Вегашин Влад: другие произведения.

1. "Пробужденное пророчество", главы 1-16. Внимание, новая версия!

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
Оценка: 5.53*17  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Внимание! Новый текст!
    03.11.2015 добавлены главы 15-16
    "...Когда посмотрит в сторону этого мира Серый Вестник, когда сталь принесет Рок, и острие изменит Судьбу, когда останутся считанные годы до дня, в который сойдутся в битве заклятые братья, когда откроет глаза новорожденная раса, которой нет, когда слепая синева распахнет Врата во Тьму, придет Возлюбивший. Отречется он от пути избранного и предначертанного, и примет путь предопределенный, и будет этот путь путем великой любви, и погибнет он во имя ее, и кровью добровольной благословит мир".
    Прозвучало древнее пророчество. И сплелись воедино нити тысячи судеб. Чужак из иной Вселенной, ищущий свое место под солнцем. Полукровка, освободивший бич этого мира. Проклятый истинным властителем Империи эльф. И слепая девушка, своей любовью способная как спасти этот мир, так и погубить его. Слова сказаны, решения приняты - Пути не предначертаны, но уже избраны. И те, от кого зависит судьба мира, уже сделали шаг вперед.


Влад Вегашин

Два лика одиночества

Книга I

Пробужденное пророчество

  
  

От автора:

  
   Уважаемые читатели!
   Наверное, я должен предупредить вас, что перед вами - не новая книга, сюжет которой вам незнаком и с героями которой вам еще только предстоит встретиться. Но, невзирая на неоспоримость этого утверждения, я одновременно с ним заявляю: перед вами совершенно другая книга. Похожая на прежнее "Пробужденное Пророчество" образца 2008 года, как солнце на луну. И то, и другое в небе, и то и другое, как нам кажется, светит - но ведь всем известно, что луна только отражает свет солнца. Так и здесь: прежняя версия лишь отражала общие сюжетные перипетии, не раскрывая в достаточной мере ни логику мира, ни внутренний мир персонажей, ни интриги. Я знаю, что не должен был торопиться с выпуском "Пророчества", но попробуйте меня понять: свой первый роман хочется как можно быстрее увидеть в бумаге, потрогать руками, ощутить ни с чем не сравнимый запах свежей краски... Я поторопился, и впоследствии пожалел об этом. К счастью, у меня появился шанс исправить свою ошибку, переиздав книгу в совершенно новом облике. Большую часть текста я не редактировал, а переписывал заново, зачастую увеличивая главы вдвое - не за счет "воды" и красочных описаний, а через раскрытие личностей героев, объяснения действующих в мире процессов, исправления массы мелких, но неприятных логических неточностей и несостыковок, проработку психологической достоверности и оттачивание завязывающейся в сюжете интриги. Ради этого и затевалась глобальная редактура книги, которая в будущем затронет и "Почерк Зверя", и даже гораздо меньше нуждающееся в правке "Время Хищных Псов", и непременно коснется будущих книг цикла.
   Если вам нравится цикл "Два лика одиночества" - кстати, если издательство позволит, он будет переименован - прочитайте эту книгу. Вы ее не узнаете.
   И спасибо вам за то, что вы есть!

Влад Вегашин

Одиночество - жизнь. Одиночество - смерть.

Одиночество - вера в безверье.

Нам наградой послужит терновый венец.

Одиночество - тяжкое бремя.

Одиночество - шаг. Одиночество - крест.

Обреченный удел непокорных.

Что свобода для вас, то для нас - злая месть,

Наша правда вам кажется вздорной.

Одиночество - миг. Одиночество - взрыв,

Крик борьбы, а не просто беспечность.

Одиночество - знак... Одиночество - миф?

Одиночество, все-таки, - вечность...

Глеб Catharsis

Глава I - Обычный день

   Первый день леима, второго месяца осени, оказался совершенно обыкновенным днем. Ни предвестий, ни знамений, ни возмущений магического поля - ровным счетом ничто не предвещало наступление часа, в который история мира навсегда свернула с определенного более двух с половиной тысяч лет назад пути.
   Разве что дожди... но что дожди? Можно подумать, раньше не было такого, чтобы осенние ливни затягивались на пару недель сверх положенного природой. Да и эти недели были еще впереди, пока же стихия была в своем, определенном веками праве. И вот уже восьмой день мелкий серый дождик туманным облаком окутывал блистательный Мидиград, скрывая от глаз великолепие видимого издали Города Шпилей.
   Дождь разогнал по домам всех, даже коробейники и рыночные торговцы, плюнув на прибыли, остались в тепле родных стен. Временами морось усиливалась, на имперскую столицу обрушивались ливни, вода проникала даже на нижние уровни города, вызывая яростные проклятия у их обитателей, вынужденных пробираться по узким подземным улочкам-тоннелям едва ли не вплавь. Старики спорили, кто из них видел подобное и в котором году от Основания это было, а молодежь, волей-неволей присутствовавшая при таких спорах, молча вздыхала: спорить с долгожителями не имело никакого смысла, но ведь каждый, кто достиг хотя бы совершеннолетия, мог в ответ припомнить, что точно такие же разговоры велись почтенными старцами и в прошлом году, и в позапрошлом, и, вероятно, еще до рождения случайных слушателей.
   Были среди жителей славного Мидиграда и те, кто искренне радовался затянувшимся дождям. Радовались трактирщики, в чьих тавернах с самого утра непросто было найти свободный стол, радовались подсуетившиеся вовремя портные, сдирая с покупателей втридорога за непромокаемые плащи, радовались уличные мальчишки - погода погодой, а вот возможность слупить лишнюю монетку за любое, даже самое пустяковое поручение, сорванцы никогда не упускали. Радовались даже легионеры - тому простому факту, что им, в отличие от городской стражи, не требовалось патрулировать улицы. Правда, радость их длилась ровно до того момента, как непосредственное начальство огласило приказ господина Эрика фон Кассла, главы седьмого департамента, отвечавшего за регулярную армию. Приказ этот, если отбросить в сторону канцеляризмы и официальности, гласил: нечего бравым имперским воинам прохлаждаться в казармах, лучше пускай они отправятся в ночь на ближайший полигон и проведут там внеочередные маневры в нестандартных погодных условиях. Тут-то и пришлось легионерам позавидовать стражникам, но было уже поздно - поздним вечером первого дня месяца леима расквартированные в столице Второй, Седьмой и Двенадцатый легионы унылым маршем прошли через Серебряные ворота в направлении полигона, кидая неприкрыто-завистливые взгляды в сторону поглядывающих на колонну из-под прикрытия широкого деревянного навеса охранителей врат.
   Последние же нетерпеливо поглядывали на большие механические часы - уже через пару минут следовало запереть на ночь тяжелые створки, после чего можно закрыться в натопленной, сухой сторожке, принять по кружечке горячего, только с огня, грога, и отдохнуть после трудового дня. Тем более, что день оказался, может, и не слишком тяжелым, но уж больно мокрым и холодным - ветер сегодня распоясался сверх всякой меры, и стоило высунуть нос за тяжелую дверь, как злой порыв швырял в лицо горсть мелких колючих капель, а если приходилось еще и из-под навеса выглянуть, то невзирая на натянутые поверх казенных шлемов непромокаемые капюшоны собственных плащей за шиворот обязательно опрокидывалась кварта-другая ледяной воды. Да уж, после такого денька теплая сторожка, грог и огонь в печке - самые лучшие друзья. И можно даже немножко пренебречь служебными обязанностями - по уставу, один стражник обязан безвылазно находиться на улице возле самых ворот, но в такую погоду пускай этот устав соблюдает тот, кто его написал! По крайней мере, двадцатилетний Эри Венкер считал именно так, и не было на свете аргументов, способных заставить его передумать. Ну, разве что кулаки сержанта Рости, но сержант ведь тоже не дурак - в такую погоду с объездом ехать!
   - Угораздило же нас сегодня дежурить, орков хвост! - выругался Эри, вломившись в сторожку и пытаясь стряхнуть с кольчуги неведомым образом просочившуюся под плащ воду.
   - У орков нет хвостов, - меланхолично поправил его напарник.
   - А мне по..., - выругался стражник. - Ты-то чего расселся, зануда, твоя очередь у ворот торчать.
   - Можно подумать, ты там сейчас торчал, - ухмыльнулся Джун. Он служил в страже столько лет, сколько Эри жил на свете, и побольше напарника знал, когда и как можно нарушать устав. - Всего двадцать минут от твоего часа прошло. Нет уж, дружище, пришел греться - грейся, я ведь не против. Но и совесть имей. Согреешься, обсохнешь чутка - и давай, еще двадцать минут. А потом я таким же макаром подежурю. Грога достаточно, сам не заметишь, как дежурство кончится. Если же сейчас расслабишься, да на лавку завалишься - уснешь. И кто тогда на воротах стоять будет, Император?
   - Ты бы того, поосторожнее с Императором, - пробурчал Эри, в глубине души признавая правоту старшего товарища. - Плесни-ка грогу лучше. Ярлигов дождь, чтоб его... даже куртка мокрая, а она ж под плащом и под кольчугой!
   Не прекращая ругаться, он взял со стола наполненную ароматным и горячим напитком кружку, поднес ее к губам, но отхлебнуть не успел - в ворота постучали. Громко, настойчиво и с уверенностью, как стучит человек, свято уверенный в своем праве войти в город после наступления темноты.
   Эри выругался. Громко и витиевато. А поскольку ругательств он знал великое множество, его долгую и эмоциональную тираду оборвал лишь повторный стук.
   Джун с явной неохотой выбрался из старого кресла перед печкой, подошел к наружной стене и открыл смотровое окошко. Злой ветер тут же швырнул ему в лицо пригоршню холодной воды, колючие капли больно прошлись по коже.
   У ворот стоял высокий человек с мечом за спиной. Один.
   - Какой-то сумасшедший одиночка, - сказал стражник. Бросил взгляд на напарника, тяжело вздохнул и снял с вбитого в стену гвоздя собственный плащ. - Взгляну, что там. Мало ли, и правда имеет право после закрытия в город ломиться.
   Эри только кивнул - все его мысли в этот момент были сосредоточены исключительно на исходящем паром содержимом глиняной кружки.
   Джун вернулся через несколько минут. За ним следом, пригнув голову, в сторожку вошел путник. Вода текла с него ручьями, и стражник готов был спорить на недельное жалование, что на незнакомце не было ни единой сухой нитки.
   Он был черноволос, черноглаз, строен и очень высок - на голову выше Джуна, в котором насчитывалось шесть футов. Мечей оказалось два; странно изогнутые, они крепились крест-накрест за спиной рукоятями вниз, чем-то напоминая номиканские клинки. Одет путник был в кожаные штаны, кожаную же наглухо застегнутую куртку необычного покроя и высокие сапоги. Бледная кожа резко контрастировала с волосами и одеждой.
   - Что же вас, сударь, в дорогу в такую непогоду понесло? - поинтересовался Эри. По тонким, аристократичным чертам лица ночного гостя стражник сделал вывод, что перед ним человек благородного происхождения.
   - Дела, - коротко ответил путник. Голос у него оказался неестественно хриплый, тихий, как будто бы шепчущий. Эри подумал - простудился, но более опытный Джун понял, что тихо говорить этому человеку привычно издавна, а причина хрипоты - давнее ранение в горло. На шее черноволосого виднелся шрам, подтверждающий догадку старшего стражника.
   - Документы имеете, сударь?
   Незнакомец извлек из-за пазухи небольшой футляр-тубус, обтянутый некрашеной кожей.
   - Вот.
   Эри быстро обтер футляр сухой тряпкой, откинул металлические замочки и извлек туго свернутый свиток, перехваченный плетеным шнурком с кистями. Развернул, всмотрелся в буквы, привычно расползающиеся в разные стороны при попытке сложить их в слова - молодой стражник не так давно выучился читать, и до сих пор испытывал затруднения при ознакомлении с документами, отличными от стандартных удостоверений личности и различных дорожных грамот.
   - Любые... решения... сочтет нужным... всяческое содействие... тринадцатого...
   - Дай сюда, - подошедший Джун то ли решил спасти напарника от позорища, то ли выражение лица владельца странного документа ему чем-то не понравилось...
   Через несколько секунд старый, опытный страж, повидавший подобных документов - правда, не с такими подписями! - достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов, быстро свернул свиток, перевязал его шнурком, вложил в футляр и с, поклоном вернув владельцу, спросил, одновременно затыкая взглядом напарника.
   - Что вам требуется, сударь?
   - Обычные документы, которые должны быть у обычного странствующего воина.
   - Это все?
   - Да.
   Джун метнулся к столу, быстро пролистал содержимое ящика с пустыми бланками.
   - На какое имя должны быть выписаны документы?
   - Вега де Вайл.
   - Титул?
   - Не ставь никакого. Я дворянин без титула.
   - Значит, шевалье... Род деятельности?
   - Воин.
   - А конкретнее? Легионер, стражник, наемник?
   - Пусть будет наемник, - криво ухмыльнулся Вега де Вайл. От этой ухмылки Эри, наблюдавшему за странным путником, стало не по себе.
   Задав еще несколько вопросов, Джун поставил печать и расписался, свернул бумагу и протянул свиток шевалье.
   - Завтра завизируйте в Четвертом департаменте.
   - Знаю. Где здесь можно остановиться?
   - Получше или подешевле? - спросил Эри прежде, чем Джун успел открыть рот.
   - И то, и другое.
   - Тогда вам в "Пушистую Наковальню". Это в трех кварталах налево и квартал вперед, к центральной стене.
   - Благодарю, - Вега убрал документы в футляр, быстрым шагом пересек сторожку и вышел под дождь. На пороге он на мгновение обернулся. - Вы меня не видели.
   Несколько минут стражники молча смотрели ему вслед. Джун думал о том, что вряд ли ему еще когда-нибудь доведется видеть такой открытый лист, и что ему несказанно повезло - ведь податель этого листа вполне мог быть засекречен настолько, что просто убил бы лишних людей, видевших его, и ничего ему за это не было бы. Эри, ошеломленный поведением старшего товарища, просто опасался задавать вопросы раньше времени.
   - Кто это был? - спросил он наконец, мучимый любопытством.
   - Вега де Вайл, странствующий наемник. Это не правда, но правды я не знаю, знать не желаю, и тебе не советую. Такие люди... они настолько выше нас с тобой летают, что с ними лучше даже за один стол не садиться. Мигом окажешься втянут в такое, что пожалеешь, что на свет родился.
   - Ты меня не пугай, - рассердился Эри. - Я сам пуганый, и эмблему Особого отдела без труда от других отличу. Лучше скажи, я правильно прочитал то, что там было написано?
   - Я не знаю, что ты ухитрился прочитать, безграмотное ты бревно, но написано там было, если вкратце и по сути, примерно следующее: обладатель сего имеет право резать стражников пачками, вваливаться к Императору среди ночи, хамить герцогам и спать с их женами, если обладатель сего решит, что это необходимо. Словом, он имеет право принимать любые решения и предпринимать любые действия в интересах Тринадцатого департамента, действует по прямому приказу главы Тринадцатого департамента и Императора. Эта бумага оправдает любые его действия. Абсолютно любые, понимаешь? И подписана она не абы кем, а главой департамента, и подтверждена подписью Императора.
   - Ярлигова задница... - почти благоговейно выругался Эри. - Да, пожалуй, ты прав - лучше к таким не приближаться. Хотя, знаешь, это может оказаться и шансом на лучшую жизнь.
   - Для таких, как мы с тобой, это окажется шансом на быструю смерть, и только, - оборвал готового размечтаться напарника Джун. - Послушай моего совета: держись подальше от господ с подобными документами, засунь Ярлигу туда, куда ты упомянул, свои честолюбивые мечты, если хочешь остаться жив, и забудь, кто ты когда-либо видел человека по имени Вега де Вайл или слышал о нем.
  
   Тем временем Вега де Вайл, поминутно отбрасывая с лица липнущие к коже длинные пряди, шагал к таверне с необычным названием "Пушистая наковальня" и поражался тому, как легко оказалось проникнуть поздним вечером в столицу, да еще и получить настоящие документы, удостоверяющие личность.
   - Однако, неплохие возможности дает бумажка с подписью Императора и загадочного А.З., - пробормотал новоиспеченный шевалье, усмехнувшись.
   Смешок получился сухой и нехороший. Может, оттого, что совсем не смешно было гостю этого мира? Пусть даже пока все складывается вполне удачно, все же не следует слишком уповать на судьбу. До сих пор она пока еще ни разу не давала понять, что господин... как там его теперь, де Вайл? - у нее хоть сколько-нибудь в фаворе. И даже волшебными подписями на открытом листе надо пользоваться только при острой необходимости.
   Дождь перешел в ливень. Бегущие по улицам ручьи мгновенно отмыли сапоги от дорожной грязи, тугие струи пригладили волосы. Но ему на это было наплевать.
   Когда-то давно, в прошлой - или позапрошлой? - жизни, дождь был ему самым лучшим другом, всегда помогая в трудные минуты. Но это было очень давно. Вега уже давно перестал получать удовольствие от прогулок под ливнем. Да и взаимопонимание с ним утратил - грозы больше не приходили ему на выручку.
   На душе было погано. Все осталось позади - жена, дети, раса, к которой он принадлежал, друзья, работа... И пусть жена была только подругой, ни о какой любви речи не шло с самого начала, пусть дети уже выросли и не нуждались в отце, пусть соотечественники давно косо глядели на своего брата, ставшего слишком чужим, отличным от них, пусть работа осточертела еще лет двадцать назад и уже лет пятнадцать казалась скучной и пресной - все-таки они у него были. А теперь нет ничего, кроме памяти о родном мире, нескольких полезных артефактов и верных клинков за спиной. Даже имя... уже не совсем свое.
   Он ни о чем не думал, когда покидал родину. Уходил, чтобы больше никогда не вернуться. А сейчас, шагая по мокрым улицам затянутого пеленой дождя Мидиграда, наконец понял, что ему безразлична собственная судьба. Все в жизни казалось абсолютно бессмысленным и пустым. Казалось даже, что легче и проще было остаться собственной тенью на родине, продолжать служить винтиком в системе, растрачивая собственные способности на поддержание унылого, давно приевшегося порядка... Легче, проще, и уж наверняка - безболезненнее. Вот только он почему-то так не смог. Что-то помешало навсегда похоронить себя на той низенькой вершине, что была максимально доступна там. Что-то не позволяло окончательно сломаться. Что-то заставило рискнуть всем и отправиться в далекое, рискованное путешествие без обратного билета. Что-то вынудило пройти по дорогам десятка миров в поисках того единственного, чье солнце станет родным. И если бы знать, верно ли он угадал? Если бы быть уверенным, что именно здесь следует остаться? Времени в обрез, портал сработает через три часа, и за это время необходимо принять решение. Если не успеет - решать уже не придется, портал сработает вхолостую, и он, Вега, останется здесь навсегда вне зависимости от собственного желания.
   Зоркие черные глаза разглядели сквозь завесу ливня вывеску трактира. На ней действительно была изображена глазастая, пушистая наковальня, более всего напоминающая до неприличия раскормленного хомяка, которого слегка пригладили по спине кузнечным молотом. Выглядела вывеска до того комично, что гость этого мира даже позволил себе нечто, похожее на улыбку.
   Поднявшись на крыльцо, он пару минут постоял под навесом, ожидая, пока стечет пропитавшая одежду насквозь вода. Прошла минута, другая... Ручейки, струящиеся с рукавов и подола куртки, хоть и перестали напоминать собой миниатюрные водопады, но так и не иссякли. Ругнувшись, шевалье плюнул на риск затопить зал таверны, и толкнул дверь.
   В нос тут же ударили соблазнительные ароматы жарящегося на углях мяса, свежевыпеченного хлеба и знаменитого на весь Мидиград - Вега, конечно, этого знать не мог, но если бы ему сказали, то тут же поверил - темного эля, сваренного по рецепту дядюшки Мэхила.
   Посетителей в трактире было немало - из-за дождей многие не могли работать, и убивали время в кабаках. Но, по крайней мере, публика подобралась вполне достойная: "Пушистая Наковальня" была отнюдь не самым дешевым заведением ремесленных кварталов, зато самым лучшим - наверняка.
   Вега прошел через зал к стойке, чувствуя на себе любопытствующие взгляды. Впрочем, людей, малознакомых с искусством боя, быстро отпугнули мечи за спиной, а те, кто знал, с какой стороны браться за оружие, не могли не заметить бесшумную пружинящую походку и по-кошачьи хищные движения, выдающие высококлассного воина, так что любопытствовать так долго, чтобы это стало слишком заметно, никто не решился.
   Хозяин "Пушистой Наковальни" был ярким представителем своей славной профессии. Ростом он почти перещеголял Вегу, густая седая борода сделала бы честь любому дворфу, на лысой голове блестел пот, с красного распаренного лица не сходила добродушная ухмылка, слегка поблекшие от возраста серые глаза хитро смотрели из-под кустистых бровей. Валуноподобные плечи, руки... Точнее, рука. Когда-то оборванный левый рукав рубашки обнажал могучие мускулы, а правый был зашит чуть повыше локтя.
   Трактирщик окинул Вегу оценивающим взглядом. Отметил тонкие, аристократичные черты лица, рукояти мечей за спиной, тяжелую, оттягивающую плечо дорожную сумку, уверенную походку. А также болезненную изможденность, бледность и лихорадочный блеск в необычных антрацитово-черных глазах.
   Не дожидаясь заказа, трактирщик потянулся к стоящему на углях чайнику и, щедро наполнив кружку ароматным терпким глинтвейном, поставил ее на стойку перед черноволосым.
   - Выпейте, сударь, не то к утру будете в лихорадке валяться, - пробасил он.
   Вега благодарно кивнул, взял деревянную кружку, в три долгих глотка осушил ее. По телу пронесся огонь, почти мгновенно впитался в кровь и заструился по жилам.
   - Благодарю. У вас есть свободные комнаты?
   - Надолго?
   - Минимум на месяц, - оплатит он все равно вперед, а если и не пригодится, если все же решит уйти этой ночью - так денег не жалко, тем более, для хорошего человека. А трактирщик производил впечатление человека хорошего.
   - Могу предложить небольшие апартаменты во флигеле - зала и спальня. Это вам обойдется в пятнадцать золотых марок в неделю. Если с кормежкой - то двадцать. Или, если просто комнаты, то на втором этаже есть еще свободные, они попроще, но и подешевле, там с кормежкой всего десять золотых в неделю.
   Вега с готовностью выложил на стойку восемь имперских марок из белого золота - относительно обычных золотых они ценились одна к десяти.
   - Меня вполне устроят апартаменты.
   - Тогда мой совет, - этот бледный парень отчего-то вызвал симпатию старого Мэхила. - Мальчишка проводит вас в комнаты, переоденетесь в сухое, а потом приходите ужинать. Или, если пожелаете, еду принесут в комнату.
   - Лучше второе, - ему почти удалось улыбнуться. - Я устал в дороге.
   - Хорошо, но... Маленькая формальность. В ваши бумаги заглянуть можно?
   - Разумеется, - Вега полез за пазуху, недовольно при этом отметив, что пальцы слегка подрагивают. Но трактирщик жестом остановил его.
   - Сперва переоденьтесь и поешьте, формальности подождут. Кстати, я - Мэхил, местные дядюшкой Мэхилом кличут, - во взгляде хозяина, открытом и честном, где-то в самой глубине затаилось предвкушение: угадал или нет? Действительно ли этот парень такой свойский, как пытается показать, или сейчас вспомнит, что говорит с простолюдином, трактирщиком, и одернет его, заговорившегося?
   Новый жилец оправдал ожидания. Протянул руку и сказал:
   - Мое имя - шевалье де Вайл. Но лучше просто по имени, Вега.
  
   Прикрыв за собой дверь апартаментов, Вега первым делом бросил взгляд на часы. До открытия портала еще два с половиной часа... что ж, какое бы решение он не принял, одежду просушить все равно стоит. Оглядевшись, шевалье подумал, что Мэхил поскромничал, обозвав эту квартиру "маленькими апартаментами". Спальня действительно была небольшой, но уютной и просторной, с большой удобной кроватью и вместительным шкафом, а вот зала оказалась помещением весьма большим, футов двадцать пять в длину и чуть меньше в ширину.
   Видимо, этот номер был лучшим в таверне - за дверью в углу залы обнаружилась ванная комната с душем и канализацией, что для относительно средневекового мира казалось невероятной роскошью, всяко оправдывая свои двадцать марок в неделю. Сама зала была разделена на две части раздвигающейся деревянной ширмой, которую можно было переставить по желанию, или вовсе убрать.
   Поставив мысленно еще одну галочку в пользу этого мира, Вега быстро переоделся в теплую шерстяную рубашку, мягкие холщовые штаны и домашние сапоги, представлявшие собой что-то вроде толстых теплых носков на плотной кожаной подошве. Уличную одежду, с которой до сих пор понемногу капала на пол вода, он повесил к камину, в котором остывали угли после недавней топки.
   В дверь постучали - служанка принесла ужин. Вега тут же попросил ее вновь развести огонь и принести еще три бутылки вина, и сразу отблагодарил ее золотой монетой - судя по тому, как сверкнули глаза под аккуратной челочкой, за такую благодарность служанка готова была не только камин растопить, но и постель щедрому постояльцу согреть. Челочка была симпатичная, ее обладательница - тоже, и если бы не портал, то, вполне возможно...
   Хотя нет. Никакого "возможно" не было и быть не могло. Лишнее. И еще очень долго будет лишним.
   Отпустив служанку, Вега устроился в удобном кресле и принялся за ужин, периодически поглядывая на часы. По закону подлости именно сегодня, когда он не был уверен в выборе, оставшиеся до открытия портала минуты летели с невообразимой скоростью. Де Вайл уже восемь раз проходил порталом, из них пять - ждал открытия, как спасения... впрочем, почему "как"? В первый раз его забросило в мир, где, судя по всему, лет пять назад приключилась ядерная война или что похуже. Окружив себя всеми возможными защитами и истратив половину амулетов и артефактов, Вега бросился в портал, как только его контуры четко обозначились. Второй мир оказался неплох сам по себе, но полон весьма агрессивной живности разного размера, зубастости и опасности, и к тому моменту, как портал открылся, мышцы путешественника ныли, как у новичка после трех часов в тренировочном зале. Третий мир был спокоен, технически развит и до уныния скучен - конечно, самое то после тридцатичасового посещения воплощения Юрского периода, но и оставаться там на дольше, чем эти самые необходимые тридцать часов, отчего-то не захотелось. В четвертом мире Вега едва не решил остаться - средневековье, разгул местного аналога инквизиции, есть чем заняться, кого убивать и в чьей крови топить свое горе, но в последний момент де Вайл все же передумал. Что-то ему тут не нравилось. Что именно, он объяснить не смог даже самому себе, но за несколько секунд до закрытия портала все-таки перешагнул через светящуюся грань. Пятый мир был... наверное, он был каким-то заповедником. Леса, поля, реки и озера, невероятные красоты и десятка три разумных рас разного облика. И все они к появлению чужака отнеслись с невероятной радостью, все хотели его осчастливить, принять в свою общину, построить - вырастить, выкопать, выдумать - дом, познакомить с семьями, найти женщину - мужчину, пару, группу, абстрактно партнера - прося взамен только навсегда расстаться с оружием и принести клятву никогда и ни при каких условиях не проявлять агрессии. Открытия портала Вега дожидался, как благословения. Не для него такой рай земной, он в этом раю через два дня повесится. Шестой мир был замечателен всем, кроме одного, но совершенно непреодолимого момента: населяющие его разумные, всего одна раса, даже близко не походили на гуманоидов. Седьмой мир... ну, не совсем уже даже мир, миров там было выше крыши - оказался одним из соседних с родным миром Веги, с тем самым, от которого он так стремился уйти. Восьмой встретил его умирающим агентом загадочного Тринадцатого департамента, который даже не успел в лучших традициях приключенческих романов прошептать нашедшему его какую-нибудь сверхсекретную тайну мирового значения. Вега забрал его кошелек, который определенно не мог больше ничем помочь бывшему владельцу, и ту самую бумагу, дающую право на все что угодно. Это было двадцать восемь... уже двадцать девять часов тридцать пять минут назад, и через, без малого, полчаса портал должен был открыться вновь.
   Пока большие настенные часы - тоже, между прочим, не самый дешевый аксессуар для номера недорогой гостиницы - отсчитывали оставшиеся минуты, Вега допивал вино. С его ускоренным обменом веществ напиться столь слабоалкогольным напитком не представлялось возможным, зато алкоголь слегка глушил логическое мышление, позволяя развернуться интуиции, которой шевалье сейчас доверял куда больше, чем гласу разума.
   За десять минут до открытия портала он решил остаться. За пять минут - убедил себя в том, что есть еще две попытки, и будет очень обидно даже не узнать, что же еще ему предложит судьба. Еще через три минуты логично возразил, что выведенная за время путешествия статистика подсказывает, что оставаться надо в первом же более-менее подходящем мире. За минуту до часа Икс Вега сидел в кресле все в той же домашней одежде и убеждал себя в том, что ничего такого особенного, кроме трупа агента, дождя, волшебной бумажки и вкусного эля в этом мире он не видел. Когда открылся портал, напомнил себе, что за тридцать часов, из которых двадцать шесть он перся через лес, дождь и грязь, особо ничего и не увидишь.
   Когда портал начал медленно гаснуть, Вега прикончил оставшиеся полбутылки одним глотком, поднялся, в последний раз взглянул на мерцающие голубые линии, и пошел разбирать свою сумку. В конце концов, этот мир не хуже других, и не в его положении перебирать.
   Строго говоря, разбирать было особо нечего. Пара картин на стену, папка с недорисованными эскизами, меч отца, пачка хорошей бумаги и письменные принадлежности, условно соответствующие эпохе, заметно полегчавшая после ядерного мира шкатулка с артефактами, плоская коробочка с целебными эликсирами. И самый, пожалуй, ценный в этом мире, не знающем огнестрельного оружия, предмет: восьмизарядный револьвер тридцать восьмого калибра.
   Револьвер и коробки с артефактами и эликсирами Вега убрал в наскоро сооруженный тайник под подоконником. Окинул взглядом помещение, которое должно было стать ему домом как минимум на месяц, переобулся и спустился вниз - "уладить формальности".
   Вне зависимости от того, насколько правильным был его выбор - этот выбор сделан. Прежняя жизнь осталась позади, равно как и родной мир - теперь следовало жить и устраиваться в этом. Вега знал: сегодня он не будет ни о чем думать. Он просто выпьет пару стаканов коньяка и ляжет спать. Завтра будет день, завтра будет новая жизнь, и завтра он уже будет решать, как жить и что делать. Но все это завтра, а сегодня - спать.

