Винокуров Андрей Матвеевич: другие произведения.

Сон

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
Оценка: 6.72*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Неудовлетворенность окружающей действительностью главного героя Виктора становится настолько сильной, что собственное подсознание приходит ему на помощь и переносит Виктора во сне в другой мир...

  Посвящаю другу, Григорию
  
  
  Андрей Винокуров
  
  
  С О Н
  
  
  
  
  
  Меня зовут Викто'р Матвеев-Степнодольский. Этот псевдоним я придумал еще в театральном училище. Больше из шутки, еще больше из желания подчеркнуть свою неординарность и зачатки таланта, еще больше для того, чтобы прикрыть развивающийся комплекс неполноценности, еще больше... продолжать?
  Студенчество мое было бурным! А у кого оно было тихим? Целенаправленно взращивая в себе творческие начала, я не забывал и о романтических. Что, в условиях моей подверженной психики, было не совсем разумно. Точнее, совсем неразумно.
  Предмет моей страсти иссушал меня, не задумываясь, выжимал все соки. Я часто слышал до этого, что "любовь зла...", но чтоб настолько? С грехом пополам и с высохшим сердцем я доплелся до выпуска. Все друзья жалели меня, корили: "Что ты делаешь? Кого ты нашел?!" и гладили по спинке. Я все более и более раскисал от жалости к себе.
  Дело кончилось петлей. На счастье - неудачно. Веревка оборвалась - спасибо восточным производителям. Все вокруг перепугались и бросились меня спасать. А я, не пьянея, глотал водку через больную трахею, швыркал разбитым носом и думал о том, что несчастье тоже развращает человека. Жалость к себе самому - развращает.
  И я решил бежать в Кусаевск. Конечно, можно было бы убежать и в Москву, но кому я там нужен с разбитым носом и больной трахеей? А в Кусаевске, областном центре, 300 000 населения, с единственным на всю область театром, мне обещали комнату, зарплату и главные роли!
  Комнату я получил в общаге, не спящей ночами в пьяном бреду. Зарплата обесценилась экономическими реформами. Винно-водочный завод закрыли на реконструкцию, приходилось пить всякую дрянь. А главные роли?..
  У местного мэтра режиссуры, Михаила Иваныча Зилина, человека-горы, с огромными лупами вместо очков, была любимая фраза, которой он обрезал все вопросы и предложения актеров: "Молодой человек, вы не в материале".
  - Но, ведь, мне здесь надо...
  - Молодой человек, вы не в материале. Выполняйте мои задачи. Адуев приезжает в Петербург продавать свои идеалы!
  - По какой цене?
  Взаимопонимание терялось, накатывала депрессия, ее приходилось заливать плохой водкой. Было стыдно выходить на сцену "продавать свои идеалы".
  - Алфавит легче сыграть, чем этот гениальный опус, - сказал как-то старый народный актер. А "мастера эпизода" любили повторять перед выходом:
  - Большие художники писали широкими мазками... Пошел сдавать мазок!
  После спектакля "бросались под танк" - так называлась процедура покупки паленой водки у таксистов. Народный, скидываясь с нами на пузырь, просил:
  - Ребята, только налейте мне сразу стакан и все. Больше пить я не буду. Не могу мензурками...
  Мы честно наливали ему - стакан с горочкой, себе - по рюмочке. Он молча выпивал и молча слушал наши недоуменные разговоры:
  - Что же получается, чему нас учили - все фигня? Тренинги, цели, задачи, события, петелька-крючочек? Атмосфера, чтоб ее...
  - Это же невозможно сыграть: "продавай свои идеалы"! Как?
  - А мне он сказал: "Эпатируйте ее! Эпатируйте!" Это в каком смысле?
  Взрывы эмоций зависали паузой, и в тишине кто-нибудь говорил:
  - Да неужели я настолько бездарен?!
  Его бросались убеждать в обратном. Убеждения заканчивались стандартно:
  - Давай, лучше, по второй выпьем? - начинали разливать, и здесь народный подавал свою вторую реплику:
  - А! Налей и мне тоже!
  Народного ему дали за роль Владимира Ильича, еще в семидесятых.
  - Послушай, Борисыч, - перекидывались мы на него, - Неужели мы не правы? Неужели так и надо, чтобы никто ничего не понимал? Неужели так всегда было? А?
  - Было-то оно по-разному. Наш главный, например, из прошлого театра как ушел?
  - ?
  - Да актеры собрались, вынесли вместе с креслом Михайла Иваныча на центральное крыльцо и выкинули... при всем честном народе!
  - Так нам что? Тоже выкидывать?
  - Не поможет. Там был Сыромятинск, а здесь - Кусаевск...
  Все замолкали, насупившись в пол, и после тяжелой паузы, профессионально опять же, вступал Борисыч, не зря ему народного дали:
  - У меня, ребята, кошка сдохла... Забралась за стиральную машинку и сдохла... Давай помянем?
  Пили много и без закуски. Закуска забирает хмель и финансы. На утреннюю репетицию опаздывали все, кроме Борисыча. С нами боролись, вызывали на ковер. После очередного разбора полетов Серега Бачурин вышел из кабинета директора на удивление окрыленным:
  - Сказали, если брошу пить - дадут главную роль!
  Серега когда-то закончил среднюю театрашку и сейчас учился на заочном актерском в Сыромятинском институте - все хотел схватить перспективу за хвост. Десять лет он сидел в Кусаевске без единой реплики. От тоски начал поддавать - число реплик урезали в минуса. И вот теперь - возможность! Первая за десять лет!
  Серега бросил пить. Администрация сдержала слово, пошла навстречу и дала главную роль... зайчика-попрыгайчика в новогодней сказке. По театру зашелестело: "Сорвется!.. Сорвется!.."
  Но нет, Серега не развязал. Месяц проходил на репетиции, как огурчик. Провел всю новогоднюю компанию: с 15 декабря по 15 января, по три спектакля в день. Да как! Его сцены смотрела вся труппа из-за кулис заворожено, была в них настоящая боль и преодоление, трагедия маленького забитого зайчика... надрыв...
  15 января, после третьего спектакля, Серега берет бутылку, в одиночку выпивает на кухне, смотрит в окно, и ему кажется, что по центральной улице с оркестром идет Михал Иваныч Зилин, наш главный, собственной персоной. В чем есть - в трусах и в тапках - Серега прыгает со второго этажа в сугроб и бежит за фантомом, бить морду.
  После того как с Сереги сняли приступ белой горячки, из театра его уволили. На рынке сейчас. Грузчиком. Если жив еще.
  Вот такая лебединая песня...
  О чем, бишь, я? Да! А мы продолжали друг другу плакаться в пьяном угаре:
  - Я бездарность! Я бездарность!
  Чтобы хоть кто-то сказал:
  - Брось, Витя! Вспомни, как ты здесь, вот эту сцену сыграл? А в этом... как его?.. спектакле?.. Ты талант, Витя! А как ты на стул прыгаешь в "Аз и ферт"! Ха-ха! Умора!
  И ночью. В общаге. На разваленной кровати, выделенной театром из бутафорского цеха - вся в бумажных розочках. Сидишь с полуспущенными штанами, смотришь расфокусированным взглядом в окно. В голове шум! Шум! В нем, как в камышах, плутают полумысли: Кому верить?.. Бездарность?.. Талант?.. Вот она - провинциальная болезнь богемы. В обе стороны - исход летальный.
  Но иногда... (Господи, как бы я хотел начертать после этой фразы что-либо действительно неожиданно-потрясающее!)
  Но иногда в отупевшем внутреннем мире что-то сжималось в предчувствии. Тогда я долго сидел в пустом и темном зрительном зале, смотрел на сцену одетую в шифон театральных сумерек, на которой двигались миражи моей фантасмагории. В этом видении не было проблем со светом и фонограммой, актеры не болели ленью, и пожарник не орал на пиротехников. Сюжета в этой пьесе тоже не было, так как драматург и режиссер вместе с директором отсутствовали по уважительным причинам. Здесь правили сумбур и хаос карнавала, ярких костюмов, отточенного мастерства и легкой импровизации, никто никого не учил: ни актеры - зрителей, ни критики - актеров, и, может быть, поэтому постепенно становилось легко...
  Угасали вспышки фейерверков, воображаемые осветители выкручивали лампы из софитов, из кулис в последний раз выглядывал Хаос в костюме Арлекина с длинным носом из папье-маше и закатисто смеялся, удаляясь. Мой взгляд постепенно возвращался к звездочкам пыли пустого зала.
  После этого даже пить не хотелось - не помогало. Я шел домой и ложился спать.
  
  _______________________
  
  
  Белая комната. Прямо под открытым окном стоит белая армейская панцирная кровать, заправленная белым войлочным одеялом. Белые занавески полощутся на ветру и ласкают спинки кровати. За окном - город, чистый, как будто нарисованный цветными карандашами на бумаге. Белое солнце светит с белого неба. Я стою на пороге и понимаю, что это - внутренности моего сна. Но так продолжается недолго, потому что я начинаю забывать себя прежнего и вспоминать себя нового. Кисти рук, плечи и шея болят от хождения на костылях, в позвоночнике сидит осколок. Этот осколок у меня удалили уже давно - год назад, после чего я частично перестал чувствовать ноги, но осколок ощущал всегда.
  Сегодня особенный день. Сегодня рухнул мой самообман о том, что я стану здоровым. Госпиталь для военнослужащих с тяжелыми ранениями - это то же, что и дом престарелых, что и богадельня, что и интернат брошенных детей. Наверное, поэтому все вокруг подчеркнуто белое и раздражающе чистое.
  Пока корячусь до кровати, вспоминаю "себя", молодого призывника, "зелень пузатую" в хлябающих голенищах сапог, с тонкой шеей в болтающемся воротнике и с дурацко-горделивым отношением к автомату, как к подарку от деда Мороза. "Дед Мороз в горах Афгана! Ять!" - остановился, выгнал "зеленого" из памяти: "Ненавижу память. С сегодняшнего дня памяти нет. Есть только белый потолок и панцирь кровати", - упал в подушку, костыли загремели по кафелю. Дыхание - равнодушное. Голова - пустая. Веки тяжелеют, опускаются. В мозгах выключается свет.
  
  _______________________
  
  Волной подкатил к телу горячий песок пустыни и давит на позвоночник, высасывая из него боль. Открыл глаза.
  Барханы. Закатное небо. Низкие, почему-то коричневые облака. Я закопан по горло. Странно, но чувствую, что ноги болтаются в пустоте. Справа и слева замечаю таких же закопанных людей: кто - по шею, кто - по пояс; и так до самого горизонта. Неожиданно те, что вдалеке, начинают нырять в песок, процесс этот приближается ко мне цепной реакцией и уходит за спину. Это так странно и удивительно, что я как завороженный продолжаю оглядываться по сторонам, ожидая, что будет дальше. На дальнем обрезе дюн появляется и начинает медленно спускаться длинная колонна измученных людей маленького роста. Они идут по трое, связанные одной веревкой. Впереди колонны на уставшей лошади едет человек, закованный в доспехи с шипами, в них он больше похож на огромного морского рака, да и в правой руке у него оружие, напоминающее клешню. "Клешня", болтаясь, щелкает при каждом шаге лошади. В середине колонны два таких же "рака", только полегче и пешие, в руках у них копья, наконечники которых похожи на скелеты рыб. В хвосте - такой же, на лошади. Колонна длинная, и хвост ее появляется из-за дюн, когда первая лошадь чуть не наступает мне на голову. Всадник спит, а связанные замучены так, что ни на что не обращают внимания. Я настолько удивлен, что молчу и не двигаюсь.
  Меня кто-то сильно дергает за ноги, и я скрываюсь в песке, как суслик в норке. Песок лезет в глаза, в уши, в нос; такое ощущение, что я попал внутрь песочных часов и сейчас проваливаюсь вниз. И действительно, я очутился в небольшой невысокой норе, где можно было только сидеть. Сверху еще некоторое время продолжает сыпаться песок. Я отплевываюсь, тру глаза, ковыряю в ушах. Тот, что дернул меня - маленький человечек с короткими руками, ногами и большой, лохматой головой - сердито зашипел мне на ухо: "Ты что, идиот, глаза разинул - конвоя ни разу не видел? Захотел, чтобы нас всех повязали? Ползи за мной!" - и вдруг развернулся и юркнул в узкий проход, я продирался за ним. Ход был тесный, но песок эластично раздвигался в стороны и опять сходился за моими пятками.
  Впереди что-то прошипело и блеснуло в темноте. Мужичок резко остановился. Я ткнулся головой в его ноги. "Нашли", - прошипел он дрожащими, пересохшими губами. Сверху из песка торчал наконечник рыбьего копья. "Пропаду я из-за тебя, олуха" - начал уже подвывать человечек, заворожено уставившись на наконечник. И тут второе копье, прошипев в песке, воткнулось в его ногу и потащило мужичка наверх. Я схватился за древко в надежде удержать. Мужичок орал от боли. Наконечник надежно впился в бедро. Снаружи дергали вверх, я дергал вниз, мой горе-спаситель орал еще сильнее. Ну, блин, один в один - рыбалка, только на людей!
  Я навалился сверху на ногу мужичка в надежде сломать древко, но неимоверной силы рывок выдернул нас на поверхность. Последнее, что я увидел: веревку, тянущуюся от древка копья к луке седла и блеск алчных глаз "ракообразного" из-под забрала. Удар сзади выключил продолжение.
  Странное ощущение - лежать без сознания во сне второго уровня...
  
