помер-то как шальной, не так чтобы давно помер - взялся впервой лет за десять, что ли, на масленицу с молодыми биться, а после домой пришёл, вот на эту лавку - во, - лукаш хлопнул ладонью, - сел и помер разом. Крепостным ещё был когда - а никого не признавал над собой, да и деньги те, чтоб выкупиться, я верно знаю, не добрым делом добыл; одно простительно - зорил одних купчишек, да лишь из тех, у кого совести - с гулькин нос. Вот он лес-то хорошо знал, бате нашему, мне, да братьям моим не в пример. Сейчас уж и не знает его никто так, лес-то. Да и тогда не знал... разве что отец барина нашего тогдашнего. Ну да про него к ночи вспоминать - только сон себе пакостить... - Омельян перекрестился, потом - сделал ещё какой-то странный жест.
   - Бать, а расскажи про коркоделов, - жадно попросил Прошка, который остался сидеть со взрослыми и до того был тих, как мышонок - чтобы не погнали. Омельян свёл брови:
   - Цыц... - но потом усмехнулся, коснулся затылка мальчишки рукой - вроде как стукнул, а на деле - погладил. - А чего, расскажу, коли интересно... - Сапожков устроился удобней, кивнул... - Ну вот... С дедом моим то и было. Как раз он выкупился, ну и гулял по такому делу. А тогда ведь как гуляли? Вовсе без ума. То избу какую подожгут, то пойдут с соседями на топорах биться, то ещё чего учудят. Одним днём люди жили, известное дело... - в голосе Омеляна была не то укоризна, не то зависть. - Ну вот идёт у них гульба. Кто остервенился, в драку, кто раскис, слёзы льёт, кому весело - песни орут, значит... каждый на свой вкус. Девки опять же тут - у нас такого завода нет, чтоб девок гнать. А бабка-то моя в девках страсть бедовая была. Дед на неё давно заглядывался, подарочки делал, да не дешёвые. А она то возьмёт, а то в воду али там в грязь кинет, да и фыркает: "Нужно оно мне!" Раз убить её дед хотел со зла - мол, моей быть не хочешь, ничьей не будешь. А она не далась, сильна была - поломала об него слежину оградную, да ещё и прохохотала насквозь по селу-то... И вот тут как раз она-то и говорит - да громко, все услыхали, кто ещё в разуме был: "Ну что, - говорит, - Гриш, - Григорим деда звали, - принесёшь мне голову коркодела - твоя буду, и больше ничего не спрошу!" Дед как озверевший сделался. Вскочил и говорит: "Ну гляди, Дарья! Живой, али мёртвый, с головой, али без - а через три дня за тобой приду!" Ну, тут бабка-то моя, как ни смела была, слегка от таких слов с лица подспала, да и народец протрезвел. Но своё держит - ухмыляется в ответ и говорит: "Мёртвого, али живого - а без головы на порог не пушшу!" Дед зарычал только, чисто зверь, старики, ровняки его, мне сами потом говорили, да опрометью прочь - дверью грохнул, аж иконы покосились.
   - А... что за коркодел такой? - спросил Аркадий Аркадьевич. Рассказ захватил и его - какой-то дремучестью и безыскусностью описываемых событий, напевной речью лукаша, огоньками в его глазах. - Что за зверь?
   - Зверь-то? - Омельян не обиделся на перебивку. - Да вот как тебе, барин, обрисовать-то, значит... Вот в зупарке был?
   - Где, простите? В зу..
   - Ну, место такое. Зверей там держат разных диковинных. Прош Иван-день пьян я был сильно, редко со мной такое... а тут пьян был, да. Прошка меня и крутнул на пятишку аж - ездили мы с ним зупарк бродячий смотреть. Тут, околь барского имения, стоял.
   - А, понял-понял! Зо... - но Сапожков не стал поправлять. - Понял... И что же?
   - Так вот там такой зверь есть - коркодел. Такой серый в зелень, зубатый. Яшшер, словом. Там один такой тонконогий всё распинался - мол, жуткая африканская зверюга, но по Божьему благословению - холода не терпит и в православных землях не живёт...
   - А батя ему как гаркнет: "Врёшь, мамзель в обтяжку"! - хихикнул Прошка. - И давай про наших коркоделов рассказывать...
   - Цыц, тебе говорю! - усмехнулся Омельян. - А вобще - верно. Много я там чего кричал. Обидно стало - как это у нас не живёт, если вот тут, двадцать вёрст на солнышко - самые, что ни есть, коркодельи места?! Только наш больше - и с гривой, значит...
   - По... подождите... - Аркадий Аркадьевич помотал не в шутку головой. - Но этот зверь, кро.. кодел - он и в самом деле обитает, так сказать, в местах тёплых, тропических. А не... - Сапожков смешался даже с некоторой опаской. Но Омельян ничуть не обиделся:
   - Так кто спорит. Небось, хоть и поганая там земля, и вера вовсе магометанская - а коркоделы там живут, я что - не против я. Но тут заковыка в то, что и у нас они есть. И от роду были. Ну, по правде - что ни жизнь человеческая - то меньше. Сейчас уж давно не слышно, хоть года три назад я двух бар цельно лето по тем места мотал - не нашли. Мне аж неудобственно было, хоть и не я их на то подбил, а они сами меня разыскали... А вот при деде моём - было ещё оченно способственно. Да и сейчас, небось, есть, только в самые глыби трясинные ушли. Ему что? Он, коркодел, по грязи шустро идёт, чисто змейка, даром, что сам громадина...
   - И что же ваш дед?! - почти выкрикнул Аркадий Аркадьевич. Омельян весело поерошил бороду...
   - Принёс. Аккурат вечером третьего дня и принёс голову коркоделью. Под окно сунулся на свет, глаза закатил, да и говорит там: "Ну что, Дарья - пришёл я к тебе, с чем просила! Сгубил меня зверь коркодел, да и я его жизнь взял. А только малый мне теперь час отпущен, грешно жил, в пекло возвернусь... - и как завоет! - ...а ты со мной пойдёшь, как обещано!!!" Говорят, в первой, да и в последний раз за всю жизнь бабка тогда визгу-то дала...
   Аркадий Аркадьевич засмеялся. К нему присоединился звонким хохотом Прошка, а Омельян, тоже густо хохотнув, махнул рукой:
   - Тих, малых перебудим! Да и нам ложиться пора... Не так много и спать-то осталось... А голову тут поп велел в болоте утопить, не то - венчать оказывался. Хотел ему дед зенки-то подсинить, чтоб бороду не драл - да уж больно радый был, что бабка ломаться перестала...