Глава II - Ради мести

   В его камере сухо и тепло. В его камере есть узкая, но удобная кровать, стол и стул, и даже отхожее место аккуратно отгорожено ширмой. В его камере каким-то образом поддерживается вентиляция, благодаря чему воздух всегда свежий. В его камере на столе всегда есть книги - кто-то внимательно следит за происходящим здесь: когда все книги прочитаны, а узник ложится спать, этот кто-то, ухитряясь не разбудить спящего, заменяет старые тома на новые. В его камере каждые несколько дней моют полы, потолки и стены - что поделать, своеобразная диета не всегда позволяет поесть аккуратно. Кстати, о еде - пищу узнику предоставляют всегда свежую и в достаточном количестве, чтобы поддерживать жизненные силы.
   В его камере не хватает разве что окон - но какой смысл в окнах, если тебе никогда не будет больше позволено взглянуть на солнце?
   Раньше было хуже, намного хуже. Раньше камера была сырой и холодной, вместо кровати в углу лежала тощая подстилка из перепрелого сена, еду давали так редко, что пленник долгие дни лежал неподвижно, не в силах даже встать. Затхлый воздух, грязь, жуткая вонь из отхожего угла и от собственного месяцами не мытого тела. Еженедельные, как по расписанию, избиения - до полусмерти, до переломанных костей и иссеченной плетьми со стальной нитью в лохмотья кожи. Целые дни, наполненные голодом, болью, запахом собственной крови и сводящей с ума вонью... Да, условия определенно были хуже.
   Зато раньше можно было не думать. Ни о чем, совершенно ни о чем не думать. Не считать дни, месяцы и годы, проведенные в заточении. Можно было сосредоточиться на боли и голоде, и не испытывать ничего, кроме них. Когда становилось особенно плохо - можно было вспомнить, как это случилось - и тогда разум захлестывала жгучая ненависть. Иногда он просто лежал и упивался ею, рисовал в воображении картины мести, невероятные и несбыточные, и от этого в особенности болезненно-сладкие. Иногда вместе с ненавистью приходила ярость и он, не замечая уже полученных побоев, бросался на стены, пытался добраться до люка в потолке, обламывая ногти под корень, сдирая кожу с пальцев, и бился так, пока не терял сознание.
   Теперь же, когда он жил в тепле и сытости, когда не доставали голод, боль, страх, вонь, когда прошло слишком много времени с тех пор, и просто беззаветно ненавидеть стало сложнее, пришли мысли. Вопросы, на которые не было ответа. Вернулось любопытство, и он часами вычерчивал на бумаге схемы, пытаясь найти хоть какие-то намеки в подборках книг, что ему приносили, в причинах отношения к нему разных стражей, которое варьировалось от тщательно скрываемой ненависти до презрения, от скучающего равнодушия и до едва сдерживаемого сочувствия.
   Главный вопрос - "за что?" - сформировавшийся за восемнадцать лет грязи, боли и голода, в тепле и сытости понемногу превратился в "зачем?". Для чего кому-то могущественному и великому потребовалось брать обыкновенного и слабого, лишать его всего, что тот имел, восемнадцать лет содержать в скотских - да что там, скот содержат лучше - в чудовищных условиях, а потом вдруг возвращать в почти нормальную жизнь? Одни только финансовые затраты, не говоря уже о проблемах с питанием, составили немалую сумму за эти годы. А теперь еще и это непонятное... обучение, что ли? Книги по психологии и логике, истории, медицине, экономике, военному делу, специфические тексты о специальной подготовке разведчиков, живущих под легендой. Книги, подробно описывающие различных магических существ, как мифических, так и реальных, в том числе - драконов, вампиров, оборотней, демонов, единорогов, минотавров, причем описывающие как их внешний вид и способы наиболее эффективного уничтожения, так и особенные способности, включая процесс обучения использованию тварями этих способностей. Трактаты по теории магии - не в том смысле, что "теоретические измышления", а написанные практикующими магами тексты, призванные объяснить принципы магии существу, магическими умениями напрочь обделенному.
   Все вместе это смахивало на выращивание из одного отдельно взятого и почти сломленного узника... чего? Что хотел добиться от своей игрушки кое-кто могущественный и великий?
   На этот вопрос, как и на многие другие, ответа не было. Даже хоть какой-нибудь завалящей рабочей версии - и той не было. Это раздражало и заставляло еще больше читать, думать, анализировать - и вновь упираться в тупик. И нельзя сказать, что за два года он к этому привык.
   Пожалуй, за два года в этой замечательной теплой комнате он нашел ответ только на один вопрос. Зато самый важный?
   Что делать дальше ему самому?
   Бежать.
   Разумеется, бежать.
   Это надо было сделать еще тогда, когда он впервые почувствовал на себе внимание слишком высокопоставленных, слишком сильных для такого, как он. Но тогда он не понял, не успел, не смог - и заплатил страшную цену.
   Теперь он будет умнее.
   Теперь он знает гораздо больше.
   Теперь он может гораздо больше - и это главное.
   Сегодня он увидит лунный свет и вдохнет аромат свободы. И плевать, если даже свобода будет вонять кровью и сточными канавами - это все равно будет лучший запах, что он вдыхал за свою короткую и очень несчастливую жизнь.
   И пусть он никогда не пробовал сделать то, что должен сделать сегодня - у него все получится. Быть может, Мерцающая Звезда не отвернется от своего несчастного сына... и даже если отвернется, он все равно справится. Просто потому, что иначе нельзя.
   Шаги приближающегося стража он услышал еще когда тот только вошел в длинный коридор, в самом конце которого находилась уютная камера. Тридцать секунд, что требовались человеку на преодоление неспешным шагом всего коридора, казались растянутыми на тридцать часов. Наконец, едва слышно скрипнул отодвигаемый засов, крышка люка в потолке - должно же было хоть что-то остаться прежним! - откинулась, в проеме мелькнуло бледное лицо насмерть перепуганного человека, связанного по рукам и ногам. Человек пытался вырваться, но куда ему, истощенному, избитому, практически обездвиженному, против матерого стражника? Через пару секунд приговоренный с криком рухнул вниз и распластался на полу, кажется, сломав при этом шею.
   Без нескольких минут беглец прыгнул. С места, без подготовки, до самого люка, находившегося на высоте четырех ярдов. Длинные сильные пальцы вцепились в края.
   Страж вскрикнул от изумления - за два года он привык, что пленник всегда спокоен, в последние полгода даже доброжелателен, и никогда не проявляет никаких склонностей даже не к побегу, а просто к неповиновению. Впрочем, несмотря на свое удивление, страж оставался профессионалом - подавив эмоции, он рванул крышку, торопясь вернуть ее на место.
   Но не успел. Чуть качнувшись на руках, узник ударил ногами, отбрасывая тяжелую металлическую решетку, а следом за нею - и себя. Спустя удар сердца он уже стоял в коридоре, за спиной охранника. Незаметное обычному глазу движение, резкий хруст - и невезучий страж летит в люк.
   Спрыгнув вниз, уже почти бывший обитатель камеры одной рукой подхватил связанного человека, бросил его на предварительно расстеленную кровать, накрыл с головой, отступил на шаг, оценивающе оглядывая свое творение. Получилось вполне естественно - пленник насытился и лег спать, полностью завернувшись в одеяло, как делал всегда на протяжении последних полугода.
   Теперь надо было и в самом деле поесть, разобраться со стражем, и, наконец, бежать.
   Склонившись над бедолагой, он разорвал воротник кольчуги, выпустил длинные, острые клыки и впился в шею. Последние удары сердца уже мертвого охранника буквально выплеснули кровь в горло стремительно насыщающегося вампира.
   Через полминуты, затолкав обескровленное тело под кровать, он чуть приспустил край одеяла - на всякий случай - и покинул камеру, захлопнув за собой люк и тщательно заперев засов. Если все пройдет нормально, в ближайший час его не хватится, а этого времени более чем достаточно.
   Беглец не знал, какова вероятность наткнуться на кого-нибудь в этом здании, равно как и не знал, где здание находится, и решил не рисковать. Прислонившись к стене, закрыл глаза, сосредоточился... Горячая кровь сильного, здорового мужчины наполняла его энергией, и самая слабая часть рискованного плана удалась легко. Спустя несколько минут коридор опустел, и только едва заметная струйка сизо-серого тумана втянулась в какую-то щель у потолка.
   Комнаты, залы, камеры, кабинеты, коридоры, холлы сменяли друг друга. Двери, проемы, щели и крохотные щелочки. Эльфы, пара орков, даже один дворф - и очень много людей. Деловитых, занятых, сосредоточенных людей - магов, следователей, аналитиков, агентов, и еще множества разных винтиков и шестеренок, крутящих сложный и безотказный механизм Тринадцатого департамента.
   На первом выше уровня земли этаже вампир оказался случайно. И только тогда понял, какой чудовищный промах допустил при разработке своего плана.
   В окна лениво заглядывала желтая и круглая луна.
   А ведь могло быть солнце.
   "И все же, лучше гибель в солнечных лучах, чем такая жизнь", упрямо подумал он, и заскользил вдоль потолка к выходу.
   Через пятнадцать минут, выбравшись за пределы Срединного города, вампир вернулся в физическое тело, и только тогда понял, насколько выматывает длительное нахождение в состоянии тумана. Такой голод он последний раз испытывал больше двух лет назад, еще в подземной камере, получая едва ли кварту холодной крови в неделю.
   Впрочем, найти пищу на окраинах внешнего города не представлялось сложным. Минут через десять навстречу беглецу по ломаной кривой вышел пьяный бродяга. Оглушить его и утащить в темный переулок оказалось проще простого. Прокусывать немытую кожу оказалось противно, но сейчас голодному вампиру было не до брезгливости. Насытившись, он когтями разорвал своей жертве шею и сбросил его в ближайший сточный люк. Найдут нескоро, а когда даже найдут, едва ли станут докапываться до причины смерти.
   Небо на востоке медленно начало светлеть - следовало торопиться. Он прибавил шагу, внимательно разглядывая покосившиеся домишки, и минут через двадцать нашел подходящее укрытие - развалины старого дома, в подвал которого не мог проникнуть солнечный свет. В подвале нашлось даже подходящее место - несколько гладких, самую малость подгнивших досок, на которых как раз очень удобно было лечь. Удобно, конечно, для того, кто восемнадцать лет спал на гнилой соломе, но вампир и не требовал большего.
   Свернувшись клубочком, он закрыл глаза и попытался уснуть. Но взбудораженный успешным побегом рассудок не желал отдыха, в крови пенилась кипучая энергия, и вместо сна на бывшего узника Тринадцатого департамента нахлынули, уличив, наконец, подходящий момент, воспоминания, которые он предпочел бы похоронить в мрачных подвалах...
  
   - Киммерион!
   Эльф аккуратно положил на стол нож и недоделанное плечо лука, на котором вырезал выемку для тетивы, стряхнул с колен деревянную стружку, и только после этого обернулся к воротам, поднявшись на ноги.
   С первого взгляда он понял, что произошло что-то серьезное. Лианэй, младшая сестренка, обожаемая с той силой, с какой только может обожать сестру старший брат, отличалась редкой даже по эльфийским меркам красотой, несносным характером, и никогда, ни при каких обстоятельствах не унывала. В слезах Киммерион видел ее, когда девочке было лет двадцать, и она сломала ножку, упав с дерева. Что бы ни случилось, как бы не повернулась жизнь, какие мечты не разбились бы о безразличную к грезам реальность - Лианэй не плакала. Она могла разозлиться, пойти на принцип, совершить откровенную глупость, все что угодно. Но она никогда не плакала.
   Сейчас же очаровательная мордашка юной эльфочки была совершенно мокрой от слез, глаза покраснели и слегка припухли. Долгая, судя по тяжелому дыханию коня, скачка и ветер в лицо осушали слезы - но все новые и новые капельки катились по щекам.
   - Что случилось? - коротко спросил он, перехватывая жеребчика за гриву и подавая сестре руку.
   - Я... понимаешь, они... нет, я не буду... не могу... - захлебываясь слезами, она бросилась эльфу на шею и разрыдалась.
   Ким обнял ее одной рукой, второй перебирая медные пряди, и стал терпеливо ждать, пока девушка успокоится. Он с детства отличался рассудительностью и успел достаточно насмотреться на отца, когда тот успокаивал мать, если что-то случалось - а мать отличалась эмоциональностью, и способна была впасть в отчаяние, обнаружив в лесу мертвую птичку. Надо было просто обнимать, гладить по голове и ждать.
   Отцовская тактика сработала: минуты через три Лианэй перестала рыдать, а спустя еще пару минут более-менее успокоилась - по крайней мере, обрела способность говорить связно, но Киммерион все равно сперва заставил ее умыться и проводил на веранду, затем принес кувшин вина и два кубка, и только после этого спросил:
   - Что у тебя случилось?
   Эльфа залпом осушила кубок, цапнула кувшин прежде, чем брат успел вмешаться, и налила себе до самых краев. Вновь выпила и только тогда подняла взгляд - полный боли и отчаяния.
   - Ким, мне нужно уехать отсюда. Как можно скорее.
   Только теперь он обратил внимание на то, как она одета. Вместо привычного охотничьего костюма на Лианэй была одежда для дальнего путешествия, простая и прочная. В колчане за спиной виднелось оперение не легких охотничьих, а тяжелых, боевых стрел, да и притороченный к седлу лук, как теперь припомнил Киммерион, был рассчитан не на оленя или зайца. У левого бедра висел узкий и длинный эльфийский меч со слегка изогнутым лезвием.
   Определенно, что-то случилось. И это что-то ему заранее очень сильно не нравилось.
   - Рассказывай по порядку, - велел эльф, пытаясь унять поднимающийся из глубины души страх за сестру.
   - По порядку... хорошо. Ты ведь знал Илленмиля?
   - Капитана Лесной Стражи?
   - Да. Знаешь, я тебе не говорила, прости, но... мы ведь давно любили друг друга... - на глазах Лианэй вновь выступили слезы, и надо было быть совершенным глупцом, чтобы не сложить все части мозаики.
   - Что с ним случилось? - как можно мягче спросил Киммерион, бережно стирая мокрые дорожки с щек сестренки.
   - Ты просил "по порядку"... Мы были вместе. Это наша тайна. До вчерашнего вечера о ней не знал никто, - голос ее был безжизненным, тусклым. Эльфа смотрела прямо перед собой, но Киммерион сомневался, что она сейчас что-либо видит. - Вчера вечером мы встретились в лесу за белой рощей. Мы часто там встречались. Потом пошли к Илленмилю домой. Знаешь, у него чудный домик на берегу Крионэ.... Выпили вина, ну.... Сам понимаешь, не маленький. Мы ведь давно вместе, и это было не в первый раз. Тогда как раз взошла луна, мы лежали на берегу озера, и все было чудесно. Иллен обнимал меня, я чувствовала себя бесконечно счастливой. Мы ни о чем не разговаривали - просто молча лежали и смотрели на звезды. Знаешь, в августе над Крионэ такие красивые звезды.... Вдруг Иллен дернулся, и мне на лоб брызнуло что-то теплое. Я схватилась за лицо и поняла, что это кровь. Понимаешь, Ким, его кровь! Я подняла голову и увидела, что в горле Иллена торчит стрела. А в тридцати шагах от нас стоит отец, - тут Лианэй вновь не выдержала и разрыдалась. - У него был такой взгляд... Я настолько испугалась, что даже пошевелиться не могла. Отец натянул тетиву и положил новую стрелу. Я думала, он меня убьет, но... Он постоял немного, держа меня на прицеле, потом опустил стрелу, подошел и ударил. Я потеряла сознание, а когда очнулась, то сперва решила, что это был дурной сон. А потом вошел отец, и я поняла, что все случилось на самом деле, просто пока я была без сознания, он перенес меня домой. Отец сказал, что, несмотря на то, что я маленькая тварь, преступившая все мыслимые законы, потерявшая свою чистоту, осквернившая свое тело, предавшая честь рода и все такое, я все же остаюсь его дочерью, а потому он позаботится о моей судьбе. Он запер меня в комнате, оседлал коня и ускакал. Вернувшись только под утро, отец тут же зашел в мою комнату и сказал, что князь Нортахел согласен взять меня в жены - дальнейшие слова Лианэй потонули в рыданиях.
   Киммерион только вздохнул, обнимая сестру. Он не пытался ее успокоить - понимал, что бедной девушке надо выплакать свое горе. Эльф гладил сестру по волосам и напряженно думал.
   В принципе, князь Нортахел был очень даже неплохой партией, но репутация у него была весьма зловещей. Свою первую жену он убил за то, что она завела себе любовника-человека и родила от него ребенка. В общем-то, обманутого мужа можно было понять, но убийство женщины и ребенка - это как-то слишком. Конечно, насчет ребенка точно никто не знал, маленький полуэльф просто исчез, будто его никогда и не было, но много ли вариантов, куда он так удачно "исчез"? Вот только вопрос не в прошлой жене и человеческом бастарде, а в том, как князь отнесется к тому, что его новая жена будет не девственницей? Или отец имел в виду, что он этот вопрос обсудил, и поэтому "князь согласен"? Нужно поговорить с отцом, попробовать его вразумить, объяснить, что уже давно не времена его молодости и любовь вне брака не осуждается никем, кроме таких же, как он сам. Но прежде надо успокоить сестру.
   - Лиа, прости, но я должен тебя об этом спросить. Тебе не кажется, что в твоей ситуации брак с Нортахелом будет наилучшим выходом? - осторожно поинтересовался Киммерион, когда девушка успокоилась.
   - Наилучшим выходом для меня будет смерть! - категорично заявила эльфа.
   - Сестренка, я понимаю, что тебе сейчас очень больно, но ведь Илленмиля уже не вернуть, князь же будет тебе хорошим мужем...
   - И ты, Ким... - прошептала Лианэй, поднимаясь на ноги.
   - Постой! - Киммерион вскочил, ловя ее за руку. - Подожди, мы не договорили. Объясни, почему ты не хочешь выйти замуж за Нортахела?
   - Лучше я покончу с собой, - тихо, но твердо сказала она. В травянисто-зеленых глазах загорелась мрачная решимость.
   Эльф закусил губу. Последняя фраза Лианэй означала, что далеко не все она рассказала брату. Если жизнелюбивая Лиа готова на самое страшное с точки зрения эльфийского народа преступление - самоубийство, то дело не только в гибели возлюбленного и навязываемом отцом браке. Здесь что-то еще, и именно из-за этого "чего-то" она так стремится уехать из родного леса.
   - Ну, с чего ты взяла, что с Нортахелом тебе будет плохо? - начал он, лихорадочно соображая, как разговорить сестру. - Я повторюсь, но мне кажется, что в твоем положении это наилучший...
   - В моем положении выйти замуж за князя Нортахела будет равносильно самоубийству! - вскрикнула эльфа.
   В голове словно бы что-то щелкнуло, и все куски мозаики встали на свои места. Если догадка верна, если он прав - то девушка права и ей следует бежать. Но все же, может, он ошибся? Боги, пусть окажется, что он ошибся... Эльф поднял полный волнения и страха взгляд на сестру, и понял, что боги на этот раз не услышали его.
   - Ребенок Илленмиля у меня под сердцем, - тихо, устало, но в то же время как-то торжественно проговорила Лианэй. - Уже третий месяц на исходе.
   Обессилено выдохнув, Киммерион закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, не выпуская из рук узкую ладонь сестры. Мысли мчались с неимоверной быстротой, и среди них не попадалось ни одной, способной ответить на вопрос "что делать".
   Говорить с отцом бессмысленно, если он узнает, то, чего доброго, и впрямь предпочтет убить опозорившую его дочь, лишь бы не... это. Князь, даже если согласился жениться на "потерявшей чистоту", не станет терпеть бастарда, пусть и чистокровного эльфа. А если уйти дальше в лес, построить дом и поселиться вдвоем, подальше от отца и князя? Вот только если уходить, то к западу от поселения. Но в сотне лиг к западу начинаются Серые пустоши, и приближаться к ним нельзя, а так близко отец найдет их за пару недель, он же бывший Лесной страж и отличный разведчик. Нет, оставаться нельзя. Но и бежать надо вместе - одна девочка не выживет в человеческом мире.
   Киммерион молчал очень долго, и все это время Лианэй тихо сидела рядом, не решаясь окликнуть его.
   - Время позднее, сестра. Положись на меня и иди спать, - наконец, сказал он.
   Когда старший брат говорил таким тоном, даже своенравная Лианэй не решалась с ним спорить.
   Убедившись, что несчастная эльфа и впрямь уснула, Киммерион оседлал коня и умчался в поселение, до которого было лиги две. Времени оставалось в обрез, а дел предстояло сделать немало.
  
   Лианэй проснулась на рассвете. Над ней склонился брат - усталый, явно не спавший всю ночь, но полный решимости.
   - Вставай, малышка, уже утро. Надо торопиться. Завтрак на террасе, я вернусь через полчаса.
   Спустя тридцать минут эльф поднялся на террасу. Он был одет в дорожный костюм, за спиной - длинный меч, на поясе колчан с боевыми стрелами.
   - Ты готова? Тогда в путь.
   Через четверть часа Киммерион и Лианэй выехали со двора маленького лесного домика. Он молчал, она тоже не решалась заговорить. В тишине, нарушаемой лишь шорохом листвы, поскрипыванием седел и мягким перестуком копыт, они проделали лиг тридцать, прежде чем начало смеркаться и эльф свернул с дороги в поисках места для привала. Молча расседлали лошадей, Киммерион молча собрал дрова и развел костер, девушка, напуганная его безмолвием и еще больше боящаяся его нарушить, так же молча приготовила ужин. И только когда брат, поев, снял с пояса флягу, сделал несколько глотков и с вымученной, но все-таки искренней улыбкой предложил ей, Лианэй рискнула нарушить это жуткое молчание.
   - Прошу тебя, объясни, что происходит? - слегка дрожащим голосом спросила она.
   - Мы бежим, - спокойно ответил эльф. - Отец от своего не отступится, если же узнает о ребенке - и вовсе предпочтет, чтобы ты умерла. Князь, как известно, бастардов не жалует, и от него сочувствия и понимания ждать точно нечего. Следовательно, здесь тебе не жить. Ты же сама это прекрасно понимаешь. Уйти из поселения на запад и поселиться в лесу - найдут, причем найдут быстро, отец по-прежнему прекрасный разведчик. Остается только бежать на восток, в людские земли.
   - Что можно уйти западнее, я даже не думала, хотя ты все равно прав, нельзя. Но зачем ты едешь со мной?
   - Или ты сейчас это сказала, не подумав, или решила меня обидеть, - покачал головой эльф.
   - Прости, я не хотела тебя обидеть, но ведь...
   - У меня же нет никого, кроме тебя, сестренка, - улыбнулся Киммерион, очень надеясь, что улыбка вышла ободряющей, а не жалкой. - С родителями у меня близких отношений никогда не было, с друзьями тоже как-то не сложилось, не говоря уже о девушках. Так что у меня только ты. И единственный способ мне не сойти с ума, ежеминутно думая о том, как же ты там, в чужих землях - это отправиться вместе с тобой.
   - Но куда мы едем?
   - Пока что - в Империю Людей. Через пару месяцев тебе уже нельзя будет сидеть в седле - строго говоря, и сейчас не стоило бы. Задержимся, пока ты не родишь и не окрепнешь, и пока ребенок не подрастет хотя бы немного. Через полгода-год поедем на Север - я не был за пределами леса, но кое-что о внешнем мире все-таки знаю. На Севере охотно принимают чужаков, какой бы расы они не были, если они достаточно сильны, чтобы там жить. Лучше бы поехать напрямую туда, но это месяца четыре пути, а то и больше, учитывая твое состояние. В Париас, страну работорговцев, и соваться нечего, как, впрочем, и в фанатичный Сэйкарон.
   - А если к оркам? - несмело предложила Лианэй. - Я знаю, что они нас не любят, но, может, согласятся помочь, по крайней мере, до тех пор, пока ребенок не родится и не окрепнет?
   - С чего им нам помогать? Будто бы ты сама не знаешь, что сложно представить себе более непохожих существ, чем эльфы и орки, - фыркнул брат. - Нет, к оркам мы не поедем, пока у нас есть хоть какой-то выбор.
   - Но в людских землях нужны деньги и документы, а у нас ничего нет, кроме одежды, лошадей и оружия!
   Будь Киммерион немного старше и опытнее, все сложилось бы иначе - Лианэй знала, о чем говорит. Но Киммерион не так давно отметил свое совершеннолетие, он был полон решимости защитить сестренку, он придумал некий План - и, как любой юноша на его месте, он был свято уверен, что его план самый лучший, и никак иначе поступать не следует.
   Поэтому, вместо того, чтобы прислушаться к словам и возражениям девушки, он снял с пояса кошель и показал сестре.
   - Здесь сто золотых имперских марок. А таких кошельков у меня три. Документы тоже есть.
   - Но как же я... как я буду рожать, если я не замужем? У людей это не принято, кажется, еще больше, чем у нас, а мы едем в их Империю! - все еще пыталась отговорить его Лианэй.
   - Во-первых, как раз люди к внебрачным детям относятся гораздо спокойнее, чем наши закостеневшие в плесневелых традициях и предрассудках старшие. А во-вторых... кто тебе сказал, что у тебя нет мужа? У тебя есть муж, - грустно улыбнулся Киммерион. - В документах стоят имена Киммериона ан Илленмиля и Лианэй ан Илленмиль, состоящих в законном браке. К счастью, мы с тобой не очень похожи, только глаза одинаковые, но разве люди это заметят?
   - Какая у нас фамилия? - с трудом выговорила эльфа, и казалось, это единственное, что она вообще услышала из речи брата. Орки были забыты.
   - Я подумал, что будет справедливо, если фамилией твоего ребенка станет имя его настоящего отца, - а кроме того, ничего другого ему просто не пришло в голову, но не признаваться же в этом сейчас, когда и так не совсем понятно, как отнеслась Лианэй к такой "фамилии".
   Киммерион не ошибся в своем решении. Сестра благодарно улыбнулась, смахивая ладонью выступившие слезы, подошла к брату и, сев рядом, обняла его. Они были одни, вдвоем против всего мира, но не сомневались, что выстоят.
  
   До этого момента он все помнил прекрасно. Впрочем, богатая на приключения дорога тоже не забылась. А вот те три месяца, что они прожили в Мидиграде, словно бы кто-то слегка подтер ластиком. Воспоминания были смутные, туманные и обрывочные. Какие-то отдельные моменты эльф помнил хорошо - исхудавшую Лианэй с большим животом, грубое лицо управляющего на плантациях подземных уровней, где Ким делал самую грязную работу за пять серебряных марок в неделю, постоянно летящее в их с сестрой адрес оскорбительно-презрительное "нелюдь", холодную комнатушку в общинном доме...
   А потом произошло то, что Киммерион с содроганием вспоминал все эти годы. Его жестоко избила банда отморозков, когда он в поисках хоть какого-нибудь заработка скитался по второму уровню Нижнего города. Кое-как добравшись до дома, Киммерион потерял сознание, а на следующий день не смог встать с постели. Нужны были лекарства, но денег на них не было - всего огромного даже по столичным меркам капитала в триста золотых марок брат с сестрой лишились на третий день пребывания в столице - наивного эльфа обокрали так виртуозно, что он заметил пропажу кошельков только вечером.
   Лианэй в отчаянии обратилась за помощью к Мамаше Динки - толстой отвратительной тетке, жившей в комнате напротив и порой предлагавшей мало-мальски привлекательным девушкам возможность быстро заработать денег. Динки согласилась помочь... лучше бы она этого не делала, лучше бы отказала, ничего бы не случилось, он сумел бы встать на следующий день, пусть через боль, но сумел бы, и нашел бы деньги как-нибудь по-другому... Но увы - Мамаша согласилась. Сказала, что у нее есть "идеальные" клиенты, которые щедро заплатят за такую экзотику. Два часа наставляла Лианэй, объясняя ей, как нужно вести себя с этими "клиентами", как сделать так, чтобы они ушли довольными и, возможно, заплатили бы сверх обещанного, а так, чем Ярлиг не шутит, может, и снова пришли бы...
   На следующий день она привела троих молодых дворян, дорого одетых и при оружии. Сперва они угостили девушку вином, которого она почти не пила, говорили ей комплименты, целовали руки, совершенно не стесняясь лежавшего в углу комнаты Киммериона. Потом один из них начал уже откровенно распускать руки. Лианэй, с трудом сдерживая слезы, предложила перейти в другую комнату, которую щедро выделила для "работы" Мамаша Динки, но тот же мужчина, который первым потянул одолженное той же Динки безвкусное и вульгарное платье с плеч эльфы, только рассмеялся и сказал, что так будет гораздо веселее. Бедняжка плакала, просила, но что им ее слезы?..
   Сперва они забавлялись с рыдающей девушкой по очереди: один тешил свою похоть, а остальные отпускали шуточки. Потом - все вместе. Она плакала, просила пощады, умоляла быть осторожнее, чтобы не навредить ребенку - они только смеялись. Слова того, кто был самым наглым, навсегда врезались Киммериону в память: "Я тебе плачу и буду делать с тобой, брюхатая ты нелюдь, все, что захочу. Я твой господин, а ты моя подстилка, причем дешевая. И ты не посмеешь ни слова сказать против, потому что в противном случае в следующий раз я приведу еще одного своего приятеля - от тебя его стошнит, зато твой смазливый братец..."
   Киммерион думал, что он умрет прямо там. Сердце не выдержит позора и разорвется, милосердно отпуская несчастного эльфа. Но он почему-то не умер. Когда боль и страх пересилили стыд, он пытался отвернуться - тогда один из "клиентов" взял его за волосы и развернул лицом к происходящему, заставляя смотреть.
   Когда они ушли, Лианэй, не глядя на брата, сказала: "зато теперь у нас есть пять золотых". Потом она подняла на него взгляд, и вскрикнула - волосы Киммериона, еще недавно золотисто-каштановые, стали наполовину седыми.
   От самоубийства его тогда спасло только понимание: без него сестра погибнет.
   И лишь одной только Дианари Лиаласе было ведомо, как эльфа не потеряла ребенка после всех этих издевательство. Должно быть, Мерцающая звезда берегла зачем-то несчастное дитя...
   А еще с тех пор в доме иногда стала появляться еда, на которую не могло хватать скромных заработков так толком и не оправившегося после чудовищных побоев Киммериона. И чем дальше, тем больше Киммерион задумывался о том, чтобы поискать приятеля того ублюдка, или ему подобных. Да, отвратительно и унизительно для мужчины даже задумываться о таком, но если иначе он заработать не может - не унизительнее ли есть на деньги, которые таким образом зарабатывает беременная сестра?
   Потом был рейд Шестого Департамента. У эльфов не было имперского гражданства, да и каких-либо других документов - бумаг они лишились вскоре после того, как вынуждены были перебраться в Нижний город - и их забрали вместе с еще двумя эльфами, полуорком и десятком безденежных бродяг, неспособных ничем подтвердить свою личность и право находиться в столице или хотя бы под столицей. Впрочем, в участке брат с сестрой впервые за очень долгое время досыта поели, а полицейские, видя откровенно выпирающий живот девушки, которой оставались считанные дни до родов, принесли ей одеяла, подушку и матрац.
   Через три дня за ними пришли. Четыре неброско одетых человека предъявили полицейским какую-то бумагу и забрали всех не-людей. Возле участка стояла закрытая карета, в которую аккуратно усадили Лианэй и вежливо, но твердо - Киммериона. Так они попали в ООР, Отдел Особых Расследований, Тринадцатый Стол Имперской Канцелярии, где были переданы сухощавому лысому мужчине лет шестидесяти. Он отвел их в какое-то огромное помещение, где велел эльфу ждать, а девушку куда-то увел. Больше Киммерион ее живой не видел.
   Что было дальше, он не помнил. Мелькали какие-то лица, звучали чьи-то голоса, иногда было больно, иногда - хорошо, бывало холодно или страшно, но всегда - в глубине души безразлично. Киммерион смутно понимал, что над ним ставят какие-то эксперименты, но не мог вникнуть в их суть. Единственным, кого он запомнил из всех своих мучителей - это их руководителя, который всегда присутствовал, когда с эльфом что-то делали. Он был высок, темноволос и кареглаз, у него было очень красивое, но отталкивающее лицо, и от него веяло какой-то потусторонней жутью. Киммерион знал, что его зовут Александр и он глава Тринадцатого департамента. И именно он ответственен за все то, что сделали с Лианэй и то, что делали сейчас с самим Киммерионом.
   Следующим более-менее ярким и осознанным воспоминанием было пробуждение в подземной камере, в которой ему предстояло провести восемнадцать лет, хотя тогда эльф этого еще не знал. Он просто очнулся, как от долгого сна, и почувствовал, что страшно, до безумия голоден. Рядом на полу лежал связанный человек, на шее его была кровь, она пахла невыносимо-притягательно. Киммерион выпустил клыки, порвал шею не человека - пищи - и жадно пил, пока поток живительной влаги не иссяк.
   Тогда он понял, что с ним сделали и во что превратили, но было уже поздно.
   Несколько лет эльф боролся. Отказывался пить кровь - его избивали и вливали пищу насильно. Пытался покончить с собой - его избивали и оставляли связанным. Копил силы и нападал на стражу - его избивали особенно жестоко. Потом, видимо, его главному тюремщику это надоело - Киммериона две недели морили голодом, а потом бросили в камеру человеческую девочку лет двенадцати. Живую. И он ничего, ничего не смог поделать с проклятым голодом, с проклятым инстинктом самосохранения.
   На следующий день, вынув из сплетенной из волос девочки петли, его избили, а потом объяснили, что убить себя так он все равно не сможет. Если же он будет продолжать пытаться покончить с собой, или отказываться от пищи, или нападать на стражу - то кормить его станут только детьми, причем постараются найти маленьких эльфов и, безусловно, найдут.
   Шли годы. Киммерион старался больше не провоцировать тюремщика, хотя получалось это не всегда. Понемногу он приноровился к такому существованию. Привык - но не смирился. Ждал момента. Лесной эльф, у него было еще лет пятьсот впереди, а то и больше. К тому же вампир - он и вовсе практически бессмертен. Время есть. Надо ждать. И возможность обязательно представится. Настанет день, когда Киммерион окажется свободен и силен.
   И настанет тот день, когда Александр Здравович ответит за все. За Лианэй, за ее ребенка, за то, что сделал с ними и с самим эльфом.
   Киммерион знал тайну Александра Здравовича и знал, что отомстит. И больше всего ему хотелось в этот миг, когда сила будет на его стороне, посмотреть Здравовичу в глаза и спросить: "За что?".
   Жаль, это будет нескоро. Но когда-нибудь - обязательно будет.
   Ради этой мести он совершил невозможное.
   И пусть Мерцающая звезда поможет своему проклятому сыну отомстить...

Глава III - Бастард

   В последний раз проведя по лезвию полутораручного меча точильным камнем, Талеанис попробовал ногтем остроту клинка и удовлетворенно улыбнулся. Заточка вышла идеальной, именно то, что требовалось новому, еще не отведавшему крови оружию. Осталось лишь исправить эту досадную оплошность, напоить девственную сталь чужой жизнью - и ради Создателя, пусть это будет жизнь эльфа!
   На поляну, задумчиво насвистывая какой-то простенький мотивчик, вышел высокий темноволосый человек лет сорока. Его пронзительные серые глаза окинули пристальным взглядом полуэльфа, вкладывающего меч в ножны. Человек, перестав свистеть остановился, присмотрелся к чему-то, не видимому простым зрением, на несколько мгновений задумался - и решительно шагнул вперед. На его лице, обветренном и носящем следы застарелых шрамов, застыло угрюмое выражение, которое бывает, когда приходится вдруг сделать некий необходимый, но нежеланный выбор.
   - Талеанис.
   - Да, учитель? - отозвался полуэльф, вкладывая меч в ножны.
   - Мне требуется поговорить с тобой. Предельно серьезно поговорить.
   - Я весь внимание, учитель, - он выпрямился, глядя прямо на собеседника, и даже руки вытянул по швам - ни дать, ни взять, примерный ученик у школьной доски.
   - Прежде всего, я хочу сказать тебе, чтобы ты с этого момента называл меня по имени, и только так, - спокойно сказал мужчина, чуть прищурившись и заинтересованно изучая выражение лица ученика... то есть, уже бывшего ученика.
   Юный полуэльф - а по меркам смешанной крови, Талеанис был очень юн, его двадцать два года можно было приравнять к человеческим шестнадцати-семнадцати - несколько секунд просто с недоумением смотрел на учителя, то есть, Растэна Чертополоха, легендарного мечника и лучшего фехтовальщика Империи, как бы там не кичились своими дуэльными титулами столичные франты. Потом его глаза, слишком большие для человека, резко расширились, он побледнел и открыл было рот... но тут же его закрыл.
   - Это означает, что ты больше не хочешь меня учить? - медленно и очень тщательно выговаривая слова, спросил он. И застыл, ловя взгляд учителя - а вдруг, он передумает, или, чем Создатель не шутит, сам Талеанис что-то неправильно понял?
   - Не совсем, - мягко поправил его Растэн. - Это означает, что ты больше не являешься моим учеником - но не потому, что я не хочу тебя учить.
   - А почему?
   - Во-первых, потому, что дальше учиться ты должен сам. Я дал тебе умение использовать меч и, надеюсь, достаточно мудрости не использовать его. Я научил тебя чувствовать противника и предсказывать его действия и движения. Я помог тебе стать мужчиной в более широком понимании, чем это понятие трактовали твои прежние наставники и в гораздо более глубоком, чем его трактует большинство людей. Мне больше нечего тебе дать - всему остальному тебя научит жизнь, и более требовательного, строгого и придирчивого учителя ты не найдешь. А во-вторых... я говорил, что рано или поздно, но я должен буду уйти. Это время пришло. Я останусь с тобой до заката, а когда солнце сядет - уйду. Но прежде... - мастер клинка умолк, глядя словно бы сквозь своего уже бывшего ученика.
   Когда молчание стало натянутым, как тетива боевого лука, полуэльф решился все же прервать его.
   - Но прежде - что, учитель? То есть, Растэн...
   - Но прежде, чем наши дороги разойдутся - возможно, навсегда - я должен тебе кое-что рассказать и кое-что передать. Пожалуй, лучше всего будет, если ты постараешься воспринять это, как мой последний тебе урок.
   - Я слушаю, учитель! - конечно, Талеанис тут же уцепился за представленную ему призрачную возможность, и наверняка уже вообразил, что на самом деле Растэн просто испытывает его - уйдет вечером, но вернется через несколько дней, и окажется, что все это время он был рядом, наблюдая, как будет вести себя ученик без строгого надзора.
   Что ж, пусть воображает. Так будет проще и безопаснее - как для самого Талеаниса, так и для многих других.
   - Слушай внимательно, и не перебивай. Возможно, поначалу история, которую я поведаю, покажется тебе скучной и не имеющей никакого смысла, однако это не так. Просто внимательно выслушай...
  