  _________________________
  
  Постепенно издалека в полную тишину вступает бессильное подвывание человека, страдающего от боли. В воображении, слева направо, пробежал мальчик лет шести, остановился и стал стучать железным прутом по листу жести. Звук искажается, медленно превращаясь в оглушительную пульсацию крови у барабанных перепонок. Я открыл глаза.
  Лежу на коричневом песке. Мой "защитник" стонет рядом. Нога его чуть пониже паха перетянута самодельным жгутом. Из-под грязной тряпки сочится кровь. "Ракообразные" сидят чуть в стороне - едят и пьют. Мы в общей связке с толпой, молча, не шевелясь наблюдающей за чужой трапезой. Очень похоже на привал мясников, которые ведут ягнят на бойню. М-да... почему похоже именно на это?
  Охранники заметили, что я очнулся, начали собираться. Криком, ударами и пинками подняли колонну. Замыкающий верховой закинул вьюк с провизией и водой на круп своей лошади и встал в арьергарде. Головной двинулся вперед, а пешие, продвигаясь от начала к хвосту колонны, ударами бичей заставляли пленных вставать и идти. Когда один из них поравнялся со мной, я попытался разглядеть его глаза под забралом, он замешкался с занесенной плетью и хлестанул моего раненого товарища.
  Три дня мы двигались по пустыне без еды, утоляя жажду в редких озерцах, больше похожих на лужи. Мой дружок сильно сдал, губы его запеклись и потрескались, нога гноилась. В первый день, когда я попытался взвалить его к себе на горбушку, в четверке начался переполох. Сначала подбежали пешие и стали бить меня тупыми концами копий, выкрикивая что-то на своем непонятном языке. Замыкающий, подъехав к нам, набросил на меня аркан и повалил на землю. Пешие еще поколотили меня для проформы, покричали вопросительно: "Жа?"- потом сняли аркан и отошли. Я встал и снова взвалил испуганного мужичка себе на спину. Процедура повторилась. Удары у нападающих были слабые и удовлетворяли только самих нападающих, меня же заусило, и после третьей стычки мне "позволили" нести раненого на горбушке.
  Странная это была процессия. Все пленные, да и охранники тоже были на голову ниже меня, и я чувствовал себя великаном. Женщины мало чем отличались от мужчин: такие же морщинистые, лохматые и оборванные. В колонне были и дети, их не связывали, как всех, и они понуро брели за взрослыми, держась совсем уж крохотными ручками за лоскутья родительской одежды, сами напоминая своих родителей лохматостью, оборванностью и какой-то тупой покорностью судьбе в измученных, уже не детских глазах. Признаком их возраста было лишь то, что на редких привалах они сбивались в кучку, подальше от охраны, и рылись в песке. Один раз я заметил среди них кареглазую девчушку, которая с любопытством наблюдала за мной. Я улыбнулся ей. Она удивилась моей улыбке, как чему-то давно забытому, глаза ее расширились и от этого стали похожими на песок пустыни под полуденным солнцем, потом она спряталась за спины других детей.
  Наш путь проходил во всеобщем молчании. "Калякала" только охрана на своем тарабарском. Еще на первом ночном привале я обратился к моему "защитнику":
  - Слушай, тебя как зовут?
  Мужичок долго смотрел на меня оторопело, потом ответил вопросом на вопрос:
  - Чего?
  Настало время моей паузы.
  - Ну... зовут? Имя. Имя твое как?
  Мужик беспомощно оглянулся по сторонам. Все, кто был рядом, делали вид, что спят, дальние нас не слышали, охрана ни о чем не подозревала, чавкала свой провиант. Мужик, наверное, с рождения так не шевелил мозгами, как в эту минуту:
  - Что ты говоришь-то, я не понимаю? - вот это был тупик...
  - Меня, когда мама родила, Виктором назвала, а тебя как?
  - Зачем? - разговор шел вязко, как через песок.
  - Ну, так... чтоб от других отличаться.
  - Зачем?
  - Ну, брат, тебя заклинило! - взорвался я.
  Охрана повернула головы от костра в нашу сторону. Мы сделали вид, что легли, и опять перешли на шепот:
  - Ты что же, не знаешь, что такое имя?
  - Не-а.
  - Так как же вы друг к другу обращаетесь?
  - Зачем?
  - Опять!.. Ну, надо, допустим тебе что-нибудь от соседа, ты как его попросишь?
  - Скажу: "дай".
  - Просто так: "дай"?
  - Ну.
  - А если... ну-у... он спиной стоит?
  - Крикну: "эй!"
  - Фу, ты.... А если он в толпе стоит, все же обернутся?
  - Так я же только ему в глаза смотрю.
  Дальше моих мозгов не хватало. Я повернулся на спину. Песок приятно грел натруженный позвоночник. В редких прорывах облаков мелькали одинокие звезды.
  - Виктор.
  - А?
  - У нас нет имен. Ни у кого, - мужичок повернулся на бок и затих. Погружаясь в черноту короткого небытия без картинок, я вдруг обратил внимание, что он не стонет.
  
  _____________________________
  
  Пробуждение происходило в несколько этапов:
  1. Фон пустой магнитофонной ленты.
  2. Тепло в позвоночнике от копчика до макушки
  3. Физическое ощущение глаз, век и подрагивающих ресниц, цепляющихся волосками друг за друга
  Полное соответствие короткого сна на лежанке для физиопроцедур. Звякнул дребезжащий таймер, я открыл глаза - вверху было светло-коричневое небо, парил орел. Повернул голову на звук - по коричневому песку ко мне шел ракообразный, побрякивая бляшками доспехов. Я закрыл глаза и повернулся на правый бок, но окружающий мир проявлялся все отчетливее, хруст песка приближался.
  Беспардонная лапа в железной перчатке схватила мое плечо и потянула. Досада неудачника, обида на судьбу и себя, ненависть к несправедливости - все, что давно копилось во мне, нарывало, не имея выхода, вдруг лопнуло как пузырь с водой. Я с разворота, наугад вломил локтем в сторону вражеского забрала. Голова в шлеме ударилась об одно плечо, потом о другое, прозвенев "динь-динь", колени бойца задрожали мелко, обмякшее тело повалилось на песок.
  И наступила абсолютная тишина. Слышно было только, как ветер шелестит перьями орла высоко в небе. Люди, оцепенев, смотрят на мертвого, потом их взгляд переходит чуть в сторону - на меня летит всадник с копьем наперевес.
  Время стало густым и тягучим. Фонтаны песка из-под копыт осыпаются медленно. Отстранившись, хватаю наконечник копья сбоку и направляю его в землю. Гарда выбивает всадника из седла, и тот, описав дугу надо мной, с хрустом падает. Прослеживая его полет, вижу второго всадника и прыгаю в сторону. Здесь-то и напомнила о себе веревка, которой я был связан с остальными, дернув меня за руки. Извиваясь, как кошка в полете, падаю на спину. Наконечник копья сверкнул около моих глаз, инстинктивно поднимаю руки, защищаясь. Мощный удар лошадиных ног цепляет веревку и тащит меня и моего соседа. Лошадь спотыкается, зарываясь мордой в песок, наездник соскальзывает с нее. Лошадь, утробно хрипя, делает кувырок через ломающуюся шею и тяжело падает всем телом на седока. Последний пеший охр
  анник останавливается на полпути, медленно вонзает в песок меч в форме клешни и пятится за бархан.
  Тишина. Сильно ломит от рывка руки, веревка обожгла запястья до крови. Люди смотрят, насторожившись и не шевелясь... в небо. Наученный опытом, поднимаю голову. Сверху, грациозно выписывая круги, спускается огромный орел, на его груди висит человек!
  Ногами он упирается в сгибы орлиных лап. Тело его: крест-накрест, в поясе, плечах, на бедрах прочно перехвачено сыромятными ремнями и притянуто спиной к груди орла, так что человек наполовину утопает в перьях птицы. На голове плотный кожаный шлем, закрывающий все лицо, со слюдяными вставками на глазах и клапаном на уровне рта. В руках петли вожжей, они пропущены через ошейник птицы и привязаны к железным крюкам в ноздрях орла.
  Мое внутреннее напряжение достигает предела, в котором тебя переполняет не страх, не удивление, а только чувство глубокой досады и раздражения: "Да что ты будешь делать! Раз от разу не легче! И эти еще - вместо того, чтобы помочь, рты пораззявили и сидят, как пни!"
  Бросаюсь к ближайшему мечу, разрезаю путы, хватаю еще и копье и, вооружившись, начинаю поворачиваться вокруг оси так, чтобы орел всегда был перед глазами. Когда он снижается достаточно, мы с "летуном" встречаемся взглядами, изучаем друг друга: он медленно накручивает круги над нами, я поворачиваюсь к нему с копьем и клешней в руках. "Летчик" делает плавное движение вожжами вперед и в стороны, и орел, взмахнув огромными крылами, обдав нас кучей пыли, набирает высоту, исчезает. "Взвейтесь, соколы, орлами! - бешено ору я вслед от испуга, который уже переполняет каждую мою клеточку, - Орленок, орленок, взлети выше солнца!"
  Пыльные буруны еще долго оседают, среди них оседаю и я, ощущая всем телом непосильность проделанной работы. Шелест песка, остывающие удары сердца, стихающий ритм дыхания и выплывающая на поверхность мысль: "Что же дальше?"
  Странный народец из всей сегодняшней истории делает единственный вывод - можно устроить привал. Для них здесь не было боя, не валяются рядом трупы, для них все равно, что рабство, что свобода, только рефлекс: "Можно устроить привал".
  "Мамочка моя, - пульсирует в моей голове, - да зачем же это мне снится? Почему они такие тупые? Бежать же надо по домам! Всеобщее отупение! Дебилизация всей страны!"
  - Народ! - кричу охрипшим как песок голосом, - Народ! Вас зачем на свет произвели? Чтобы вместо баранов пасти? Всё! Свобода! Все по домам!
  Хоть бы головы повернули, обормоты!
  Достаю у мертвого охранника кинжал, иду к ближайшему пленнику, тот недоверчиво начинает пятиться, насколько хватает веревки. Беру его за чуб, зажимаю голову между колен, чтоб не дергался, и перерезаю путы.
  - Всё! Пора домой!
  - Они не пойдут, - передо мной стоит кареглазая девочка, которую я заметил третьего дня. Она старается быть серьезной, и это выглядит курьезно на фоне чумазого личика, всклокоченной шевелюры, больших испуганных зрачков и хрупких ушей, чуть отставленных в стороны, тоненьких, как осенний листок, с просвечивающимися капиллярами. Я не сдержался и хмыкнул умиленно. Девочка поджала губки и еще более настойчиво повторила:
  - Они не пойдут. Человек на орле - это разведчик, значит, город уже близко, и бежать смысла нет. Новые стражники придут сюда быстро, такую большую группу найдут еще быстрее, но в плен второй раз они не берут. Будут резать. Всех.
  - Значит, надо прижать зад, ждать, что здесь перебьют? - я присел перед девочкой, заглянул в ее глаза. Детства там не было давно.
  - Мы не бежали. А тебе надо.
  "Ягнята", - подумал, встал, поймал лошадь, подвел к моему дружку раненому, разрезал путы. Чтобы предотвратить удивленные отнекивания, воскликнул бодренько:
  - Слушай! А давай, ты будешь Агафоном? А то все - эй, да эй? Агафон... по-моему, симпатичное имя? Я тебя не оставлю, дружок, - долг платежом красен. В седле сидеть сможешь? - Агафон пожал плечами. Насобирав обрезки веревок, я приторочил его за пояс к седлу. Проверил сумки охраны, взял провианта, основное отдав толпе: "Ага, прям как Иисус с пятью хлебами - герой с дырой!" Оружие забрал все, даже пытался шлем нахлобучить, не удалось. Перед тем как двинуться в путь, оглянулся на пленных. Солнце садилось за дальние барханы, заливая их тяжелым темным золотом. Люди сидели, опустив головы, то ли молясь, то ли медитируя, уснув, упав в забытье? Непонятно.
  - Эй! - сотни голов, как по команде, повернулись ко мне. Сердце в груди сжалось и затрепыхалось быстро-быстро у самого горла, поэтому второе слово получилось не таким громким, как первое: - Пока...
   - Дяденька, - дернула за рукав кареглазая, - возьми меня с собой!
  Через круп лошади было видно, как с другой стороны неба загораются первые звезды...
  - Родители пойдут пешком.
  - Их нет здесь.
  - А где ж они?
  - Не знаю.
  - Тогда прыгай, - я подхватил девочку и усадил в седло перед Агафоном. В широко раскрытых восторженных глазах отразился звездный луч.
  - Только смотри! Я с собой безымянных не беру!
  - Как это? - изумилась она.
  - Вопросы не принимаются. Будешь у нас Принцессой. Подробности потом.
  Тем временем пленные расползлись по группам, насколько хватало веревки, и рыли ямы.
  - Зачем это они?
  - Мертвых хоронить надо, - сипло ответил Агафон, - по-человечески...
  