* * *

   Когда у человека начинает сбываться мечта - кажется, этому не будет конца. Может так статься, сбывшиеся мечта тянут одна другую, как за хвостики. Иначе - как был объяснить то, что "утренняя зорька", бывшая раньше всего лишь туманным образом из мечтаний Аркадия Аркадьевича, оказалась точь в точь такой, как ему представлялось? И туман, и прохлада, и загадочные предрассветные звуки вокруг, и тяжесть ружья на коленях, и журчание воды вдоль берегов лодки...
   - Теперь, барин - тихо, да сторожко. Стволы вверх держи, - Омельян устроился на носу лодки полулёжа. - Прошку вон там высадим, там сухая толика есть - пусть стоянку делает. А мы с тобой поплывём, попытаем счастья... Сына, правь давай туда, ну-к... Да не дуй губы-то, вечером и ты постреляешь.
   Мальчишка, обрадованный, шустро заработал шестом, и вскоре неуклюжий внешне, но ходкий долблёный плоскарь ткнулся в берег. Прошка бесшумно-ловко перескочил на сушу и прошептал, помогая отцу оттолкнуться:
   - Ни пуха, ни пера.
   - К чёр... - начал так же шёпотом лукаш. И в тот же миг Аркадий Аркадьевич вскочил - с воплем, достойным аборигена с южных островов, вскидывая ружьё. Впрочем, этот его вопль был заглушён сумасшедшим пожарным треском - из кустов слева, заполошно грохоча, выметнулась прямо в небо ошалелая утиная стая, как видно, спугнутая всё-таки людскими звуками.
   - Сядь, сядь! - заорал, уже не заботясь о скрытности, Омельян, хватаясь за борта лодки и пытаясь дотянуться одновременно до Аркадия Аркадьевича. - Барин, ну твою ж мать... ай, ты, чёрт!
   Парди бухнула. Утиная стая с посвистом и крякотом низнула и скрылась в загремевших камышах. Лодка устояла, но несчастный Сапожков с воплем вылетел за борт, подняв фонтан холодных брызг - только мелькнули сапоги. Омельян, ещё раз помянув нехорошее, нагнулся, одной рукой схватил вынырнувшего - глаза выпучены, рот раскрыт в косой гримасе ужаса - Аркадия Аркадьевича за шиворотку и одним толчком шеста в свободной руке оказался вновь у берега.
   А у Сапожкова в руках - ни в правой, ни в левой - не было ни-че-го. Он, встав с четверенек (именно так лукаш выкинул его на берег, прямо под ноги поронявшему вещи Прошке), посмотрел по очереди на свои правую и левую руки с детским, комичным изумлением. И, открыв рот, издал странный пискливый, хотя и громкий, звук:
   - А?.. - после чего недоумённо огляделся вокруг, крутясь, как щенок, пытающийся поймать собственный хвост - и решительно двинулся в воду.
   - Ну барин дурной! Ай дурной! Разотри! И костёр разожги! - вытянув плоскарь наполовину на берег одним мощный рывком, крикнул Омельян переставшему метаться Прошке. Тот бросился исполнять отцовское приказание, перехватив Сапожкова мёртвой хваткой. А лукаш, мигом посрывав с себя всю одежду и пошвыряв её в лодку, с маху бросился в воду...
   ...Он нырял долго. Уже и Прошка развёл костёр, и усадил - с немалым трудом - порывавшегося броситься следом за лукашом "дурного барина", и, раздев его, завернул в запасное - а Омельян всё уходил на глубину, выныривал, отфыркивался, мотая длинными тёмными от воды волосами, и нырял снова. Сапожков сидел, глядя в землю стеклянными от горя глазами - даже пара глотков водки из спешно поданного Прошкой штофа не оказали никакого воздействия, он глотал её, словно воду. Прошка тоже устроился у огня и, кусая губы, с надеждой смотрел на отца, уверенный в том, что тот вот-вот вынырнет с замечательным барским ружьём в руке. Мальчишке не думалось о награде за это дело, ему просто было до слёз обидно, что пропадает такая вещь. Не то что его старенькая фузея, но и отцовская отличная тулка казались Прошке просто детскими поделками по сравнению с тем чудом, которого он даже и коснуться не смог... а так надеялся хоть потрогать (а то и рассмотреть во всех подробностях!) вечером, когда у огня взрослые неизбежно подопьют и помягчеют... От огорчения мальчишка даже зашмыгал носом, словно утопил своё ружьё, пусть старенькое, но любимое без памяти - и только воспоминания о батином ремне, которым не раз сопровождались строгие слова: "Не смей рёву давать, баба ты, что ли?!" - удержали Прошку. Он лишь всматривался и всматривался в отцовскую фигуру, мысленно бормоча: "Господи, ну чо тебе стоит, помоги отцу, чо тебе стоит, Господи..." - хотя такая молитва, наверное, была богохульством...
   Но вот Омельян вынырнул в последний раз и широко погрёб к берегу. Прошка забыв свои мечты, бросился к выходящему из воды отцу с водкой и тёплым армяком.
   Омельян был синий, как утопленник, его крупно, часто трясло. Тем не менее Прошка тут же предложил:
   - Тять, давай я занырну?! Я свежий! Достану, чего!
   - Постынешь насмерть. Вода - лёд, особливо ко дну, - Омельян не стал даже одёргивать сына, присосался, одной рукой сводя на груди полы армяка, в водке, тоже глотая её, как воду. Сплюнул досадливо. Неожиданно совсем мягко пояснил: - Тут сажен десять, сам знаешь. Да оно и в ил сразу понырнуло, а ил тут и вовсе без дна. Это я уж так... с досады... - он покосился на неподвижного Аркадия Аркадьевича и покачал головой, сказал тихо: - Вот бедолага... ну судьба, на первой охоте, да такую вещь... Это, Прош, всё равно что, понимаешь, мечту свою утопить. Сдуру. Саморучно утопить. Понимаешь? Мечту, - посмотрел на сына и вздохнул: - Сопляк ты... не понять... - и яростно помотал головой, разбрызгивая с волос веера капель.
   - Я понимаю, тять, - серьёзно отозвался мальчик. - Ты давай вон тоже - к костру-то иди. Иди, иди, чего теперь... - и Прошка, вздохнув, махнул рукой совсем по-взрослому.