   Некогда бродил по миру воин. Ничем особенным он не выделялся, разве что мечом владел мастерски - но и мастеров меча в мире немало. Словом, обычный был человек, высокий, темноволосый, кареглазый, молодой. Наивный, как свойственно молодым.
   И не повезло ему как-то раз попасть в хитроумную засаду, подготовленную его старинным врагом. Как я уже говорил, он был очень умелым воителем, и справился с напавшими на него в ночи убийцами, но был сильно изранен. Сил хватило лишь на то, чтобы взобраться в седло, вцепиться намертво в гриву, да коню шпоры дать прежде, чем потерять сознание.
   Воин долго не приходил в себя. Конь его, чувствуя, что всадник не имеет над ним власти, вскоре остановился и стал пастись, но не прошло и часа, как пришли на запах крови шакалы. Они напугали коня, и тот умчался, унося на себе воина.
   Несколько шакалов долго гнали несчастного жеребца, а когда они отстали, испуганный конь промчался без остановки еще с десяток миль. Хороший был конь, добрый.
   Но и тогда, убедившись, что погони больше нет, он стремился ускакать подальше от смердящих тварей, питающихся падалью. И унес воина в одно из западных эльфийских княжеств.
   Княжество то именовалось Крионэйским, в честь озера, на берегах которого располагалось. Правил им светлый князь Нортахел, строгий и суровый, но справедливый владыка, не знавший жалости к обидчикам. И надо же такому случиться, что конь после долгой скачки выбежал прямо на дальний, необжитый берег озера Крионэ, где в тот момент купалась юная и прекрасная Инерика, жена князя Нортахела.
   Девушка, конечно, испугалась, когда из кустов на берег выметнулся взмыленный конь, несущий на себе вцепившегося онемевшими пальцами в лошадиную гриву израненного человека, но не закричала, не позвала на помощь - то ли не так сильно испугалась, то ли решила, что криком лишь привлечет к себе внимание.
   Но конь встряхнулся, онемевшие пальцы воина разжались, и он ничком рухнул в траву.
   Человек, без сознания лежавший перед Инерикой, не выглядел ни страшным, ни опасным, и сердце юной красавицы дрогнуло. Она решила помочь раненому, тем более, что неподалеку жил ее хороший друг и названный брат Илленмиль. Княгиня позвала его на помощь, и вдвоем они перенесли воина в дом Илленмиля.
   Около месяца Инерика ухаживала за раненым, а Илленмиль помогал ей во всем. Вскоре воин начал вставать, эльфа провожала его на берег озера Крионэ, и они вместе любовались закатом или рассветом, а то и звездным небом.
   Неудивительно, что воин вскоре полюбил свою прекрасную спасительницу. И, как ни странно - а может, естественно? - она ответила на его чувства.
   Они были вместе две недели. Потом вернулся Нортахел, и Инерика была вынуждена проводить дни и ночи в обществе мужа. Воин мучился от разлуки и целыми днями упражнялся с мечом, не имея возможности найти себе иное занятие.
   Прошел месяц, светлый князь вновь уехал, на сей раз подарив влюбленным целых три недели. Так и шло. Месяц-полтора Инерика проводила с мужем, недели две-три - с возлюбленным. И, казалось, даже небо не могло помешать их счастью. Пока не выяснилось, что Инерика понесла ребенка.
   Подсчитав, она решила, что отцом является законный супруг. И чуть раньше положенного срока родила... полуэльфа.
   Возлюбленная Илленмиля, Лианэй, посвященная в секрет княгини, одной из первых узнала о случившемся. Она смогла передать воину страшную весть и просьбу Инерики - беги!
   И он бежал.
   Разгневанный Нортахел жестоко убил жену, но поднять руку на ни в чем не повинного ребенка не решился, боясь прогневать Мерцающую Звезду, покровительницу эльфийского народа Дианари Лиаласу. Маленького полуэльфа Илленмиль должен был отнести подальше в лес и там оставить. Но в память о названной сестре Илленмиль поступил иначе. Он спрятал мальчика у себя, а когда Нортахел в очередной раз уехал по делам - это случилось спустя две недели - Лианэй взяла ребенка и умчалась с ним в степи, к оркам.
   Прокравшись под покровом ночи в их стойбище, эльфа оставила малыша возле одного из шатров. В лагере орков до утра с ним ничего случиться не могло, а на рассвете на маленького полуэльфа неминуемо обратили бы внимание часовые.
   Расчет Илленмиля и Лианэй был прост - если мальчик здоров и жизнеспособен, зеленокожие его воспитают. Если же он слаб и болезнен - даже Дианари ему не поможет.
   А надо тебе сказать, что не было случая, чтобы орки убили или бросили сильного, здорового ребенка, даже если он подкидыш, и то, какая кровь течет в его жилах, их волнует меньше всего.
   Скажу еще только, что расчет эльфов оказался верен. Мальчик рос, учился владеть оружием, а в восемь лет убил мантикору, злобное и чертовски опасное чудовище. За это он получил прозвище - даром, что ни на одно из ранее данных имен не отзывался - и цветную татуировку на левую щеку. Татуировку, изображавшую мантикору, припавшую на передние лапы и воинственно поднявшую хвост, увенчанный жалом.
   Когда мальчику исполнилось двенадцать лет, орки встретили странствующего мастера клинка по имени Растэн Чертополох, то есть, меня. Я на некоторое время задержался в гостях у вождя, так как давно его знал. Познакомившись же с Мантикорой и узнав его историю, решил взять его в ученики. Разумеется, я предложил ему выбор. Он согласился. На следующий день орки ушли в одну сторону, а я и мой ученик - в другую.
   Обучение я начал с того, что дал полуэльфу имя.
   С тех пор прошло десять лет.
   Предупреждая твой вопрос, Талеанис Мантикора, скажу одно - я ничего не знаю о судьбе твоего отца. Он покрыл свое имя позором, уступив последней просьбе любимой и сбежав. Даже мне неизвестно, что с ним сталось.
  
   Растэн умолк. Пронзительно-серые глаза смотрели на смертельно бледного полуэльфа. Талеанис вцепился в рукоять меча, плотно сплетя на ней пальцы, глаза его невидяще смотрели перед собой. Заостренные кончики ушей едва заметно подрагивали. Он медленно отвел левую руку от рукояти, коснулся кончиками пальцев татуировки на щеке.
   - Теперь ты знаешь историю своего рождения. Возьми это, - Растэн протянул Талеанису медальон в форме листка. - Все, что осталось от твоей матери.
   Все так же медленно Мантикора протянул руку, серебряный листок лег в ладонь. Нащупав пальцами замочек, полуэльф раскрыл медальон.
   Справа в причудливом узоре переплетались четыре древних эльфийских руны. Слева - длинный меч, обвитый странным растением с колючими цветками. Закрыв медальон, Талеанис медленно застегнул цепочку на шее. Сознание вскользь отметило, что листок не похож ни на одно знакомое ему растение. Позже, приглядевшись, полуэльф понял, что это вовсе не листок, а такой же колючий цветок, как те, что обвивали рукоять и лезвие меча в медальоне.
   - Сейчас я уйду. Не знаю, увидимся ли мы еще. Я рад, что встретил тебя, рад, что учил. Может, то, что я тебе сейчас скажу, покажется странным, но уж потрудись запомнить. Перед тобой теперь открываются все дороги этого мира. Меня рядом не будет. С этого момента только ты принимаешь решения, и только ты несешь ответственность за последствия. Прежде, чем выбирать - еще не дорогу, пока только направление - подумай. Взвесь все, от этого зависит твоя судьба. Добро или Зло? Свет или Тьма? Прощение или месть? Спасение или гибель? Белое или черное? Помни - если ты выберешь один раз белое, тебе ничто не помешает в следующий раз выбрать черное. Помни - абсолюта, крайности, не бывает. А главное - никогда не поступай вразрез со своей совестью. Упаси тебя Дианари, Творец и Создатель вместе взятые, совершить поступок, за который ты сам себя будешь презирать.
   Я могу сказать еще многое, но не в моих привычках повторять уроки. Я научил тебя всему, чему мог. Сказал все, что хотел, хотя словами говорил редко. Мой голос в движении меча, в случайном жесте, в неуловимом взгляде.
   Прежде, чем я уйду, я попрошу тебя выполнить одно необычное задание. Ты должен передать этот меч тому, кого сочтешь достойным, - Растэн снял со спины длинный меч, которым никогда не пользовался. Очень простой меч, без изысков. Прямая, чуть расширяющаяся к концам гарда, удобная рукоять, клинок темной стали. Простые деревянные ножны, обтянутые кожей. И три крупных черных опала - в крестовине, вместо яблока и на наружной стороне заплечных ножен. Странно украшенный простой меч. Чертополох положил клинок на камень, на котором прежде сидел. - Солнце село, так что... прощай, мой ученик. Или до встречи... Скорее, все-таки прощай.
   Вокруг мастера клинка вспыхнул синий огонь. Мгновение - и Талеанис остался на поляне один.
   Он вскочил, растерянно озираясь. Меч лежал на камне, трава там, где только что стоял Растэн, примята.
   Усилием воли Мантикора заставил себя успокоиться. Пристегнул странный меч за спину - рукоять под левую ладонь, все равно сражался полуэльф, держа свой полуторник в правой.
   Подойдя к привязанному поодаль коню, Мантикора положил ладонь на луку седла и на мгновение задумался. Затем свирепо улыбнулся и легким движение взлетел на спину лошади. Перегнулся вперед, отвязал коня.
   Спустя десять минут полуэльф мчался на запад, в сторону эльфийских княжеств.
  
   Даже по человеческим меркам внешность Нортахела была отталкивающей - все его лицо покрывали жуткие шрамы, одного уха не хватало, как и лоскута срезанной до кости кожи на скуле, когда-то сломанный нос так и остался слегка свернутым на одну сторону, а правая бровь была словно бы вмята в череп. Мантикора не преминул это заметить, следя за врагом из кроны дерева.
   Он выслеживал эльфийского князя неделю, выжидая, когда тот останется один. Талеанис не был склонен недооценивать противника, он прекрасно понимал, что Нортахел был грозным воином, неспроста вот уже три с половиной сотни лет он стоял во главе Крионэйского княжества.
   Сегодня, наконец, случилось то, чего так ждал полуэльф. Князь отправился в лес один. Он шел, не таясь, прямой и высокий, а Мантикора неслышной тенью следовал за ним.
   Через час Нортахел вышел на поляну. Зеленую лужайку пересекал звенящий ручей, на берегу которого рос удивительной красоты куст белых лилий. Князь подошел к цветам, присел рядом на корточки, легко коснулся пальцами нежных лепестков.
   Талеаниса осенило - это же эльфийская могила! Лесной народ не использует каменные надгробия, они сажают на могилах цветы, любимые покойными при жизни. Эти цветы никогда не вянут, их не сечет град, не ломает ветер, а безжалостный ко всему растущему и цветущему мороз останавливается на почтительном расстоянии от такого цветка.
   Мантикора неожиданно ясно представил себе свою могилу. Вокруг, насколько простирается взгляд - белый снег, а над захоронением большой куст колючих цветов, изображенных в медальоне.
   " - Заткнись!" - грубо оборвал он самого себя. "Ты - бастард, ублюдок, получеловек, и тебе никто на могилу цветы сажать не будет! Да и саму могилу едва ли заслужишь - сгниешь в канаве, и все".
   Выпрямившись, Мантикора открыто вышел на поляну.
   Нортахел быстро вскочил на ноги и обернулся, молниеносно опуская тонкую кисть на рукоять меча. При виде Талеаниса взгляд князя стал настороженным.
   Полуэльф мрачно улыбнулся. Он понял, чья это могила.
   - Кто ты такой и что здесь делаешь? - надменно спросил Нортахел на эльфийском.
   Мантикора вдруг понял, что не рискнет говорить в присутствии эльфа на его родном языке. Даже Растэн находил его эльфийское произношение, как минимум, забавным, а Мантикора более всего на свете боялся пауков и насмешек, находя между ними много общего.
   - У меня не меньше прав находиться здесь, чем у тебя, эльф! - ответил Талеанис - почему-то не на всеобщем, а на орочьем.
   - Получеловек и выкормыш зеленокожих смеет так разговаривать со светлым князем? - слова содержали в себе усмешку, но голос оставался спокойным. И, конечно же, князь и не подумал перейти на другой язык, продолжая говорить певучими родными фразами. - И каково же твое право, ублюдок?
   Это не было попыткой оскорбить. Это злое слово - "ублюдок", как и "получеловек", всего лишь выражало отношение лесного народа к тем, в чьих жилах текла смешанная с эльфийской кровь.
   Мантикора побелел. Он с трудом подавил желание сию же секунду броситься на обидчика и разорвать его голыми руками, даже не обращая внимания на то, что князь каким-то образом определил, что полуэльфа воспитывали орки. Ведь само по себе использование их языка могло свидетельствовать о чем угодно, вплоть до такой незатейливой попытки оскорбить эльфа, как заговорить с ним на "примитивном" наречии "примитивной" расы.
   - Здесь лежит твоя жена, убитая тобой. И моя мать, убитая тобой. Чем мое право хуже твоего? - Талеанис впился взглядом в противника.
   И с наслаждением отметил, как расширились от удивления миндалевидные глаза Нортахела, как кровь отхлынула от его лица.
   - Сама Дианари послала мне тебя, - прошипел эльф. - Ублюдок!
   А вот это уже было прямым оскорблением. Таков уж этот певучий язык с повторяющимися гласными - все зависит лишь от интонации.
   Меч мелькнул в руках Мантикоры.
   - Вот это зрелище - ублюдок с ублюдком! - хрипло рассмеялся Нортахел. Глаза его полыхнули ненавистью.
   Ну почему, почему не было сейчас с полуэльфом мудрого Растэна? Почему некому было напомнить Талеанису, что иногда, прежде чем бросаться в бой, следует подумать? Почему никто не обратил внимания незадачливого мстителя на эту необъяснимую, неестественную вспышку ярости, эту беспричинную, лютую, нелогичную ненависть? И, наконец, почему хотя бы сам Мантикора не заметил блеснувшей на миг в глазах врага радости?

Глава IV - Долина Дан-ри

   Лучи рассветного солнца заливали вишневый сад, расположенный в небольшой горной долине, окруженной неприступными скалами. Тяжелые спелые ягоды с трудом удерживались на тонких черенках, иногда налетающий ветерок легко встряхивал тонкие ветви, и одна-другая вишенка срывались с дерева и падали в сочно-зеленую траву. Сад был обнесен невысоким, фута в два, символическим забором, как и прочие сады - яблоневый, сливовый, персиковый, абрикосовый и грушевый.
   Между группами плодовых деревьев разливали по долине неземное благоухание цветочные сады. Каких только растений здесь не было! Фигурно высаженные скромные незабудки, пряные кусты пахучих лилий, горделивые розы на длинных стеблях и усыпанные цветками розовые кусты, огромные гладиолусы, роскошные пионы, редчайшие черные ирисы... И хотя мало кто видел сады Дан-ри, они были знамениты на весь Париас, являясь с некоторых пор главной достопримечательностью укрытого в долине небольшого монастыря Танаа.
   Раньше такой достопримечательностью был сад камней, выстроенный три тысячи лет назад первым настоятелем монастыря, уроженцем Номикана. Сад этот состоял из двадцати четырех камней, расположенных таким образом, что увидеть одновременно все их было невозможно. Каждый камень настоятель своими руками принес от горного хребта, расположенного в трех лигах к северу. Вопреки традициям, он разбил свой сад не на гравии, а на траве, и сказал: "Пока не поглотит земля камни, не покинет дух мой долины, когда же не станет меня вовсе, то берегитесь, ибо бежать будет поздно". И если первая часть этого странного пророчества была понятна, то трактовок второй существовало множество, и сходились они лишь в одном - ничего хорошего великий Учитель не предвещал, и вопрос лишь в том, насколько глобально грядущее несчастье. Затронет оно лишь монастырь, или же конец настанет всему миру? Время шло, камни уходили все глубже, и около пятидесяти лет назад последний скрылся под землей. Следующий год монахи прожили в напряженном ожидании, но ничего так и не произошло. Для верности выждали еще год, после чего плюнули, помянули недобрым словом вредного предсказателя, запугавшего потомков, и продолжили жить, как жили - возделывали сады, бродили по миру, никогда и ни во что не вмешиваясь, возвращались - порой не одни.
   Второй, а нынче - первой, достопримечательностью долины был сам монастырь. Стены строгого и изящного одноэтажного здания из белоснежного песчаника покрывала затейливая резьба, повествующая об истории этого мира - точнее, о тех ее вехах, что считали важными и значимыми монахи.
   Вокруг монастыря полукругом располагались жилые строения, чуть дальше - амбары и сараи, где хранились овощи, зерно, травы, инструменты, ткани и многое другое: всем, необходимым для жизни, обитатели долины обеспечивали себя сами. За складами землю разделяли длинные и узкие грядки, где выращивалась большая часть потребляемой в монастыре пищи, а чуть дальше - невообразимое на первый взгляд нагромождение деревянных банок, канатов, камней, сетей и чего-то еще, чему на первый взгляд сложно было подобрать название. Это был монастырский тренировочный комплекс.
   Сразу за монастырем, с восточной его стороны, находилась просторная площадка, огороженная по краю округлыми булыжниками и поросшая мягкой невысокой травой. Здесь дважды в сутки, на рассвете и на закате, собирались для общей медитации все монахи, присутствующие в данный момент в монастыре. Это было древнее правило, и нарушать его позволялось крайне редко - исключение могли сделать либо для Танаа, проходящего долгую личную медитацию, либо в каком-то совершенно особенном случае.
   Сегодня, на рассвете первого дня лимея, в общем кругу не хватало двоих: старика Тайлаха и его ученицы, которая должна была до полудня отправиться в свое первое путешествие во внешний мир. Обычно послушники впервые покидали стены монастыря не раньше двадцати, а то и тридцати лет, но в этот раз старейшины решили пойти навстречу настойчивым просьбам юной послушницы, несмотря на то, что ее наставник не одобрял торопливость девушки.
   Тайлах сидел в традиционной медитативной позе, выпрямив спину и положив вывернутые ступни ног на бедра. Арна предпочла более вольное положение - скрестив ноги, она прислонилась к стволу вишни возле склоненной почти до земли под тяжестью ягод ветки. Светло-зеленая рубашка без рукавов оттеняла белое золото ее волос, гладкими и блестящими прядями спадающих на плечи, тонкая ткань широких, собранных у щиколоток штанов обрисовывала длинные тренированные ноги, а широкий пояс с крючками и кольцами, так удобный в дороге, подчеркивал стройную талию. Рядом на траве лежала фляга, тощий заплечный мешок, свернутый валиком плащ, лютня в плетеном чехле и боевой посох. Тонкое белоснежное древко охватывали узкие стальные кольца, низ был окован для большей прочности, а венчало посох серебряное навершие с прозрачно-белым камнем. Голову девушки охватывала мягкая полотняная повязка - в пять лет Арна лишилась возможности видеть. Вероятно, уже тогда судьба строила на нее свои планы - не даром же на пепелище разоренной деревни именно незрячий от рождения Тайлах нашел израненную, потерявшую близких и ослепшую малышку. Нашел и привел с собой в монастырь.
   Они пришли сюда за несколько минут до рассвета. Сейчас солнечный диск уже наполовину поднялся над невысокими восточными горами, но до сих пор не было произнесено ни одного слова. Слишком многое наговорили друг другу ученица и наставник вчера, слишком недоволен был решением девушки старый монах, но слишком хорошо знал ее, и понимал, что отговаривать бесполезно.
   - Я не стану тебя переубеждать, - произнес наконец Тайлах. - Но я хочу спросить: действительно ли ты хорошо понимаешь, что задумала? Тебе всего пятнадцать, ты не знаешь внешнего мира, ты не прошла еще и половины обучения. Послушники не покидают монастырь до третьей ступени посвящения, и тебе до нее еще три года, как минимум.
   - Прости меня, учитель, - тихо, но непреклонно сказала Арна. - Прости. Я все понимаю, я знаю, как рискую, я осознаю, что шансов мало, но я должна. Должна, и все тут. Я не могу оставаться в монастыре, мне нужно как можно скорее отправиться в путь. Если я пойду сейчас, то еще могу успеть, но ждать годы... нет, это невозможно.
   - Расскажи мне еще раз, что с тобой происходит, - попросил монах. Его глаза скрывала повязка, но сила танаа позволяла ему видеть лучше, чем могут зрячие. И сейчас, глядя внутренним своим зрением на изможденное лицо ученицы, явно не спавшей как этой, так и прошлой ночью, он видел преисполняющую ее решимость. Что ж, если это ее выбор - она имеет право. А он, в свою очередь, сделает все, чтобы его девочка смогла выполнить предначертанное ей и остаться в живых. Тайлах давно, очень давно знал, кого послала ему судьба в ученицы, и прекрасно понимал, что ничего не сможет изменить - надеялся только, что чуть больше ей отведено мирной жизни, что чуть дольше сможет эта чистая душа пробыть в тиши и покое долины Дан-ри, постигая мир и себя. Увы - это случилось сейчас. И теперь старому монаху предстояло рассказать ребенку, едва начавшему жить, какое предназначение ждет ее во внешнем мире. Этого было не избежать, но Тайлах малодушно отсрочивал момент.
   - Это началось два года назад, - послушно начала Арна. - Я проснулась среди ночи от настойчивого желания что-то исправить. Не то ощущение, которое бывает от собственной ошибки, а что-то гораздо более глобальное. Я ощущала мир как единое целое, хотя и не до конца осознавала это. Мир был живой, он словно бы лежал в моих ладонях, он был теплый и мягкий на ощупь, как большой клубок шерсти. Вот только в некоторых точках в этот клубок словно бы воткнули булавки. У некоторых булавок были головки холоднее льда, а у некоторых - обжигали, как угли костра. Миру было больно от этих булавок, и я чувствовала непреодолимое желание их вытащить, только не могла почему-то пошевелить и пальцем. Я не знаю, сколько времени тогда прошло - мне казалось, вечность. Когда я очнулась, было уже утро, небо светлело. И я совершенно забыла о том, что было ночью. Через пару месяцев это повторилось, и я опять ничего не помнила наутро. Так было еще восемь раз. А в ту ночь, когда мне исполнилось четырнадцать, я долго не могла заснуть, вышла на улицу подышать, и внезапно вспомнила все. Я стояла в саду, недалеко отсюда, и никак не могла придти в себя - мои руки были свободны, но я все равно ощущала в них шерстяной клубок мира, утыканный булавками, ледяными и обжигающими, и ничего не могла сделать. Утром я хотела рассказать тебе, учитель, но... почему-то не смогла. Мне будто сдавило горло, а потом я обнаружила, что что-то говорю, но совершенно не то, что хотела. Меня это напугало, но больше подобное не повторялось, и я почти что даже забыла... Но месяц назад все снова началось. Каждую ночь. Я долго не решалась попытаться тебе рассказать - боялась, что опять не смогу заговорить. А позавчера вдруг осознала, что мне пора уходить. Я не знаю и не понимаю, что все это значит, но мне действительно нужно идти, меня ждут.
   Повисла пауза. Арна не знала, что еще можно сказать, а Тайлах собирался с силами. Столь яркие и недвусмысленные знаки проигнорировать не представлялось возможным, и теперь с пугающей отчетливостью стало ясно: задерживать юную танаа в монастыре бессмысленно. На уговоры она не поддастся, а если попробовать запереть - сбежит.
   - Жаль, что ты не смогла рассказать мне раньше - так было бы проще для всех, - тяжело вздохнул старик. - Но раз уж судьба так распорядилась - то так тому и быть. Я расскажу тебе все, что знаю о твоем... даре и твоем предназначении. Но будь готова к тому, что жизнь твоя после этого изменится до неузнаваемости. Ни ты, ни мир вокруг тебя - ничто никогда не станет прежним.
   - Я понимаю это, учитель, - ровно произнесла Арна. И Тайлах вдруг ощутил - и правда, понимает. Не на словах, а разумом и сердцем.
   - Что ж... пусть будет так. Скажи, ты помнишь историю нашего ордена? Откуда вообще взялись танаа в этом мире?
   - Это случилось больше трех тысяч лет назад, точную дату история не сохранила - считается, что эта дата записана в книге, но те, кто смог прочесть этот раздел, молчат, а те, кто не смог - и не знает. Орден был основан пятью людьми, пришедшими извне. Для чего - как будто бы неизвестно, считается, что каждый должен осознать это для себя сам. Я спрашивала старейшин, но они только улыбаются и говорят, что я узнаю, когда дорасту, а настоятель и вовсе не пожелал со мной об этом говорить. Я пробовала читать книгу, но смогла прочесть только семнадцать страниц, не в начале, и там совсем о другом речь... - Арна слегка нахмурилась, неудача в познании древнейшей реликвии ордена явно огорчала ее.
   Тайлах улыбнулся.
   - Четыре страницы... Девочка моя, тебе пятнадцать, и ты прочла семнадцать страниц. Мне девяносто шесть, и я сумел прочесть лишь одиннадцать. Тебе не на что жаловаться, поверь мне. Что же касается истории ордена, то я расскажу тебе то, что знаю. Это было чуть больше трех тысяч лет назад... Наш мир выглядел тогда совсем иначе, он был еще юн и открыт всей Вселенной, и разделен на два великих лагеря - Свет и Тьму. Не добро и зло, вовсе нет - первостихии, изначальные и вечные, не плохие и не хорошие, просто - силы. Однако люди - и не только люди - представлявшие в реальности эти силы, не способны были понять их истинной природы, и лишь пытались использовать их для достижения своих целей. Может, когда-нибудь я расскажу тебе и эту историю... хотя теперь едва ли представится такая возможность. Так вот, в какой-то момент противостояние так называемых темных и так называемых светлых достигло апогея, и владыка Темной империи, сокрушив твердыни Света, принялся уничтожать всех светлых, кого только мог найти. Казалось, еще немного - и мир рухнет, сгорит в пламени Тьмы, ибо не останется никого, кроме темных, а не имеющие иного врага темные пожирают сами себя. Впрочем, не только темные... но это опять другая история. Темные почти победили, однако сложилось иначе: неизвестно откуда появилась некая сила, выступившая против Тьмы. За каких-то несколько лет темные сдали позиции, в мире вновь воцарилось шаткое равновесие, но очень ненадолго - обозленные потерями и окрыленные победой светлые, немного оправившись, объединились и начали войну против и без того измотанной Темной империи. И вскоре ситуация поменялась на строго противоположную: уже светлые держали верх, а темные задыхались под их властью, балансируя на грани уничтожения. И вновь вмешалась посторонняя сила, и вывела на арену новых игроков, которые раньше скрывались в тени света и тьмы: адептов Хаоса. Светлые и темные были вынуждены объединиться - от силы хаоситов трещала по швам сама ткань реальности. Вновь заполыхала война изначальных первостихий, и окончилась победой адептов Равновесия. Казалось бы, тут-то и конец вековому кошмару - но нет. Как и все их предшественники, получив власть, равновесники ударились в крайность, и мир оказался на грани стазиса - абсолютное равновесие не подразумевает движения и отрицает развитие. Тогда пришлось вмешаться самому Творцу - он создал вокруг нас барьер, и даже самые близкие к нам миры, с которыми до того мы поддерживали контакт, торговали, обменивались знаниями и опытом, даже эти миры стали частью Внешних сфер. Ты понимаешь, почему это произошло?
   - Потому что ни Свет, ни Тьма, ни Равновесие, ни Хаос не должны побеждать, - отчеканила Арна. Она была рада, что удастся удивить Учителя. - Один Свет сожжет все вокруг, одна Тьма погубит, Хаос разрушит, а Равновесие приведет в стазис. Только действуя вместе, первостихии Мироздания способны творить, - улыбаясь, закончила она.
   - Все верно. После победы равновесников, после того, как наш мир закрыли, начались тяжелые времена. Считается, что магистрам Равновесия хватило ума понять, к чему приведет их дальнейшее главенство, но на самом деле закрытый мир просто не давал более возможности обращаться к первостихиям: равновесники, хаоситы, светлые, темные - все они утратили свою великую мощь, став всего лишь тем, что сейчас называется "адепты магии". Не сумев справиться с таким ударом, все они словно бы исчезли. Первыми пропали правящие магистры, в один день они просто исчезли. Вместе с ними канули в небытие и хаоситы, а ведь именно их сила непрерывного движения была так необходима задыхающемуся в болоте стагнации миру! Следом исчезли темные и светлые высокого уровня Постижения, а оставшиеся... оставшиеся, как это чаще всего бывает, вцепились друг другу в глотки над корчащимся от боли, растерзанным, умирающим миром.
   Именно тогда пришли Пятеро. Никто не знает, откуда они взялись и кем они были. Известно только, что они обладали великой властью и что никогда не использовали свою силу во зло. Около сорока лет потребовались им, чтобы навести здесь хоть какое-то подобие порядка в обычном смысле этого слова. Тогда они непостижимым образом покинули наш мир, оставив своим последователям некоторые знания и заветы. Один из этих последователей и основал орден танаа.
   - А другие последователи?
   - О них мы не знаем. Возможно, они уплыли за океан в поисках второго материка, возможно, сами основали какие-то общины или ордена, но те не смогли сохранить себя до сегодняшних дней, а возможно, и вовсе сгинули где-то - подаренные им способности давали многое, но не делали ни бессмертными, ни неуязвимыми.
   - А они могли передавать эти способности своим собственным последователям?
   Тайлах замялся. Они подошли вплотную к очень сложной теме. Рано или поздно, каждый танаа задавал себе один определенный вопрос, но случалось так, что некоторые не могли принять ответ. Такие ненадолго задерживались на этом свете - приняв свой путь, они уходили во внешний мир, где очень скоро погибали, не в силах осознать неизбежность ограничений, которые накладывает на каждого сила, которой он обладает.
   - Не полностью. Но в основном - да.
   - Танаа сумели сохранить их?
   - Не полностью, - повторил Тайлах. И, чувствуя на себе незрячий, но очень внимательный и требовательный взгляд ученицы, договорил: - Большую часть - да. Танаа получают эти способности, проходя пятую ступень посвящения.
   - Это ведь немалая сила, не так ли? - задумчиво проговорила Арна. - И мало кто может что-либо ей противопоставить?
   На этот раз танаа медлил дольше. Нет, ответ на заданный ему вопрос был прост и короток, но нужно было время подготовиться к ответам на те вопросы, что немедленно будут заданы, едва он ответит на этот.
   - Да.
   Девушка долго молчала, прежде чем заговорить. А когда заговорила, каждое ее слово падало, как камень.
   - Если это так, если танаа обладают такой силой, которой практически нечего противопоставить - почему они не используют ее? Почему допускают, чтобы творился весь тот ужас, который ежедневно происходит за пределами нашей долины? Почему они не остановят убийства, грабежи, насилие, пожары? Почему? - последнее слово она почти выкрикнула.
   На этот раз Тайлах ответил без промедления. Голос его звучал спокойно и уверенно, хотя сам он не испытывал ни того, ни другого.
   - Скажи мне, ученица: кто несет зло? Впрочем, нет, я отвечу сам. Люди. Зло несут люди. Ты предлагаешь убивать их? Силы танаа позволяют это.
   - Но ведь не все люди несут зло...
   - Не все. Но как ты собираешься отличить одних от других?
   - По поступкам.
   - А если человека подставили? Или у него были свои причины совершить поступок, который ты окрестишь злом? Убийство ведь зло, не так ли? А если убийца покарал того, кто вырезал его семью? Или убил, защищая ребенка? Насилие - зло? Зло. Война - насилие? Насилие. Война - зло? Безусловно. Но что делать тем, на кого напали? Либо умирать, либо, защищаясь, убивать. Или вот еще более неоднозначный пример: человек убил другого человека, просто ради денег. Следует ли его убить? Да? А если он убил для того, чтобы его маленькие дети не умерли с голоду? Все не так просто, как может показаться, особенно тому, кто еще не видел этого мира.
   - А для чего тогда мы? - резко спросила Арна. Ее лицо потемнело, старик чувствовал это, хоть и не видел. - Просто для того, чтобы существовать в собственноручно созданном раю? Отсиживаться в долине, умыв руки, и оправдывать свое бездействие возможностью ошибки?
   - Философия танаа - невмешательство, - спокойно проговорил Тайлах. - Каждый, прошедший посвящение, после того покидает Дан-ри и несколько лет скитается по миру в поисках подходящих нам по моральным качествам людей, которые...
   - А те пятеро, один из которых основал наш орден, они тоже рассуждали и вели себя так же? - Арна даже не заметила, что впервые в жизни перебила наставника.
   - Да. Они понимали, к чему приведет насильственное облагодетельствование.
   - Тогда как же их занесло в наш мир? Почему они его спасли?
   - Это были люди из нашего мира. Они не хотели видеть, как их родина гибнет, раздираемая войнами первостихий, и обладали достаточной силой, чтобы не допустить катастрофы.
   - Но мы тоже родились в этом мире, и старейшины тоже имеют силу! Почему тогда...
   - Да потому, что не так много знаний, оставленных нам, удалось сохранить. Да, у старейшин есть сила, но ее мало. Стоит танаа заявить о себе и начать бороться с тем, что ты окрестила злом, как мы прекратим свое существование. Посвященным танаа хватит двух-трех ошибок, в результате которых погибнут ни в чем не виновные люди, и сила оставит их. Или, что вероятнее, сожжет изнутри. Если бы вместе с посвящением все танаа получали Дар, тогда это было бы возможно, а так...
   - Какой Дар? - тут же подобралась Арна. Она чувствовала, что Учитель неспроста повел разговор в такой плоскости и рассказал ей так много.
   - Дар тех пятерых. Умение читать чужие души, иначе именуемое эмпатией.
   - А что он дает, этот Дар?
   - Это так просто не объяснить. Все старейшины обладают им, но очень и очень слабо. Многие посвященные тоже со временем развивают в себе эмпатию, но это все даже близко не сравнимо с тем, что мог Основатель, и с тем, что получают те немногие... - Тайлах на несколько секунд умолк, собираясь с силами и формулируя. Девушка терпеливо ждала, на сей раз не осмеливаясь перебивать. - Бывает так, что среди послушников танаа появляется кто-то, имеющий определенный... не знаю, как вернее сказать, дар или проклятие... Он обретает эмпатию на третьей ступени посвящения, когда снимаются прежние ограничения, и становится искоренителем. Он видит печать, которую мироздание накладывает на душу всякого разумного. Печать, по которой умеющий видеть может определить, несет ли разумный зло в такой степени, когда его действия начинают провоцировать инферно. И таких разумных искоренитель уничтожает. Такой дар - или все же проклятие? - дается редко, очень редко. Те немногие искоренители, что ходили по этой земле, вышли из стен нашего монастыря. Только посвящение танаа дает раскрыть в себе эту способность - видеть глубже и дальше, чем способен кто-либо в этом мире.
   - Я - искоренитель? - прямо спросила Арна.
   - Да, девочка моя. Ты искоренитель. Сильнейший из тех, кого знала наша история. Ты еще не прошла даже третью ступень, но ты уже танаа, тебе уже доступна сила нашего ордена, осталось лишь научиться ею пользоваться. Но если для тебя хоть что-то значат еще мои слова... подумай. Подумай хорошенько. Готова ли ты, сможешь ли ты? Хватит ли тебе сил бродить до самой смерти по миру, обрывая нити чужих жизней? Будет и так, что ты увидишь печать на ауре человека, которого все вокруг считают добряком и любят, но тебе все равно придется его убить.
   - Но разве у меня есть возможность отказаться? - тихо спросила Арна. - Разве стать искоренителем - худшая судьба, чем похоронить дар Создателя, которым Он наградил меня, который Он дал мне для служения этому миру и Ему?
   - Я не знаю, - прошептал Тайлах. - Я не знаю, каково это - принять такую ношу. Я не знаю и даже представить не могу, каково это - жить, не имея ничего впереди, кроме долга. Нет, тебе никто не запретит любить, жить, возможно, даже родить ребенка - но ты сама не сможешь позволить себе что-то, что оторвет тебя от выполнения возложенного на тебя долга. И в результате кроме этого долга у тебя не будет ничего.
   - Учитель, а разве мне что-нибудь еще нужно?
  