  ________________________
  
  Первое время шли по старым следам конвоя. Звезды были большие, низкие и, казалось, отражались в песке малыми искрами, редко рассыпанными тут и там, как бисер на грязном ковре. А когда мы выходили на гребень, то можно было по звездным отражениям угадать волнистую гладь безбрежного песчаного океана. Я хотел спросить о Луне, но, побоявшись ответных вопросов, промолчал.
  К утру Агафон стал внимательно присматриваться к барханам.
  - Дай копье, - попросил, кряхтя, сполз с лошади и поковылял в сторону, низинкой, пробуя древком песок то тут - то там, как таежник на болоте. В одном месте копье вошло легко, как в воду. Тогда Агафон пошел кругом, определяя границы этого места. Завершив исследование, побурчав себе под нос и, почему-то, глянув по четырем сторонам на угасающие звезды, он воткнул копье и заковылял к нам.
  - Виктор, - мое имя он проговаривал, спотыкаясь между "т" и "о", как будто пробуя на вкус неизвестное, - Викт'ор, лошадь создание глупое, сама не пойдет. Надо ее разогнать и с ходу пройти чуть правее древка. Да и морду замотать, чтоб не ржала. Мало ли. Вдруг погоня рядом. А ты, - обратился он к девочке, сняв свою куртку и подавая ей, - замети наши следы с гребня бархана и до входа. Хоть и буран будет скоро, но осторожность никогда не помешает.
  Непонимание было моим основным состоянием последних дней. За это время оно притупилось, осело куда-то в область желудка чуть подрагивающим ртутным шариком, так что иногда я путал его с чувством застаревшего голода. На смену неразрешимым вопросам пришла тихая, застенчивая уверенность в естественности происходящего, а, следовательно, и в закономерности действительности. Объясняясь по-русски: если Агафон живет здесь - ему и барабан на грудь. Хотя абсолютно не понятно: зачем разгонять, зачем заметать, что за вход и что там впереди, чуть правее древка?
  Веревкой из походного рундука бойцов удалось замотать морду лошади быстро - с третьего раза. Она дергалась, поводила ушами, вращала огромными зрачками, нервно переступала, упираясь передними ногами и испуганно поджимала задние, иногда ударяя ими землю, от досады, что некого лягнуть. Я держал ее правой рукой под уздцы, левой обхватив шею, поджимал то одну, то другую ногу, чтобы не попасть под копыто и старался нашептывать ей нежные признания в любви, уверения в вечной преданности и добрых намерениях. За что получал удары жестким ухом по глазам и щеке. Агафон прыгал перед мордой на здоровой ноге, придумывал новые, более действенные узлы на петле захвата и отдергивал руки от клацающих зубов. На вершине бархана Принцесса, превратив боевое задание в детскую игру, увлеченно заметала следы.
  Пока я успокаивал, гладил лошадь по шее, целовал нервную морду и разговаривал с ней как со старой подругой (чрезмерно уверенно), Агафон доковылял до копья и призывно замахал рукой. Я прыгнул в седло, почему-то оглянулся на четыре стороны, как Агафон, и с выдохом ткнул каблуками бока Марфутки. (За всю эту сцену и душевные беседы, как-то незаметно родилось имя лошади.) Марфа, не ожидавшая с моей стороны резкой перемены отношений, присела на задние и обиженно, с низкого старта понеслась с места в карьер. В последний момент я успел схватиться за луку седла, но левая нога потеряла стремя, и мне стоило огромных усилий восстановить равновесие, подпрыгивая и извиваясь. Делая вдох, чтобы потом сделать облегченный выдох, я успел краем глаза заметить с левой стороны Агафона и копье - выдох облегченным не получился.
  Марфутка вдруг оступилась и ушла из-под меня вниз, зарывшись по корпус в песок и вздрагивая хлестко шеей и крупом. Ноздри ее раздувались, трепетали, из горла рвался связанный веревкой крик. Все это я видел, пролетая над ней вниз головой. Марфутку бедную я рассмотрел скрупулезно, что же вытворял сам - сообразить так и не смог. Это было то ли тройное с поворотом на триста шестьдесят сальто-мортале, то ли тройной тулуп с зажатой в руке уздечкой. Наверное, все-таки тулуп, потому что грохнулся я как валенок - тупо и... мягко, сразу по пояс, увязнув в песке. У лошади к этому моменту на поверхности оставалась только голова, которой она обречёно подергивала. Я тоже плавно уходил вниз. Резким фейерверком пронеслись в голове все ужастики про зыбучие пески, и, не на шутку испугавшись, я заорал:
  - А-а-агафон!
  - Тише ты! Не ори, олух царя небесного!
  Я был уже по грудь в песке, раскинув руки, а ноги, там, внизу, болтались в пустоте.
  - Не держись! Не держись! - шипел Агафон на краю зыбучих песков, потом махнул рукой удрученно, - А! Жди, сейчас помогу! - и, вместо того, чтобы протянуть копье мне, ткнул его в песок по локоть и полез за ним вперед головой, смешно извиваясь задницей, как червяк. Принцесса наблюдала за нами, сидя на склоне, сдерживала смех, зажимала ладошкой рот, другой рукой живот, краснела и выкатывала глазки.
  Две руки схватились за мои лодыжки и сильно дернули вниз. Проваливаясь, я вдруг отчетливо вспомнил начало сна и стыдливо покраснел. Я понял значение слов: вход, правее копья, дом.
  Это помещение, освещенное слабой лампадкой на стене, оказалось намного больше того, в котором я был в первый раз. Но описывать его я буду чуть позже, потому что в данный момент с потолка свисали четыре ноги существенной проблемы. Лошадь за копыта не схватишь и не дернешь. Лошадь сама тебя может этими копытами... дернуть. Мало не покажется.
  Походив со мной на пару вокруг ног, почесав сокрушенно затылок, Агафон вздохнул обречённо, промолвил: "Прости, моя хорошая, подлеца и пьяницу!" - и ткнул копьем в пах Марфутке. Резкий лошадиный взмах выбил копье из его рук, но он же и освободил круп лошади. В результате вырисовалась такая картина: вставшая на дыбы лошадь с головой, по плечи ушедшей в песчаный потолок. Почувствовав опору, Марфутка еще больше стала волноваться, и это пошло ей на пользу. Взмахами передних ног и изгибами корпуса она освободила голову и ошалело забегала по нашей пещере (по-другому и не назовешь).
  Растопырив руки, мы пытались поймать ее либо загнать в угол, приговаривая ласковые слова и запоздалые извинения. Постепенно котовасия эта успокаивалась. В конце концов, веревка с морды была снята, и, уже не испуганная, но еще и не успокоенная, Марфа пошла обнюхивать углы. Мы присели под лампадкой у стены. Агафон, раскачиваясь, потирал раненую ногу. Я тоже устал, молчал и следил за передвижениями лошади в густом сумраке пещеры. По ее всхрапам и редким проблескам на потной спине можно было понять, что помещение было примерно десять на десять метров со скругленными углами и довольно низким потолком, не дававшим лошади полностью поднять голову, но и не сильно сковывающим ее движения.
  - А почему потолок не осыпается? - не выдержал я.
  - Не знаю. Сколько себя помню, всегда так было. Он становится выше или ниже, но не осыпается. Открывается иногда - это страшнее, потому что дом тогда засыпают барханы.
  - А если не открывается - не засыпают?
  - Дома плавают по песку. Есть бархан - дом на вершине. Нет бархана - дом в низине. Но всегда в одном месте.
  - А это чей дом?
  - Не знаю... Их конвой увел.
  - Почему конвой? Может, сами ушли?
  - Нет. Они бы тогда дом закрыли.
  - Как это?
  - ...слушай! Не задавай вопросов, на которые нет ответа!.. Хозяин выходит, гладит вход рукой, и дом закрывается. Песок - как и везде. Ходи туда-сюда, топай, танцуй, прыгай - что хочешь делай... Помоги ей зайти, - обрезал он, увидев появившиеся из потолка ручонки Принцессы. Я подошел и потянул.
  - Буран начинается, - сказала она, спрыгивая с моей помощью на пол. И, как бы в ответ на ее слова, сверху, снаружи раздалось приглушенное шипение. Марфа испуганно затеребила ушами, оглядываясь. Все мы невольно собрались у лампадки, вслушиваясь в переменчивость внешнего звука.
  - Странно. У вас ветер шипит, а у нас - воет...
  - Где это?
  И я ответил после долгой паузы:
  - Не задавай вопросов, на которые нет ответа...
  Сверху доносились то шипение очковой кобры, то треск гремучей змеи, то вдруг отрывисто-агрессивные выдохи испуганной кошки.
  - Буран, - прервал Агафон наше молчание и, обратившись к Принцессе, указал на лошадь. - Копытом роет. Не зеленый ли песок нашла? Посмотри, пожалуйста.
  Девочка двинулась в дальний угол и заинтересованно присоединилась к лошади, своими маленькими ладошками бесстрашно помогая большому копыту рыть ямку в полу. Через минуту она вернулась с полной горстью песка - зеленого, как молодая трава на весенних газонах. Агафон обрадовался, поспешно стал разматывать тряпки на своей ране, приговаривая:
  - Свезло, как свезло! Теперь живем! Это ж надо было, как свезло! Виктор, посмотри в рундуке, может бинты есть?
  Был один пакет и чистые тряпки. Когда я принес, Агафон накладывал на порядком загноившуюся рану удивительный зеленый песок.
  - Это лекарство. Очень редкое, - пояснила мне Принцесса, - "Кровь пустыни".
  - Зеленая?
  - У гор она, например, черная, твердая и маслянистая...
  Когда Агафон сформировал песчаные нашлепки, мы прикрыли их тряпками и притянули бинтом, и маленький мужичок откинулся облегченно на спину, стал удовлетворенно постанывать, чувствуя, наверное, усиленное освобождение от боли. Девочка шепнула мне:
  - Если все будет хорошо - завтра к вечеру встанет.
  - Завтра?!
  - Виктор, - отвлекся от своего стономурлыканья Агафон, - дай копье.
  Он повернулся на бок, взял протянутое оружие и замысловатым движением отсоединил наконечник от древка. Древко оказалось трубкой, на противоположном конце которого изначально находился полый чугунный шарик с множеством квадратных дырочек, раньше я воспринимал его как противовес либо декоративное украшение. Агафон протянул древко мне и сказал девочке:
  - Покажи ему...
  Принцесса пошла по пещере, напряженно всматриваясь то в потолок, то в пол, иногда разгребая маленькие углубления. Остановившись там, где потолок был заметно темнее, она сказала мне:
  - Здесь, - поставила трубку вертикально, набалдашником вверх, добавила: - Надо воткнуть в землю.
  Я навалился всем телом и загнал трубку наполовину в пол. Девочка понюхала набалдашник и сказала:
  - Еще.
  Я, кряхтя, вогнал трубку еще немного.
  - Еще, - сказала она, понюхав. Я навалился уже сверху и начал дрыгать ногами на весу. Принцесса несколько раз останавливала меня, принюхивалась, наконец, почти у самой земли, сказала: "Хватит", - достала из кармана багровый камень и стукнула вскользь по шарику. Брызнули искры, и вокруг шара вспыхнул язык газового пламени. Я отпрянул от неожиданности. Стало заметно светлей.
  