* * *

   Как он добирался домой - Аркадий Аркадьевич, по правде сказать, не помнил совершенно. До заставы его довёз молчаливый и хмурый Омельян - не проронивший за весь путь ни слова и не взявший того самого рубля, хотя Сапожков вроде как отдавал ему деньги... А там... извозчик ли, пешком ли - не помнилось начисто. Мария Даниловна только всплеснула руками при виде мужа, явившегося на три дня раньше полагавшегося.
   - Утопил, - горько сказал, глядя в никуда, сквозь жену, Аркадий Аркадьевич. Сломался в суставах, сел под вешалку на грязный табурет и тихо заплакал, сутулясь.
   Гриша - сыновья, уже вернувшиеся с ученья, удивлённо выбежали встречать отца - тоже заплакал навзрыд, размазывая слёзы руками по лицу. Лицо Михаила стало злым, обиженным. Он притиснул к себе брата и опустил глаза, не глядя на отца...
   ...Вечером Аркадий Аркадьевич слёг с сильным жаром. К моменту прихода врача, спешно вызванного женой - был уже почти в беспамятстве. Врач, пожилой полный немец, после осмотра больного и выписки рецепта отозвав в прихожую Марию Даниловну, строго указал недрожащей рукой с длинным желтоватым пальцем на дверь вышедшим было следом мальчикам, а затем сказал тихо:
   - Фаш муш не старий челофек и несмотря на некий нетостаточний сложений, софсем не слап. Укасаный в рейсеп препарат фесьма, о, фесьма силён и фполне ислечит его, так. Но я сказаль оп ислечит его тело. Педа - тут! - немец крепко постучал себя по лбу. - Это мошет упить его. Это, понимайт? Так. Это не сапот врач. Так. Entschuldigen Sie, aber hier verstehe ich nicht, zu helfen (1.).
  
   1. Извините, но тут я не умею помочь. (немецк.)
  
   После чего поцеловал Марии Даниловне руку, что-то ещё проворчал сочувственно на родном языке и откланялся.
   Вышедший из комнат Михаил бережно взял из безвольно упавшей руки матери бумажку и стал молча одеваться...