   Арна покидала долину Дан-ри спустя час от восхода солнца. Фляжка на поясе, кошель с небольшой суммой денег за пазухой, дорожный мешок с притороченной к нему лютней за спиной и белый посох в руке. Незрячие глаза Тайлаха были устремлены на север, куда она ушла. Он никогда и никому не сказал бы этого, но сердце старика переполняла гордость - и страх. Он восхищался ученицей и до стискивающего сердце и виски стальным захватом ужаса боялся за нее. И упрекал себя за то, что не сумел оградить, не смог защитить, хотя и понимал, что ничего не мог сделать. Творец решил все за него. Но почему, почему именно она?
   - Какая чистая и светлая душа, - прозвучал рядом знакомый голос. - Сейчас немного таких встретишь.
   Не ветке дерева, свесив хвост и сложив за спиной крылья, сидел дракон... вернее, дракончик. Маленький, не более трех футов в длину, но не менее величественный, чем сгинувшие полтора тысячелетия назад его гигантские сородичи.
   - Да. Чистая, светлая, и смелая.
   - Но дурная... - проворчал дракончик. - Ей бы поучиться еще лет пять.
   - Что поделаешь, иногда она упряма, как некоторые драконы, - беззлобно усмехнулся Тайлах. - Раанист, ты умеешь видеть грядущее. Что ее ждет?
   - Ничего хорошего, - солнце играло на чешуйчатой броне, зеркальные серебристые пластинки переливались всеми цветами радуги. - Все, что ее ждет, начинается со слов "великий" или "жуткий". Великие деяния, жуткая ошибка, великая любовь, жуткая гибель.
   - Гибель... - горло танаа словно сдавило стальной перчаткой. - Значит, она все-таки умрет?
   - Все мы когда-нибудь умрем, даже я. Арна - погибнет. Улавливаешь разницу?
   - Жаль, что я не могу пойти с ней, - Тайлах словно не заметил реплики дракона. Раанист знал, что вечером, закрывшись в своей келье, старик даст волю чувствам - но не сейчас.
   - Если бы я не лишился способности принимать другую форму, я сам пошел бы с ней. Я смотрел вперед - через несколько лет здесь будет твориться такое, что к нам вполне может наведаться... ты знаешь, о ком я, - Раанист вздрогнул, чешуйки на спине слегка вздыбились. - От твоей ученицы будет многое зависеть. Если она, конечно, доживет до этих времен.
   - Мне не нравятся твои слова про ошибку, - Тайлах нахмурился и почти до крови прикусил губу, пытаясь удержать в узде эмоции.
   - А мне вообще не нравится то, что я вижу, - зло бросил дракон, расправляя крылья. Провожу-ка я ее.
   В воздух взвилась молния, радужная и стремительная. Старик-танаа несколько минут стоял лицом в ту сторону, где скрылся Раанист, а до него - Арна. А потом не сел - упал на траву, не в силах уже сдерживать рыдания.
  
   Осторожно ощупывая посохом дорогу перед собой, Арна медленно двигалась по узкому карнизу, нависшему над пропастью. Любой неверный шаг означал смерть. От края карниза до земли - добрых шестьсот футов, а внизу острые камни. Однако девушка шла уверенно, посох в левой руке помогал не оступиться, пальцы правой придерживались за скалу, к которой Арна прижималась спиной. Карниз был узким - едва ли десять дюймов шириной, но миниатюрная танаа ступала по нему с кошачьей ловкостью.
   Раанист парил футах в трехстах от нее, боясь неожиданным появлением напугать девушку, что могло быть для нее смертельно опасным. Сейчас, находясь на некотором расстоянии от Арны, он мог спокойно любоваться ею. Длинные волосы цвета белого золота ниспадали чуть ниже плеч красивыми волнами, мягкие, чуть неправильные черты лица, обычно освещенные доброй улыбкой, были слегка искажены гримасой сосредоточенности, сдвинутые от напряжения светлые брови ярко выделялись на фоне бронзовой загорелой кожи. Лента повязки скрывала глаза - Раанист знал, что они удивительно глубокого синего цвета, но, к сожалению, ничего не видят. Впрочем, внутреннее зрение Арны с лихвой компенсировало отсутствие зрения физического.
   Дракон тяжело вздохнул, представив, сколь тяжкая ноша легла на хрупкие плечи этой слепой красивой девушки, почти девочки. Даже по людским меркам пятнадцать лет - это немного, чего уж говорить о драконьих...
   Карниз закончился. Арна с облегчением вздохнула. Даже с ее выучкой и обостренным внутренним зрением было непросто его преодолеть. За спиной раздалось знакомое шелестение крыльев, разрезающих горный воздух.
   - Ты забыла со мной попрощаться, маленькая.
   - Прости, просто не знала, где тебя искать, - танаа радостно улыбнулась, приветствуя друга.
   - Я сам тебя нашел, - привычно проворчал дракон, опускаясь на камень и складывая расцвеченные солнечными лучами крылья. - Присядь, я хочу с тобой поговорить.
   - Если собираешься отговаривать, предупреждаю сразу - бесполезно, - сказала Арна, усаживаясь рядом с драконом. Ее пальцы ласково пробежали по чешуйкам на спине Рааниста.
   - Знаю, что бесполезно. Потому даже пытаться не буду. Но, надеюсь, от пары советов и наставлений старого дракона ты не откажешься.
   - Я хоть когда-нибудь от советов отказывалась? - рассмеявшись, девушка сбросила с плеч мешок. - Только обещай не скатываться на банальности вроде "береги себя".
   - Ну, только если на прощание. Тайлах рассказал тебе о Даре?
   - Да.
   - Поскольку сам он не является искоренителем, знает твой учитель о Даре мало. По идее, твоим наставником должен был стать кое-кто другой, но когда Тайлах тебя привел, никто не распознал твоего дара, а поскольку оба вы незрячи - даже вопроса не встало, кто будет твоим учителем. Однако теперь ты отправляешься во внешний мир, ты начинаешь осознавать себя, и я должен подготовить тебя, насколько могу. Слушай меня внимательно и не перебивай.
   Дар искоренителя будет просыпаться постепенно. Поначалу ты станешь просто чувствовать отношение разумных к себе. Сможешь безошибочно распознать ложь, тебя почти невозможно будет обмануть, к тебе будут ластиться животные и ты без труда сможешь укротить даже льен-го. Через некоторое время способность чувствовать чужие чувства усилится, а с животными ты сможешь даже разговаривать на языке эмоций. Потом ты научишься не только улавливать эмоции, но и внушать их. Не пользуйся этой способностью, насколько возможно - слишком легко переступить грань. Помни, ты не имеешь права проводить значимую реморализацию разумного или разумных. Слегка подтолкнуть в нужную сторону еще допустимо, но только при необходимости... словом, постарайся этого не делать.
   Еще позже ты научишься видеть тринадцатый круг ауры. Полагаю, ты помнишь, что обычно в ауре разумного существа одиннадцать-двенадцать кругов. На самом же деле их пятнадцать. Искоренителю дано видеть тринадцатый. Богам, Хранителям и прочим сущностям их уровня - четырнадцатый. Пятнадцатый видит только Творец, но речь не об этом. Речь о том, что, как ты знаешь, в десятом круге ауры присутствует нечто вроде шкалы, на которой определяется склонность разумного к первостихиям - Свету, Тьме, Равновесию и Хаосу. На тринадцатом же есть примерно то же самое, только вместо первостихий там склонности души: добро, зло и равнодушие. В отличие от первостихийного креста шкала склонностей души напоминает трилистник. И если показатель равнодушия на этой шкале больше крайней границы третьего сегмента - ты обязана уничтожить такого разумного. То же, если в человеке нет добра, то есть, если первый сегмент заполнен менее, чем на треть. Еще, если почувствуешь что-то не то, смотри и десятый круг. Наполнение одновременно Света и зла более чем на два с половиной сегмента по каждому - уничтожить.
   - Уничтожить... - эхом отозвалась Арна. Благодаря полученной в монастыре выучке она слышала каждое слово Рааниста, запоминала все, что он говорил - но ее сознание отказывалось воспринимать это всерьез. - Уничтожить... ты говоришь, что я должна убивать?
   - А Тайлах не сказал тебе этого?
   - Сказал, но...
   - Но ты не пожелала это воспринять. Да, ты обязана их уничтожать. Можно убивать, но проще делать иначе. Когда увидишь тринадцатый круг ауры, научишься... впрочем, научишься - поймешь, словами это не объяснить. Если грубо, то ты получишь силу просто оборвать нить такого разумного. И помни: если когда-нибудь ты ошибешься, вряд ли сумеешь с этим жить.
   - Раанист, я боюсь, - внезапно призналась танаа. Протянула руку погладить гладкие чешуйки, но пальцы ощутили только пустоту.
   Теплое дыхание дракончика внезапно согрело шею с другой стороны, длинный язык мягким прикосновением пробежался по щеке.
   - Это правильно. Лучше ты пропустишь того, кого уничтожить должно, чем покараешь невиновного. Но могу тебя обнадежить - через некоторое время тебе не придется высчитывать градации и вымерять границы сегментов, у тебя появится безошибочное чутье, которое не позволит тебе ошибиться. Главное, продержись до того момента. А позже - не применяй свои способности к тем, кто этого не заслуживает. Предупреждаю, когда твоя эмпатия проснется полностью - удержаться будет очень сложно. Ты не представляешь, какая мерзость и гниль живет иногда в душах разумных...
   Раанист замолчал - он сказал все, что хотел, пришло время прощаться, вот только прощаться он никогда не умел и не любил. Молчала и Арна - она не хотела уходить, то есть, хотела, но не так, не сейчас, а хотя бы через пару минут, или даже через час, или, возможно, через пару дней...
   - Я буду иногда проведывать тебя. Не на физическом уровне, конечно, но по возможности - буду. Может, приснюсь как-нибудь. А теперь тебе пора в путь, если ты хочешь успеть преодолеть перевал засветло.
   - Да, конечно, - согласилась танаа, но не сдвинулась с места.
   - Ты хочешь еще о чем-то спросить?
   - Нет... то есть, да. Раанист, почему ты все время говоришь "разумные"? В монастыре все всегда говорят "люди"...
   Дракон едва не свалился с камня, на котором сидел.
   - Я надеюсь, ты знаешь о существовании других рас? - осторожно поинтересовался он, мысленно уже призывая проклятия на голову этих людей, так любящих забывать о том, что они не одни под этим небом.
   - Знаю, конечно! Просто... я же никогда их не видела. В монастыре только люди и ты. И я как-то даже не думала, что мне предстоит с ними столкнуться.
   - Еще как предстоит! Я смотрел вперед, девочка. Твоим лучшим другом и защитником станет не человек. Соратником - человек лишь на одну половину. И полюбишь ты разумного, который будет лишь выглядеть как существо твоей расы, да и то не всегда, - Раанист поднялся, расправляя крылья. - Если хочешь сегодня преодолеть перевал - пора в путь. Не забывай о том, что я тебе сказал. И... береги себя.
   В прыжке дракон сорвался с утеса, покувыркался футов шестьдесят в свободном падении и, расправив крылья, устремился в долину Дан-ри.
   Посидев еще с полминуты, Арна тяжело вздохнула - дальше откладывать уход не имело смысла. Накинув на плечи лямки мешка, она взяла посох и пошла по едва заметной обычным взглядом тропинке, уводящей прочь от долины. Раанист был прав - непроходимый для непосвященных перевал преодолевать лучше днем. Ей, незрячей, было бы все равно, но под камнями таятся твари, с которыми не стоит встречаться при лунном свете. Именно благодаря этим невольным стражам Дан-ри считалась неприступной. За день найти перевал можно было, лишь зная бесчисленные секреты, которые обитатели долины хранили в глубокой тайне, а одна ночь в этих горах стала бы последней для кого угодно.
   Да и путь Арне предстоял неблизкий. Она последний раз повернулась к долине лицом, прощаясь навсегда с родным домом, и быстро пошла прочь. Ее ждал огромный мир.
  

Глава V - О крыльях

   Глаза открывать очень не хотелось - слишком хорошо Вега знал, что он сейчас увидит и что об увиденном подумает. Но безжалостный свет пасмурного утра настойчиво лез под ресницы, а голова не менее настойчиво болела, недвусмысленно намекая на то, что кружечка холодного пива будет сейчас как нельзя кстати, а вот последняя бутылка... последние пять бутылок, если уж быть честным хотя бы с самим собой, - были определенно лишними.
   Тихо выругавшись, Вега все же сделал усилие и открыл глаза. Комната вокруг оказалась незнакомой и очень вычурно обставленной, кровать, на которой он лежал, по размерам скорее походила на ристалище. Впрочем, услужливая память тут же подсказала, какие именно поединки здесь вчера проходили и кому досталась честь остаться победителем... ну, в таком бою и такому противнику проиграть не жалко, особенно, когда проигрыш означает всего лишь чуть-чуть другого рода выигрыш.
   Вега скосил взгляд налево - никого. А вот справа обнаружилась раскинувшаяся в непринужденной позе рыжеволосая красавица с невероятно соблазнительной фигурой и... ладно, об этом лучше не стоит. Кажется, ее звали... Нет, не так... и не так... дьявол, как же ее звали? Впрочем, так ли надо это знать...
   Стараясь даже не дышать, он сполз с постели, натянул валяющуюся на полу одежду и тихо вышел из комнаты.
   За дверью обнаружился коридор, широкая лестница, холл и - слава Магнусу - выход.
   Только оказавшись на улице, Вега понял, куда его занесло вчера неуемное потребление мэхиловского фирменного эля. И эльфийской травяной настойки. И орочьего самогона. И дворфской огненной воды, последние бутылки которой как раз и оказались преступно лишними.
   За спиной осталась дверь с вывеской, на которой, кроме фривольного рисунка, имелась надпись: "Кошка в Сапожках". Самый популярный бордель столицы, расположенный в одном из "благородных" районов. Изысканные - и не очень - удовольствия на любой вкус.
   Проверив содержимое кошелька, Вега с облегчением вздохнул - все не так плохо, как могло быть, - и направился в "Пушистую Наковальню".
   Мэхил встретил его неодобрительным взглядом и желанной кружкой холодного эля.
   - Доброе утро.
   - Чего же в нем доброго? - Вега подумал было, что слишком много для дворянина позволяет простому трактирщику, но в данный момент тонкости конспирации волновали его куда меньше, чем содержимое объемистой глиняной кружки, увенчанной белой пенной шапкой. - Разве что это пиво...
   Шел второй месяц его пребывания в Мидиграде, началась зима - мягкая, бесснежная, больше похожая на середину осени с ее запоздалыми колючими астрами и долгими моросящими дождями, а шевалье был все так же далек от нахождения своего места под солнцем, как и в первый день месяца леима. На первый взгляд, вариантов было немало - взрослый здоровый мужчина, прекрасно владеющий оружием и имеющий колоссальный боевой опыт, в средневековом мире голодным не остался бы. Вот только не привлекала Вегу, всю жизнь положившего на служение своему народу, карьера наемника или простого низового агента в каком-нибудь занюханном отделе Одиннадцатого департамента, отвечавшего за разведку и контрразведку. Службу в легионе он и вовсе не рассматривал - боец-одиночка высокого уровня в рядах регулярной армии это тот же микроскоп в роли молотка. А де Вайл был бойцом уровня не просто высокого - высочайшего. Еще был Шестой департамент, в чьем ведении находилась городская стража и полицейские управления. С его талантами, Вега сделал бы там карьеру за несколько лет, заняв должность какого-нибудь следователя по особо важным делам, или как здесь это называется. Вот только... не интересно ему было ловить грабителей и убийц. Несложно, но не интересно. Можно было бы, конечно, все же поступить на службу в Одиннадцатый и делать карьеру там, но для этого требовалось много времени и серьезные связи, и если первым он располагал в избытке, то второго был начисто лишен.
   Несколько дней назад, окончательно одурев от вынужденного безделья и неприкаянности, Вега заперся в комнате в компании нескольких бутылок вина, бумаги и чернил и вычертил схему, вписав в нее все пришедшие в голову варианты.
   Первое: Гильдия наемников. За пару-тройку лет вполне возможно, особенно отличившись, заработать золотой медальон. Плюсов у варианта было множество, начиная с того, что никого в Гильдии не интересовали ни документы соискателя, ни его прошлое, и заканчивая тем, что Гильдия предоставляла своим членам практически полную свободу действий в рамках не слишком обширного Кодекса. Минус был только один и, в принципе, не особо значительный, но для Веги он перевешивал все плюсы: Веге требовалось служить. Народу, идее, великому человеку - не важно. Вега с первого дня своего существования впитал потребность служить. Он не был лидером и он не был одиночкой, работающим только на себя и для себя.
   Второе: Шестой департамент. Полиция, карьера, служение - все вроде бы хорошо, вот только, во-первых, не по уровню, а во-вторых... Во-вторых, зря он замахнулся на дворянство при оформлении документов на воротах, очень зря. Неправильно оценил обстановку, не отдал должное достаточно мощному бюрократическому аппарату Империи, не учел все сети, которыми опутал страну Девятый департамент, заведовавший территориями, геральдикой и вопросами дворянства. Лучше бы выдал себя за простолюдина, а благородные черты лица объяснил бы внебрачным происхождением. Ведь при поступлении на службу в полицию кандидата обязательно проверят. И тут же всплывет, что сроду не существовало в Империи рода де Вайлов, а если вдруг таковые и найдутся - то уж всяко не признают появившегося из ниоткуда родственничка.
   Третье: Одиннадцатый департамент. Почти идеальный вариант, если бы не две проблемы. Первая - все те же самые, чтоб им, документы. Вторая - полное отсутствие каких-либо связей.
   Конечно, можно было бы покинуть город, вернуться через другие ворота и, воспользовавшись все тем же листом с волшебными подписями, оформить новые документы. Можно было бы покрутиться в Срединном городе, в тавернах, где собираются те самые потенциальные "связи", познакомиться с кем-нибудь из того же Одиннадцатого департамента и, избавившись от благородного происхождения, поступить-таки на службу. Вот только пункты получались взаимоисключающие: с дворянским удостоверением личности соваться в департамент никоим образом не следовало, а простолюдину подружиться с высокопоставленными лицами, кои поголовно графы и герцоги, представлялось практически невозможным.
   Еще два десятка вариантов разной степени законности, интересности, привлекательности Вега даже записывать не стал. Не рассматривать же, в самом деле, всерьез возможность возглавить столичный преступный мир, к примеру?
   Так и получалось - либо скучная работа, лишенная глубокого смысла, либо замкнутый круг: без дворянства не обрести связи, без связей не получить достойное место. А идти рядовым агентом и еще лет пять ждать, пока особо талантливого работника, наконец, заметят вперед десяти менее талантливых, но обладающих нужными знакомствами...
   И был еще один вариант. Из разряда фантастических, но был. Некий загадочный Тринадцатый департамент, рукой главы которого был подписан Вегин открытый лист. Департамент, о существовании которого, в принципе, все знали, но никто не говорил в открытую. Официально департаментов - столов Имперской Канцелярии - было двенадцать. При этом выше документов, заверенных подписью главы Тринадцатого департамента, на бумаге не существовавшего вовсе, ценились только документы, подписанные лично его величеством Императором.
   Из тех скудных обрывков информации, что Веге удалось раздобыть, выходило следующее: Тринадцатый департамент являлся особо засекреченной службой по решению вопросов имперской безопасности, выходящих за рамки компетенции и полномочий Одиннадцатого стола. Степень засекреченности удивляла: с одной стороны, не было в Мидиграде человека, не знавшего о существовании этой службы. С другой стороны, если этих "знающих" спросить: а что, собственно, такое этот ваш Тринадцатый департамент - никто не мог толком ничего ответить. Ну, секретный отдел. Чем занимается? Расследованиями какими-то. Какими? А Ярлиг его ведает...
   Не менее занимательной была ситуация с главой загадочного департамента. Официально - насколько этот термин вообще применим к не существующей на бумаге структуре - его возглавлял некий Николас Вандекампф, широко известный в узких кругах ученый. Но пресловутый волшебный лист был снабжен подписью некоего А.З. Именно так, без указания должности и расшифровки инициалов. Заинтересованный хоть какой-то загадкой, Вега приобрел абонемент в городскую библиотеку и десять дней глотал пыль в архивах, перелопачивая горы доступных документов в поисках хоть чего-нибудь, связанного с монограммой "А.З.". В пылу поисков он сам не заметил, как забрался слишком глубоко в прошлое, в две тысячи пятьсот четвертый год от Основания. И к своему величайшему удивлению, нашел там копию указа, запрещающего в ночное время находиться на улицах Срединного города. Удивление Веги вызвало то, что тщательно скопированная переписчиком бумага была украшена вензелем "А.З.", как две капли воды похожим на подпись в его открытом листе. И было это, ни много ни мало, двести тридцать лет назад.
   Окрыленный первым успехом, де Вайл принялся рыть дальше. Еще через три дня удалось расшифровать инициалы: загадочного главу Тринадцатого департамента звали Александр Здравович. Еще через пять удалось найти "А.З." на копиях документов четырехвековой давности. Некий "Александр З." вскользь упоминался в мемуарах имперского полководца, умершего в тысяча шестьсот восьмидесятом году, то есть около девяти столетий назад. И упоминался он как раз в связи с некоей секретной службой. На этом поиски зашли в тупик: удалось разыскать еще с десяток упоминаний об "А.З." в документах различной степени давности, важности и достоверности, и все.
   - Получается, что реальный глава Департамента возглавляет его едва ли не со дня основания. С шестого века уж точно, а сейчас, на минуточку, аж... - задумчиво бормотал де Вайл себе под нос, изучая чуть не рассыпающийся в руках наградной лист, датированный тем самым шестым веком. - А сейчас здесь, на минуточку - двадцать восьмой век. Долгожителей такого масштаба в этом мире наблюдается ровно одна раса: серые эльфы, которые, по непроверенным данным, вообще бессмертны. Стало быть, версий три: либо Здравович эльф, на что непохоже, либо нечто вовсе неучтенное, либо... Либо "А.З." - не имя, а нечто вроде переходящего титула, прилагающегося к должности главы Тринадцатого департамента.
   Потратив на поиски немногим меньше местного месяца, длящегося тридцать шесть дней, Вега приуныл: результат, мягко говоря, не соответствовал затраченным усилиям. Попытки аккуратно расспросить единственного местного жителя, с которым у него сложились хоть какие-то отношения, тоже ни к чему не привели: Мэхил увиливал от ответа как только мог, а когда де Вайл спросил напрямую, нахмурился и сказал:
   - Я об этом ничего не знаю, знать не желаю, и вам не советую.
   У Веги, правда, осталось отчетливое ощущение, что старый трактирщик если и не врет, то, как минимум, серьезно недоговаривает, но продолжать расспросы он не стал, понимая, что большего Мэхил ему не скажет.
   Итогом этого небольшого и почти безрезультатного расследования стал еще один пункт в списке того, чем новоявленный житель этого мира хотел бы заняться и где предпочел бы служить своей новой родине. Причем этот вариант казался даже более реальным, чем служба в разведывательном управлении - Вега, одно время возглавлявший службу, подобную Тринадцатому департаменту, знал, что в настолько серьезных и засекреченных организациях таланты и личные данные потенциального сотрудника, как правило, значат куда больше его связей и сомнительного прошлого. Вопрос был в том, как же выйти на Отдел Особых Расследований, как еще называли загадочную структуру. И пока что ничего умнее, чем засветить в городе свой интерес, Вега не придумал. Вот только "светил" он его уже вторую неделю, и до сих пор не получил никакого результата, хотя, по прикидкам, как-либо отреагировать на чрезмерное любопытство гостя столицы должны были уже на второй-третий день.
   Вчера же, в очередной раз прошлявшись весь день по Срединному городу и так ничего и не добившись, к вечеру Вега впал в уныние, результатом которого и стало его сегодняшнее пробуждение в борделе, с провалами в памяти и головной болью.
   Закончилась очередная кружка эля, через несколько секунд на ее месте появилась новая, полная до краев и увенчанная пенной шапкой. Де Вайл кивком поблагодарил служанку и залпом выпил половину.
   Жизнь стремительно теряла так и не приобретенный толком смысл. Что с того, что он ушел из родного мира? Пусть там он стал уже почти не нужен, но все-таки именно почти. Пусть там братья смотрели на него, как на чужака, - но все же там у него были братья. Пусть жена никогда не любила его, впрочем, как и он ее, но все же там у него была семья. Женщина-друг, с которой они раз в год-полтора делили постель ради зачатия ребенка. Дети, уважавшие и любившие отца, надежда едва не вымершей расы. Даже, смешно сказать, внуки появились. За два года до того, как он ушел.
   Там было хоть что-то. Здесь не было ничего.
   Тяжело вздохнув, Вега закрыл глаза, погружаясь в воспоминания.
   Мир, в котором они прожили больше сорока тысяч лет. Сперва властелины, потом побежденные, но не сдавшиеся. Новые расы появлялись и владели миром, но и они уходили. Пока не пришли люди. Люди, слишком мало живущие, но слишком живучие, плодовитые и приспосабливающиеся, чтобы повторить участь своих предшественников. Постоянная война за территорию влияния - смешная и жалкая война за смешное и жалкое влияние. Потом - чудовищное проклятие, едва не стершее с лица земли всю расу. И бегство. В один день народ Веги просто исчез из того мира, в котором жил сорок тысяч лет.
   Новый мир, новые враги, новая жизнь. Несчастные женщины, рожающие так часто, как только позволяло здоровье, - их ведь всего четыре на всю расу. Постоянная война на уничтожение с местными дикарями - слабыми, полуразумными, но чудовищно многочисленными. Вега сражался один против трехсотенного отряда и выходил из боя без единой серьезной раны - но на место трехсот убитых вставали три тысячи.
   А потом дикари закончились. Карательный отряд из двух дюжин бойцов вихрем пронесся по их поселениям, вырезая всех, до последнего младенца. Кто-то остался за полноводной рекой, но они еще долго не сунутся на занятый пришельцами берег, а если даже сунутся - умоются кровью.
   Жизнь переселенцев вошла в колею. Строительство, охота, перевод прогресса с технических рельсов на магические - и никакого врага. Никого, с кем надо было сражаться, никого, чьи интриги нужно раскрывать и переигрывать в свою пользу, никого, с кем Вега мог бы сражаться. Он стал не нужен - и братья очень быстро вспомнили, насколько он отличается от них. Жена все чаще оставалась у любовника, любовницы все реже напоминали о себе, друзья отдалились, работа потеряла смысл. Тогда Вега вспомнил о холстах и красках.
   Он почти поселился в мастерской, выплескивая отчаяние и боль в гениальные полотна. О да, он умел рисовать... пожалуй, это было единственное, что он умел, кроме как убивать.
   Шли дни, складываясь в месяцы, картины перестали помещаться на стенах мастерской и он стал складывать их в чулан - произведения искусства, которые никому нельзя было показывать. Герои его творений смотрели зрителю в глаза, выворачивая вселенную наизнанку, разрывая в клочья привычный мир, и не давая ничего взамен - только истину. Истину слишком горькую, чтобы Вега мог с кем-нибудь ею поделиться.
   Всех гениев во все времена ждала одна и та же судьба, одно и то же проклятие: непонятость.
   Вега был гением.
   И он не стал исключением.
   Он сходил с ума от безысходности и бесполезности.
   Он ощущал крылья за спиной, пытался взлететь, но... Каждая попытка завершалась неудачей, оставляющей кровоточащий шрам, глубокий рубец на душе. Слишком невыносимой была боль осознания крыльев. Сломанных крыльев.
   И Вега перестал рисовать.
   Вновь окунулся с головой в работу, возглавил несколько боевых операций, не принесших ему ничего, кроме пары царапин и ощущения, будто он с ног до головы перепачкался в грязи.
   Разочаровавшись в картинах, он попытался писать стихи - но Создатель редко дает больше одного таланта в одни руки. Выплеснувшиеся на бумагу боль и безнадежность хромали в ритме, сбивались с рифмы, облекались в какие-то совершенно чуждые и невообразимо далекие от изначального смысла слова.
   Вега вновь начал рисовать. Создавал картины и сжигал их, оставляя лишь те, на которые у творца не поднималась рука. Он перестал появляться на службе, перестал разговаривать с женой и детьми, сутками просиживая в мастерской, он ел и спал там же, не выходя из дома. Он почти потерял рассудок.
   Потом настал тот день, когда в его мастерскую пришел Повелитель. Постоял у входа, медленно обводя взглядом увешанные картинами стены. И сказал:
   - Уходи. Ты больше ничего не можешь для нас сделать, а нам больше нечего тебе дать.
   Они понимали друг друга, как никто. Повелитель знал все о Веге - и даже чуть больше, чем тот сам о себе знал. И Повелитель дал Веге последнее, что мог дать: дорогу. Дорогу через десять миров с правом остановки в одном из них. Новую жизнь под новым солнцем. И Вега ушел. Ушел в тот же день, взяв с собой самое необходимое, ни с кем не прощаясь. Ушел, чтобы никогда не вернуться. Свои картины, кроме одной, которую забрал себе Повелитель, он сжег.
   Из десяти солнц Вега выбрал одно, выбрал, будучи свято уверен в правильности своего решения. И теперь, когда прошло уже полтора месяца с момента его появления в этом мире, Вега начал понимать, что на самом деле он ошибся. Надо было идти дальше, до последнего, - или остаться в мире, которым правила Инквизиция. Там, по крайней мере, не было бы вопроса "что делать".
  