  ______________________
  
  Мы лежим. Уставшие ноги хотят взлететь над землей, скрутить с себя намотанное за ночь расстояние, как пружину старого будильника; пружина сходит медленно, виток за витком, ударяя пульсацией вен, от этого кажется, что ноги лежат выше головы, хотя это не так. Легкое ощущение полета. Агафон отвечает на мои вопросы.
  Он долго отнекивался, отмалчивался, убегал в дальние углы, злился, пытался оправдываться:
  - Что такое правда? Как я могу знать всю правду, когда я вижу и слышу только отсюда и здесь? А что происходит за дверью, за углом, за горизонтом?.. Мы сидим в яме, ты можешь сказать, что наверху: день или ночь?.. Во! А меня спрашиваешь про страну! Почему - то да почему - это! И ждешь правды. "Дай-ка мне все по полочкам"! А что я?.. Суслик.... Тушканчик... Вынырнешь из норки по пояс, повертишь головой туды-сюды и нырк обратно. От пыли! От облачка пыли за ближайшим барханом!.. Так что правды от меня не жди, правды нет, и не так это вовсе, а как на самом деле - не знаю.... Не мое это дело... не мое...- Агафон замолчал надолго, опустив голову, потом вздохнул, - Не задавай вопросов, на которые тяжело ответить...
  Лампадка затрещала и погасла. Огонь в очаге заметно поубавился.
  - Вечереет, видать, - сказал на это Агафон. - Ночью весь огонь уходит, - и через паузу: - Да. В этом году раки суетятся что-то. Конвоев намного больше стало, ребенка какого-то ищут.
  - Ночью огня нет, - вдруг раздался голос Принцессы, - потому что подземный газ ходит за солнцем, как прилив на море. Я видела, - она говорила из темного угла, очаг угасал, можно было только различить блеск ее глаз. И еще добавила: - А конвои ищут меня. Это из-за родителей.
  - Кто они?..
  - Боги.
  Ну! Тут бы меня понесло, будь я новомодным фантастом! И сияющие мечи, и огненные колесницы, и крылья белые за спиной. И про себя, конечно, обязательно, что я расправил накачанные плечи, стукнул гулко кулаком по мощной груди и гордо поднял квадратный подбородок. Но нет! Я всего лишь сон свой записываю, можно сказать: репортаж с места событий, документальное кино... почти. И ничего нельзя изменить.
  Девочка подошла ближе и попросила:
  - Дяденька, мне к морю надо, на запад. Помогите дойти.
  Мне почему-то вспомнился анекдот, где девочка просила незнакомца: "Дяденька, помогите мне через кладбище перейти. Я покойничков боюсь!" "Чего же нас бояться-то?" А еще подумалось, что все равно делать нечего, и я сказал:
  - А зачем тебе к морю?
  - Не знаю... надо...
  - Вот нога у Агафона заживет, и пойдем. Ты же говоришь, что завтра уже заживет? Агафон, пойдешь с нами?
  Агафон лупал глазами и молчал. Лошадь, оттопырив брезгливо губы, швыркала сквозь сжатые зубы из ямки зеленую жижицу. Огонь пыхал в последних конвульсиях, и вот уже в темноте можно было видеть только раскаленный чугунный шарик с квадратными дырками.
  
  _________________________
  
  Шли мы ночами. Агафон пытался мне объяснить, как по гребням определять стороны света, но у меня в голове вертелось только, что стороны света - это днем. А ночью? Стороны тьмы? Я спросил у него. Он понял и замолчал, не солоно хлебавши.
  Марфа, на ходу кивая головой, мокрыми губами гладила мне плечо или подталкивала сзади. На ней спиной друг к другу сидели Агафон и Принцесса и неустанно смотрели в небо. Лирика здесь была ни при чем. Мы боялись разведчиков. Когда звезды начинали мигать в ритме орлиной тени, все, включая Марфу, падали на песок и лежали недвижно. Сдавленно перешептывались, если подозревали, что тревога ложная.
  - Странно это все, - сказал я, лежа на песке, в одну из ночей. Звезды уже не мигали, их отражения в песчинках тоже. Казалось, что мы находимся внутри искрящейся сферы, и от этого подкатывало ощущение безвременья, небытия, вакуума, и только воздух на вдохе прикасался к губам удивительным вкусом живительной влаги: - Странно это все...
  - Что? - шепнул Агафон.
  - Все... - упала звезда, отразилась мерцающим бисером на разбитом зеркале земли, - ...когда я был совсем маленький, года три, время, когда вопросы мучают тебя, а ты изводишь вопросами взрослых... папа был такой большо-ой! Мне приходилось тянуться рукой выше головы и всей горстью хватать его мизинец.... Иду я так, рука вверху, спотыкаюсь, носом швыркаю и думаю: "Почему люди живут на свете? Зачем?" Интересный вопрос, думаю, и понимаю, что отцу я его не задам - не ответит, не знает... Странно... Почему-то уже тогда чувствовал, что нет ответа. И такая от этого тоска! Во всем есть смысл и цель: в любви, в детях, в работе. В математике, например, как все конкретно и осмысленно! А в самом главном - в жизни - нет... Тоска...
  Уже на ходу, держась рукой за стремя, я продолжал:
  - Вот, понимаешь, родился человек, тянулся к светлому чему-то, пыхтел, жилы рвал, думал, что вот не сегодня, так завтра. А судьба ему как будто чушки чугунные к ногам привязала. Другому все легко и свободно, ему же - палки в колеса. Надорвал, как грыжу, душу от потягушечек, спился, помер. Скажешь: карма, там, грехи прошлых рождений либо предков. А за что? Хороший человек был, душевный, безобидный...
  - Кто тебе сказал, что мир должен быть справедливым?
  - Так от этого тоска и грызет! Змеей! Почему твоя карма не наказывает тех, кто по костям ходит?
  - Наказывает...
  - Нет! Ты сам в песке гниешь, тушканчиков жрешь, а раки свои... морды по городам отъедают!
  - Я в пустыне живу потому, что мне так лучше, а они, по сути, бедные люди... Друг другу глотку грызут, редко, кто своей смертью умирает...
  - Ой-ой-ой! Пожалел от своего "богатства"!
  Неожиданно Принцесса оборвала наш разговор тревожным выдохом:
  - Орел!
  Обхватив морду лошади, падаю вместе с ней на песок, слушаю, как бьется в крови адреналин, через долгую паузу ожидания продолжаю досадливым шепотом:
  - Зачем они по ночам-то летают?
  - Конвои по кострам проверяют да за тенями следят, такими, как мы...
  Принцесса последние дни, как я думал, ради детского развлечения собирала в песке маленькие, похожие на слюду блестки и расшивала их по нашему рванью и сбруе Марфы. И только сейчас, представив нас со стороны, я понял смысл этого камуфляжа. Лежа мы не выглядели неподвижными контурами на постоянно переливающейся поверхности.
  
  ______________________________
  
  Дни проходили в пещерах, в ямах, иногда пустых, чаще - с хозяевами.
  На рассвете, заприметив издали высунувшегося по пояс из песка аборигена, Агафон моментально останавливал лошадь, спрыгивал на землю, увлекая за собой девочку, а меня заставлял встать на колени... Как-то я не вовремя встал в рост и сильно об этом пожалел. Испугавшись моих размеров, аборигены моментально скрылись в норах, и нам пришлось не солоно хлебавши идти в другой распадок, ужасно рискуя "засветиться" орлам либо напороться на конвой...
  Далее Агафон набирал полные горсти песка и, расставив руки в стороны, разбрасывал его фонтанами, поворачиваясь на четыре стороны сначала по, а потом против часовой стрелки. Разбросав песок, он поднимал руки растопыренными пальцами к небу и делал поклоны до тех пор, пока хозяин не разводил руки в стороны - своеобразный жест приглашения. Только после этого Агафон приближался к нему, и начинались переговоры. Если они заканчивались удачно - подходили и мы.
  Странный народец почти на одно лицо. Блеклые, ничего не выражающие глаза, глубокие морщины, маленький курносый нос, тонкие потрескавшиеся губы, плохие желтые зубы. Разговоры в основном о конвоях: какой и когда был, сколько людей забрал у них, сколько у соседей, сколько из них было охотников, детей, женщин, чьи это были родственники. Отдельной статьей говорили о вернувшихся из Города, но их были единицы, и это были воспоминания прошлогодней, а то и больше годичной давности. В одной из семей мы видели такого беглеца. Пять лет он провел в Городе и полтора года, как сбежал. По виду это был глубокий старик, кожа да кости. Он сидел в углу пещеры, молчал, уставившись в пустоту. В его зрачках черной ртутью колыхался глубокий застоявшийся страх. Когда ему подавали еду и воду, он поглощал, не замечая этого. Ничто не могло вернуть его из сомнамбулы. Лишь на секунду он выплыл оттуда, когда Принцесса погладила его руку и их глаза встретились. Мне показалось, что он узнал ее. Он даже открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг погас, выключился, как старый ламповый телевизор от перенапряжения.
  - Сколько же ему лет? - спросил я у хозяина.
  - Четырнадцать... Это мой сын...
  Казуистика: существует на свете ситуация, в которой естественное поведение человека неестественно, - горе ближнего. Никогда не мог понять людей, которые, не то чтобы непринужденно, а просто органично произносили бы фразу: "Примите мои искренние соболезнования". У меня она всегда застревала в горле онемевшим языком. Вот и стоишь: немой потомок угловатости, экаешь, мекаешь, переваливаешь внутри камни собственной неестественности. Хозяин это понимал, а может, ворочал свои камни, во всяком случае, мы стояли молча, когда из бокового хода, в облаке пыли, выбежал на четвереньках сосед. По его грязному лицу, из округлившихся глаз текли слезы, ладони, локти и колени разодраны в кровь. Выскочив из прохода по инерции почти на середину, он завалился на бок, судорожно вытягивая ноги, и стал хватать ртом воздух, как рыба, в надежде что-то сказать, потом вдруг замер, глаза его увидели что-то в недавней памяти, и он завыл, набирая обороты истерической дрожи. Во всеобщем оцепенении тихо, почти шепотом, прозвучало чье-то: "Конвой" - и все изменилось.
  Трое подростков, сыновей хозяина, юркнули в три остальных прохода. Женщины распихивали в холщовые сумы нехитрые запасы и старались всучить их каждому члену семьи. Мужчины пытались сгруппировать всех в центре маленькой пещеры. Наконец им это удалось. Вернулись мальчишки, кивками подтверждая, что соседи оповещены. Хозяин тряпкой загасил очаг, вытащил трубу, и в полумраке одинокого светильника воцарилась тишина...
  С шелестом легкой бабочки с потолка упало несколько крупинок. Все повернули головы...
  Шелест повторился более отчетливо. Тесная группа в центре стала медленно присаживаться на корточки. По знаку Агафона я положил Марфу на пол, прижав ее голову к земле...
  Наверху как будто топнули по ватному одеялу. С потолка сорвался песчаный блин и шмякнулся об пол. Марфа заводила мордой под моим боком, заиграла ноздрями и неожиданно заржала. Испуганный вздох качнул людей. Я навалился корпусом на лошадь, зажимая ей рот. Перестал сыпаться песок...
  И вновь тишину взорвала неожиданность. Четырнадцатилетний старичок со страшным криком стал бегать по пещере, прыгал на стены, ударял кулаком податливый потолок. Штаны у него были мокрые...
  Я слышал до этого только раз, но, кажется, буду помнить всегда звук движения рыбьего наконечника сквозь песок. Звук змеи, ползущей по песку, переходящий в высокий ультразвук, и басовитую тупость вздрагивающего удара. Крик старичка переходит в бульканье - копье вошло в него чуть выше левой ключицы, почти вертикально и очень глубоко. "А-а-а!" - кричит его отец, ползет к нему на четвереньках, спотыкается, падает лицом в землю, тянет руки, пытаясь схватить, удержать, вернуть. Вздрагивающее тело медленно утягивают наверх, через песок. С высохших пальцев левой руки ручьем бежит густая кровь...
  Змеиный клубок размотался - со всех краев потолка с шипением показываются копья на разную длину и исчезают вновь. Люди лежат на полу, стараясь быть поближе к центру пещеры. Хозяин стоит на четвереньках у стены, оторопело смотрит на лужицу крови, которая стремительно просачивается в землю...
  