* * *

   ... - Ну и бултыхнул наш Аполлон Охотник Божественный с лодки-то! И сам вымок, и ружьё своё наизнаменитейшее утопил. Вот и лежит теперь - переживает, - весело, оживлённо закончил свой рассказ Берендяев. С улыбкой победоносно огляделся и удивлённо моргнул.
   Странно. Его презабавный рассказ не вызвал сочувствия, на которое он впрямую рассчитывал. В канцелярии стояла тишина.
   - Право, господа... - начал Берендяев. Пётр Семёнович Худобин вдруг забарабанил - резко, отрывисто - по столу изуродованными артритом пальцами, резко встал и, на ходу доставая из кармана кисет, прошёл к дверям наружу. Остановился и сказал через плечо - чуть пискливо, с прихрипом:
   - А стыдно... стыдно-с вам должно быть, господин Берендяев, лицедействовать о том. Потому большего вам не говорю-с, что и нам... да-с, вот так! - и вышел, коротко выстрелив дверью.
   - Но господа, я не понимаю... - Берендяев растерянно оглядывался, крутясь, словно балаганный Петрушка. - Серж, душа моя, вы же первый его просмеивали!
   Опоницков, смотревший в стол, поднял на товарища тяжёлый взгляд. Криво усмехнулся:
   - Я, может, за то его просмеивал, что завидовал ему, - резко, хотя и тихо, бросил он. - Да, представьте себе, господа, - он обвёл взглядом канцелярию и повысил голос вызывающе, - завидовал, признаюсь. Мне бы такое упорство, как у господина Сапожкова - я бы горы свернул, да вот верите - слаб я против него. Если б не мир наш, не... сушилка эта - Аркадий Аркадьевич полководцем мог бы стать. Страны потрясать. В учебники бы его вписали золотом. А он - ружьё, - Сергей Викторович усмехнулся, но это была не прежняя кривая, но грустная и ласковая усмешка. - За сорок человек прожил - а мечту сохранил. А мы до тридцати донести не можем, в грязь не расплескав... Тошно, простите, господа!
   Он поднялся, достал портмоне и, вынув из него трёхрублёвку, положил на стол. На миг опустил глаза, потом - упрямо их поднял.
   - Я, господа, решил так, - он отчеканивал слова, как будто газетные литеры. - Объявляю этой ассигнацией подписку на новое ружьё для господина Сапожкова. Если кто имеет желание присоединиться - кладите и записывайтесь... вот на этом листе, - он выложил рядом лист, придвинул - резко, почти плеснув чернила, прибор. - Ежели нет желающих - я один собирать стану. И соберу. Я всё сказал. С тем и примите.
   Несколько секунд стояла тишина. Потом неуклюжий прижимистый хохол Онищенко - второй объект для канцелярских насмешек из-за своей долгой, упорной и пока безрезультатной борьбы за право называться в официальных бумагах Анищенковым - выбираясь из-за стола, заворчал:
   - Да что ж за жизнь такая... свои, кровные - и на чужое баловство... - и в сердцах, подойдя к столу, припечатал на нем серебряный рубль. Сорвался в горе на "ридну мову": - Дурныця, щоб йому! - и, сокрушённо махнув рукой, отправился за Худобиным - покурить с досады и для успокоения от своей траты его табачку.
   По всем углам канцелярии заскрипели стулья...
   ...Опоницков во второй раз пересчитывал на столе мятые разноцветные бумажки и вытертые кружочки, когда приоткрылась дверь кабинета и послышался резкий окрик Пепеляева:
   - Зайдите ко мне, господин Опоницков! И поживее, поживее же, ну?..
   ...Статский советник стоял у окна и смотрел наружу, на то, как тучи, проливавшие дождь с утра, вроде бы уступают место солнцу. Не поворачиваясь и не дожидаясь почтительных вопросов, он коротко спросил:
   - Сколько не хватает-то?
   - Пять рубли до двадцати не хватает, - пояснил Опоницков - что странно - так, словно они продолжали прежде начатый разговор и всё уже было обсуждено. - Не великие деньги, а всё ж таки пока не хватает... Да уж доберём после жалованья. Хотим ему эту... Парди купить, как была. А она недешёва, не двадцать рублей; ему-то англичанин со скидкой продал, да с какой - от удивления, видимо... Вот дотерпел бы наш Аркадий Аркадьевич. Не помер бы с горя, дурак...
   Статский советник, сопя, полез во внутренний карман сюртука. Достал коричневый кожаный портмоне, вытащил из него четвертную ассигнацию и подал Опоницкову - сперва через плечо, но потом вдруг, отойдя от окна, подошёл к подчинённому и вложил деньги ему в рук, согнув и крепко прижав пальцы Опоницкова:
   - Вот... берите, да поспешите. Вот прямо сейчас и сходите, не мешкайте, я отпускаю. Лучшее возьмите. Желательно и правда - такое же, должно хватить. И сразу к нему домой несите. Чего доброго, правда не помер бы. Грех на нас будет.
   И величественно двинулся в обратно к окну. Ясно было, что он просто не хочет терять такого ценного работника - старательного, опытного, с замечательным круглым почерком, нетребовательного... "А не то выхлопотать ему коллежского секретаря? - подумал Пепеляев на ходу, и от этой мысли ему стало вдруг как-то веселей. - Выхлопочу. Невелика забота. По годам-то ему пора бы уже и коллежским, да и асессором, не секретарём, быть... да незаметный он какой-то. И не вспомнишь... а ведь гляди ж - подписку для него! Чудное дело - людская душа... Нет, быть ему на Рождество коллежским секретарём!"
   И от этого решения Пепеляеву вдруг стало так легко - на сердце и дышать - что он изумился и, сбив шаг, перекрестился...

* * *

   Англичанин какое-то время не мог понять, чего именно от него хочет молодой и чем-то взволнованный посетитель. Ему даже показалось, что он забыл русский язык, знанием которого так гордился. Когда же понял, то и правда явно забыл русский, потому что выдал в сердцах:
   - The devil's idiot has drowned my fine girl! (1.)
  
   1.Чёртов идиот утопил мою прекрасную девочку! (англ.)
  
   И хватил кулаком по прилавку так, что тот хрустнул где-то в глубине. Лицо англичанина покраснело, ноздри раздулись, он никак не мог успокоиться и продолжал вылаивать:
   - To shoot standing from a boat, having experience on a small drop! (1.)
  
   1.Стрелять стоя с лодки, имея опыта на мелкую каплю! (англ.)
  
   - Да подождите же! - не выдержал до сих пор кивавший Опоницков. - Стоп токинг, плиз, мистер (1.)! - англичанин оборвал поток проклятий, удивлённо подняв кусты бровей, а Сергей Викторович спросил: - Скажите, ради бога - есть ли у вас ещё ружьё Парди?
  
   1.Помолчите пожалуйста, мистер! (искаж. англ.)
  