   Вега сжал зубы. Накатившие воспоминания вызвали резкую боль, и он не сразу понял, отчего застарелая душевная мука вдруг запульсировала в губе. А когда понял - с трудом подавил горькую усмешку и выплюнул на стол осколки глиняной кружки. Во рту остался солоноватый привкус.
   Де Вайл поднял голову, огляделся - в зале "Пушистой Наковальни" было по-вечернему многолюдно. Бросил испорченную кружку под стол - надо не забыть заплатить.
   - Разрешите? - раздался за спиной низкий мужской голос.
   Возле стола стоял широкоплечий человек среднего роста, одетый в кожаные с мехом штаны и волчовку поверх кожаной рубашки. Пшеничного цвета волосы спутанной гривой падали на спину, борода, заплетенная в несколько косичек, спускалась до пояса, на котором в ременных петлях висели две внушительного вида секиры. В руке человек держал кружку эля.
   Вега обвел взглядом зал и заметил, что свободных мест, кроме как за его темным угловым столом, в зале нет.
   - Присаживайся, - он отодвинул тарелку с остатками ужина.
   Гость опустился на скамью, сделал несколько больших глотков из кружки.
   - Рагдар, - представился он, протянув через стол широкую ладонь.
   - Вега.
   В неверном свете камина, Вега наконец смог более подробно его разглядеть.
   Волевое лицо с обветренной кожей выдавало в новом знакомце северянина. Сине-серые, со стальным проблеском глаза смотрели твердо и прямо, и в них нет-нет, да промелькивало что-то неуловимо знакомое. На вид Рагдару было лет сорок, хотя на самом деле он, скорее всего, был младше - Север старит рано. На лице и частично открытой груди виднелись шрамы - как застарелые, побелевшие от времени, так и более свежие, сизые.
   Северянин одним долгим глотком осушил кружку, внимательно посмотрел на де Вайла, и внезапно сказал:
   - Паршиво чувствовать, что, добившись многого, ты все потерял и вынужден начать жизнь с чистого листа.
   - Еще паршивее, когда не теряешь, а по своей воле оставляешь все, чего добился, понимая, что всю жизнь занимался не тем, чем должен был. Оставляешь все и идешь вперед, и обнаруживаешь, что путеводная звезда, на свет которой шел, - всего лишь обманка, оброненная кем-то серебряная монета. Назад дороги нет, а впереди - ничего, - поражаясь самому себе, отозвался Вега. Почему-то своим ответом он был изумлен намного больше, чем странной фразой северянина. Слова варвара его как раз не удивили.
   Может, оттого, что он вспомнил, где видел это неуловимо знакомое выражение глаз?
   Эль в его кружке закончился, Вега жестом велел слуге принести кувшин.
   С первого взгляда проникнувшись взаимной симпатией и уважением, Вега и Рагдар просидели за разговором до полуночи. Отчего-то испытывая к новому знакомому то доверие, которое возникает между очень близкими по духу людьми с первого взгляда, Вега, не таясь, рассказал ему свою историю, только опустив, по возможности, шокирующие детали, вроде своего иномирского происхождения - в конце концов, мир был большой, и что делалось за морем, дальше рассветного Номикана, на континенте не знали.
   Ответный рассказ северянина был искренен, но не нов - подобные миры знали таких историй тысячи.
   С детства отличаясь от сверстников по силе и ловкости, а главное, по уму, Рагдар рано стал воином - уже в двенадцать лет он на равных со взрослыми мужчинами участвовал в охоте и сражениях с соседями. Последние случались часто - вождь клана Росомах, Грайер, отличавшийся чудовищной силой, благодаря которой только и занимал этот пост, и столь же чудовищной тупостью, не способен был просчитывать последствия своих действий, но очень любил подраться. Не важно, с кем, но лучше бы с кем-нибудь чужим. За шесть лет своего правления Грайер поссорился, наверное, со всеми племенами приграничного Севера, и не за горами был тот день, когда прочие вожди, обиженные на наглость Росомах, наконец, договорились бы объединить силы и вырезать клан под корень.
   Многие мужчины племени понимали это, но сделать ничего не могли - стать вождем можно было, лишь убив прежнего вождя. Четверо здоровых и сильных мужчин по очереди вонзили секиры у шатра Грайера, и всех четверых могучий вождь убил в честном поединке.
   В день своего пятнадцатилетия к его шатру пришел Рагдар. Молча дождался, пока Грайер выйдет на улицу, молча поприветствовал вождя оскорбительно коротким кивком, и молча же коснулся секирой утоптанного снега, давая понять, что считает противника подлецом, способным напасть на безоружного.
   Грайер впал в ярость. Сорвав с пояса топор, с которым не расставался даже во сне, вождь бросился на наглого мальчишку, не обращая внимания на странную слабость и замедленность движений. Он не знал, что его младшая жена, сестра Рагдара, напоила его утром отваром ядовитого корня. Даже отравленный, Грайер оставался серьезным противником, и юному варвару нелегко было с ним справиться - однако он победил. И старательно делал вид, что не замечает, как старшие мужчины отводят взгляд, подходя поздравить нового вождя. Они понимали, что юнец не имел шансов справиться с Грайером в честном бою, но высказаться никто не решился - Рагдар принял бесчестье на себя, тем самым обезопасив их от такой судьбы. Мальчишка сделал свой выбор, он принес свою честь и совесть на жертвенный алтарь ради спасения племени - что ж, прекрасно. А если вдруг пойдут слухи, дескать, Росомахи не чтут традиции предков, их мужчины используют женское оружие, а женщины лезут в дела мужчин - так вызвать Рагдара на честный поединок и в полном согласии с заветами предков сразить причину слухов никогда не поздно.
   Но слухи не пошли, и Рагдар остался во главе племени, благо, он очень быстро доказал, что достоин занимать сей пост. Под его руководством клан довольно быстро оправился от последствий правления Грайера, разбогател, присоединил к себе несколько более мелких племен. Почти сразу после своей горькой победы юный вождь женился, когда ему исполнилось шестнадцать - впервые стал отцом. И еще полтора десятка лет племя процветало под его мудрым правлением.
   А потом на вольные тогда земли у северной границы Империи пришли люди с Дальнего Севера. Их привел Князь-Чародей, пятнадцать лет назад собравший воедино Северные Княжества, лежащие за землями Росомах, Медведей, Оленей, Волков и прочих кланов варваров-кочевников.
   Сперва Князь-Чародей прислал вождям всех кланов предложение присоединиться к нему, но вольные, не привыкшие подчиняться кому-либо, варвары ответили отказом. Владыка Дальнего Севера отправил повторное предложение, присовокупив к нему предупреждение - не подчинившиеся его воле будут уничтожены.
   Тогда между кланами и произошел раскол. Волки и Совы перешли на сторону Князя-Чародея, а Медведи, Лисы и Лоси разделились - половина ушла вслед за Волками, половина объединилась с Росомахами, сильнейшим на тот момент кланом. Объединенные племена возглавил Рагдар. Ему тогда было тридцать один год.
   У варваров был шанс устоять против воинства Князя-Чародея. Не победить - но и не проиграть. Если бы не предательство.
   Многие в Объединенных кланах были недовольны тем, что вынуждены подчиняться одному Рагдару. Многим не нравился вынужденный союз с исконными врагами, особенно это не нравилось Оленям и Турам, издавна ненавидящим друг друга. И однажды вспыхнула междоусобица.
   Самым страшным для Рагдара оказалось даже не поражение. Самым страшным оказалось знание, кто именно встал на сторону Князя-Чародея, кто предал его самого, его племя, его народ и устои. Негодяем, восставшим против всех заветов предков, против тысячелетних традиций, против своих родных и близких, против братьев и родителей, оказался пятнадцатилетний сын самого Рагдара, решивший, что раз отец стал вождем Росомах в этом же возрасте, то он достоин этого не меньше.
   Однако мальчишка не обладал умом и проницательностью родителя. Он так и не понял, что, спровоцировав раскол с последующей ночной резней, в которой погибли почти все сторонники Рагдара - им даже не дали шанса взяться за оружие и умереть достойной для воина смертью, - тем самым буквально на блюде преподнес Князю-Чародею все, что осталось от Объединенных кланов. Когда же, наконец, понял - было уже поздно.
   Когда воины Владыки Севера - теперь уже без приставки "Дальнего" - нашли Рагдара, он был почти мертв. Князь, уважавший воинскую доблесть и несгибаемую волю, приказал вылечить бывшего вождя Росомах и отпустить. Однако просто уйти Рагдар отказался. Он вызвал захватчика на бой. И проиграл.
   К удивлению Рагдара, его оставили в живых. Он ушел... но ушел недалеко. В ту же ночь бывший вождь Росомах ночью прокрался во вражеский лагерь, отыскал шатер сына и, не тронув более никого, всадил ему кинжал в рот. По традиции Росомах, такая казнь означала: "Убивающий спящих лишь той же смерти достоин". После этого Рагдар навсегда покинул северные земли, теперь принадлежавшие Князю-Чародею, и ушел в Империю. Спустя три года дорога привела его в Мидиград.
  
   Чуть пошатываясь, Вега поднялся в свои комнаты. Ему было очень плохо. Рассказ Рагдара и собственные воспоминания вновь швырнули его в черную яму отчаяния, разбудили нестерпимую боль, которую лишь на какое-то время удалось заглушить надеждой на новую жизнь.
   Первое, на что наткнулся взгляд Веги, едва тот переступил порог - проклятый мольберт с пустым холстом на нем. Он достал кисти и краски... И невидящим взглядом смотрел на чистый холст. Хмель в голове постепенно рассеивался, уступая место привычной безнадежности.
   В оконное стекло застучали первые капли начинающегося дождя. Возможно, он пришел Веге на помощь, пытаясь как в былые времена смыть боль. Но теперь дождь не был ему другом. Теперь он оставался просто дождем, всего лишь обычной водой, падающей с неба, природным круговоротом, и ничем более.
   Вега, не отводя взгляд, смотрел на быстро сбегающие по стеклу тонкие ручейки, и боль постепенно отступала, проходило отчаяние и страх, оставляя только пустоту. Ничего больше не было. Медленно и неумолимо он проваливался в мутное ничто безумия. Остатками сознания он еще понимал, что надо взять себя в руки, отогнать вот это вот жутко-никакое, надо собраться с силами и идти дальше, ведь не может быть, чтобы действительно больше ничего не было, кроме уничтожающего личность сумасшествия...
   Вот только уцепиться было не за что. Не было дела, которому можно посвятить себя, не было друзей, которые протянули бы руку, не было любимой женщины, которая могла бы стать смыслом, не было даже врагов, которые, за неимением лучшего, тоже потянули бы на какой-нибудь мелкий, неприятный, грязный, но все-таки смысл жизни.
   Ничего не было. И тогда Вега сунул руку за голенище сапога, вытащил узкий и длинный стилет из чего-то черного и блестящего, ощутимо воняющего смертью, сжал тонкими, но сильными пальцами.
   Лучше смерть, чем безумие.

Глава VI - Ученик скрипача

   Киммерион не сразу понял, что его разбудило. Мягкое, теплое, невесомое прикосновение, которое очень сложно осознать и почти невозможно почувствовать, и в то же время никак не отпустить, поймав. Несколько минут он лежал без движения, просто наслаждаясь этим давно забытым чувством нефизического тепла, словно бы кто-то своей любовью грел его, заботливо, бережно, как мать когда-то в детстве, кажущемся сейчас прекрасным, полузабытым сном. И только когда воспоминания, от которых до определенного момента удавалось отгораживаться этой невыразимой лаской, прорвали тщетно выстраиваемую защиту, эльф открыл глаза.
   И тут же, вскрикнув, откатился в сторону, больно ушиб локоть, перемазался в пыли и, дико озираясь, вскочил на ноги. Рваный плащ, на котором он только что лежал, причудливым узором расцвечивали лучи солнца, пробивавшиеся через потрескавшуюся кладку фундамента. Годы, проведенные в заточении, долгие, почти бесконечные часы и минуты осознания себя вампиром, почти мертвой тварью, приговоренной питаться чужой жизнью и навеки отлученной от солнечного света, который сам есть жизнь, приучили Киммериона бояться солнца заочно. Он не видел свет животворящего светила с того дня, когда их с Лианэй отвезли в департамент... или даже дольше. Нет, конечно, гораздо дольше - тот день был промозглый и пасмурный, стояла глубокая осень, и сквозь затянувшие небо свинцово-серые тучи не мог пробиться ни один лучик. А до того был Нижний город, никогда не видевший солнечного света, а еще раньше... еще раньше, когда они уже прибыли в Мидиград и поняли, что столица Империи совершенно не расположена к ним, было не до солнца. И получается, что последний раз Киммерион видел солнце в тот день, когда они с Лианэй сели в седла, чтобы преодолеть оставшиеся двадцать миль, отделявшие их от границы Мидиграда. Да, это был ясный, солнечный день, полный радости, надежды на чудо, веры в будущее и грядущего появления новой жизни.
   До боли стиснув зубы, эльф сделал крохотный шаг по направлению к широкому лучу, проскользнувшему сквозь дыру в ветхом фундаменте. Он слишком долго считал, что никогда больше не сможет коснуться солнечного света, слишком долго убеждал себя в том, что теперь не имеет на это права, что сама жизнь отвергает существование такого монстра, каким он стал. И теперь перебороть подсознательный страх казалось почти невозможным - но он очень старался. И шаг за шагом, дюйм за дюймом, Киммерион приближался к золотой полоске солнца. Когда до нее оставалось около фута, он остановился, мысленно твердя себе, что это ошибка, такого быть не может, все надежды тщетны... А потом сжал зубы и решительно шагнул вперед, полностью оказываясь во власти тепла и света.
   И на мгновение поверил, что вернулся в прошлое. В те дни, когда жива была мать, когда они с Лианэй, еще совсем дети, бегали в лесу наперегонки, и нужно было наступать только на освещенную солнцем землю, вспомнил, как с родителями ездили в человеческую деревню что-то покупать, и как раз созрела пшеница, ветер шевелил спелые колосья, и в ярком солнечном свете поля казались золотыми морями.... Или позже, когда он уже подрос и ходил с братом отца в дозор, и тот учил юного племянника искусству растворяться в окружающей природе, сливаясь воедино с деревьями и травой - морщинистая, грубая кора старого дуба, нагретая солнцем и остро пахнущая жизнью, прижимается к щеке, левая ладонь, влажная от напряжения и небывалого чувства ответственности, крепко сжимает ненатянутый лук, а пальцы правой руки скользят по дубовому стволу, ища, за что бы зацепиться, а потом тянутся долгие часы ожидания, и нельзя шевельнуться, чтобы не выдать свое положение, и ранней весной было бы страшно холодно, если бы не животворные лучи, пронзающие могучие кроны вечнозеленых деревьев и согревающие кровь в жилах... И еще позже, когда они с Лианэй - надо же, он и не помнил, что столько времени проводил с сестрой - на спор переплывали озеро Крионэ, хоть и в узком месте, и он все никак не решался войти в воду, потому что ветра не было совсем, и озеро, отражающее солнце, казалось живым, дышащим зеркалом... и еще... и еще... и еще...
   Все это было. А теперь - не стало. Не стало матери, не стало родного дома, не стало Лианэй, не стало того Киммериона. И если мать забрала Мерцающая звезда, если от дома эльф отказался сам, то в том, что случилось с сестрой и им самим, виновен один-единственный человек - Александр Здравович.
   У него было все, чтобы быть счастливым - у него отобрали даже то, что нужно, чтобы просто быть. Жизнь, любовь, смысл, надежда - все забрали, растоптали, уничтожили, испачкали. Даже душу его, даже самое сокровенное, все искалечили и изваляли в грязи, над всем насмеялись, не оставив ему ничего.
   Киммерион опустил голову - на лицо упали длинные спутанные пряди. Совершенно белые, словно никогда и не были они другого цвета, живого, золотистого, солнечного. Белый - цвет смерти, как траур, цвет упокоения, как снег, укрывающий землю в то время, когда в ней нет жизни, цвет прощания, как лилии, которые его народ высаживает на могилах умерших. Он прощался со всем, что было ранее, со всем, что составляло смысл его жизни, что заставляло дышать, подниматься после падения, карабкаться вверх, невзирая на боль и страх.
   Когда через несколько минут эльф выпрямился, его взгляд разительно изменился. В нем не осталось ничего от прежнего Киммериона, жизнерадостного, всегда готового придти на помощь, любящего свою семью и свой лес, мечтающего и стремящегося к мечте. У Киммериона нового отобрали все, дав взамен лишь одно - цель. Страшную, противоречащую его естеству, но все-таки цель: отомстить тому, кто убил Лианэй и искалечил его самого.
   С этой минуты у Александра Здравовича появился новый враг. Заклятый, безжалостный, непрощающий, не знающий иного пути, кроме мести.
  
   Первый свой день на свободе Киммерион провел совершенно бесцельно - бродил по городу, сворачивая в переулки при виде стражи, наблюдал за поведением горожан, заходил в таверны и на постоялые дворы, прошелся по рынку, где, не удержавшись, ловко стащил с прилавка большое, сочное яблоко, которое быстро и с нескрываемым удовольствием сгрыз за ближайшим углом. Мрачные мысли понемногу отпускали, и им на смену приходили другие - они были ничуть не радостнее, но значительно приземленнее. Вплотную подступила необходимость решать вопросы жилья и пропитания, причем как вампирского, так и обычного - Киммерион, конечно, мог жить сколько угодно и на одной только крови, но тогда ее потребовалось бы в разы больше. На еду и крышу над головой требовались деньги, но чтобы работать не совсем уж за гроши, были нужны документы, которых, естественно, у Киммериона быть не могло. Протаскавшись день по городу и смертельно устав, эльф вернулся в облюбованный ночью полуразрушенный дом, спустился в подвал и уснул, едва его голова коснулась старого плаща, служившего подстилкой.
   На следующий день вопрос питания встал ребром. И Киммерион даже сам не понял, в какой конкретно момент ловкие пальцы невесомо прошлись по чужому поясу, легко развязывая узлы, и чужой кошель, казалось бы, надежно привязанный, перекочевал в подставленную ладонь. Вечером эльф нашел дешевую таверну, где можно было снять каморку за приемлемые деньги и где не спрашивали документов, и от души наелся мясной похлебки. Через два дня монеты закончились - и уже другой кошелек вдруг поменял владельца, в какой-то степени даже неожиданно для самого Киммериона отяготив карман его штанов.
   Таким образом проблема питания, крыши над головой и хоть какой-нибудь одежды была решена. Чтобы не слишком бросаться в глаза, Киммерион без всякой жалости обрезал волосы - все равно у эльфов они отрастают куда быстрее, чем у людей - и обвязал голову тонким шарфом, скрывшим заодно уши. Эта нехитрая маскировка, конечно, не позволила ему спрятать собственное нечеловеческое происхождение, любого эльфа всегда выдают глаза, но обращать внимание на него стали меньше - с тех пор, как Империя подписала договор о равноправии людей, эльфов и орков, жизнь не-людей в столице стала более-менее терпимой. По крайней мере, их уже не убивали просто так, за это можно было и в тюрьму угодить, хоть и относились до сих пор как к существам второго сорта.
   Теперь перед Киммерионом встала куда более важная проблема, и решить ее пока что не представлялось возможным. Он мог долго еще вот так вот существовать в столице, подворовывая на базарах, ютясь в дешевой каморке и питаясь дважды в день похлебкой из общего котла. Но эта жизнь ни на шаг не приближала его к цели. Возможность возвращения на родину он даже не рассматривал - как бы то ни было, это он увез Лианэй из дома, и именно он был ответственен за то, что с ней случилось. При всем желании, Киммерион не смог бы взглянуть в глаза отцу. Да и... что бы это дало? Ничего. Небольшая эльфийская деревушка смогла бы противопоставить Здравовичу примерно то же, что и один эльф.
   Нужна была какая-то сила, которая позволит на равных сразиться с убийцей Лианэй. Неважно, какая - магическое умение, власть и связи, деньги, влияние, собственные способности вампира, развитые до возможного предела... Вот только магического дара у Киммериона отродясь не было, связей в Мидиграде, да и даже за его пределами, он не имел, о деньгах и говорить нечего... Оставалось лишь одно оружие, данное ему самим Александром. Вот только все книги о вампирах, их развитии и способностях, говорили одно: чтобы стать сильнее, вампиру нужно убивать. Если для пропитания достаточно было просто напиться крови, то для развития способностей требовалась именно последняя, предсмертная кровь. И то, таким образом вампир мог стать значительно сильнее большинства сородичей, но не перейти на более высокий уровень развития - для этого требовалась кровь других вампиров.
   Словом, у Киммериона была сама цель, четкая и определенная, но не было ни единой мысли, как же ее достичь. Дни текли один за другим, совершенно одинаковые и неотличимые друг от друга, и в какой-то момент эльф поймал себя на мысли, что абсолютно не представляет, в каком случае хоть что-то может измениться. Безжалостная смесь отчаяния и эмоционального оцепенения день за днем все уменьшала его волю к жизни, Киммерион часто отказывался от еды и пищи, бывало, часами лежал на полу в своей каморке, невидяще глядя в потолок, не думая ни о чем, и даже уже не вспоминая прошлое. Он сильно похудел, все реже и реже выбирался из комнатки, иногда по несколько дней не ел, ограничиваясь несколькими глотками крови какого-нибудь забулдыги, не дошедшего до дома и заснувшего в канаве. На рынке эльф теперь появлялся не чаще раза в неделю, и даже не срезал кошельки - воровал несколько монет у зазевавшегося прохожего, и все. Этого хватало на оплату жилья, а большего Киммериону уже не требовалось.
   Этот день также ничем не отличался от предыдущих. Сосущее чувство голода и более чем прозрачный намек трактирщика, которому постоялец задолжал уже за два дня, выгнали эльфа из его уютной могилки, в которую он прекратил свою каморку. Несколько часов он бесцельно шатался по городу, взгляд его привычно обшаривал прохожих, пальцы пару раз касались чужих кошельков, но всякий раз отдергивались в последний момент. Нужно-то было не так уж много, нескольких серебряных монет вполне хватило бы погасить долг и заплатить вперед на пару дней, но... Зачем? Зачем - все? Выживать, воровать, ждать.... Чего? Когда поймают и повесят, или сошлют на работы, или просто изобьют и выкинут на улицу подыхать? Зачем вообще что-либо делать? Если бы Киммерион мог, он бы просто лег и умер. Но остатки инстинкта самосохранения все еще боролись за его жизнь, на которой сам он поставил крест, невзирая на бурлившую в нем каких-то десять или двадцать дней назад ярость и гнев.
   В двух шагах от эльфа мордатый гончар ругался с продавцом кож. Его пристегнутый к поясу кошель съехал назад, тесемки слегка ослабли, и Киммериону ничего не стоило развязать их до конца и выловить несколько монет - в основном, медь, но попалось и три серебряных. Прежде, чем незаметно отойти в сторону, эльф быстро огляделся...
   И его взгляд встретился со спокойным взором немолодого мужчины с длинными седыми волосами, заплетенными в тугую косу. Укоризненно покачав головой, свидетель киммерионова пусть мелкого, но все же преступления, отступил на пару шагов и поманил эльфа за собой.
   Впоследствии Киммерион не раз спрашивал себя, почему поступил именно так, как поступил. Логичнее всего было бы смешаться с толпой, исчезнуть, на время поменять место "работы" - но он почему-то не сделал ничего этого - наоборот, как завороженный, пошел следом за седым.
   Обойдя торговую площадь, мужчина свернул в широкий и короткий переулок, ведущий в сторону Вольного квартала, где селились в основном актеры, музыканты, художники, поэты и прочий творческий люд.
   Пройдя по извилистым улочкам и переулкам, они вышли к небольшому саду, в глубине которого прятался такой же небольшой двухэтажный дом. Тихо и печально скрипнула несмазанными петлями калитка в кованой решетке, опавшие по осени листья прошелестели под ногами седого, когда он поднялся на крыльцо и отпер дверь.
   Внутреннее убранство дома ясно говорило о том, что его обитатель одинок и уже давно не вылезает из финансового кризиса, хотя раньше не нуждался в деньгах, а также что женщина в последний раз посещала сию скромную обитель очень и очень давно. На удивление просторные комнаты казались еще больше - немногочисленная сохранившаяся с лучших времен мебель не скрадывала размеров помещений, да и она, в основном, пребывала не в лучшем состоянии. В прихожей на старой резной вешалке из красного дерева висел потрепанный плащ и шляпа без пера, в гостиной витал запах дешевого неочищенного масла для лампы, на комоде собралась пыль, в которой кто-то пальцем вычертил схематическое изображение скрипки. В кабинете, куда хозяин все так же молча провел Киммериона, на столе высились стопки растрепанных тетрадей, на подоконнике, возле стоявшего рядом с ним пюпитра, были грудой свалены ноты. Пожалуй, только в кабинете и наводился более-менее регулярно порядок - по крайней мере, здесь почти не было пыли, широкое, во всю стену, окно сверкало на солнце, и даже старый скрипучий паркет слабо поблескивал.
   Хозяин кабинета бережно снял с сиденья потертого кресла шляпу - почти новую, с широким черным пером - положил ее на стол, жестом указал Киммериону на стул и уселся. Эльф же остался стоять. Несколько минут мужчина внимательно его изучал - казалось, от пронзительного взгляда темно-карих глаз не укрылась ни единая деталь потрепанного, как это самое кресло, облика невольного гостя. Наконец, он заговорил.
   - Прежде всего, позволь представиться. Мое имя - Губерт дель Мельти. Я не прошу называть свое прежде, чем мы поговорим, потому что то, что я сейчас скажу, покажется тебе странным, возможно, ты даже примешь меня за сумасшедшего. И все же, я попрошу тебя сейчас сесть и выслушать меня. Если то, что ты услышишь, тебя не заинтересует - я не стану тебя удерживать, сообщать страже о том, что я видел, или каким-либо еще способом удерживать. Я прошу только выслушать - после этого, если захочешь, ты волен уйти, - он умолк, выжидающе глядя на Киммериона.
   - Я не понимаю, почему я здесь, но раз уж я здесь, то не вижу ни единой причины уходить раньше, чем выслушаю вас, - медленно ответил эльф, подбирая слова.
   - Хорошо. Тогда слушай, - голос у него был низкий и хрипловатый, но приятный. - Дело в том, что уже долгие годы я тебя ищу. Нет, не конкретно тебя - просто того, кто смог бы стать моим учеником. Я уже очень немолод, детей и других родственников у меня нет, я один на свете, а оставить кому-то нужно многое - я бы не хотел, чтобы то, чем я владею, ушло вместе со мной. Сегодня, увидев тебя, я понял - ты тот, кто сможет стать моим учеником и моим наследником. Ты имеешь для этого все - силу воли, решимость, целеустремленность, чувство правды и, самое главное, талант. Твои пальцы созданы не для того, чтобы потрошить чужие кошельки. Он дан тебе не для того, чтобы ты прожигал жизнь впустую. Скажи, ты учился когда-нибудь музыке? Впрочем, о чем я спрашиваю эльфа... Конечно, учился. Но не думал ли ты когда-либо посвятить музыке свою жизнь?
   - Музыке? - Киммерион окончательно перестал что-либо понимать. Сперва, когда Губерт заговорил о наследии и ученичестве, он подумал, что имеет дело с магом, который отчего-то не разглядел полную киммерионову бездарность в этой области, или же наоборот, нашел в нем какой-то скрытый, неклассический талант. Но слова о музыки сбили его с толку. - Никогда не задумывался о подобной возможности. То есть, я играл на лютне и свирели, но попробуйте найти эльфа, который на них не играет.
   - Странно... хотя я предполагал что-то подобное. Не могу сказать, что это хорошо - но, с другой стороны... - пробормотал дель Мельти, продолжая пристально изучать Киммериона. - Что ж, есть только один способ проверить. Если ты согласен, конечно.
   - На что согласен?
   - На небольшую проверку. Тебе она ничем не угрожает, от тебя ничего не потребует, и, вне зависимости от результата, ничем мне не обяжет.
   - Если так, то почему бы и нет? - эльфа начало разбирать любопытство. Он уже почти уверился в том, что имеет дело с сумасшедшим, но, если вдуматься, что он теряет? Что он вообще может потерять? Жизнь? А зачем она ему такая, эта жизнь?
   Дель Мельти тем временем встал, размял пальцы, подошел к окну и, сдвинув в сторону стопку нот, открыл лежавший за ними футляр. Несколько секунд смотрел на его содержимое, потом протянул руку и достал золотисто-коричневую скрипку. Решительно поднес ее к плечу, прижался к ложу подбородком и вскинул смычок.
   Мир вокруг перестал существовать. Раскололся на миллионы осколков, рассыпался утекающим сквозь пальцы песком, растворился дымом среди мириадов таких же миров. Все сущее перестало быть, остался один только Киммерион - и музыка, возрождающая, исцеляющая, очищающая его полумертвую, истерзанную душу, музыка, вдыхающая новый смысл и новую жизнь, музыка, по капле выпивающая его боль и освобождающая от тяжкого груза невыносимой вины. Остались только Киммерион и музыка. И это было настолько прекрасно, так безумно хорошо, что он даже поверил на мгновение, что так и в самом деле может быть, что такому, как он, кто-то неведомый и великий действительно может дать второй шанс, что даже такой, как он, может еще когда-нибудь стать счастливым.
   Стихла последняя нота - высокая, звонкая, торжествующая - и наступила тишина. Вместе с ней пришла безжалостная пустота в том месте, где только что смеялись и пели в унисон скрипка и несчастная душа Киммериона, и нестерпимое, беспощадное, как боль, понимание - это не для него, это не для такого, как он, это не для монстра.
   Не выдержав, он прижал ладони к лицу и разрыдался. Первый раз за многие, многие годы...
   Эльф не заметил, как скрипач подошел к нему и опустился рядом на колени, он даже не сразу ощутил крепкое объятие, а ощутив, не обратил на него внимания - просто впился пальцами в чужое сильное плечо и уткнулся лбом, позволяя всей скопившейся за двадцать лет боли покинуть его, вытечь соленой влагой, оставив после себя пусть и болезненную, но все же пустоту, которую можно будет заполнить. А Губерт, обнимая кандидата в ученики, все шептал какую-то маловажную ерунду, и звук его голоса, как ни странно, успокаивал и умиротворял.
   Наконец, слезы иссякли. Опустошенный, Киммерион неловко высвободился из объятий скрипача и откинулся на спинку кресла, запрокинув голову. Ему было одновременно невероятно хорошо и невыносимо больно. Хотелось поверить в чудо, разрешить себе быть прежним, словно никогда не было этих двадцати лет, словно не сделали из него то, что сделали, но он понимал, что не имеет на это права.
   - Возьми, - мягко произнес дель Мельти, протягивая эльфу платок.
   Киммерион почти вырвал его из рук мужчины и принялся яростно вытирать лицо. К и без того богатому букету ощущений прибавился жгучий стыд.
   - Простите, - хрипло прошептал он. - Я... я не думал, что...
   - Тебе нечего стыдиться. Поверь, я примерно представляю себе, что ты сейчас чувствуешь, и ничуть не осуждаю тебя. Ну так что, ты примешь мое предложение, или тебе нужно время на размышления?
   "Да, да, тысячу раз да!"
   - Простите, но я не могу, - его голос был глухим и совершенно безэмоциональным. - Я благодарен вам за все, но я не могу стать вашим учеником.
   Губерт нахмурился. Несколько секунд он внимательно изучал эльфа, потом придвинул свое кресло и сел напротив собеседника.
   - Почему?
   - Это неважно... просто поверьте, я не тот, кто вам нужен.
   - Позволь решать это мне, - строго сказал дель Мельти. - Я вижу твой талант, я чувствую в тебе тот же огонь, что горит во мне, я знаю, что у тебя есть все, что необходимо для того, чтобы ты стал моим учеником.
   - Я не хочу.
   - Я также вижу, что сейчас ты лжешь.
   - Вы обещали, что я смогу уйти после... проверки. Что это меня ни к чему не обяжет.
   - Это так. Но тем не менее, ты лжешь. Ты хочешь согласиться, но почему-то отказываешься. Ответь мне, почему - и я оставлю тебя в покое, хотя мне очень не хочется. Нет, постой... кажется, теперь я солгал. Я не смогу оставить тебя в покое, я буду следовать за тобой и буду уговаривать тебя не губить свой талант и свою жизнь. Я не смогу спокойно смотреть, как такой дар пропадает, разменянный на...
   - На что? - Киммерион поднял взгляд, мгновенно принимая решение. Дель Мельти говорил правду, эльф чувствовал это - он не оставит его в покое, он будет ходить следом, и рано или поздно, но поплатится за это жизнью. Был только один вариант спасти его. - На что, по вашему, я размениваю свою жизнь? - изумрудные глаза потемнели, меняя цвет на рубиново-алый. - Вы не знаете, вы... ты просто не можешь этого знать. Я отвечу тебе, я не стану больше лгать. Ты хотел этой правды - так получи ее сполна! - контролировать свою ярость, удерживать в узде кровавое наваждение было невероятно сложно, но Киммерион знал, что на этот раз он справится. Черты его лица заострились, клыки удлинились, раздвинув ставшие неестественно яркими на фоне белоснежной кожи губы. Губерт побледнел, но, к великому изумлению эльфа, не отстранился, не попытался убежать и даже не потянулся за оружием. - Я не тот, кто тебе нужен, и сейчас ты не можешь этого не видеть. Я - вампир, чудовище, которое пьет кровь людей, монстр, питающийся чужой жизнью, тварь, живущая смертью других.
   - И что? - перебил его скрипач. Киммерион осекся. Не ослышался ли он?
   - Что ты сказал?
   - Я спросил: "И что?". Ты вампир. Для выживания тебе нужна кровь - именно кровь, не смерть, не нужно преувеличивать. Я спрашиваю - что это меняет?
   - Рано или поздно, но ты окажешься в опасности, - пробормотал эльф, в который уже раз за сегодня переставая что-либо понимать.
   - Чтобы этого не случилось, мне нужно всего лишь следить за тем, чтобы ты вовремя питался. Я не знаю, как ты стал таким, какое чудовище с тобой это сделало, и зачем, но я вижу, что даже это не смогло погубить твой талант и погасить твой огонь, - да, Губерту было страшно, и страшно всерьез. Но он подавлял страх, его железная воля позволяла скрипачу спокойно и на равных разговаривать с тем, кто сидел напротив, и это смутило Киммериона настолько, что он незаметно для себя вернулся в нормальное состояние.
   - Но если...
   - Никаких "если". Я еще раз повторяю: для меня не имеет значения, кто ты. Я вижу, что ты достоин, я вижу, что ты сможешь, а все остальное неважно. И я вновь говорю тебе: стань моим учеником.
   С этими словами дель Мельти протянул ему скрипку, почти силой втиснув покрытый резьбой гриф в сжатые пальцы. Эльф не заметил, когда Губерт успел достать ее - другую, не ту, на которой он играл недавно. Затем скрипач встал, потянул Киммериона за плечо, вынуждая встать, перехватил его руку, сжимающую скрипку, заставил поднять к плечу, затем мягким, но настойчивым движением поправил поворот головы и вложил в правую ладонь смычок.
   И Киммериону просто не осталось ничего иного, кроме как бережно и опасливо коснуться смычком струн. Первая нота, чистая и глубокая, вышла в мир из полированной деки, и выбора не стало. Выпустить теперь скрипку из рук, положить ее на стол и уйти навсегда - было выше сил эльфа.
  