  ____________________________
  
  Вечереет. Сидим с хозяином и Принцессой на песчаном склоне, следим за закатом, молчим. Рядом в погребальной пещере догорают останки погибшего сына. Ракообразные бросили его тело и ушли ни с чем.
  Внизу, в специальной пещере, в пол воткнуто множество труб, они стоят вплотную, так что чугунные шарики на их концах образуют широкое ложе, на которое укладывают усопшего. Всю предыдущую ночь в погребальную пещеру приходили соседи: ближние и дальние; они молча дотрагивались до плеча отца погибшего, редко кто из них говорил несколько тихих слов на ухо старику и каждый из них держал в руках свою трубу с чугунным набалдашником. К утру погребальное ложе было готово. После непродолжительного, молчаливого прощания все вышли из пещеры, и специально выбранный для этого человек зажег газ.
  Над песком, над крышей усыпальницы трепещется прозрачным маревом раскаленный воздух. Воображение настойчиво рисует в этих колебаниях мальчика-старичка: то его походку, то поворот головы, то перелив холодной ртути глаз, то ручеек крови, сбегающий с высохшей руки.
  - Они даже не знают, что под землей есть пустоты, - вдруг очень тихо и довольно-таки неожиданно говорит отец. - Они думают, что мы плаваем в зыбучих песках, как рыбы. Одно время они препарировали пленных в надежде найти жабры... Поэтому и ходят по пустыне кругами, тычут острогами и боятся нырнуть в песок. А мы лежим внизу, собравшись в дорогу, не шелохнувшись, ждем, кого судьба заберет... - он замолчал резко и надолго, смахнув с глаз красную от заката слезу.
  - А что об этом говорят твои родители?
  - Не знаю, - отвечает Принцесса, - я еще маленькая...
  Последняя краюха солнечного диска исчезла, и вдруг зеленая вспышка прибежала оттуда, из-за горизонта, ударилась в жаркое марево над усыпальницей, осветило его изнутри нежным облаком. Облако всплыло вверх по дуге и ушло догонять солнце за грань бытия.
  - Ну, слава богу, отмучился, - проговорил отец, ни на кого не глядя, подошел к краю усыпальницы, опустился на колени, набрал полную пригоршню горячего песка и умылся им, как водой: - Пойдемте...
  
  _________________________
  
  
  
  После этого было много переходов.
  Опять ночь. Опять звезды. Агафон с непривычки натер себе все, поэтому на Марфу не садится, ведет ее под уздцы. На его месте покачиваюсь я, чувствую спиной тепло Принцессы...
  Два дня назад я не выдержал. Опять мы лежали на полу, опять шипели змеи копий. Переползая на спине, я взял свое копье, перемотал левую ладонь тряпьем, выждал момент, когда надо мной показался рыбий наконечник, схватил его левой и с силой ткнул своей острогой вверх, навстречу движению нападающего. Крик наверху услышали все. Встречное древко ослабло, я откинул его в сторону и попытался освободить свое. Безуспешно.
  Тишина, уже, кажется, закономерная в такие минуты, действовала мне на нервы. В фокусе молчаливых взглядов я дергал копье на себя все сильнее, прекрасно понимая, что наконечник завяз и уже никогда не выйдет из тела. Из потолка показались колени в шипованных щитках. Я все дергал. Появились бедра и живот, стало видно, что острие вошло в щель между нагрудником и поясом в районе печени, пробив кольчугу. Древко сразу стало липким и противным, я перехватил его левой замотанной рукой. Все вокруг смотрели на меня, не шевелясь, с каким-то смешанным чувством досады и страха. Смутно ощущая, что делаю что-то не так, я взвыл и дернул изо всех сил. Тело с грохотом свалилось на пол, а я все дергал и дергал, пытаясь освободить свое оружие. Молча подошел Агафон, тихо отстранил меня, взялся за копье, повернул его против часовой стрелки по оси до щелчка, толкнул вперед до щелчка, вызвав последнюю судорогу умирающего, потом короткое движение по часовой стрелке и назад, и древко освободилось от наконечника. Наклонившись над убитым, он открыл его поясную сумку, достал новый наконечник, быстрым движением установил его, подал мне копье вместе с сумкой, полной "рыбьих скелетов" и, стараясь не глядеть на меня, сел у стены. Вид у него был, как у человека, всеми силами старающегося не заплакать от досады.
  Непонимание происходящего, ощущение своей неправоты неизвестно в чем подхлестнули во мне вредность - то сильное чувство, которое иногда толкает даже на смерть, и я с оружием наперевес, с воинствующим хрипом выскочил наверх... Раков уже не было. Их самоуверенность настолько не ожидала сопротивления, что они сбежали (даже не успев испугаться).
  Внизу все суетливо собирают свой нехитрый скарб. Агафон и Принцесса тихо разговаривают с хозяином. Я понимаю, что про меня, и не подхожу. На меня вообще никто не обращает внимания. Агафон бросается к нашим вещам, достает мечи, второе копье, предлагает их хозяину, тот пугается еще больше, суетливо мотает головой, отодвигаясь. Девочка берет одной рукой мизинец, а другой - большой палец его правой руки и что-то тихо говорит. Хозяин смотрит ей в глаза, как будто видит их в первый раз, и садится на пол, Агафон тоже. Девочка становится на колени, не выпуская руку мужчины. Все домашние рассаживаются вокруг них плотным кольцом. Монолог Принцессы долог и тих. Я сижу в дальнем углу и обиженно думаю о своем. Колокольчик ее голоса стихает, очерчивая контуром общую тишину, в которой все встают, берут вещи и выходят друг за другом в неизвестность. Остаемся мы трое.
  Через час возвращаются ракообразные (кажется, их стало больше) и тычут острогами до отупения. Мы лежим в центре, головой к голове, как трех лучевая звезда. Ждем. К ночи их активность стихает. К вечеру второго дня они уходят...
  И вот мы с Принцессой покачиваемся в седле, Агафон ковыляет впереди, и каждый мысленно спорит друг с другом. Назревая, мои мысли переходят в звук, бесконтрольно, нерешительно, себе под нос:
  - Значит, вот так и надо? Сидеть в норе и ждать, когда тебя наколют острогой, как рыбку на обед?
  Ветер приносит мысли Агафона:
  -Защищаясь, ты вынужден нападать, нападая, становишься бойцом, став бойцом - погибаешь. Телом - раньше или позже, душой - сразу и навсегда.
  - Оть, оть, оть! А унижение норы - это не разрушение?
  Обернувшись на ходу, Агафон указывает на мою руку. От шеи часть груди и левая рука у меня укрыты медными шипованными щитками, кисть в металлической перчатке, их я снял с убитого.
  - Смотри, - говорит Агафон, имея в виду мою новую амуницию, - это уже не защита, это - болезнь, как струпья на коже. Твое тело под щитками, как старая короста, млеет от защищенности и упивается своей силой. Ты уже продал свою левую руку бойцам, когда попробовал вкус крови, скоро продашь голову и сердце. И пусть ты будешь воевать за нас, освобождать нас - голова и сердце будут у них, в кунсткамере, в заспиртованных баночках, сухие, как грецкий орех и миндаль.
  - Что же тогда делать?
  - Жить...
  - Загибаться?
  - Нет... жить.
  - Как?!
  - Заталдычил! Думай сам - твоя жизнь!
  "То-то и оно - жизнь. Темень и звезды. Звезды и бисер на волнах барханов. На все вопросы - только тишина. И Принцесса молчит"
  -Ты почему молчишь? С тем мужиком разговаривала, а со мной молчишь? Что ты ему говорила? - наши звуки перетекают через соединение наших спин слабой вибрацией, кажется, что это ручей наших мыслей...
  - Те слова предназначались только ему...
  - А мне что? Тишина?..
  Ни ответа ни привета, как будто нет никого, только тепло ее прикосновения гуляет по позвоночнику...
  - Что говорят твои родители? Так и должно быть устроено в мире? Почему нельзя изменить это как-то?
  - Попробуй поменять что-либо в муравейнике... только разрушишь.
  - Эк, сравнила! Мир - не муравейник, а Бог - не мужик с клюкой...
  - Откуда ты знаешь?
  - Предполагаю... Так ты же знаешь - вот и скажи?
  - Я не знаю... я их еще не видела, - мне показалось, что она вздохнула, только как-то странно: звук этого вздоха обогнул нас широко по дуге и пришел спереди, стал повторяться. Новый, еле уловимый запах проникал прямо в мозг, свежестью прогонял сон.
  Агафон остановился. Марфа ткнулась мордой в его спину и тоже встала, широко открытыми, трепещущими ноздрями втягивая в себя незнакомый воздух. Принцесса спрыгнула с лошади, подошла к Агафону, прислушалась чутко, вытянув шею, и вдруг сорвалась, побежала вперед, взбивая голыми пятками высокие фонтанчики пыли. Оступилась, сделала несколько шагов в нашу сторону с намерением что-то сказать, но, передумав, опять припустила навстречу новому звуку, новому ветру.
  На востоке, за спиной начали гаснуть звезды. Утром мы вышли к Океану.
  