   - Да, у меня есть ещё Парди, - буркнул англичанин. - Ещё один экземпляр. Такой же. Но будь я проклят, - он засопел, как разъярённый бык, - будь я трижды и трижды по три раза проклят, если...
   - Если вы о цене, то ваша цена ему - тридцать восемь рублей, кажется? - англичанин кивнул. - Я дам сорок, но чтобы сейчас.
   - Дело не только в цене, - лицо англичанина стало похоже на бульдожью морду ещё больше - столько на нём проступило упрямства. - О нет, не только! Оружие - это вещь для мужчин. А как назвать того, кто способен на такую глупость, которую описали мне вы? Я обманулся один раз, не хочу обмануться второй! Я не просто торгую оружием! Нет, сэр, о нет!
   - Вы не обманулись. Поверьте мне, не обманулись, - настойчиво сказал Опоницков. - Послушайте же дальше!
   Англичанин слушал. Слушал молча. Когда же Опоницков - его почему-то трясло, и он даже не пытался этого скрыть - замолчал, судорожно сглатывая, хозяин лавки кашлянул. Что-то просвистел, сбился. Потом - совершенно не по-английски махнул рукой и пошёл к решётчатому шкафу...
   ... - Аркаша, ружьё тут тебе принесли.
   Только что безучастно лежавший лицом к стене под пёстрым лоскутным одеялом Аркадий Аркадьевич, не веря своим глазами, смотрел на вошедшего незваным прямо следом за растерянной донельзя женой Опоницкова. Как-то растерянно улыбаясь, сослуживец держал в руках завёрнутый в хрусткую немецкую бумагу кедровый ящик.
   - Вот, - сказал Опоницков и улыбнулся сыновьям Сапожкова, протиснувшимся в комнату слева и справа от него. - Это вам... Аркадий Аркадьевич. Не побрезгуйте.

* * *

   Сапожков поднялся к началу календарной зимы. Похудевший, тихий ещё и против прежнего, он вернулся на службу как-то совсем незаметно и был удивлён тем сердечным приёмом, который ему оказали практически все сослуживцы. Он и без того чувствовал себя обязанным им за подписку, а непоказное радушие и вовсе смутило Аркадия Аркадьевича до предела.
   О ружье никто не поминал, чему Сапожков в душе был очень рад. И он даже сжался, когда уже под конец рабочего времени важно выплывший из своего кабинета Пепеляев вдруг замедлил шаг между двумя рядами столов, потом кашлянул, вовсе остановился рядом с почтительно стоящим в полупоклоне Сапожковым и самым непринуждённым тоном осведомился:
   - А что, Аркадий Аркадьевич, как ваше ружьецо-то? Знатное ружьецо, я слышал!
   Сапожков поднял сконфуженные, как у мальчишки глаза. Огляделся, тихо сказал:
   - Боюсь, ваша светлость. Так... дома любуюсь, а на охоту - боюсь. Как бы опять чего не случилось... Видно, не охотник я... - его лицо горько вздрогнуло, но тут же снова посветлело - чисто и открыто. - Да и неловко - от хороших людей... - он не договорил и поклонился.
   - Гм... - Пепеляев недовольно шевельнул бровями и неожиданно сказал: - А вот что, Аркадий Аркадьевич. Давайте-ка после Рождества ко мне в компанию. Я, признаться, давно собирался в Парголово... на зайчишек... да всё дела, дела, да и приятельства подходящего не осталось - все старые друзья по кабинетам завязли, не выдернешь, а молодые - дурные, право слово, ничего в охоте не смыслят. Ну их. А вы, как я гляжу, компания подходящая.
   И, уже отходя от стола, за которым соляным столпом высился вовсе обомлевший Сапожков, повернулся и сказал через плечо, как о договорённом и решёном обычном деле:
   - Так значит, после Рождества - на зайчиков. Обяжете. Право слово - обяжете, господин коллежский секретарь.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 8.37*9  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Д.Art "Мы больше не друзья" (Молодежная проза) | | Я.Егорова "Блуд" (Женский роман) | | А.Борей "Возьми меня замуж" (Попаданцы в другие миры) | | Д.Вознесенская "Жена для наследника Бури" (Попаданцы в другие миры) | | Д.Хант "Королева-дракон" (Любовное фэнтези) | | М.Эльденберт "Танцующая для дракона" (Приключенческое фэнтези) | | С.Суббота "Я - Стрела. Академия Стражей" (Любовное фэнтези) | | С.Полторацкая "Последняя из рода Игнис" (Приключенческое фэнтези) | | Т.Михаль "Папа-Дракон в комплекте. История попаданки" (Попаданцы в другие миры) | | С.Бушар "Неправильная" (Женский роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "Император поневоле" П.Керлис "Антилия.Полное попадание" Е.Сафонова "Лунный ветер" С.Бакшеев "Чужими руками"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"