   Губерт был небогат, зарабатывал на жизнь учительством в одном из храмов Искусств, но этого вполне хватало на скромную жизнь и ему, и его непритязательному ученику. Пока дель Мельти был на занятиях, Киммерион, как мог, приводил в порядок дом и занимался, часами не выпуская скрипку из рук. Он бы играл больше, если бы мог, но даже вампирское тело требовало отдыха, когда после трех-четырех часов непрерывных занятий начинало сводить каждую мышцу.
   Дни шли, складываясь в декады. Осень заканчивалась, дни становились длиннее. Учитель и ученик проводили холодные вечера у камина, разговаривая обо всем на свете и по очереди играя друг другу. Киммерион впервые... наверное, вообще впервые в жизни чувствовал себя по-настоящему счастливым. Все, что было до - больше не имело значения. Он отказался от мыслей о мести, предпочтя созидание разрушению. В конце концов, Лианэй смерть Александра Здравовича не вернет, что же касается наказания - то это еще большой вопрос, что для главы Тринадцатого департамента хуже: убить, или же оставить в живых.
   Еще Киммерион больше не убивал ради пропитания. С величайшим трудом, но он все же освоил умение подправлять жертвам память, а небольшой флакон заживляющего зелья хоть и стоил безумных денег, но зато его должно было хватить очень, очень надолго - всего одна капля этого зелья за несколько минут без следа заращивала небольшие и аккуратные ранки.
   Осень заканчивалась. Но новая, настоящая жизнь юного эльфа-скрипача только начиналась.
   Следом за промозглой осенью пришла зима - довольно мягкая по имперским меркам, но для непривычного к каким-либо серьезным холодам эльфа она оказалась сущим кошмаром. Глядя в окно на белый снег, укрывший собою заросший сад, Киммерион не мог поверить, что это когда-нибудь закончится. Он тосковал по теплу и солнцу, и не один раз проснулся в холодному поту, с трудом вырываясь из липких объятий кошмара - снова подземная камера, холод, грязь, боль... Тогда он спускался в гостиную, брал в руки скрипку - и прошлое сдавалось, уползало в свою скользкую вонючую нору. Разбуженный музыкой, в гостиную, ворча, выбирался Губерт, и они сидели до утра за бокалом коньяка, иногда разговаривая, иногда играя, вместе или по очереди, а иногда просто молча наслаждаясь теплом и думая о том, что зима - не вечна.
   И зима отступила, как отступала каждый год. Зазвенела капель, сугробы посерели и просели, вернулись птицы, новорожденное солнце с новой силой принялось прогревать замерзший и хмурый город, возвращая его к жизни и счастью. Киммерион едва не плакал от счастья, найдя первый цветок, пробившийся сквозь тонкий уже слой снега, невесомо поглаживая первую лопнувшую почку, держа на пальцах первую летнюю птичку, из тех, кто прилетает лишь тогда, когда холодов уже точно не будет.
   Весну сменило жаркое лето, выросшие под живым солнцем фрукты, купание в лучах рассвета - недоступное более никому из вампиров наслаждение, - серебро россыпи звезд на темно-синем бархате неба...
   Все это время он учился. Слушал игру Губерта, снова и снова запоминая оттенки каждого звука, каждое движение смычка и пальцев на струнах. А потом брал скрипку и повторял. И играл что-нибудь сам. За все время обучения перед эльфом ни разу не появился пюпитр с нотами.
   Опять пришла осень, листья покрылись золотом и багрянцем. Очередная страница в киммерионовой книге судьбы была исписана, хоть он этого пока и не знал.
   В четырнадцатый день наома дель Мельти вернулся домой, и Киммерион поразился тому, как торжественно выглядел старый скрипач. Он вошел в гостиную, не снимая нового плаща и лучи все еще теплого солнца заиграли на золотом шитье его "парадного" камзола.
   - Идем со мной, Ким.
   Кроме матери, только Лианэй так называла его. Теперь это право было отдано человеку, ставшему для эльфа ближе, чем родной отец.
   Они прошли по дорожке к старому неработающему фонтану, начавшие опадать листья шуршали под ногами. На каменном бортике лежал продолговатый предмет, накрытый куском ткани - не очень длинный, несколько неправильной, но очень знакомой формы, и сердце Киммериона забилось чаще.
   - Ты помнишь, какой сегодня день? - спросил Губерт.
   - Я никогда этого не забуду. Ровно год назад ты предложил мне стать твоим учеником. Ровно год назад я снова стал живым, - подстраиваясь под тон учителя, торжественно ответил Ким.
   - Верно. Я думал, что пройдет много времени, прежде чем я смогу это сказать, но твой талант оказался ошеломительным. Я никогда не видел ничего подобного. На самом деле, я мог сделать это еще пару месяцев назад, но - прости мою старческую сентиментальность - захотел приурочить этот день к сегодняшней дате. Сегодня я перестаю быть твоим учителем, а ты - моим учеником. Мне больше нечему тебя научить.
   Киммерион вздрогнул, его глаза расширились.
   - Этого никогда не произойдет, - быстро сказал он. - Никогда, слышишь? Ты мой учитель, и это навсегда. Ты взял меня учеником, и я никогда от этого не откажусь. Ты - мой учитель. И ты... ты тоже не сможешь от этого отказаться.
   В первый момент обескураженный этим неожиданным порывом, через мгновение Губерт опомнился, вскинул руки в примирительном жесте.
   - Я не отказываюсь от тебя, Ким. Я всего лишь признаю, что мне больше нечему тебя учить. Вот и все. Если ты захочешь, ты можешь уйти, но я надеюсь, что ты решишь остаться со мной. Все по-прежнему, только теперь ты будешь играть мне чаще, чем я тебе.
   Эльфу стало стыдно. Страх вновь остаться в одиночестве был сильнее его, и он ничего не мог с эти поделать.
   - Прости меня...
   - Все в порядке. А теперь позволь мне... А, ярлигов хвост, это уже смешно, - он и в самом деле рассмеялся, хоть и немного натянуто. - В общем, это мой подарок тебе.
   Он сдернул ткань с лежащего на бортике предмета.
   С трудом сдерживая дрожь, Киммерион приблизился.
   Перед ним был скрипичный футляр, обтянутый черной кожей и покрытый серебряной оковкой. Протянув руки, эльф расстегнул серебряные же замки и откинул крышку.
   На белоснежном бархате лежала скрипка. Темно-красная дека с затейливыми, неклассическими эфами, гладкое лакированное дерево, нетронутое резьбой. Черный гриф, того же цвета ложе, серебряные колки. Даже беглого взгляда на это произведение искусства было видно, что скрипка вышла не из рук человеческого мастера... впрочем, и для творения эльфов она была слишком великолепна. Если бы Киммериону предложили назвать гения, сотворившего ее, он бы предположил, что им был сам Творец.
   Рядом со скрипкой лежал смычок из гривы грифона - баснословно дорогая вещь, но безупречно соответствующая скрипке: касаться ее струн обычным смычком казалось кощунством.
   Он бережно притронулся к теплому дереву, помедлил, прежде чем подхватить инструмент с его ложа, осторожно поднес к плечу. Губерт вложил в левую руку своего ученика смычок...
   Над маленьким неработающим фонтаном и осенним садом, над Вольным кварталом и Мидиградом, над Империей и всем миром взлетела музыка души Киммериона, а следом за ней и сама душа - живая, исцеленная, мечтающая творить и любить, просто быть и быть настоящим. Крылья мелодии несли его все выше и выше, туда, где нет места злу, ненависти, боли, страху, где только радость и счастье, где ждала его, улыбаясь, Лианэй, где царило всепрощение и истинная любовь, туда, где хоть раз, но побывал каждый, способный раздвинуть границы обычного восприятия, выйти на грань и самому стать песней, картиной, поэмой, скульптурой...
   И в этой мелодии рождался новый Киммерион. Незнакомый пока никому, кроме одного-единственного во всей вселенной человека, который, услышав рвущуюся в небеса музыку, улыбнулся и еле слышно сказал: "Здравствуй". Да, эльф не мог его услышать.
   Но ведь это только пока.

Глава VII - Дьявол возрожденный

   Схватка Нортахела и Мантикоры продолжалась долго. Полуэльф был сильнее и горячее, зато князь превосходил его в скорости и ловкости. Они оба были умелыми воинами, обоим придавала сил ненависть и желание отомстить, и поединок их мог бы продолжаться очень долго.
   Талеанис атаковал коварным ударом сбоку, переводя его на ноги. Эльф вынужден был бы блокировать, в результате чего оказался бы в очень неудобной позиции, и от второй атаки сверху закрыться не успел бы. Но Нортахел, понимая опасность такой позиции, попросту перепрыгнул через летящий меч и ускорил его движение в невыгодную полуэльфу сторону, рубанув по обратной стороне лезвия.
   Тяжелый меч рванулся из рук, но Мантикора сумел удержать его. Вследствие коварного маневра Нортахела, он оказался к эльфу незащищенным боком, и тут же за это поплатился. Лезвие легкого эльфийского клинка коснулось плеча, тут же исчезло, а руку пронзила боль. Впрочем, Талеанис привык не обращать внимания на такие мелочи. Но в тот момент, когда он пытался развернуться к противнику и атаковать его, вновь блеснуло изогнутое лезвие. На сей раз у самой шеи.
   Мантикора инстинктивно рванулся назад, понимая, что отбить этот удар нельзя, а парировать тяжелым полуторным мечом быстрый эльфийский клинок бессмысленно - надо только уклоняться. И тут же, оскользнувшись на влажной траве, не удержал равновесия, и растянулся на земле.
   Нортахел моментально оказался рядом. Он занес клинок для последнего удара и... сдавленно зарычав, отпрыгнул. В его глазах горела дикая смесь безумной радости, предвкушения и страха перед чем-то, что Талеанису не дано было понять. Но сейчас полуэльфу не было дела до странных внутренних противоречий князя - не став дожидаться, пока тот объяснит, почему не добил поверженного противника, он откатился в сторону и вскочил на ноги, перехватывая меч двумя руками.
   Мягко качнувшись вправо, эльф нанес три резких удара по ногам - первые два Мантикора блокировал, от третьего увернулся. И, вскинув бастард над головой, со всех сил рубанул Нортахела сверху, как бы целясь в голову. Попади его удар в цель, череп князя разлетелся бы, как гнилая тыква, но Талеанис атаковал слишком медленно для верткого эльфа. Нортахел вновь плавно выгнулся в сторону, выставляя меч высоко влево и уводя оружие противника в сторону.
   Широкое лезвие полуторного меча бессильно соскользнуло по эльфийскому клинку. Князь мог в следующую секунду достать полуэльфа прямым выпадом в горло, но не успел. Рукоять бастарда непостижимым образом провернулась в сильных, привычных к орочьей Пляске топоров, пальцах Мантикоры и тяжелый полуторник, неожиданно резко изменив траекторию движения, устремился вверх. Отточенное ненавистью лезвие легко рассекло одежду Нортахела, разрубило легкую кожаную броню и, круша ребра, достигло сердца. Князь умер мгновенно.
   Когда Талеанис выдергивал застрявший в костях меч из тела поверженного противника, алые капли эльфийской крови упали на один из белоснежных цветков лилии, растущей на могиле несчастной Инерики.
  
   За два месяца, прошедшие с того дня, как Мантикора распрощался с Растэном, он неоднократно представлял себе этот момент. Ночами перед глазами Талеаниса представали картины: Нортахел, смертельно раненый, падает перед победителем на колени, просит пощады, а иногда - прощения, но он, Талеанис, непоколебим. Он с холодным достоинством смотрит на поверженного эльфа, произносит пафосную фразу - каждый раз другую - и вытирает окровавленный меч о плащ эльфийского князя.
   В действительности все было иначе. Ничего сказать не успел ни один, ни другой - Нортахел за миг до гибели был уверен в своей победе, а Мантикоре осталось распинаться лишь перед трупом. В широко распахнутых глазах эльфа не было ни страха, ни раскаяния, которые так часто виделись Талеанису в сладких грезах о мести. В них отражалась лишь усталость. А когда полуэльф, несколько минут простоявший в оцепенении над телом врага, все же сообразил, что нужно вытереть меч, ему отчего-то и в голову не пришло использовать для этого испачканный в крови княжий плащ - вполне хватило привычного пучка травы.
   Очищенный клинок со стуком упал в ножны. И в этот момент воздух на поляне начал сгущаться.
   В первое мгновение Мантикора не понял, что происходит - вернее, он вообще не понял, что что-то происходит. Просто внезапно стало тоскливо и холодно, а желудок подступил к горлу тошнотворным комом. Нервно сглотнув, Талеанис схватился за рукоять меча и быстро обернулся, словно бы ожидая удара в спину от мертвого врага.
   Действительность оказалась куда ужаснее подсознательных и наивных страхов юного мстителя.
   Из разрубленного тела эльфийского князя с шипением расползались извивающиеся щупальца грязно-зеленого тумана. Там, где они касались земли, словно бы проходила смерть - трава на глазах увядала и засыхала, тут же осыпаясь бурым пеплом на побуревшую и осклизлую почву. Неведомая сила вдруг вздернула мертвеца вверх, тело выгнулось дугой, его лицо исказила чудовищная гримаса, а из распахнувшегося рта вырвался леденящий душу вопль, невыносимо-жуткий, в одно мгновение лишающий воли, наполняющий сознание каждого, кто его услышал, непреодолимым ужасом.
   Талеанис бросился на землю, зажимая уши руками и зажмуриваясь, чтобы не слышать этого крика и чтобы не видеть на миг пойманного взгляда убитого им эльфа. Никогда в жизни он не встречал ничего кошмарнее - на мертвом, синеющем лице были живые, полные муки и ужаса, глаза.
   Спустя мгновение глаза изменились. Они стали меньше, исчезли белки, радужка расширилась и из ореховой стала болотно-зеленой. На секунду любое выражение из них исчезло, а потом мертвец начал меняться весь целиком, и менять все вокруг себя.
   Кожа посерела, огрубела и покрылась буро-коричневой чешуей, отливающей гнилостной прозеленью. Тело раздалось вширь, изящные эльфийские кисти превратились в когтистые лапы с непропорционально длинными пальцами, одежда князя расползлась по швам и истлела на глазах. Родившаяся из трупа тварь запрокинула уродливую голову и расхохоталась. Жуткий, нечеловеческий смех вывернул реальность наизнанку, он был наполнен всепоглощающей ненавистью ко всему живому, и сулил этому миру страшную судьбу. Если бы полуэльф к тому моменту поднялся на ноги, то опять рухнул бы на землю, а так он лишь покатился по недавней траве, вновь зажимая уши.
   Существо раскинуло руки, гортанно выкрикивая какие-то фразы на неизвестном Талеанису языке, от звуков которого тошнота вновь сдавила горло. От растопыренных пальцев на землю хлынула болотно-зеленая слизь, мгновенно распространившаяся по всей поляне и захватившая часть эльфийского леса. Трава, земля, кусты, деревья - все, чего коснулась слизь, на глазах умирало. Нежная зелень обратилась в бурую пожухлую траву, из земли полезли камни, деревья скорчились - цветущая эльфийская роща обращалась в гниющий ад. Еще несколько минут назад свежий, наполненный ароматом цветов и трав воздух наполнился смрадом гниения, поляну заволокло грязным липким туманом. Единственным, что не изуродовала страшная магия твари, оказался куст лилий, цветущих на могиле Инерики.
   Вокруг фигуры в центре замелькали небольшие ядовито-зеленые молнии, освещая ее. За спиной закончившего преображение монстра из земли появился огромный трон, украшенный изображениями женских голов - человеческих, эльфийских, орочьих, и многих других рас, которые были незнакомы Талеанису. Но, присмотревшись, Мантикора с ужасом понял - трон не был украшен изображениями, он был сделан из настоящих, живых голов.
   Все прекратилось так же внезапно, как и началось. Осевший на землю туман грязным маревом колыхался на уровне щиколоток, кричащие и раскачивающиеся, будто под порывами ветра, деревья, тихо постанывая, опустили ветви. Теперь полуэльф смог, наконец, разглядеть, во что превратился князь Нортахел.
   Высокое, неестественно мускулистое тело покрывала коричневая с прозеленью чешуя, ноги и руки - лапы? - оканчивались кривыми когтями, на уродливой лысой голове торчали длинные уши, лицо с гротескными чертами покрывала более мелкая чешуя, из-под выступающих надбровных дуг, лишенных волос, торжествующе и злобно смотрели маленькие, болотного цвета, глазки. Зубастая безгубая пасть распахнулась в торжествующем смехе:
   - Свобода! Наконец-то, после стольких лет, после стольких веков заточения - свобода! Я свободен, и теперь я отомщу! Страшно отомщу, за каждый год, за каждый день и каждый миг, за каждую долгую секунду этих четырех тысяч лет! Трепещите, враги мои, ибо я свободен, и настал мой час! Свобода!
   Монстр медленно повернул голову, наполненный тяжелой, душной ненавистью взгляд пробежался по поляне и остановился на Талеанисе, который в тот момент уже поднялся на ноги, а теперь пытался не упасть, держась за ствол мертвого дерева.
   - Что ты делаешь здесь, смертный? - как ни странно, когда чудовище просто говорило, его голос не производил столь гнетущего впечатления. - Впрочем, не отвечай, я знаю и так. Это ты освободил меня, верно? Ты убил этого эльфийского выродка и тем самым разрушил мою тюрьму, - он не спрашивал, он утверждал. И Мантикоре ничего не оставалось, кроме как кивнуть. - Прекрасно. Можешь считать, что я тебе очень благодарен, смертный. Пусть даже сейчас ты жалеешь о том, что сделал - но я могу это исправить. Еще никто в Прайме не посмел обвинить князя Абисса и герцога Ада в неблагодарности, смертный! Как твое имя?
   Полуэльф, до которого только теперь начало доходить, что он натворил в своей безумной жажде отомстить, с величайшим трудом заставил себя сделать шаг вперед и разжать сведенные страхом челюсти. Все, что угодно, лишь бы сбежать отсюда живым, лишь бы уцелеть...
   - Талеанис, прозванный Мантикорой.
   - За что ты убил этого остроухого? - без особого интереса спросил герцог и князь, и тут же выкрикнул: - Не пытайся лгать мне, полуэльф, или ты позавидуешь тому, кого убил.
   Я ему уже почти завидую, - на секунду подумал Талеанис. Сказать правду? А если ему не понравится? Солгать? Но вдруг он и в самом деле чувствует ложь?
   - Я ненавижу эльфов, - как можно тверже произнес он. Полуправда - лучший выход в такой ситуации. Она поможет избежать прямой лжи, и в то же время сообщить только ту часть информации, которая кажется безопасной.
   - Я мог бы убить тебя, полуэльф, и благодарность моя выразилась бы в том, что твоя смерть оказалась бы быстрой и легкой... или в том, что эта смерть вообще к тебе снизошла, оборвав твои мучения. И ты благодарил бы меня. Но сегодня особенный день, и я, пожалуй, буду к тебе благосклонен, тем более что ты еще можешь сослужить мне хорошую службу. Ты полукровка... дитя войны? Выращен эльфами?
   - Я не знаю, кто мои родители. Младенцем меня подбросили к оркам, они меня и вырастили, - тщательно подбирая слова, ответил Талеанис, проклиная тот день и час, когда он решил вопреки советам учителя отправиться в Крионэйское княжество за утолением жажды мести.
   - И почему же ты ненавидишь эльфов?
   Вот на этот вопрос ответить было совсем несложно, и даже не требовалось лгать.
   - За то, что они априори считают себя лучше и мудрее остальных. За их высокомерие, за взгляды свысока, за презрительное отношение ко всем, кто не их крови.
   - Какая замечательная характеристика, - безгубый рот расползся в устрашающей гримасе, вероятно, обозначавшей улыбку. - Что ж, хорошо. Я помогу тебе отомстить за все нанесенные тебе остроухими обиды, а ты, в свою очередь, поможешь в том же мне. Но прежде нужно завершить кое-какие формальности...
   Он хлопнул в ладоши, выкрикнув короткую фразу на грубом, гортанном языке. Вокруг завертелось с десяток вихрей, из которых посыпались небольшие уродливые существа.
   - Мои верные бесы, трусливые маленькие прислужники, боящиеся меня до такой степени, что даже спустя четыре тысячи лет они являются по первому моему зову, и, клянусь, ни один меня не предал! - довольно провозгласил монстр - кажется, он был все-таки демоном, но Мантикора уже ни в чем не был уверен. - Облачайте меня, слуги! Сейчас я приму клятву этого симпатичного полуэльфа, а после он принесет мне свою первую жертву.
   Повинуясь воле своего повелителя, бесы быстро облачили его в странного покроя кожаные одежды - Талеанис изо всех сил старался не думать, из чьей кожи они были изготовлены - и возложили на лысую голову тяжелую корону. Князь-герцог подошел к своему чудовищному трону, сел на него, положил когтистые лапы на венчавшие подлокотники головы девушек - орчанки и эльфы. Несчастные тут же высунули языки и принялись облизывать пальцы демона. Их взгляды, обреченно-затравленные, устремлялись словно бы сквозь полуэльфа, и от этого было противно и страшно. Его опять затошнило.
   Тем временем чудовище, потрепав орчанку по щеке, подняло лапу и поманило Мантикору к себе. Едва волоча заплетающиеся ноги, тот приблизился.
   - Сейчас ты принесешь мне клятву верности. Это простая формальность, но без нее я не стану тебе помогать. Нет, не надейся, отказаться от моей помощи ты не можешь - это будет означать для тебя смерть. И, пожалуй, не только для тебя, но и... пойдем самым простым путем, пусть будет смерть самого близкого тебе разумного. Так что выбирай - смерть, или твоя клятва, ничего, по сути, не означающая, и месть остроухим.
   - Я... я принесу клятву, - с трудом ворочая языком, выговорил полуэльф. Все его существо противилось этому решению, и в глубине души он прекрасно понимал - Растэн предпочел бы тысячу раз умереть, лишь бы его ученик не отдал свою душу демону. Но рассудок его был подавлен ужасом и тем ореолом власти и подчинения, что распространял вокруг себя проклятый князь.
   Кто-то из бесов сунул ему чашу с мутной бордовой жидкостью, он залпом выпил.
   - Хорошо. Приблизься и встань на колени, - Мантикора послушно сделал несколько шагов вперед и упал перед самым троном. Демон чуть наклонился, его длинные и скользкие пальцы легли на голову полуэльфа.
   - Повторяй за мной, - пропищало откуда-то сбоку. Скосив глаза, Талеанис увидел маленького беса. - Я, Талеанис, прозванный Мантикорой, до скончания веков отдаю душу...
   - ...Князю Абисса и Герцогу Ада Левиафану.
   - До конца своей жизни...
   - ...я буду ему служить, и после смерти душа моя будет принадлежать ему. Я клянусь в этом жизнью и душой своей, я клянусь в этом честью и кровью своей, и да будет так. Я клянусь!
   - Я, Левиафан, принимаю твою клятву, душу и жизнь, Талеанис, прозванный Мантикорой, и обещаю по заслугам вознаградить тебя за верность и преданность. Встань!
   Полуэльф поднялся. В голове шумело от нахлынувшей легкости.
   Демон вскинул лапу. С острых когтей сорвалась стайка ядовито-зеленых молний и ударила полуэльфа в грудь. Талеанис закричал от боли, на мгновение охватившей все тело. И ту же с удивлением обнаружил, что она отступила. Лишь по-прежнему ныло плечо, в которое пришелся удар Нортахела.
   Левиафан развернулся, взошел на трон и сел, хлестнув по лицу начавшую было лизать его пальцы орчанку.
   - Иди в поселение эльфов. Ты можешь убить их так, как захочешь, и ни один не сможет причинить тебе вред. Отомсти за себя. Мои рабы пойдут с тобой, они заберут детей и девственниц, остальные - твои. Убей их! Это твоя месть и мой приказ.
   Необъяснимая ярость и ненависть нахлынула на Мантикору. Он внезапно почувствовал в себе желание убивать, обливаясь кровью жертв, убивать жестоко и безжалостно, упиваясь каждым криком, каждым предсмертным хрипом, каждой мольбой о пощаде, которой суждено остаться не услышанной. Жаль только, что нельзя насладиться воплями маленьких остроухих отродий, но что поделать - слово повелителя есть Закон.
   Мантикора вошел в эльфийское поселение как воплощенный кошмар. Он мгновенно снес головы часовым, чьи стрелы отлетели от него, как от камня. Кто-то в ужасе закричал, замелькали факелы, полетели стрелы. Но они не могли причинить вреда обезумевшему Талеанису. Он шел через деревню, сея на своем пути смерть, боль, ужас и пламя, он убивал всех, кого не схватили бесы, и убивал не так, как учил его Растэн - нет, не время сейчас для честного боя, пусть мучаются проклятые твари, пусть заплатят своей кровью за каждый миг страданий преданного отцом полуэльфа.
   Рабы Левиафана окружили селение, не давая никому ни единого шанса спастись.
   Молодая эльфийская девушка бросилась Мантикоре под ноги, рыдая и умоляя пощадить если не ее, то хотя бы ее маленькую сестренку, которую эльфа прижимала к себе. Талеанис вопросительно взглянул на появившегося рядом беса, помня о том, что демон приказывал оставить девушек и детей. Бес выхватил из рук девушки ребенка, а ее отпихнул.
   - Она - не девственница, она не нужна.
   Схватив эльфу левой рукой за волосы, полуэльф рывком вздернул ее на ноги и ударил по голове рукоятью меча, оглушая.
   Все закончилось. В деревне не осталось живых, кроме тех эльфов, которых уже не спасли бы и самые искусные лекари. Умирающие лежали вперемешку с трупами, некоторые стонали, иные молчали - кто уже не мог, а кто не желал доставить врагу такой радости. Впрочем, Талеанису было уже все равно. Он взвалил пленную эльфу на плечо и пошел обратно к трону Левиафана. В душе царило странное опустошение.
   - Ты не разочаровал меня, Талеанис, - поприветствовал его князь-герцог. - Я очень доволен тем, как ты исполнил свой долг. Но зачем тебе эта тварь?
   Мантикора в ответ осклабился.
   - У тебя давно не было женщины, - понимающе улыбнулся демон. - Но зачем тебе эта подстилка? Посмотри налево.
   Полуэльф обернулся. На поляне откуда-то появились уродливые каменные алтари, покрытые колючими наростами. Алтарей было шесть, и к пяти из них бесы деловито привязывали отобранных девушек. Еще шестнадцать, связанные или оглушенные, ожидали своей участи чуть поодаль.
   - Выбирай из них любую. Она - твоя.
   Медленно идя вдоль алтарей, Талеанис чувствовал, что странная ненависть и ярость медленно проходят. Разум начал возвращаться к нему, еще немного - и понимание совершенного обрушилось бы страшной лавиной, лишая рассудка, но рядом тут же появился бес, держащий в лапках знакомую чашу. Полуэльф залпом выпил багровую жидкость, заставив себя не думать о том, что это.
   Девушки были одна красивее другой. Водопадами струились волосы - золотые, черные, каштановые, рыжие, сорванными с небес звездами сверкали глаза - карие, зеленые, синие, голубые... Стройные, молодые, здоровые, каждая манила и возбуждала, каждая пленяла взор, каждую хотелось распластать перед собой на земле, из каждого хрупкого горла хотелось исторгнуть вопль понимания - она уже не девушка, не женщина, вообще не разумное существо, а всего лишь подстилка, вещь, которой попользуются и выкинут, как сломанную игрушку.
   Мантикора рассматривал их, и никак не мог выбрать - пока его взгляд не остановился на одной. Пожалуй, слишком мускулиста для девушки, да и лицо не являет собой идеал эльфийской красоты, но зато как яростно сверкали ее яркие глаза цвета сока молодой травы, сколько ненависти было в каждой линии ее тела! Талеанис представил себе, как она будет кричать, как разметаются ее жгуче-черные волосы по жертвенному камню...
   - Я хочу эту.
   - Она твоя, - безразлично отозвался Левиафан, делая знак бесам, которые тут же бросились отвязывать девушку. Они грубо выкрутили ей руки, но эльфа даже не вскрикнула. Когда Талеанис подошел к ней, она плюнула ему в лицо.
   Схватив эльфу за волосы, он по знаку Левиафана швырнул ее на центральный алтарь. Щелкнули оковы, растягивая руки и ноги жертвы, кто-то из бесов быстро срезал с нее одежду.
   Эльфа глухо вскрикнула в миг проникновения, но более не издала ни звука за те минуты, что полуэльф ее насиловал.
   Едва он оторвался от девушки, как в ладони оказалась очередная чаша. Осушив ее, Мантикора вопросительно посмотрел на Левиафана, ожидая дальнейших инструкций. В глубине души он уже знал, что должен будет сделать, и в глазах демона прочитал подтверждение.
   В ладони оказался нож. Оковы уже распяли эльфу на алтаре так, что она не могла пошевелиться. Талеанис вытянул вперед руку с ножом и начал повторять за маленьким подсказывающим бесом слова ритуала.
   Изогнутый зазубренный клинок взлетел над грудью девушки. Полуэльф на миг замер, как того требовали подсказанные бесом правила. И внезапно в повисшей над поляной тишине хрипло прозвучал ее голос. Этот голос, в котором звенел лед, повергнул всех, включая Левиафана, в оцепенение.
   - Рождением, жизнью, болью и смертью проклинаю тебя, - взгляд глаз цвета мертвой травы устремился на Талеаниса, приковывая его к месту. - Твои руки по локоть в крови эльфов, ты - наше проклятие, мы станем проклятием тебе. Именем богини, именем Мерцающей звезды, именем Дианари, я проклинаю тебя, и она моими устами и голосом моим проклинает тебя.
   Зеленоватая дымка, окутывавшая алтарь, брызнула в стороны от ударившей сверху серебряной молнии. На секунду все увидели, как распадаются оковы и высокая эльфийская женщина, окруженная сиянием венца из звезд на высоком челе, обнимает девушку. Миг - и они исчезли.
   Левиафан вскочил. Его маленькие глазки горели ненавистью и бешенством.
   - Проклятие на тебя и весь род твой, Дианари Лиаласа! Подожди, маленькая дрянь, мы еще встретимся, и тогда посмотрим, на чьей стороне будет сила. Но до тех пор я истреблю всех твоих выродков, каких только найду в этом мире! - тяжело дыша, он медленно опустился на трон. - Возьмите другую.
   Шестеро бесов уже волокли к алтарю новую жертву, захлебывающуюся рыданиями темноволосую девушку, едва ли успевшую отметить свое совершеннолетие. Она даже не сопротивлялась - только содрогалась, хватая ртом воздух, и беспомощно глядя синими глазищами в небо. Мантикора поднял клинок, снова произнес подсказываемые бесом слова, и погрузил нож в грудь несчастной. Та закричала, из раны хлынул поток крови, алая жидкость заструилась по канавкам алтаря, в то же мгновение пятеро бесов рангом повыше вонзили свои ножи, раскрывая сердца пяти других девушек. По желобам текла кровь, над поляной стоял крик, в воздухе пахло смертью. На алтаре перед Талеанисом оказалась светлокожая и светловолосая эльфа, еще совсем ребенок - она даже не кричала, страх парализовал голосовые связки. Прозвучали слова, которые Мантикора произносил уже без подсказки, взлетел и опустился нож, потекла кровь... Третью жертву полуэльф не запомнил.
   Кровь всех восемнадцати жертв стекла в огромную, футов десяти в диаметре, чашу, больше похожую на небольшую лохань. Бес подал поднявшемуся на лапы Левиафану кубок, демон спустился по ступеням. Другой мелкий слуга, как заправский виночерпий, наполнил чашу своего Повелителя горячей, дымящейся в холодном ночном воздухе кровью. Князь-герцог поднес кубок к губам. Бесы закричали слова на непонятном Талеанису языке, мелкий переводчик подсказывал полуэльфу их значение. Бесы славили возрождение Князя Абисса и Герцога Ада, великого демона Левиафана, вернувшегося во всей своей мощи, и сулили ему скорую победу над всеми врагами. Последних называли по именам и всячески поливали грязью, особенно изощряясь, когда речь зашла о Мерцающей Звезде.
   Левиафан допил кровь из кубка, отшвырнул его, расстегнул застежку плаща - слуги тут же помогли ему разоблачиться. Он простер лапу над чашей - та стала еще больше и углубилась в землю, превращаясь в подобие бассейна, вдоль бортика появились ступени, по которым демон спустился в чашу. Мантикора на мгновение удивился - откуда столько крови, если зарезали всего восемнадцать девушек?...
   Демон с головой погрузился в кровь.
   Бесы на поляне замерли в ожидании.
   Бассейн забурлил, от пенящейся алой жидкости пошел дым и пар, она, шипя, словно бы испарялась с раскаленного метала. Уровень крови постепенно снижался, и вот показался Левиафан.
   Теперь Талеанис мог зреть его во всей красе. Лысую голову увенчали изогнутые витые рога, над глазами появились шипастые костяные наросты, по спине между огромными кожистыми крыльями щетинился такой же гребень, переходящий на массивный хвост, которого также раньше не было.
   Он уже не вызывал у полуэльфа омерзения. Теперь демона при желании можно было даже назвать красивым. Ужасным, устрашающим, но красивым.
   - Что ж, осталось совсем немного, - почти промурлыкал Левиафан, вновь усаживаясь на свой трон. На этот раз он не стал утруждать себя одеванием. - Где же они? Я не люблю, когда меня заставляют ждать...
   Словно услышав его слова, из вспышки портала появились трое. Двое - высокие, с гладкой черной кожей и огромными желтыми глазами, тащили девушку в одежде воина. Ее руки были связаны за спиной, но пленница все равно отбивалась изо всех сил, и черным, судя по всему, не так уж просто было удерживать ее.
   - Простите нас за задержку, Повелитель, - низко склонился один из черных. - В этом мире очень сложно найти подходящую жертву...
   Левиафан внимательно посмотрел на девушку, и удовлетворенно кивнул.
   - Прощаю. Вы нашли именно то, что нужно. Разденьте ее.
   Повинуясь приказу, черные быстро сорвали с пленницы одежду и бросили на колени перед залитым кровью убитых эльф алтарем - при виде демона она задрожала, широко распахнув полные ужаса глаза, и замерла неподвижно, скованная ужасом. Теперь Талеанис смог ее разглядеть. Каштановые волосы с красноватым в пламени костров отливом, глаза цвета спелой вишни, узоры из чешуи на бедрах, груди и спине. Небольшие рожки, длинный тонкий хвост, оканчивающийся чем-то вроде стрелочки. Дикая красота девушки повергла Мантикору в изумление - он никогда не видел подобных существ.
   - Кто она? - тихо спросил полуэльф у своего переводчика.
   - Тифлинга, результат связи демона и человеческой женщины, - шепотом отозвался тот. Обычно женщины не переживают такого контакта, но иногда случается. Если они беременеют, то получается полудемон, а если нет - то когда женщина понесет уже от человеческого мужчины, ее ребенок будет носить в себе частичку демонической силы. И кто-нибудь из его потомков будет тифлингом.
   Левиафан тем временем подошел к парализованной страхом жертве. Еще раз внимательно разглядел ее, оскалился и, схватив, за горло, швырнул на алтарь. Ему даже не потребовалось привязывать несчастную - демон просто рывком раздвинул стройные ножки, навалился всем весом, и...
   Никогда, ни до, ни после, Талеанис не слышал такого женского вопля.
   Впоследствии он так и не смог вспомнить, что именно делал Левиафан с тифлингой. Но в память навсегда врезались лишь ее страшные крики, ее боль, ощутимая почти физически, ее ужас - и собственное омерзение по отношению к самому себе.
   Полуэльфа вновь затошнило. Бес тут же сунул ему в руки очередную чашу, Мантикора машинально сделал пару глотков, но это не помогло.
   Левиафан зарычал в предвкушении...
   В кульминационный момент демон закричал, взмахнул кулаком, не замечая, что этим движением обрывает тифлинге хвост, когти рванули правую грудь, левой лапой разорвал ей живот и погрузил в него когти. Она уже не кричала, когда когти Левиафана добрались до ее сердца и рывком извлекли из груди.
   Демон поднес горячее, трепещущее сердце к губам.
   Мантикора держался из последних сил, понимая, что если его сейчас вырвет, то жуткой гибели не избежать.
   Спустя пару десятков неровных, лихорадочных ударов сердца все закончилось. Талеанис прислонился к дереву, его колени дрожали.
   Бесы помогали Левиафану вновь облачиться. Остывающее растерзанное тело, забытое и никому не нужное, лежало на алтаре.
   И в этот миг все вновь изменилось - второй уже раз за эту кошмарную ночь.
   Внезапно воздух задрожал. Поляна начала изменяться. Исчезли алтари, камни, купель и трон, ожили и распрямились деревья, пожухлая трава зазеленела и поднялась, красная потрескавшаяся земля увлажнилась и почернела. Растворилась зеленоватая дымка, с воплями обратились в кучки праха, тут же разнесенного налетевшим ветерком, бесы. Все тела убитых сегодня женщин, включая тифлингу, словно бы исцелились - на них не осталось следов жутких ран, хотя вновь вдохнуть в них жизнь едва ли было по силам кому бы то ни было.
   Ночное небо засеребрилось. На поляне словно бы из света звезд соткалась женская фигура - Талеанис мгновенно узнал ее.
   Довольно высока, очень хорошо сложена, хотя для эльфы несколько крупновата. Длинные черные волосы спадают до бедер, одежда простая и удобная, кожаную куртку покрывают нашитые металлические пластинки. На добротной перевязи - длинный меч в потертых ножнах, голову охватывает венец из звезд. По красивому лицу змеится тонкий шрам, начинающийся над левой бровью, изгибающийся через висок по скуле и оканчивающийся на подбородке. Меняющие оттенок темные глаза абсолютно спокойны, в них читается уверенность в себе, некая толика усталости и тоски, и лютая ненависть. Ненависть к стоящему перед богиней существу. Талеанис впервые видел сочетание совершенного спокойствия и жгучей ярости, и пришел к выводу, что едва ли есть сочетание, вызывающее более жуткое впечатление.
   - Вот мы и встретились, Левиафан.