  ________________________
  
  Весь назревающий рассвет Агафон, забыв про усталость, прибавлял шаг, неосознанно пытаясь догнать Принцессу, но когда первые лучи осветили изменившийся впереди горизонт, он стал часто спотыкаться, не в силах оторвать взгляда от медленно открывающегося массива воды. Пришлось взвалить его, как безвольный мешок, на лошадь. Он, кстати, этого даже не заметил, продолжая смотреть вперед.
  Мы догнали Принцессу на стыке цветов: коричневого и синего. Песок у края переходил в твердую породу и высокими, отвесными скалами обрывался к морю. С этих скал, изрезанных глубокими морщинами расщелин и усыпанных кое-где бородавками чахлых кустиков, текли там и здесь, сыпались водопадами ручьи песка. Ветер взбивал их временами, как волосы Вероники, и тогда во взлетавших краткосрочных тучках пыли вспыхивала ненадолго удивительным образом радуга. Стекая, ручьи образовывали ровный, узкий пляж между скалами и водой.
  Наверху, на границе между вертикалью и горизонталью, контрастом и ирреальностью, сном и небытием стояли наши тела, забытые нашими душами, тревожно трепещущие на влажном ветру.
  - Надо спуститься, - сказала Принцесса, посмотрев на меня голубыми глазами.
  - У тебя цвет глаз изменился, - констатировал я, неспособный уже удивляться.
  - Они были забиты песком, - и она улыбнулась широко и светло, с ямочками на щеках, и повела вверх плечиками, и развела в стороны пухлые ладошки, и стала вдруг маленьким-маленьким ребенком, каким и должна была быть с самого начала, но забывала...
  Мы долго бродили по краю в поисках спуска для себя и Марфы. Наконец нам не без труда удалось это сделать по расщелине, пересекающей узкий перешеек мыса, тонкого и острого, глубоко вдающегося в море. Агафон все это время был неуправляем. В смысле, он нас не видел, не слышал, не был способен что-либо соображать и давать внятные ответы. Перед спуском мы предусмотрительно привязали его веревкой ко мне, что, конечно же, оправдалось. Он срывался несколько раз с тропы и, болтаясь внизу, делал минимум движений, чтобы только развернуться и видеть воду. Я тащил его, безвольного, ругал его и устойчивый запах газа в расщелине. Он молчал и включался в процесс подъёма только тогда, когда какой-либо выступ скрывал от него Океан.
  На берегу наша команда развалилась окончательно. Принцесса прыгала у края воды, поднимая брызги, бегала туда-сюда, вбивала в упругий мокрый песок босые следы, верещала счастливо, когда ленивая волна пенистым языком слизывала их. Агафон стоял истуканом, смотрел, делая одно микродвижение в час. На меня напала жажда хозяйственной деятельности. Я нашел укромное местечко между скал, подальше от расщелины и запаха газа в ней. Распряг Марфу. Сделал уютный бивуак. Полазил по скалам, срывая для костра колючие, ломкие, сухие ветки кустарника.
  Когда все было готово, скинул рубаху, вошел по пояс в воду и поплыл, смакуя новые либо давно забытые ощущения от прикосновений воды. Потом лег на воду головой вниз, раскинув руки и, сдерживая дыхание, смотрел на колыхания моей тени и световые переливы на песчаном дне. Сердце замирало сладостно от ощущения полета. Меня поддерживали на поверхности солнечные лучи, материализовавшиеся в воде в мерцающие световые колонны. С берега донесся взволнованный оклик. Я перевернулся, глубоко вдохнул живительного воздуха, помахал, чтоб успокоить ребят, и поплыл к берегу.
  Потом было купание Марфы. Лошадь поначалу тревожно ступала копытом, косила испуганным глазом, подергивала головой. Принцесса восторженно прыгала вокруг, давно уже мокрая с ног до головы от собственных брызг, прибавляя страху и так настороженному животному. Но растирание мокрыми рубахами подрагивающих Марфиных боков, ласковые уговоры сделали свое дело. Закончилось это совместным заплывом. Мы с Принцессой, держась за гриву, гребли по разным сторонам от головы лошади и смеялись заливисто, когда Марфа всхрапывала дрожащими ноздрями либо косилась на нас довольным зрачком. Поддерживая наш смех, Марфа кивала коротко и дразнила ржанием.
  Возвращаясь на берег, мы заметили Агафона уже по колено в воде. Он стоял, нагнувшись, пытаясь прикоснуться ладонью к поверхности волны. Создавалось впечатление, что он хочет опереться об нее, для того чтобы сделать следующий маленький шажок. Но ленивая волна опрокинула его на спину и накрыла на секунду. Он вскочил резко, размахивая руками, смешно округлив глаза, кашляя и отфыркиваясь, бросился на берег и уже на суше вдруг засмеялся, да так сильно и радостно, что, не в силах стоять, повалился на спину, хватаясь за живот...
  Ночью никто не спал. Сидели вокруг остывающих углей. Агафон слушал непроглядную тьму. Принцесса следила за огненными змейками среди золы. Я разглядывал ее лицо в мягких переливах слабого света.
  - Ну, что, дошли?
  - Не-а...
  - И куда теперь?
  - Туда, - и девочка опять махнула на запад, - На Остров...
  - ...Далеко?
  - За горизонт.
  - И как поплывем?
  - Не знаю...
  - Ты еще маленькая?
  Принцесса шутки не поняла, посмотрела на меня по-новому - вдумчиво и спокойно, пошевелила веточкой огненных змеек:
  - Не знаю... пока.
  Агафон, закрыв глаза, весь во власти не знакомых ранее звуков, раскачивался в такт волны, только тело его оставалось с нами, самого же его не было здесь. Я откинулся на своем лежаке и рассматривал звезды:
  - Если ты ищешь своих родителей - значит ты потерялась?
  - Да...
  - Как же это случилось?
  Последнее время я не могу отличить вздохи Принцессы от вздохов Океана. Они одинаково весомо-продолжительны, нематериальны и легки.
  - Некоторые люди, добившись всего на этой Земле, думают: а что же дальше? Дальше для них выходит отсутствие смысла достигнутого. Смерть обрезает все. Смерть стоит барьером богатству, власти, всему тому, что хочется сохранять за собой вечно. После нее - неизвестность. Если бы им знать конкретно, есть там что или нет, тогда планы ясны. Если нет ничего - отрываемся здесь. Если есть - решаем задачу, как устроиться там.
  Большие люди за дело берутся железной хваткой. Как у них получилось, решать не мне, но вместо того, чтобы родиться там, я появилась здесь. И они это знают. И рыщут в пустыне. Хватают детей без разбора, режут, жгут на кострах в надежде, что за меня вступятся родители. И тогда можно будет заключить сделку. Я ключ их проблем. Я даже не игольное ушко - дверь, через которую эти верблюды хлынут туда... со своим уставом. Поэтому ключ надо спрятать...
  - Серьезное дело... А как там у вас? - шум волны успокаивает, мои губы вялые от купания, веки слипаются.
  - Строго...
  - Когда же... отдыхать?..
  Тишина... тишина... вздох волны...
  - ... ты спишь?
  - ... да...
  
  _________________________
  
  Пульс, очень медленный, бьется в ушах. Набежит и отхлынет. И каждый удар все мягче и мягче. Что же он напоминает? Как море шумит?.. Какой медленный пульс. Но это действительно море...
  - Виктор, вставай. Вставай, я нашел, - Агафон трогает мое плечо в ритме прибоя. Со вчерашнего дня он все делает только в этом ритме. Он, кажется, трекнулся на этом ритме.
  - Что?
  - Я нашел. Там. Такие круглые, большие. Внутри рисунки.
  На оконечности острого мыса волны катают две большие, в рост Агафона, бочки. Мы вдвоем откатываем их подальше от воды и рассматриваем идущие по внутренней поверхности рисунки, похожие на пиктограммы. На них лошадь, к бокам которой привязаны два цилиндра, в каждом цилиндре сидит человек, "палка, палка, огуречик...", все это перечеркнуто волнистой линией. Далее нарисована узкая остроконечная гора, вдоль одного склона которой поднимаются вверх три волнистые стрелки, указывающие на облако с изображением человечка.
  Выползаю из бочки, взгляд упирается в мыс, и я понимаю, что на рисунке не гора и облако, а мыс, течение и Остров.
  Перекатывание находки до лагеря заняло около двух часов. Весь день ушел на изобретение хитроумной конструкции из ремней, веревок, тряпок, с помощью которой можно было бы в воде приторочить бочки с разных сторон лошади. Мы неоднократно заводили Марфу по грудь в воду, часами держали ее так, запрягая и распрягая, подвязывая, ругаясь, обсуждая, отстаивая, соглашаясь. Лошадь стоически терпела это, заразившись деловой всеобщей атмосферой творчества, рождения новой инженерной конструкции, которой еще не видел мир.
  Солнце склонилось к закату, когда мы предприняли первый пробный заплыв. Что бы понимало это животное?! Но вы бы видели выражение этой морды! Для нее это было не менее, как шествие под триумфальной аркой с Цезарем в седле. Подняв хвост над водой, Марфа гордо била копытом глубину в ритме парадного аллюра. Шампанского не было, поэтому бить об нос нового плавсредства было нечего, да и Марфа, я думаю, не согласилась бы. День отплытия назначили на завтра. О чем мы тогда думали, не знаю. Если бы хоть кто-то из нас за целый день кропотливой работы оглянулся на Океан и сравнил масштабы... Поэтому наше подсознание запрещало нам оглядываться.
  Усталая Принцесса заснула, не дождавшись ужина. Я тоже был на автопилоте, поэтому не сразу заметил, что Агафон долго не берет протянутую ему миску.
  - Агафон!
  - А?! - он обернулся слишком резко и испуганно, так, как будто его застали за чем-то нехорошим. Глаза округлились, а уши и щеки стали пунцовыми даже через загар.
  - Ты чего?
  - Я... - Агафон понял, что придумывать уже поздно, а сказать правду что-то мешало, - Виктор... мне... я тебе завтра скажу. Ладно?
  Я пожал плечами и принялся за еду, стараясь не смущать Агафона изучающими взглядами. А он ушел в свои думки глубоко-глубоко. В такие моменты человек кажется абсолютно одиноким, потерянным в космосе настолько, что хочется пожалеть его, но нельзя. Засыпая, я видел в его руках тарелку и ложку с нетронутой кашей...
  
  __________________________
  
  Конструкция была в сборе, вещи складированы на дно вперемешку с камнями в роли балласта. Ответственность момента чувствовали все, даже Марфа. Если бы лошади умели бледнеть, она была бы бледная. Мы уже сидели в бочках, Агафон стоял по колено в воде, в двух шагах к берегу:
  - Викт'ор, я не поеду...
  - ???
  - Не уговаривай меня!.. Я песчаная рыба... мне плавать в песке...
  Он стоял по колено в воде, в штанах, разодранных на бедре копьем - маленький, неказистый и старый... Намного старше меня. Я раньше этого не замечал так остро...
  - ...не тяни тушканчика за хвост! - Агафон толкнул круп лошади, Марфа пошла... - Спасибо за имя...
  Так вот и получилось, что, отплывая, мы смотрели не вперед, за горизонт, а на берег, в прошлое.
  Как плывет лошадь?.. А с двумя бочками по бокам? Все это время Агафон стоял по колено в воде и махал нам высоко поднятой рукой.
  Движение ускорилось, нас подхватило течение, обозначенное на пиктограмме, Марфа всхрапнула от неожиданности. И, ни раньше, ни позже на обрез береговой скалы выехали конные ракообразные. Как мы могли забывать о них, околдованные Океаном? Как мы могли упиваться свободой, которая оказалась лишь задержкой погони?
  Мы орали Агафону, махали руками, чтобы он плыл к нам, пытались повернуть Марфу вспять, нас только крутило быстрым течением. Очень долго он не мог понять, очень медленно оборачивался назад, очень тяжело бежал под скалы к нашему костру. Их было много, по одному на обрезе скалы, на сколько хватает глаз. Конница повернула направо и, не спеша, начала группироваться у расщелины, по которой спускались мы... вот и последний всадник исчез в ней...
  Мы вновь увидели Агафона, он бежал к расщелине с горящей веткой в руках. Я вспомнил про запах газа. Агафон успел до появления первого всадника. Звук взрыва, как шелест тяжелой ткани в резком порыве, достиг нас. Из расщелины высоко-высоко метнулись языки пламени - даже не подозревал, насколько это опасно. Я посмотрел на Принцессу, тоном возражения сказал:
  - Он живой! Он просто бросил туда факел... А мне говорил, что защищаться нельзя...
  Глаза моей девочки наливались слезами, а зрачки горели жгучей болью, превращались в черные угли.
  - У тебя цвет глаз изменился.
  Принцесса закрыла черные огни, опустилась, спряталась на дне своей бочки:
  - Он не защищался... он спасал, - донеслось оттуда приглушенно и гулко.
  Вот и понимай теперь их философию...
  ...когда сидишь в бочке, граница мира кажется маленькой и узкой. Странно... Плоскость окружности выхода и объем неба - одно и то же. Все тело "токает" в ритм покачивания волны и движения Марфы. И кажется, что ужас потери все дальше и дальше. Время расщепляется на замедленное и ускоренное. В замедленном вырастают стены огня, которые видел только что. В ускоренном синева неба переходит в закатное марево, и загораются звезды.
  - Принцесса, ты спишь?
  - Нет, - деревянно-гулко.
  Уже в ночи поднимаю голову над краем бочки. Марфа дрыгает ногами в воде и косит глазом. Нас несет течением по странной, большой воде.
  - Девочка, все это правильно?
  Принцесса поднимает голову над краем досок и молчит. Далеко-далеко на границе воды и неба горит маяк Агафона...
  
  __________________________
  
  Утро. Наши головы торчат над обрезами бочек. Мы смотрим каждый в свою сторону на вечное дыхание волн.
  - Скоро Остров, - Принцесса положила ладошки на деревянный край, прикоснулась к ним подбородком, смотрит на воду и в глубь. Тихое умиротворение воробышка.
  - Почему ты так решила?
  - Посмотри на дно.
  Действительно здесь неглубоко. Веселые солнечные змейки, извиваясь, бегают по песчаным гребешкам дна, переливаются цветами радуги, преобладая в золотом. Копыта Марфы не достают до песка, но струи воды, вызванные движением ног, взбивают на дне фонтанчики, похожие на миниатюрные, бесшумные взрывы, которые долго оседают, оставляя за нами длинный след. И так - насколько хватает глаз.
  А впереди, над горизонтом, отделенное от синей воды дымчато-голубой полоской воздуха, висит тяжелое зеленое пятно в мареве миража.
  - Остров... - шепчет девочка.
  
   _______________________________
  
  Нас встретили еще в море, далеко от суши две узкие и длинные, легкие лодки с гребцами, пристроились по бокам, на почтительном расстоянии, и торжественно эскортировали до берега. Набережная представляла собой довольно высокую, почти вертикальную стену из гранитных черных глыб. Там и здесь, разрезая стену на уступы, к воде спускались гранитные же ступени. Все пространство у парапета было занято людьми, наблюдающими наше прибытие.
  Когда Марфа приблизилась к ступеням, человек десять-двадцать прыгнули в воду, быстро разобрались в нашей конструкции, отсоединили бочки, и, не давая нам выйти из них, занесли по ступеням наверх. Там множество рук вынуло нас из бочек, приподняло над головами и аккуратно поставило на землю. После двух суток жизни на воде твердая поверхность качалась и пульсировала. Я пошатнулся, меня предусмотрительно поддержали, дружески заулыбались вокруг и весело заговорили, как оказалось - на совершенно непонятном языке.
  Они были похожи на индусов, но весьма отдаленно, может быть, разрезом глаз, овалом лица, оттенком кожи, хотя волосы и глаза были светлыми. Одежды их состояли из нескольких отрезов ткани, разных, но обязательно ярких цветов.
  Меня корректно оттеснили от Принцессы несколько человек, обступили ее плотным кольцом, задавали вопросы, и она отвечала на их птичьем языке! Люди эти явно выделялись среди других и даже не одеждой либо надменностью вида, нет, ничего этого не было в помине. Было спокойствие взгляда, доходящее до магического, и самодостаточность, проявляющаяся в плавности и гибкости движений. В их разговоре с девочкой чувствовались удивление без излишнего любопытства, почитание без тени подобострастия. Я смотрел на Принцессу и опять не узнавал. В ее голубых глазах было столько осмысленности и вдумчивости, что поневоле брала оторопь от контрастного несоответствия взрослой мудрости детскому телу.
  Я поймал себя на мысли, что, удивляясь новой перемене, перегибаю палку, развожу сопли, впадаю в детство. Стало неловко за свою умильность, и, помахав Принцессе издали, объяснив жестами, что погуляю в округе, я неторопливо двинулся по набережной.
  Первым делом я отыскал в этой толпе Марфу, которая тоже без внимания не осталась. Ее вытерли насухо, откуда-то появилась торба с овсом, что лошадь приняла с благодарностью. На этом взаимопонимание закончилось. Окружающие пытались вежливо сопроводить ее в неизвестном направлении, Марфа же неизвестности боялась всегда, поэтому упиралась всеми четырьмя. Пришлось вмешаться в этот процесс, чему обрадовались обе стороны. В результате: Марфа цокала копытами по мостовой за моим плечом, сопровождающие лица бежали впереди, показывая направление. Пройдя несколько улиц, выгнутых по дуге, вдоль забронированных в камень каналов, и прогрохотав по нескольким мостам, мы прибыли в просторную и чистую, архитектурно "желобоватовыгибистую" конюшню, где Марфе отвели отдельное стойло...
  Солнце бьет жесткими полуденными лучами через ажурную стеклянную крышу. Люди остались за воротами. Конюх попытался заговорить со мной, но, убедившись, что я ничего не понимаю, отошел. Облокотившись о заплот руками и подбородком, я наблюдаю, как Марфа водит мордой в яслях туда-сюда, и почему-то мне тоскливо. Марфа поднимает голову, перестает жевать, смотрит на меня, чувствует мою тоску, от этих "нежностей" еще больше щиплет в глазах. Переступая по гулкому полу, усыпанному тонким слоем соломы, лошадь приближается, обдает волной тревожного выдоха из трепещущих ноздрей и большими, нежными, сухими губами начинает целовать слезы на моих щеках. Я запускаю пальцы в ее гриву, глажу ее шею и не могу понять, почему я плачу? Может быть, это из-за того, что мы сделали все необходимое, и, значит, что-то должно измениться? Но кто сказал это?
  Марфа поднимает голову с моего плеча и смотрит в сторону. В отдалении стоит человек и жестами приглашает меня идти за собой. Мы приходим в центр города, где стоит высокое, грандиозное здание удивительной архитектуры. Снизу кажется, что своей вершиной, где множество шпилей и башенок, оно расчесывает облака, плывущие высоко.
  Человек приводит меня в большую, богато обставленную комнату на одном из верхних этажей, что-то говорит, обводя вокруг руками. Откидывает шторы с большого, во всю стену, опять же, ажурного окна, открывает шкафы и шкафчики, объясняя жестами, что для чего. Говорит, не останавливаясь, прекрасно понимая, что я - "ни бум-бум".
  На маленьком столике тонкого литья стоят медные кувшины разных форм и размеров. Мой гид наливает из одного в очень маленькую пиалку, протягивает мне с вопросительной интонацией. Пауза. Он опять начинает говорить, объясняя, наверное, отпивает из пиалки и опять протягивает мне. Я делаю маленький глоток. Вкус цветочного нектара с пыльцой мягко омывает пищевод до желудка и вдруг взрывом разлетается по кровеносной системе до самой макушки и кончиков пальцев ног. Человек прослеживает мою реакцию и одобрительно хохочет.
  Наша экскурсия продолжается. Около умывальника, с головой загадочного зверя - вместо крана и дыркой в полу - вместо раковины, экскурсовод достает из стакана на полке одну из коричневых палочек и начинает разжевывать ее край, а потом показывает мне, как с ее помощью чистить зубы. Далее палочка направляется в мусорную урну.
  Экскурсия заканчивается, как и началась, - у окна. Человек делает прощальные жесты и уходит. На что же это похоже? Ах, да! На то, как портье показывает номер в гостинице. Я видел. В кино. Значит, теперь мне здесь жить...
  Отсюда, сверху, разглядываю город. Он находится внутри идеального круга, две пятых внешней дуги которого составляет морская набережная. Внутри города находятся три канала, тремя кольцами разделяющие город на геометрические бублики. Все каналы связаны между собой протоками, перекрытыми мостами. А внешний канал широкой протокой выходит в море в центре внешней набережной. Ни одно из канальных соединений не находится на одной линии. Все это водное сооружение заковано в гранит.
  За городом виднеется большая равнина, обрамленная по трем сторонам высокими горами, чьи снежные шапки сливаются с белизной облаков.
  На краю города, где внешняя набережная встречается с берегом и идет уже по нему крепостной стеной, человек бросает вызов монументальности гор. Там строят огромную башню. Конструкция ее гениально проста. Четыре огромные трубы из странного, молочного цвета металла устремлены ввысь, связаны между собой платформами из сетки того же материала. От платформы к платформе ведут, металлические же, лестницы. На что это похоже? На гигантский подъемный кран без стрелы... только уж очень большой!
  С помощью блоков, на тросах, тянут наверх очередной сегмент трубы...
  
  ________________________________
  
  Мне неуютно в гостинице. Я вернулся в конюшню к Марфе. Залез в ясли на душистое сено. Сладкая дрема одолевает меня. Марфа хрустит овсом в меньшем, отгороженном ящике за моей головой, иногда тянется ко мне и дышит в щеку. Я вяло поднимаю к ней руки и глажу теплую, короткую, жесткую шерсть. В богатой комнате одиноко, поэтому я вернулся.
  -Можно с вами? - раздается тихий девчоночий голос.
  Я поднимаю над яслями заспанную голову:
  - Привет, Принцесса. Что, не спится?
  - Дяденька, нам дальше надо...
  - Что? Опять?
  - Это последнее...
  - Куда?
  - На башню...
  Я сажусь в яслях, поджав по-турецки ноги, растираю лицо и глаза. Принцесса продолжает:
  - Они строят ее специально, чтобы я перешла к родителям...
  - Куда?
  - На небо...
  - Прямо так: чик - и на небо?
  - Не смешно!.. Я домой хочу... - в ее глазах блестят слезы. Это серьезно.
  - Когда?
  - Сейчас. До восхода надо быть наверху.
  - Она же недостроена?
  - Времени не осталось...
  