Глава VIII - Осознание танаа

   Близился рассвет. Арна шла по дороге, полной грудью вдыхая предутренний воздух, и наслаждаясь легким, едва заметным ветерком, еще несущим в себе освежающую прохладу ночи. В сезон жары она предпочитала идти ночью, а днем спать, в тени деревьев укрывшись от палящих лучей безжалостного солнца.
   Ее путешествие длилось уже без малого два месяца, а танаа все еще не покинула границ Париаса. То нестерпимое чувство уходящего времени, терзавшее девушку в последние дни в монастыре, оставило ее сразу после пересечения перевала Дан-ри. Уходя, Арна планировала отправиться прямиком в Империю, куда ее так тянуло долгое время, но теперь, почувствовав, что торопиться не следует, она двинулась к границе кружным путем, заходя во все встречные поселения и таверны. Юной танаа требовалось время, чтобы привыкнуть к столь новому и необычному для нее внешнему миру, слишком сильно отличающемуся от знакомого покоя монастырской долины.
   Жители ближайших к Дан-ри деревень принимали путешественницу тепло и радушно. Никого не удивляла ее непокрытая голова и отсутствие каких-либо кастовых обозначений - здесь даже деревенские знали, что монахи танаа - это совершенно отдельная каста, пользующаяся, среди прочих, превилегией никак не выражать внешне собственную принадлежность. В таких деревнях Арна порой задерживалась на сутки - приходила вечером, пела людям свои песни, аккомпанируя себе на лютне, говорила с ними о жизни, ночевала в чьем-нибудь доме, на следующий день работала в поле или по дому, а вечером, отужинав миской каши или пресными лепешками и стаканом молока, покидала гостеприимные стены. Иногда случалось остановиться в таверне - тогда танаа пела в уплату за пищу и кров на день, а когда солнце скрывалось за горизонтом, отправлялась в путь.
   Но чем дальше она уходила от долины, чем ближе становилась граница с Империей, тем сложнее было находить общий язык с простыми жителями. Старухи недовольно бурчали при виде ее обнаженной головы и штанов, старики пеняли на отсутствие кастового знака, а маллахары пытались говорить с ней о признании истинных богов. Но простые люди, даже те, кто поначалу негативно воспринял непривычно для этих мест одетую девушку, очень быстро проникались симпатией к Арне - она легко понимала их беды и их радости, готова была разделить с каждым и лепешку, и труд, и, в отличие от маллахаров, ставила себя с ними наравне. Танаа совершенно не было свойственно высокомерие, присущее большинству париасских монахов или служителей различных божеств. Она говорила на одном языке с каждым, будь то старейшина деревни, отмеченный маллахаром и волей божества-покровителя, или странствующий оборванец, не принадлежащий ни к какой касте и по законам Париаса считающийся чем-то средним между человеком и животным, или простой крестьянин-работяга, трудом которого живет вся деревня, в то время, как сам этот крестьянин на кастовой лестнице находится в самом низу. Зная неизмеримо больше, чем любой из встреченных ею маллахаров, Арна, тем не менее, держалась с ними почтительно и уважительно. Имея реальное представление о мироустройстве, она старалась не вступать в теологические споры, послушно принося подношения богам - в конце концов, духи-покровители Париаса заслуживали уважение вне зависимости от того, обладали они предписываемой им верующими властью, или нет.
   Так шло путешествие юной танаа - тихие звездные ночи в дороге, теплые свежевыпеченные лепешки во встреченной на пути деревне, несколько часов сна, труд в поле или в доме, долгие разговоры после ужина, звон струн лютни и вновь - дорога под ногами и звезды над головой. И в каждой минуте - новые знания. Только теперь Арна начала понимать, насколько невелик и ограничен был ее мир в монастыре. Только теперь она осознала, что в познании мира все знания его не заменят нескольких часов разговора с живыми людьми. И, поняв и осознав, недоумевала - против чего так предостерегали ее Тайлах и Раанист, чего боялись? Люди добры и приветливы. Пусть многое им недоступно, пусть до многого они еще просто не доросли, но почему Тайлах видел в них угрозу?
   Краешек солнечного диска показался над горизонтов, ознаменовывая начало нового дня. День этот обещал быть жарким, и Арна понемногу стала присматривать место для ночлега - прошлым днем поспать не удалось, девушка чувствовала себя уставшей.
   Дорога круто свернула направо, огибая невысокий, но густой лес. Танаа привычно прислушалась к эмоциональному фону - она почувствовала, что умеет это делать, еще дней пятнадцать назад - и ощутила впереди большое количество людей, не меньше двадцати. Причем эти люди не были связаны чем-то общим, они просто оказались на короткое время в одном месте. Это означало таверну.
   Небольшое двухэтажное здание с низкой конюшней и несколькими хозяйственными пристройками располагалось на перекрестке двух дорог. Внешняя, тяжелая дверь, запирающаяся только на ночь, была открыта и надежно заблокирована тяжелым крюком. Арна толкнула легкую плетеную ширму на петлях и вошла в помещение - невысокие потолки, низенькие столики и циновки перед ними, слабый огонь во внешнем очаге, густой запах кегетовой каши перемешивался с резко-кислым ароматом кумыса, пряностями, которыми сдабривали пресные лепешки, и сытным духом жарящегося на углях мяса.
   Танаа опустилась на циновку в углу, положила рядом посох и мешок, повернув его так, чтобы лютня бросалась в глаза, и стала ждать. Ждать пришлось недолго - посетителей сегодня было немного, и хозяин подошел к девушке буквально через пару минут. Это был старый и лысый париасец, худой, как палка, и способный объясниться на любом человеческом языке мира, включая несколько обиходных фраз на номиканском.
   - Чего изволите? - обратился он к Арне на имперском.
   - Боги отблагодарят вас, если вы не пожалеете для бродячего певца миску каши, пару лепешек, стакан молока и место, где можно было бы поспать несколько часов, - с поклоном ответила она на париасском.
   Трактирщик поскучнел.
   - Это будет стоит три секера, - буркнул он.
   - У меня нет денег, но я могу отблагодарить вас, спев вечером для ваших посетителей, - привычные слова слетали легко, их даже не надо было обдумывать - в каждой таверне из раза в раз повторялось одно и то же.
   - Я не плачу бродягам за то, что они потренькают на лютне в моей таверне, - презрительно процедил трактирщик, но Арна знала - глаза его заблестели, он уже подсчитывал прибыль, которую получит вечером от засидевшихся под музыку посетителей.
   - Я не прошу платы, я прошу лишь немного еды и молока и место, где можно поспать - меня вполне устроит сено в конюшне, - спокойно ответила она.
   Париасец размышлял недолго.
   - Я накормлю тебя сейчас и вечером, и дам место на конюшне. А ты вечером будешь здесь играть, не отдашь мне за это ни единого кини, но заплатишь за все, что съела. Договорились?
   - Договорились, - улыбнулась девушка.
   - Миску каши, лепешку и молоко? Может, мяса? Только что пожарилось, - поняв, что свои деньги он получит с лихвой, трактирщик мгновенно подобрел.
   - Благодарю, но я не ем мяса и не пью вина.
   - Ну как скажешь.
   С аппетитом поев, Арна отправилась на конюшню - до вечера было еще далеко, а набраться сил перед выступлением и последующей дорогой стоило.
  
   Вечером небольшой зал таверны был полон. Хозяин позаботился, чтобы о том, что перед закатом будет играть менестрель, узнали не только все его постояльцы, но и жители ближайших деревень. И потому, когда Арна спустилась, свободным оставалась лишь циновка в центре зала, постеленная специально для нее. Улыбнувшись и поздоровавшись, девушка выпила стакан подогретого молока, который не пожалел для нее трактирщик, и расчехлила лютню. Тонкие, но сильные пальцы коснулись струн, и чистый голос взлетел к небу, темнеющему за окном....
  
   Мы умели летать к звездам,
   Мы держали в руках пламя...
   Но остыли в глазах слезы
   И развеялась сном память.
   В пропасть мчатся века-кони.
   Что же будет теперь с нами?
   Тот, кто смотрит назад, - помнит,
   Тот, кто смотрит вперед, - знает.
  
   Распинать на кресте Веру
   И Свободу швырять в пламя -
   Не положено нам ведать,
   Что слепыми творим руками.
   Чья вина, что клинки боли
   Распороли Любви знамя?
   Тот, кто смотрит назад, - помнит,
   Тот, кто смотрит вперед, - знает.
  
   Затихли разговоры и перешептывания, смолкли даже говорливые внучки трактирщика - местные служаночки... Молча слушали невозможную, тянущую к небу и очищающую душу мелодию, и с удивлением вслушивались в слова - неужели все и в самом деле так? Никто из них никогда не задумывался, что есть что-то поважнее поля и домашнего быта, качества подков лошади и суммы за последний найм. Интереснее, чем обсуждение чужой семейной ссоры и гадания на урожай, следующего задания от Гильдии и подробностей проведенной с трактирной девушкой ночи, серьезнее, чем болезнь скотины и подгнивающая из-за чрезмерно обильного дождя недозрелая пшеница, последний отзыв нанимателя и вопрос верности условной супруги, третьей по счету...
   А эта слепая девочка пела им, простым крестьянам и наемникам, воинам и торговцам, земледельцам и ворам, пела о Сути, и они пытались ее понять... И многие вспоминали, что ведь когда-то, еще детьми, они умели летать к звездам и держать в руках пламя, но, повзрослев, разучились - и звезды их погасли за ненадобностью, а огонь затих под порывами жестокого ветра жизни.
  
   Кто обуглен в лучах славы,
   Кто прошел все круги Ада,
   Никогда не сравнит слабых
   С равнодушным тупым стадом.
   Сделать душу ручным зверем -
   Это вряд ли когда выйдет.
   Тот, кто смотрит назад, - верит,
   Тот, кто смотрит вперед, - видит.
  
   Если разум виной скован,
   Если ладан сердца сушит,
   Кто разбудит набат Слова,
   Кто раскроет слепым души,
   В Храме Истины став стражем,
   Кто осилит дуэль с ложью?
   Тот, кто смотрит назад, - скажет,
   Тот, кто смотрит вперед, - сможет.
  
   О многом еще пела Арна в тот вечер, и люди слушали ее. Слушали - и пытались понять. А когда смолкла музыка, и танаа убрала лютню в чехол, на пол перед циновкой, на которой она сидела, полетели монеты. Медные кини, серебряные секеры, и даже пара золотых агинов. Люди подходили, кланялись, и молча, лишь взглядом благодарили слепую девушку, которая пусть на мгновение, но вернула их в святой и благословенный мир крылатой мечты.
  
   Около полуночи Арна, поужинав, расплатившись за еду и собрав вещи, вышла из таверны. Улицы деревни давно опустели, дверь трактирщик запер за нею. С неба светила полная, похожая на серебряное блюдце, луна и россыпи бриллиантовых звезд, а ночной ветер нес ароматы дальних странствий... Танаа глубоко вдохнула этот ветер, каждого странника зовущий вдаль, за грань, и замерла, кожей впитывая сияние луны...
   Прекрасна была эта ночь. Слишком, наверное, прекрасна.... Арна запрокинула голову, обратила лицо к небу, полностью сливаясь сутью своей с мерцанием звезд и песнью ветра - и не заметила приближающиеся к ней со спины тени.
   Первый удар пришелся по затылку. Тяжелая палица бесшумно вспорола воздух и швырнула девушку на землю. На миг у танаа потемнело в глазах, она ободрала щеку, коснувшись твердой, вытоптанной почвы - но уроки в монастыре не прошли даром. Сгруппировавшись в падении, она перекатилась через голову и вскочила на ноги, выдергивая из петель за спиной посох и перехватывая его двумя руками для ответной атаки...
   И рухнула на землю, выпуская оружие и сжимая ладонями виски. Арну скрутил приступ жестокой боли, разрывающей ее на части...
   Ее окружало нечто мерзкое до такой степени, что хотелось немедленно умереть, провалиться сквозь землю, вспыхнуть и сгореть - лишь бы не чувствовать ЭТО... Где-то в глубине сознания четко ощущалось неизвестно откуда взявшееся понимание - это всего лишь мысли и чувства тех, кто решил поживиться богатой выручкой девушки-менестреля, но танаа не могла принять и понять, что разумные бывают и такими... Она не чувствовала сыпавшихся на нее ударов - твари в человеческом облике избивали жертву ногами - и не ощущала боли в сломанных ребрах. Всю физическую боль заглушала боль душевная - Арна не могла принять и поверить, что по земле ходят подобные... существа.
   - Кошель бери, давай, бери кошель!
   - Не могу найти! Куда эта тварь его спрятать могла?
   - Я знаю? Ищи давай, и шевелись быстрее!
   - Слышь, мужики, а может, эта, ее того?
   - Ковыль дело треплет, девка красивая!
   Слова долетали как сквозь плотную завесу... Девушка даже не понимала, что с ней собираются сделать.
   Кто-то потянулся к завязке штанов, другой нелюдь рванул рубашку, обнажая маленькую девичью грудь... В следующее мгновение на сознание Арны опустилась кровавая пелена.
   Рывок, поворот на земле, захват ногами и резкое движение - ублюдок, первым предложивший изнасиловать девушку и первым же пытавшийся стянуть с нее штаны, упал на землю со сломанной шеей. Плавным движением танаа перетекла в нижнюю стойку из положения "лежа", ударила ребром ладони - наугад, ориентируясь на хриплое от вожделения дыхание - и вбила кадык еще одного ублюдка в позвоночник. Прыгнула назад, приняла на скрещенные руки удар палицы, сильно толкнула оружие на его владельца, метя в солнечное сплетение - тот рухнул, задыхаясь и хрипя. Обернулась к последнему - он уже пытался развернуться и бежать - и вновь прыгнула, сбивая его с ног, ударила растопыренной пятерней в лицо, ослепляя...
   Арна очнулась спустя полчаса. Она бежала по дороге - нет, не бежала - мчалась так, будто бы все демоны мироздания гнались за ней по пятам. Руки девушки были в крови, да что там руки - вся она была перепачкана чужой и своей кровью. Перед глазами стояла жуткая картина: пять изломанных и искалеченных человеческих тел, с остекленевшими глазами, полными ужаса и непонимания, брошенные прямо на дороге...
   Она рухнула на колени, девушку била дрожь, и в сознании неумолимо билась одна-единственная мысль: "я убила человека. Лишила жизни, не мною данной, разумного".
   Она вновь пришла в себя где-то в лесу, когда ночь близилась к завершению. Различив невдалеке журчание речушки, Арна добрела до нее и буквально рухнула в холодную воду, остервенело отмывая кровь и грязь.
   Выбравшись из ручья, она кое-как перебинтовала переломанные ребра, и молча растянулась на траве. Девушка лежала, невидяще глядя в рассветное небо. Мыслей не было. Вообще. Мир рухнул, разлетелся вдребезги, и остался россыпью осколков рядом с пятью трупами на дороге...
   Внезапно что-то, навязчиво и настойчиво толкавшееся в разум уже давно, сумело пробиться через барьер, которым танаа отгородилась от ставшего вдруг таким враждебным и страшным мира. Этим чем-то была одна короткая и, казалось, даже неуместная мысль: почему пять трупов? Арна четко помнила первого, которому сломала шею, второго, с разбитой гортанью, третьего - ему танаа резким ударом основания ладони вбила носовые хрящи в мозг, и четвертого, сломавшего спину при падении. На грани восприятия она помнила и пятого - светловолосого имперца с холодными серыми глазами. Он стоял в стороне, с надменной ухмылкой человека, привыкшего к тому, что ему повинуются, наблюдавшего за избиением. И помнила его, лежащего на спине, с широко открытыми мертвыми глазами, в которых застыло безмерное удивление.
   - Но я же его не убивала.... - тихо простонала девушка.
   Вспышка. Боль. Воспоминание.
  
   - Неплохо, девчонка. Это было интересно, но мало, - бросил он, переступая через труп одного из своих приятелей. - Ты способна на большее, или несколько акробатических трюков - это весь твой арсенал?
   Не помня себя от ярости и ненависти, снедающих ее изнутри, Арна прыгнула на него, в полете нанося серию смертоносных ударов. К ее величайшему удивлению, от половины атак светловолосый увернулся, остальные заблокировал. Танаа отлетела к краю дороги, упав, перекатилась, и вновь вскочила на ноги. Противник ее стоял, как ни в чем не бывало, скрестив руки на груди.
   - Совсем неплохо...
   Она вновь кинулась. На сей раз он не был столь сдержан - Арне потребовалось несколько мгновений, чтобы придти в себя после удара об землю.
   - Неплохо - но и только... Скучно.
   Он сказал это каким-то мертвым тоном, без тени эмоций. И шагнул вперед.
   Казалось, светловолосый просто прошел мимо. Но неведомая сила рванула поднимающуюся на ноги танаа, и швырнула на придорожные камни. Девушка ударилась головой о камни - и потеряла сознание.
  
   Вздрогнув, Арна провела рукой по лицу. Это казалось фантасмагорическим бредом - она отчетливо помнила цвет волос и глаз имперца, выражение его лица, отчетливо осознавала внешность каждого из убитых - при том, что не могла видеть их. Но воспоминания настойчиво лезли в голову.
  
   Она уже не видела своего убийцу - ощущался он именно как убийца. Не видела - но чувствовала, как он с какой-то омерзительной жалостью заносит руку для последнего удара. Меркли звезды, небо становилось грязно-серым... А в сознании пылало багряное пламя. Неосознанно, интуитивно Арна потянулась к нему, зачерпнула мысленно ладонью пригоршню огня - и швырнула в светловолосого, вернее, не в него самого, а куда-то чуть выше и правее, туда, где пульсировала тошнотворно-серая жилка... И успела почувствовать его безграничное удивление за миг до того, как оборвалась последняя нить, связывавшая равнодушную тварь с живым миром.
   Он упал, удивленно и мертво глядя в лицо звездам. Арна несколько секунд простояла в растерянности - а потом кинулась прочь от этого места.
  
   Прислонившись спиной к дереву, она сидела, обхватив колени руками. Не понимая, что происходит, Арна тем не менее, пыталась хотя бы осознать. Раз за разом она вспоминала все подробности боя, все свои ощущения, анализируя каждое мгновение. И споткнулась на переходном моменте между атакой нелюдей и своим безумием...
   Когда чьи-то потные, грязные руки коснулись ее тела, танаа словно сошла с ума. Она почувствовала презрение, вожделение, жажду наживы и абсолютное отсутствие хоть какого-то осмысления происходящего. Словно бы осознанно творила мерзость, и считала, что так оно и должно быть...
   Арна вздрогнула. Она готова была поклясться, что не ощущала ничего подобного, но в то же время ощущения из памяти читались, как, казалось бы, свои...
   Вскочив, девушка подхватила мешок и лютню, и бросилась бежать. Она не разбирала дороги - интуиция и гипертрофированное чутье вели ее вперед. Нет, танаа бежала не к цели - наоборот, она бежала дальше, дальше, прочь от осознания, ибо слишком страшным было то, что она обрела.
   Только к вечеру Арна нашла в себе силы успокоиться. Она шла по лесной тропинке, задумчиво проворачивая в пальцах посох и пыталась подобрать название тому, чем была одержима.
   Солнце склонялось к закату. Причудливо расцвеченное закатом небо медленно темнело.
   Она устала за день. Отдохнуть так и не удалось, и сейчас Арна искала место, где можно было бы спокойно переночевать - к счастью, жара спала, и можно было идти и днем.
   Удовлетворение. Радость. Сочувствие.
   Эти эмоции безо всякой на то причины вкрались в ее мироощущение, ласковой волной омыли сознание и уютно угнездились где-то в глубине души, мягко распространяя тепло и чувство покоя.
   Вздрогнув, танаа остановилась. Она очень ясно понимала, что это не ее эмоции. Что-то неведомое, необъяснимое звало ее вперед, и это "что-то" не несло в себе угрозы.
   Арна помедлила лишь мгновение, прежде чем шагнуть вперед.
   Нечто звало ее, тянуло к себе со страшной силой, и девушка побежала. Она бежала все быстрее и быстрее, понимая, что ей жизненно необходимо успеть, бежала, не чувствуя боли от полученных недавно побоев, от сломанных ребер, бежала, не чувствуя усталости.
   Безумный бег через лес, наперегонки со временем... и Арна пока выигрывала эту гонку.
   Она замерла на вершине холма. Внизу расстилалась небольшая долина, в центре которой возвышался некогда величественный и прекрасный храм, ныне превращенный временем в руины.
   Медленно спустившись по склону, Арна приблизилась к серым гранитным стенам. Зов усиливался, он шел словно бы от сердца развалин храма. Танаа безбоязненно шагнула в темный провал арки.
   Она оказалась в просторном дворе, залитом лунным светом. Несколько прямоугольных каменных колонн, частью рухнувших, отражали лунные блики, пляшущие на гранитных плитах, которыми был выложен двор. Со двора сам храм выглядел менее разрушенным, чем казался снаружи. Прямо перед Арной, за упавшим на плиты канделябром с человека высотой, виднелись полуоткрытые створки огромных дверей. В щель между ними пробивались лучи мягкого света, золотистого, не похожего ни на бледное сияние луны, ни на яркое свечение солнца...
   С трудом сдерживая внутреннюю дрожь, танаа приблизилась к дверям. За ними находился большой зал, стены его тонули в полумраке, а в самом центре ровно горело золотое пламя, явно неестественного происхождения, но Арна не чувствовала ни малейшего колебания магии. Возле странного костра сидел человек.
   Сидел, задумчиво смотрел в золотистое пламя, и чему-то улыбался.
   Девушка застыла. От этого человека исходила безграничная, невозможная Сила, непредставимая совершенно Сила - и эта Сила не ощущалась враждебной или нейтральной, наоборот, она была теплой и родной.
   - Здравствуй, моя хорошая. Я тебя ждал...
   - Приветствую тебя... - напряженно отозвалась танаа - хоть она и не чувствовала никакой угрозы, но недавний страшный урок научил ее быть наготове всегда и ждать опасности отовсюду.
   - Не бойся. Подойди к огню, тебе стоит отдохнуть после долгого пути.
   Арна медленно приблизилась и опустилась на каменный пол рядом с импровизированным очагом. Человек перевел взгляд на нее, и вновь улыбнулся - светло и открыто.
   - Сними повязку. Сейчас она тебе ни к чему.
   Все так же медленно девушка стянула с лица полотняную ленту и открыла глаза. Она уже откуда-то знала, что здесь и сейчас - сможет видеть.
   Ему было на вид около тридцати - тридцати пяти лет. В каштановых волосах, стянутых в хвост, посверкивала местами седина. Чуть раскосые серые глаза светились живым умом и каким-то необъяснимым теплом. Его сложно было назвать красавцем, но внутреннее обаяние создавало вокруг почти видимую ауру притягательности.
   - Кто вы? - осмелилась она спросить.
   - Называй меня просто Раадан. Выпей, - он протянул Арне небольшую серебряную фляжку. Девушка покорно глотнула.
   Горло обожгло живым огнем. Пламя молниеносно пронеслось по венам, наполняя кровь горячими искрами, в голове на миг зашумело - и все мысли внезапно успокоились. Переломанные ребра перестали противно ныть, Арна почувствовала себя полностью здоровой и отдохнувшей. Это было похоже на ритуал полного восстановления, который один из старейшин проводил над ней после того, как семилетняя послушница сорвалась с верхней балки тренировочного комплекса и переломала себе половину костей, но тогда это заняло почти сутки и боль после не отпускала еще дней пять. Впрочем, от тренировок маленькую танаа это не освободило.
   - Спасибо...
   - Не за что. Ты ведь хочешь узнать, что с тобой произошло?
   Еще вчера Арна ответила бы "да!", не размышляя ни секунды. Но теперь она научилась бояться знаний и трижды думать, прежде чем соглашаться.
   - Я думаю, мне нужно это знать.
   - Да, нужно. Но только в одном случае: если ты не передумала, - Раадан прищурился, глядя прямо в глаза танаа. - Ты все еще можешь отказаться от страшной и нелегкой судьбы, вернуться в долину, и прожить спокойную жизнь.
   "Откуда вы про меня знаете?" - хотела было спросить танаа. И вновь понимание пришло откуда-то извне, но не навязанное, а как будто бы она всегда это знала, только забыла и лишь сейчас вспомнила. Он просто знает. Знает - и все тут. Так и должно быть, так правильно.
   - Разве я еще могу отказаться? - тихо спросила она. - Тайлах, мой учитель, и Раанист, мой друг - они оба говорили, что я могу выбрать только тогда, когда я уходила из монастыря. И что если я уйду сейчас - то назад пути уже не будет.
   - Возможно, тогда это было и так. Но сейчас условия изменились. Ты можешь выбрать еще раз. Подумай как следует, маленькая. Подумай. Я не хочу торопить тебя, но третий шанс едва ли представится. А если и представится - я не знаю, не окажется ли цена слишком высокой для тебя.
   Несколько минут прошло в молчании. Арна обдумывала все услышанное и оценивала собственные силы - справится ли она, сможет ли тянуть такую ношу? Ведь если она даст согласие - никто уже не спросит: а можешь ли ты? Если взялась - значит, можешь. Танаа не была уверена в своих силах. И в то же время... если отказаться - что тогда? Даже если не брать в расчет того факта, что Создатель немилостив к тем, кто получил от него дар и отверг его. Даже если не брать в расчет то, как на нее будут смотреть в долине, когда она вернется, как будут провожать сочувственными взглядами Тайлаха, чья ученица так подвела наставника, да и Раанист... захочет ли он вообще ее знать после этого? Но это все было не важно по сравнению с гораздо более серьезной проблемой. Если Арна откажется от дара и вернется в монастырь, то зачем она будет дальше жить? Для чего? Чему себя посвятит? Философия танаа - невмешательство. Она даже помочь никому толком не сможет. Зачем тогда все?
   - Я не откажусь, - выдохнула девушка. - Создатель дал мне этот дар, Создатель возложил на меня эту задачу, Создатель так решил. И я не откажусь от его дара - дара прожить жизнь не зря.
   - Ты ведь толком и не знаешь, что выбираешь, - вздохнул Раадан. - Выслушай меня. Выслушай, и только потом дай окончательный ответ. Впрочем, я и так вижу, что ты не передумаешь, но все же дай мне шанс тебя отговорить. Тайлах и Раанист многого не знали, что знаю я. Слушай же. Что-то из того, что я расскажу, ты и так знаешь, но не все. Слушай.
   Когда-то давно в этот мир, разрываемый на части войнами и междоусобицами, то падающий во Тьму, то поднимающийся к Свету, то корчащийся в постоянном изменении Хаоса, то застывающий в стагнации Равновесия, пришли пять человек извне. Они принесли с собой великую силу. Этой силы было достаточно для того, чтобы прекратить войны, восстановить порядок, вернуть почти утраченную магию, уничтожить порожденных энергией разрушения и боли тварей - и те пятеро это сделали. История не сохранила в памяти разумных ни их имен, ни даже факта существования - лишь орден Танаа еще помнит, что они были. Но даже в летописях танаа нет их имен.
   Впрочем, не в именах дело. Они спасли тогда этот мир, но прекрасно понимали, что когда они уйдут - все быстро вернется к хаосу, войнам, разрушениям и убийствам. Оставаться же здесь навечно в качестве Хранителей они не могли. И тогда одному из них пришла в голову мысль - а почему бы не создать здесь орден тех, кто будет следить, чтобы разумные, населяющие этот мир, не уничтожили его сами? Сказано - сделано. Так появился орден Танаа. Те пятеро оставили танаа знания, умения, силу и понимание - и дар. Страшный дар искоренителя. Ты уже знаешь, что это такое. Прошло какое-то время - и некоторым из танаа стало тесно в рамках долины. Все посвященные уходили в мир, но некоторые не возвращались - оседали во внешнем мире, заводили семьи, рожали детей, не подозревая, что посвящение танаа передается по наследству, и обязательно проснется в том, кто будет достоин его принять. Так и получилось, что появились танаа, вовсе не подозревающие о том, кто они - до определенного момента. Рано или поздно, но приходило время и вместе с ним приходило осознание дара искоренителя. В монастыре полагают, что искоренителей было не так уж много, и что все они вышли из долины Дан-ри, но это не так. Искоренитель всегда только один, и он есть почти всегда, за небольшим исключением - это короткое время от момента смерти предыдущего искоренителя и до полного осознания себя следующим.
   Результаты трудов Искоренителя практически незаметны. Он ходит по миру, и уничтожает тех, кто этому миру опасен. Увы, это далеко не всегда мразь и нелюдь - случается так, что и хороший со всех сторон человек несет в себе серьезную угрозу самому существованию мира. Но, хоть работа Искоренителей и далека от подвигов и свершений, именно благодаря им до сих пор есть Империя, Париас, Номикан, Сэйкарон, кочевые племена орков, лесные и серые эльфы, и многие другие, о ком люди даже не догадываются.
   Ты, Арна - Искоренитель. Ты сама это знаешь. То, что случилось сегодня - это всего лишь очередная, завершающая стадия Пробуждения Дара. У тебя и раньше ведь случалось, что ты внезапно понимала, что чувствует тот или иной человек? Это то же самое. Только гораздо сильнее. И ты можешь это контролировать. Больше того, ты должна научиться контролировать эмпатию, в противном случае ты просто сойдешь с ума, перестав различать, где твои собственные чувства и мысли, а где - чужие. Я научу тебя ставить щиты и считывать эмоции выборочно, это совсем несложно, но... дело уже не только и не столько в этом.
   Дело в том, что мир - он живой. Как и другое живое существо, он может испытывать боль, может болеть, может даже умереть. Война первостихий изранила мир. Пятеро, как могли, подлечили его, но даже их сил было недостаточно, чтобы исправить то, что происходило с миром. Они не могли уйти просто так, но не могли и остаться. Тогда, в дополнение к дару искоренителя, они создали Предопределение. Не сами, конечно, им помогли, ну да это неважно. Важно то, что они создали это Предопределение, и теперь ни одна сила в нашей Вселенной не способна его отменить. Да и не стал бы никто этого делать, ведь это равносильно тому, чтобы отобрать у этого несчастного мира последний шанс жить.
   Раадан замолчал, невидяще глядя в золотое пламя. Арне на миг показалось, что он смотрит куда-то в далекое прошлое...
   - Когда посмотрит в сторону этого мира Неназываемый, - нараспев продолжил он. - Когда сталь принесет Рок, и острие изменит Судьбы, когда останутся считанные годы до дня, в который сойдутся в битве заклятые братья, когда откроет глаза новорожденная раса, которой нет, когда слепая синева распахнет Врата во Тьму, придет Возлюбивший. Отречется он от пути избранного и предначертанного, и примет путь предопределенный, и будет этот путь путем великой любви, и погибнет он во имя ее, и кровью добровольной благословит мир.
   Зала погрузилась в тишину, нарушаемую лишь еле слышимым дыханием.
   - Оно уже начало сбываться, да? - тихо спросила Арна.
   - Сбывается пророчество. Предопределение - просто начинает происходить. И оно происходит. Одно из условий Предопределения выполнено, механизм запущен. Остальные не заставят себя долго ждать.
   - Но... какое отношение это все имеет ко мне? - ей было страшно, очень страшно. Но в то же время неестественно спокойно и радостно. И еще... очень правильно.
   - А как ты думаешь? - тихо отозвался Раадан. - Прости, я не могу напрямую вмешиваться, я и так сказал, возможно, больше, чем следовало. Если говорить строго, я вообще не имел права сюда приходить и с тобой разговаривать, но, в конце концов, зачем обладать властью, если даже не можешь помочь тому, кому требуется помощь?
   - Я запуталась, - прошептала Арна, устало закрывая глаза и бессильно облокачиваясь спиной о камень. - Я уже ничего не понимаю. Кто я? Искоренитель, или кто-то еще? Какое отношение я имею к этому предопределению, и имею ли вообще? Что я должна делать?
   Сильные руки обняли ее за плечи, прижали к груди, ловкие пальцы принялись гладить и перебирать светло-золотые волосы.
   - Ты искоренитель. Ты сама не откажешься от этого, ты уже решила. А что-то большее... Это зависит от тебя. Когда я размышляю, я ясно вижу твою роль в предстоящих событиях, но когда пытаюсь заглянуть вперед - будущее слишком размыто и неясно, чтобы делать выводы. Если я прав - тебя ждет страшная судьба, и я должен тебе об этом сказать. Равно как и о том, что ты можешь отказаться. Ты можешь не пойти по этому пути, остаться просто искоренителем, и не думать больше ни о чем. Предопределение найдет себе другое оружие.
   - Зачем ты мне все это рассказал?
   - Затем, что рано или поздно, но ты узнала бы о том, что являешься оружием предопределения. Учитывая твое чувство долга и навязчивое желание служить этому миру, ты бы кинулась вперед без оглядки. Я же хочу, чтобы ты отчетливо понимала, во что ввязываешься и на что соглашаешься.
   - И как мне теперь с этим знанием жить? - слабо усмехнулась танаа.
   - Так же, как и раньше. Прости, но так надо - завтра ты не вспомнишь о нашей встрече и о том, что я тебе рассказал. То, чему я тебя научу, останется с тобой, но воспоминание обо всем остальном придет лишь тогда, когда наступит время.
   - Наверное, это к лучшему... Но что будет, если я откажусь?
   - Предопределение найдет другое оружие, только и всего.
   - Проще говоря, я спасу себя, но погублю кого-то другого.
   - Ну... строго говоря...
   - Строго говоря - да.
   - Да.
   - Ты же понимаешь, что я не откажусь? - жалобно спросила Арна, не открывая глаз.
   - Понимаю, - тяжело вздохнул Раадан. - Но даже мне никто не может запретить надеяться.
   - Надеяться на то, что погибнет кто-то другой? - теперь она не просто спрашивала, теперь она требовала ответа, строго глядя в глаза собеседнику.
   - Да, - он не отвел взгляд. - Но об этом меня уже не спрашивай.
   - Я не откажусь.
   - Не торопись. У тебя еще есть время. Ты еще можешь встретить кого-то, благодаря которому передумаешь...
   - Знаю. Именно поэтому я говорю сейчас: я согласна принять все, что я должна принять, я согласна сыграть свою роль в предопределении, я согласна на все, что требуется, чтобы спасти мой мир, - в голосе Арны звенела сталь, глаза горели синим огнем, и Раадану просто ничего не оставалось....
   Только что он сидел рядом с ней, обнимал за плечи - и вот уже он напротив, стоит перед костром, волшебное пламя которого загорелось ярче и поднялось футов на семь.
   - Дай мне руку, и пусть свершится предначертанное, - прогремел его голос под сводами полуразрушенного храма.
   Танаа встала, сделала шаг к огню, помедлила долю мгновения - и решительно протянула ладонь сквозь мягкое, не обжигающее пламя.
   - Пусть свершится предначертанное, - тихо повторила она.
   Золотой огонь взвился под потолок, забурлил, осыпая стоявших у подножия его дождем искр, а потом рухнул на пол, на мгновение заключая в свои объятия Раадана и Арну. Девушка почувствовала, как этот огонь промчался по ее венам, оставляя за собой чувство абсолютного покоя и восхитительно непоколебимой правильности происходящего.
   Все было так, как должно было быть.
  