   _______________________________
  
  Марфа увязалась за нами и теперь стоит там, внизу, задрав морду, и смотрит на нас. Я не вижу этого в темноте, перебирая руками холодные ступени, но чувствую ее взгляд, я знаю, я уверен в том, что она смотрит на нас.
  Мы прошли уже двенадцать этажей, и надо бы остановиться, но Принцесса зовет сквозь усталость:
  - Дяденька, ну еще одну лесенку!
  - Хватит! Я обещал твоим родителям привести тебя без переломов конечностей!
  - Когда? - пугается она.
  - Ты уж и шуток не понимаешь...
  Еще шесть этажей, и еще один отдых. Шум в ушах. Разговор в ритме сбитого дыхания:
  - Как же ты попадешь на небо?
  - Не знаю. Мне просто надо быть на восходе на вершине недостроенной башни.
  - А мне можно с тобой?
  Принцесса долго молчит, опустив голову, потом вдруг, тихо:
  - Многие заблуждаются, представляя время и вечность однонаправленными векторами. Думают, что вечность, это продолжение времени. Однако вечное перпендикулярно временному движению в каждой точке. Душа, попавшая в вечность, имеет возможность обозревать все течение Леты сразу: от истока до устья и дальше в Океан, и Харона на лодке в движении поперек... Люди пишут историю человечества - слабое подобие утерянной возможности: пройти сквозь игольное ушко с поворотом НАД временем, прорывающим вечность...
  Тишина... Надсадная пульсация крови добралась до глазного яблока, от этого кажется, что звезды мигают в ритме моего сердца... А может это на самом деле? Тишина...
  - Ты с кем сейчас разговаривала?
  Принцесса смотрит на меня грустно:
  - Тебе еще рано... может, потом...
  В воздухе слышится странный шорох.
  - Разведчики! Я знала! Это орлы - разведчики ракообразных!
  И мы судорожно продолжаем подъем. Теперь и я различаю в окружающем воздухе взмахи орлиных крыл. Снизу доносятся приглушенные крики и металлический звон. Искорками загораются факелы.
  - Надо закрывать на каждом этаже люки на засов, чтобы их хоть немного задержать, - говорит, задыхаясь, Принцесса.
  Кажется, что не заря приходит к нам, а мы выползаем за границу тьмы и света, но вдруг понимаем, что эта граница - тысячи крылатых тел. Ведомые "летчиками", орлы несут в когтях грозди ракообразных, спускаясь над Островом, они бросают на Город, с малой высоты, сразу в бой, свой орущий груз и возвращаются на бреющем, над водой, за горизонт. Впрочем, нет, берег Пустыни отсюда уже виден.
  Видно также, как далеко внизу, целой толпой лезут раки наверх. Один из орлов, взмывая над всеми, несет к нам свою гроздь. Это, конечно, глупость, но мне кажется, что я узнаю того летуна, что видел тогда - в первый раз. Бойцы, болтающиеся на когтях птицы, начинают истошно орать, понимая маневр летуна. Орел встает вертикально на крыло, разжимает лапы и бросает в нас свой живой груз.
  - Принцесса, беги! - кричу я девчонке, и она, судорожно перебирая всеми четырьмя, скрывается наверху. А я стою истуканом, глядя в глаза летуну. Птица задела когтями металл, пролетая боком, очень близко от башни.
  Гроздь, надо сказать, бросили неудачно. Один пролетел мимо, вдруг почему-то замолчав. Второй расшибся о металлическую трубу - стойку башни. Скрежет, звон, хруст был удручающий и страшный. Он, уже мертвый, в падении, судорожно дрыгал ногами и пытался схватиться руками. Третий упал этажом ниже, плашмя. Шипы его доспехов намертво впились в решетку пола, от такого удара он затих.
  Четвертый, последний, ударился грудью о перила моей площадки и повис на них, хватаясь руками. Шлем слетел с его головы, лицо побагровело, он закашлялся, брызгая кровью.
  Выброс адреналина вывел меня из оцепенения. Я выхватываю меч из ножен краснорожего и заношу над его головой. Он смотрит на меня, из последних сил скребет железными перчатками трубу перил. Он боится упасть. Я опускаю меч. Он скрипит перчатками о трубу. Перегнувшись через перила, я хватаю его за шиворот и пытаюсь поднять - дохлый номер. Но, пока я его держу, он отпустил перила и схватился за сетку пола, чуть не перевернув меня. Я отпускаю его и хватаю опять, уже под перилами. Пальцы его стали совсем слабыми, он постепенно сползает к краю. В его глазах уже блуждает готовность к полету, он только не понимает, почему я держу его? Я тоже этого не понимаю, но отпустить не могу. Не могу и все! Мои белые пальцы захлопнулись замком на ремнях его ворота, и, кажется, если они разомкнутся, сердце мое оборвется вместе с бойцом, вниз.
  И уже когда я лежу на полу, с опущенной по плечо рукой над краем, решение приходит само собой. Я качнул его два раза и негнущимися пальцами отпустил. Он приземлился этажом ниже на ноги, и если бы не разбитая грудь, то устоял бы. А так ноги подкосились, и он завалился на спину. Мы лежим, смотрим друг на друга сквозь решетку пола. Идущие снизу приближаются. Он приподнимает правую руку, машет: "Иди", - прикрывает глаза. Мне хочется думать, что он просто заснул.
  Время вернулось на круги своя. Солнце уже на три четверти вышло из-за горизонта. Принцесса была выше этажей на пять. Раки ниже на три этажа. Самое время для гонки по вертикали.
  И она началась! Лестница, этаж, люк, засов. Лестница, этаж, люк, засов. Внизу были тоже умные люди. Они разделились на группы. В то время как одни пытались выбить люк, другие строили живую пирамиду у края площадки и так перебирались на следующий этаж, открывали засов. Чаще получалось у эквилибристов, хотя это было опаснее - одного они уже не удержали, и он сорвался вниз.
  Наверху Принцесса карабкалась из последних сил, иногда не попадая ногой на ступеньку, поскальзывалась и висела на дрожащих руках. Отдыхала она уже на каждом этаже, со слезами разминая негнущиеся пальчики, но, даже не успев восстановить дыхание, подходила на слабых ногах к следующей лестнице.
  А еще выше, в небе тоже происходило движение. Белые облака, подсвеченные снизу алым, вопреки всем ветрам группировались высоко над башней. В их центре открылось окно, из которого начала спускаться облачная лестница со ступеньками из тумана и клубящимися перилами.
  Солнце оторвалось от линии воды. Небесная лестница замерла у края металла. Еле живая девочка встала с колен у люка последней платформы. И тут башня вздрогнула, покачнулась. Грохот прокатился по долине.
  Задвигая очередной засов, я обернулся на звук. Самая высокая гора на севере чудом лишилась своей снежной шапки и теперь была окружена облаком сажи, из которого в небо бил огненный столб. Столб немного осел и подпрыгнул вновь. Второй раскат пронесся в воздухе. Башня покачнулась в сторону моря и начала скрипеть натужно от основания до вершины. Меня кинуло на перила, на секунду я увидел море и стену пара, поднимающегося из воды метрах в двухстах от берега. Цепляясь за что придется, я взглянул наверх. Площадку, на которой находилась Принцесса, разделяло с облаком несколько метров. Девочка находилась на самом краю, протягивая руки. Грохнуло еще раз. Башня, как маятник, пошла в обратном направлении. Небесная лестница накрыла девочку плотным туманом. В доли секунды задержки этого наклона внизу будто бы выстрелили тысячи пушек, опорные трубы вздрогнули, издав гитарный звук, и башня стала крениться в сторону моря все быстрее и быстрее. По голове побежали мурашки. На верхней площадке Принцессы не было.
  Как человек успевает увидеть все? Я видел, как замедленно приближались ласковые прозрачные волны, а под ними - ребристое песчаное дно. Я видел, как стеной пара сбило моих преследователей, а мой "спасенный" соскользнул с площадки и летел к воде: правая рука на груди, левая полощется на ветру.
  И за секунду до удара о воду я увидел, как Принцесса входит в небесную дверь, оборачивается и машет мне рукой...
  
  
  __________________________
  
  
  ...Я ударился позвоночником о сетку панцирной кровати, раскачиваюсь на ней в белой палате ненавистного мне госпиталя. Раскачиваюсь я не просто так - это меня будят два медбрата, толкая в грудь. Одеты они в халаты и колпаки, операционные штаны и бахилы на резинках поверх обуви, на лице - медицинские маски. Весь их прикид черного цвета. Да! Даже из-под отворотов халатов выглядывают черные галстуки.
  - Проснулся, - сказал тот, что пихал меня в грудь, ширококостный низенький крепыш.
  - Давай, - сказал второй, худой, высокий, в тяжелых очках, в руках у него был шприц. Первый навалился на меня боком, сковал движения. Второй, за его спиной, наложил на руку жгут и ввел иглу.
  - Ну, что, доигрался? - спросил крепыш.
  - Куда? - спросил я тупо, невпопад, уже заплетающимся языком.
  - Не признает, - с растяжечкой сказал крепыш через плечо напарнику, не отрывая от меня пристального взгляда, и я...
  Это был тот! Что ушел за бархан, бросив меч, в самом первом бою в Пустыне! Я точно помню блеск его глаз через щели забрала. Второй выглянул из-за плеча крепыша, свет лампочки отразился в очках, как слюда... Летун! Страх сковал мое тело. Я вялым, распухшим языком залепетал, как будто заговор-оберег:
  - Взве-йте-сь со-ко-лы о-о-о...
  - Узнал! Мы не ошиблись, - убежденно сказал худой и выкинул пустой шприц. Они постояли около меня, сложив руки, как футболисты в "стенке", потом летун сказал:
  - Готов. Понесли.
  Подходя, крепыш поскользнулся на моем костыле, валяющемся на полу, пнул его в сердцах под кровать, тот забрякал там жалобно. Они схватили меня под руки и потащили к черному проему двери. Ноги волочились по кафелю, а в груди стремительно нарастал страх. Пересиливая ужасную вялость, я набрал полные легкие воздуха, чтобы заорать...
  
  
  ____________________________
  
  
  ...и очнулся окончательно на вздохе, у себя, в тоскливой общаге. Резко сел на бутафорской кровати, бумажные розочки зашелестели. Было полное ощущение, что разбудила меня Принцесса, освободив из плена черных братьев. Прикоснулась легонько в нужный момент и убежала в коридор. Я даже посмотрел на пол, ожидая увидеть отпечатки босых ног.
  Но нет! Она здесь не живет.
  Полшестого утра.
  Все изменилось. Я сидел и думал о том, что все изменилось. Не будет уже той бестолковой жизни, что тащилась за мной до вчерашнего вечера. За время долгого путешествия в тысячу дней и одну ночь с меня сошла ненужная мишура мелочности и суеты - стало тихо и хорошо.
  Пол холодит босые пятки. В груди еще порхают бабочки прикосновений Агафона и Принцессы, угасающим камертоном отживают звуки их голосов, на сердце тепло, как будто его согрели добрые руки...
  Так! Развел сантименты! Сейчас я доберусь до платочков с кружавчиками, крокодильих слез, дрожащих подбородочков да красных носиков? Не бывает настолько настоящих снов! Не бывает!..
  Прошел до книжной полки, вытянул "Большую энциклопедию...":
  "Сон, периодически наступающее физиологическое состояние... включает две фазы... медленный сон... и парадоксальный...
  Медленный сон завершается сменой позы, после чего следует резкий переход в фазу парадоксального сна: ...отмечается десинхронизация, как при пробуждении... испытуемые в 80% случаев сообщают о переживании эмоционально окрашенных сновидений, а время пребывания во сне часто переоценивается...
  ...Возможно, что парадоксальный сон является древнейшим видом не сна, а бодрствования..."*
  Хорошо бросать толстую книгу под кровать! Она отвечает возмущенным хлопком.
  Как же хочется снова увидеть их всех! Принцессу и Агафона, добрую до слез лошадь Марфу и того... спасенного...? Снова заснуть? И проспать так всю жизнь? Нет, не получится. Я их проводил, они проводили меня, помахали до встречи рукой... Она сказала: "Тебе еще рано". А может?..
  
  ___________________________
  
  Долгим-долгим путем дойти до Барьера, налегке, чтобы со спокойным сердцем оставить, простить, отпустить все, что по эту сторону и перейти на берег Пустыни и Океана. Марфу купать по утрам. Молчать у костра с Агафоном.
  А повзрослевшая Принцесса будет смотреть на нас с неба...
  
  
  
  
  
  
  Иркутск. 2002 год
  
  
  
  
  * "Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия 2001" http://www.km.ru.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Винокуров Андрей Матвеевич
  г. Иркутск
  
Оценка: 6.72*4  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com О.Чекменёва "Беспокойное сокровище правителя"(Любовное фэнтези) И.Коняева "Академия (не)красавиц"(Любовное фэнтези) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) К.Федоров "Имперское наследство. Сержант Десанта."(Боевая фантастика) Н.Изотова "Последняя попаданка"(Киберпанк) М.Эльденберт "Парящая для дракона"(Любовное фэнтези) Д.Максим "Новые маги. Друид"(Киберпанк) Е.Решетов "Ноэлит. Скиталец по мирам."(ЛитРПГ) В.Каг "Операция "Удержать Ветер""(Боевая фантастика) Д.Деев "Я – другой 5"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"