   - Сосредотачиваешься на том, кого тебе нужно считать, ловишь искру и направляешь ее в его сторону. Открывается канал, и человек перед тобой, как книга. Выбираешь нужную страницу или главу и читаешь то, что тебе надо. Понятно?
   - Да, вполне.
   - Хорошо. Что ж, самый минимум я тебе дал, остальному придется учиться самостоятельно - я бы рад тебе помочь, но...
   - Я понимаю. Ты и так сделал для меня очень много, - благодарно улыбнулась Арна. - Я и не знаю, что делала бы без тебя. Одни только щиты чего стоят...
   - Кстати, о щитах. Таких спонтанных прорывов, как у таверны, быть не должно, но всегда носи хотя бы легкие щиты. Если что - они смягчат удар и дадут время собраться с силами. Ближайшие дней десять я бы вообще посоветовал тебе провести подальше от разумных, насколько это возможно.
   - Я постараюсь. И, Раадан, я хотела спросить...
   - Да?
   - Мои глаза... я ведь не вижу с пяти лет, а сейчас...
   - Прости, маленькая, - он тяжело вздохнул. - Вернуть тебе зрение не могу даже я. То есть, я могу, но это будет иметь катастрофические последствия - как для тебя самой, так и для окружающих. Даже сейчас - ты не осознаешь этого, но все-таки видишь не глазами. Ты просто ощущаешь окружающее настолько остро, что даже воспринимаешь цвета, различаешь мелочи форм, и так далее. Пройдет время, и ты сама научишься так, и для тебя вообще не будет иметь значение физическое зрение. Но сейчас я ничего не могу сделать...
   Арна вздохнула. С другой стороны, она почему-то и не ждала иного ответа...
   - Спасибо тебе, - неожиданно сказала она, поднимая голову.
   - Тебе спасибо. И не спрашивай, за что, я...
   - Ты все равно не сможешь ответить, - улыбнулась танаа.
   - В общем, да.
   Несколько минут они молча сидели рядом. Наконец, Раадан нехотя разжал объятия и поднялся.
   - Мне нужно идти. У тебя тоже впереди долгая и сложная дорога. Здесь ты можешь отдохнуть столько, сколько потребуется - вода и пища не закончатся, пока ты здесь, и ни один человек не сможет даже приблизиться к этим руинам.
   - Спасибо... Скажи, я могу тебя спросить?
   - Кажется, я знаю, о чем... - он посмотрел ей в глаза, словно пытаясь найти в ее взгляде ответ на какой-то свой вопрос, который, в отличие от самой девушки, не смог бы задать никогда. - Что ж, спрашивай.
   - Кто ты?
   Он ответил не сразу. Встал, прошелся по залу, подошел к разгоревшемуся сильнее при его приближении магическому костру. Остановился, оглянулся, ловя взгляд Арны. Ласково улыбнулся - и эта улыбка мгновенно наполнила танаа теплом и мягкой, уверенной силой.
   - Некоторые называют меня Творцом, - и шагнул в золотое пламя.

Глава IX - Адъютант A.Z.

   Этого не может быть. Этого не может быть просто потому, что этого не может быть. Невозможно, чтобы боги были настолько немилосердны к одному-единственному эльфу, никогда не совершившему ничего, за что можно было бы столь безжалостно карать.
   Лист бумаги, с обеих сторон покрытый кривоватыми эльфийскими письменами, выскользнул из пальцев. Киммерион застыл, глядя на этот листок с таким выражением лица, будто бы тот был смертельно ядовитой песчаной коброй.
   - Это ошибка, - хрипло прошептал он. - Это какая-то ошибка, чья-то дурная шутка, или просто страшный сон. Я сейчас проснусь, и все будет по-прежнему. Дианари, свет в ночи моей, Звезда моя, разбуди меня.
   Но богиня осталась глуха к мольбам эльфа.
   Прикусив губу, он наклонился, кончиками пальцев поднял письмо и вновь начал читать его - в первый раз Киму не удалось продвинуться дальше первых нескольких строчек.
   "Мой дорогой Киммерион! Прости за банальное начало, но раз ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет в живых. Надеюсь, ты с пониманием отнесешься как к моему решению, так и к моему поступку, и не натворишь глупостей. Я верю в твое благоразумие и выдержку, и верю, что ты не позволишь, чтобы все наши труды пошли насмарку.
   Сразу объясню ситуацию. Надеюсь, кроме тебя, никто не узнает, как было дело, и ты не станешь приподнимать полог тайны над этим происшествием, порочащим, как ни странно, абсолютно всех его участников.
   Ты никогда не задумывался, почему я не выступаю в Императорском театре, почему мне не присылают приглашений на гастроли и концерты? Некогда меня звали совсем иначе, и мое имя гремело в Империи, Париасе, Номикане, и даже в Сэйкароне. Я был очень знаменит. Но, кроме музыкального таланта, Магнус одарил меня еще живым умом, тягой к приключениям и хитроумным загадкам, а также некоторыми связями. И так получилось, что к двадцати семи годам я, в дополнение к своим музыкальным званиям и титулам, получил должность следователя в Тринадцатом департаменте, где мог реализовать прочие свои способности, благодаря которым я быстро поднялся вверх по карьерной лестнице, и уже в тридцать лет вошел в группу, возглавляемую лично Александром Здравовичем.
   Не пойми меня неправильно, пожалуйста. Я был молод, верил в великую цель служения своей стране, и понимал, что нигде, кроме как под началом Александра, не смогу послужить ей лучше. Я гордился оказанной мне великой честью и тем, что работаю с таким неординарным и талантливым человеком, как он. Повторюсь, я был молод, и к тому же наивен, и даже не представлял себе, чем на самом деле порой приходится заниматься специалистам департамента.
   На самом деле я до сих пор удивляюсь тому, как высоко мне позволили подняться, не проверяя степень гибкости моей совести.
   И представь себе, каким шоком для меня оказалась информация о... впрочем, не стоит тебя в это впутывать. Скажу только, что сейчас, точно зная все последствия своего тогдашнего поступка, и окажись я в том времени, я знаю, что выбрал бы, но это уже совсем другая история, и я не хочу говорить с тобой об этом в своем прощальном письме.
   Узнав то, что я узнал, я не мог молчать, но и выступить открыто против Александра и всего департамента, не решился. У меня остался только один путь: зашифровать свое послание в музыке и надеяться, что кто-нибудь сможет услышать в мелодии не только ноты, но и предупреждение, и помешать Здравовичу совершить то, что он планировал. Как ни странно, у меня получилось - среди имперских аристократов, часто посещавших мои концерты, нашлось немало людей достаточно талантливых и чутких. Послание дошло до адресата, несколько операций Тринадцатого департамента было сорвано, все их планы оказались под угрозой, и тогда Александру пришлось действовать иначе. Конечно же, он все равно добился своего, но действуя совершенно иными, несвойственными ему методами - чего я, собственно, и добивался. При всем моем уважении к Здравовичу, я нахожу некоторые его способы работы бесчеловечными. Достижение цели любыми методами - это жестоко. Цель не оправдывает средства, как бы нам не доказывали обратное. Никогда не достичь добра, блага и счастья через кровь, боль и страх. Невозможно дать жизнь, убивая.
   Разумеется, мне пришлось поплатиться за свои убеждения, и я не могу сказать, что цена не оказалась для меня слишком высока. Конечно же, Александр хотел выяснить, кто виновен в срыве его планов, и, конечно же, он очень быстро вычислил меня. И тогда я совершил самую страшную ошибку в своей жизни, которая единственно чудом и заступничеством Императора не стоила мне этой самой жизни: я попытался шантажировать Здравовича той информацией, что попала ко мне.
   Как он не убил меня на месте - остается лишь гадать. Меня арестовали по подозрению в государственной измене - более страшное обвинение сложно придумать. Около пятнадцати дней - точно не знаю до сих пор - я провел в подземной камере, лишенный всяких контактов с внешним миром, видящий лишь маски, скрывающие лица моих тюремщиков, и дрожащий от страха при мысли о своей дальнейшей участи. В один из похожих друг на друга, как капли росы, дней меня выволокли из камеры, дали несколько минут на то, чтобы привести себя в порядок, сковали руки и, надев на голову мешок, отвезли к Императору. А надо отметить, что в то время империей правил Альвар Шестой, прозванный Поэтом за склонность к творчеству и покровительство людям искусства. Он был в числе поклонников моей музыки, и, вероятно, только это и спасло мне жизнь. Мы разговаривали около часа - вернее, говорил он, я лишь слушал, с каждым его словом понимая, что жизнь моя, хоть и оставленная мне, в этот день закончилась, потеряв всякий смысл.
   Условия были следующими: обвиненного в измене скрипача публично обезглавят, и только немногие будут знать, что на самом деле на эшафот взойду не я, а другой человек, которому за молчание и непротивление согласились заменить колесование отсечением головы. Я возьму себе другое имя, маги изменят мое лицо, мне выделят небольшую сумму денег на обустройство, и я никогда более не должен исполнять написанных мною до того момента произведений ни публично, ни наедине с самим собой. Разумеется, ни о каком продолжении или возобновлении музыкальной карьеры, даже под другим именем и с другим лицом, не могло быть и речи. Также мне было в течение тридцати лет запрещено брать личных учеников под страхом смерти, причем, отнюдь не моей. По счастью, этот запрет не распространялся на преподавание в храмах искусств, иначе я остался бы без куска хлеба.
   Ты можешь сейчас обвинить меня в малодушии и трусости, но я согласился. Мне было всего лишь тридцать один год, я не пережил ничего страшнее тех пятнадцати дней в камере, и я очень, очень хотел жить. А еще я надеялся, что со временем Император сменит гнев на милость и позволит мне если даже не вернуть свое лицо и имя, то хотя бы вновь начать выступать. Да, я был наивен, и все еще полагал именно Императора властителем Империи, не подозревая, что на самом деле наша страна давно уже в руках Александра.
   Но самое страшное все еще ждало меня впереди. Нет, в тот день меня действительно отпустили, и даже выдали немалую сумму денег, пусть даже и несравнимую с моим прежним состоянием. Несколько дней я бродил по городу, не представляя себе свою дальнейшую жизнь, потом же, смирившись, приобрел этот дом и занялся преподаванием. Спустя месяц в мою дверь постучал курьер, передавший мне запечатанный личной печатью Здравовича пакет. В этом пакете были бумаги, а в них... В них Александр скупым и сдержанным официальным языком рассказывал о той самой операции, которая меня погубила. В первой части бумаг говорилось о предположительном числе жертв, во второй - о реальном числе людей, погибших из-за того, что я вмешался, и Тринадцатый департамент не успел сделать все вовремя, вынужденный держать руки чистыми и не привлекать к своей деятельности лишнего внимания.
   В списке реальных жертв было двести тридцать восемь имен, и я до сих пор помню их все.
   Для чего я тебе это рассказываю? Для того, чтобы ты не спешил судить. Я не отказываюсь от своих убеждений и, повторюсь, не знаю, не поступил бы я так же, вновь оказавшись в той ситуации. Но когда ради твоих убеждений вынуждены гибнуть люди, никак с тобой не связанные, когда они своей жизнью платят за то, чтобы твоя совесть осталась чиста, ты сможешь спать спокойно ровно до того момента, пока не узнаешь истины.
   Не спеши судить. Никого и никогда.
   Но время мое на исходе, и потому я вернусь от событий прошлых дней к событиям дней нынешних.
   Увы, около двух месяцев назад вышло так, что я совершенно случайно узнал о том, кто был виновен в том, что Здравович тогда вышел на меня. Жажда мести охватила меня с новой силой - оказывается, прошлое ничему меня не научило. Как в молодости, я с головой ринулся в бой, и вновь недооценил Александра. Разумеется, давать мне третий шанс он не собирался, тем более, что защитника в лице его величества Императора я лишился. Меня обвели вокруг пальца, втянули в любовную интригу с множеством действующих лиц, настолько грязную, что я не хочу более о ней упоминать. Печальным же, хоть и закономерным, итогом стало то, что я был вынужден вызвать на дуэль Кайрана де Марано, личного адъютанта Александра Здравовича и лучшего фехтовальщика в Империи.
   Я знаю, что против де Марано у меня нет ни единого шанса. Я неплохо фехтую, но не более, он же словно родился со шпагой в руке. На этот раз меня в живых не оставят, но я не скорблю об этом - я прожил долгую и достаточно насыщенную жизнь, чтобы смело встретить смерть. Единственное, о чем я сожалею - что вынужден буду покинуть тебя так рано. Каждый день, проведенный вместе с тобой, мой друг, был наполнен для меня радостью. Я просыпался счастливым и счастливым же засыпал. Я был счастлив учить тебя тому немногому, чему мог научить, и счастлив был учиться у тебя тому, чего не знал. Я счастлив, что смог дать тебе шанс на нормальную жизнь, и теперь умоляю лишь об одном - не потеряй этот шанс, не потеряй его на призрак возможной мести.
   Киммерион, ты - единственный за всю последнюю половину моей жизни, к кому я обращаюсь "друг". Ты давно перестал быть моим учеником, выйдя на мой уровень и превзойдя его. Я чувствую, тебе уготовано великое будущее, я не зря остановил свой выбор именно на тебе. Лишь об одном прошу, нет, заклинаю, всем святым, что для тебя свято - откажись от мести. Здравович оказался не по зубам мне, и тебе тоже с ним не справиться. Откажись от мести!
   Я мог бы сделать это предсмертной просьбой, оставив тебе страшный выбор, но я слишком люблю и уважаю тебя, чтобы так поступить. Решай сам. Но заклинаю - откажись! Иначе ты погубишь себя.
   Сейчас, когда я пишу тебе это письмо, до дуэли остается... проклятие, всего лишь чуть больше часа, а мне еще нужно дойти. Я хотел уложиться в десяток строк, но проклятое старческое многословие подвело меня, так что перехожу к делу.
   Все, что у меня есть, я завещаю тебе. Все необходимые бумаги лежат в верхнем ящике стола в кабинете, там же документы на твое имя, включая свидетельство об имперском подданстве. Также в ящике ты найдешь рекомендательное письмо к главе Императорского театра, лорду Вэйлианессу Эль'Чанту - думаю, вы найдете общий язык, он тоже эльф, хоть и серый. Я рассказывал ему о тебе, и он несколько раз слушал твою игру. Ты бесконечно талантлив, и Вэйлианесс с удовольствием организует тебе несколько выступлений - сперва в театре попроще, а дальше... Все зависит от тебя.
   Я сделал все, что в моих силах, а это, увы, не так много. Перед тобой много дорог, и лишь ты волен выбирать, по какой из них следовать. Я рад, что знал тебя, рад, что учил.

Губерт дель Мельти,

в прежнем носивший имя

Эдерико дель Амерайне.

   P.S.: Не забывай меня, Киммерион ан Илленмиль. И не забывай моих уроков - они тебе пригодятся. Прости. И проследи, пожалуйста, чтобы меня похоронили вместе с моей скрипкой".
  
   Незапечатанное, безо всякого конверта, письмо лежало на низком столике в гостиной. Киммерион нашел его, вернувшись в дом из сада, где провел несколько часов, работая над своим новым произведением. Ничего не подозревая, эльф убрал скрипку в футляр, в который раз полюбовавшись совершенством ее линий, и лишь тогда взял письмо в руки.
   Мысли метались, как вспугнутые белки. Оставалось полчаса... когда оставалось? Как давно Губерт ушел? Началась ли уже дуэль и, боги-дайте-мне-сил, закончилась ли? Где мог проходить поединок? Возможно, еще есть шанс успеть?
   Возьми же себя в руки! Он вызвал де Марано, значит, де Марано выбирал место и время дуэли, а также оружие. Последнее сейчас не имеет значения, важно только когда и где. Марано, Марано... он дерется либо на месте, либо на аллее Скрещенных шпаг, это традиционное место для поединков. Но когда? Около восьми утра мы завтракали вместе, потом, где-то в половину девятого, я пошел в сад, а он... он сел писать это письмо. Сейчас ровно четверть первого. До аллеи Скрещенных шпаг около сорока минут неспешным шагом, а он едва ли торопился навстречу смерти. Вряд ли на написание письма ушло меньше двух часов, скорее, даже два с половиной. Значит, он закончил не раньше одиннадцати, или даже позже. В письме говорится "осталось чуть больше часа", и после этого еще несколько строк - скорее всего, это было уже незадолго до двенадцати, а сама дуэль - в час. Я успею!
   Птицей взлетев на второй этаж, Киммерион поспешно натянул кожаный колет, накинул перевязь со шпагой, пользоваться которой его научил все тот же Губерт, на бегу застегивая пряжку, сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, сорвал с вешалки плащ, распахнул дверь...
   И, смертельно побледнев, отшатнулся.
   На пороге стоял Кайран де Марано, личный адъютант Александра Здравовича, легенда Мидиграда, заядлый дуэлист, игрок и любимец женщин. Его красивому и улыбчивому лицу, на котором читалось сорок-пятьдесят поколений высокородных предков, совершенно не шло выражение печали, но, вероятно, тяжело улыбаться, держа на руках тело только что убитого тобою человека.
   - Нет... - прошептал Киммерион, делая еще один шаг назад. Его взгляд не отрывался от бледного, без кровинки, лица Губерта. - Нет, я же должен был успеть...
   - Простите, - тихо отозвался Кайран де Марано. - Куда... куда я могу положить... тело? - он говорил запинаясь, будто бы сложно было подобрать слова, и еще сложнее - протолкнуть их сквозь перехваченную с трудом сдерживаемыми рыданиями гортань.
   Эльф судорожно дернул рукой в сторону спальни Губерта - или теперь можно было называть его настоящим именем? - и сделал было шаг в сторону, но тут же опомнился.
   - Я сам.
   - Как скажете.
   Уложив учителя на тщательно заправленную постель, Киммерион несколько минут всматривался в его суровое и спокойное в смерти лицо. В какой-то момент ему даже показалось, что Губерт сейчас откроет глаза и встанет, и скажет что-нибудь, и все снова будет по-прежнему, но в глубине души он уже осознал, что по-прежнему не будет никогда. На темно-синем камзоле старого скрипача кровь была почти незаметна, но именно что "почти" - взгляд Киммериона против его воли нашел тонкий разрез, пропитанный кровью - ровно напротив сердца. Как бы то ни было, де Марано, по крайней мере, убил своего противника быстро: одним сильным и выверенным ударом. И не бросил тело на поле боя, а принес сюда... Вот только это должен был быть Ким! Ким должен был встать между шпагой убийцы и сердцем учителя, а если бы не успел - по крайней мере, принять его последний вздох и закрыть его глаза. Но его там не было, и все необходимое сделал убийца...
   Когда Киммерион вернулся в гостиную, де Марано был все еще там. Стоял у окна, с тоской глядя на багряно-золотые листья, словно бы в насмешку празднично подсвеченные больным осенним солнцем. Услышав шаги, он обернулся.
   - Мне жаль. Клянусь собственной душой, мне безгранично жаль...
   - Во сколько была дуэль? - перебил его эльф. Почему-то сейчас именно этот вопрос казался самым главным.
   - В час дня, - удивленно ответил де Марано.
   Часы над камином показывали ровно четверть первого.
   - А сейчас?
   - Два часа.
   Он бы в любом случае не успел. Когда он читал письмо, Губерт был уже мертв. Когда он подбирал мелодию перехода от медленного проигрыша к стремительной основной теме, Губерт был уже мертв. Губерт умирал - а Киммерион в это время играл на скрипке.
   Де Марано тем временем сделал несколько шагов и остановился перед столом, на котором в раскрытом футляре лежала скрипка учителя. Покачал головой, протянул руку, почти касаясь блестящего золотистого дерева...
   Только блестящая выучка дуэлиста и ежедневные тренировки помогли ему остаться на ногах. Кайран отпрыгнул в сторону, прижимая к груди ладонь, внешнюю сторону которой покрывали четыре глубокие кровоточащие царапины, и с некоторым недоумением уставился на Киммериона.
   - Не смей трогать его скрипку, убийца! - прошипел эльф. Его глаза налились алым, зрачки стали вертикальными, а между тонкими губами блеснули клыки.
   Мгновенно оценив обстановку, де Марано развернулся к вампиру вполоборота - так, чтобы тот не видел текущей по руке крови.
   - Возьми себя в руки, - резко сказал он, глядя прямо в глаза разъяренного противника. - Возьми себя в руки, Киммерион ан Илленмиль, не позорься.
   Как ни странно, это подействовало на Кима, как ушат холодной воды. Он отступил на шаг, встряхнул головой, и вновь посмотрел на Кайрана. Его глаза уже приняли обычный вид, но в них все еще плескалась ярость.
   - Как ты посмел явиться в его дом? - глухо спросил он.
   - По-твоему, я должен был оставить его на месте... поединка?
   - На месте убийства, ты хотел сказать?
   - Это была честная дуэль, любой подтвердит это. Он вызвал меня, я не мог отказаться.
   - Не надо мне лгать, и не надо передо мной оправдываться, - скривился эльф. - Мы оба знаем цену "честности" слуг Здравовича, и оба прекрасно понимаем, насколько могла быть справедливой дуэль между стариком и самым знаменитым бретером Мидиграда.
   Де Марано тяжело вздохнул, отвел взгляд.
   - Хорошо, ты прав. Да, я убил его, я должен был убить его, но клянусь тебе - я ни о чем и никогда не мечтал так сильно, как о том, чтобы не возникло этой необходимости. Ты, вероятно, мне не поверишь, но я знал этого человека задолго до тебя, и бесконечно его уважал. Он был хорошим человеком...
   - Да. Был, - на этот раз Киммерион хорошо себя контролировал. Его ярость была холодной, но жгучей, и она требовала выхода. Кайран великолепный дуэлист? Что ж, посмотрим, что он сможет противопоставить скорости и силе вампира. - Был, пока ты, Кайран де Марано, не убил его по приказу Александра Здравовича.
   На столе лежали перчатки - эльф схватил одну из них и швырнул, не глядя, в лицо адъютанту. Как ни странно, тот не сделал ни единого движения, чтобы поймать ее - тонкая ткань хлестко ударила по щеке, оставив на нежной коже аристократа Магнус ведает в каком поколении красный след, и упала на пол.
   - Забавно, - невесело усмехаясь, сказал Кайран, мельком бросив взгляд под ноги. - Еще ни разу меня не вызывали на дуэль, швырнув мне в лицо мою же перчатку.
   На мгновение Киммерион смутился - ситуация и в самом деле вышла нелепой.
   - Я...
   - Я понимаю вас, сударь, не трудитесь. Вы вызываете меня на поединок. Верно?
   - Именно так, сударь.
   - Что ж, не хочу вас расстраивать, но... я не могу принять ваш вызов.
   - Что? - Киму показалось, что он ослышался. - Вы - что?
   - Я не могу принять ваш вызов, - повторил де Марано. В его взгляде промелькнуло разочарование, и это взбесило эльфа еще больше. - И потому я приношу вам свои извинения и прошу меня простить.
   - Нет уж, вы будете со мной драться! Или я ославлю вас на всю столицу!
   - Каким образом, позвольте поинтересоваться? - притворно удивился Кайран.
   - Весь Мидиград сегодня же узнает, что вы отказались от дуэли, что вы предпочли принести извинения и сбежали, поджав хвост!
   - Весь Мидиград сегодня же будет в голос смеяться над дураком, который оказался туп настолько, что принял извинения Кайрана де Марано за чистую монету! - криво ухмыльнулся помощник Здравовича. - Что поделать, такая уж у меня репутация. В империи наберется не так много тех, кто может сказать, что я побоялся с ним драться, а те, кто может так сказать - никогда не скажет.
   - Ничего, у меня достаточно времени, чтобы мне поверили, - прошипел Киммерион, опять начиная терять над собой контроль.
   - Чтобы вам поверили в Мидиграде, вам нужно родиться заново, причем человеком! - на этот раз злость Кайрана была неприкрытой и искренней. - Кто вы вообще такой? Подопытный кролик Здравовича, которому позволили бегать на свободе, пока он не выходит за установленные ему границы? Беглый заключенный, которому место на эшафоте - достаточно только сказать "фас" отряду стражи, и вас вздернут в тот же день. Вас оставили в покое, дали счастливо прожить этот год, не препятствовали вашему общению с... вашим учителем - между прочим, вы могли бы и поблагодарить меня за то, что именно я на этом настоял, Александр с самого начала предлагал устранить его. И что я слышу вместо благодарности?
   - Благодарности? За то, что вы убили мою сестру и ее ребенка, за то, что пытали меня восемнадцать лет, за то, что я, как вы сами изволили выразиться, был подопытным кроликом проклятого Здравовича? За то, что вы лишили меня всего светлого, что было в моей жизни, за то, что вы убили всех, всех, кого я любил, кто был мне дорог? За это я должен благодарить вас, Кайран? Или, может, мне придти к Здравовичу и целовать его сапоги за то, что он, развлекаясь...
   Хлесткая пощечина оборвала начинающуюся истерику. Ким схватился за ушибленную щеку, диким взглядом провожая де Марано, увеличившего разделяющую их дистанцию столь же стремительно, как мгновение назад он ее преодолел.
   Несколько секунд оба молчали.
   - Благодарю, - процедил эльф, понимая, что Кайран только что не позволил ему опозориться еще сильнее. - Однако я настаиваю на нашем поединке.
   - Я рассчитывал, что ученик моего друга будет умнее, - разочарованно протянул адъютант. - И повторно вынужден принести свои извинения и сообщить, что дуэль между нами невозможна. Засим - прощайте... вернее, до встречи, как бы мне ни хотелось никогда больше вас не видеть.
   Он грациозно обернулся на каблуках и спокойно направился к двери. Мгновение Ким стоял, бледнея от нанесенного оскорбления, а потом вдруг прыгнул вперед, в полете молниеносно выхватывая шпагу и нанося обидчику удар плашмя чуть пониже спины...
   Вернее, пытаясь нанести. Эльф только начал прыжок, а клинок Кайрана уже покинул ножны. Дуэлисту даже не пришлось оборачиваться, он просто выставил руку чуть назад, и сталь зазвенела о сталь.
   - Какой настырный кролик, - пропел де Марано. - Что ж, хорошо. Если ты так настаиваешь, почему бы мне тебя и не выпороть? Обещаю, у тебя не возникнет желания рассказывать кому-либо об этой дуэли.
   Через каких-то полторы секунды Киммерион понял, насколько же он ошибался, полагая, что его сила и скорость хоть что-то значат против Кайрана де Марано. Шпага адъютанта, казалось, одновременно находилась в десяти или одиннадцати местах, вампир просто физически не успевал за ней, и уже три, нет, пять, прорех украсили его рубашку, на колете возникло с десяток царапин, которые были бы смертельными ударами, если бы только дуэлист не остановил руку в последний момент. Ким пытался защищаться, не помышляя даже о нападении, но все было тщетно - через несколько секунд после начала поединка шпага де Марано полоснула его по лицу, оставляя глубокий порез, а его собственный клинок, звеня, отлетел в сторону и предсказуемо завершил свой полет в правой руке Кайрана. Только тогда эльф понял, что противник сражался левой рукой.
   Острие одной шпаги упиралось в горло, второй - в грудь напротив сердца. Киммерион инстинктивно сделал шаг назад, де Марано последовал за ним, вынуждая отступать еще, пока спина побежденного не уперлась в стену.
   - Ты очень молод, эльф, и только это тебя извиняет. Ты молод, но тебе пришлось через многое пройти, и ты счел, что уже познал преисподнюю. Ты ненавидишь всех вокруг - меня за смерть учителя, Александра - за смерть сестры, весь мир - за то, что этот мир сделал с тобой. Но ты ни разу не удосужился поинтересоваться, почему все происходит именно так, а не иначе. Ты разделил все на черное и белое, зло и добро, и делаешь вид, будто бы между ними ничего нет, но от того, что ты чего-то не видишь, это не перестает существовать. Ты желаешь, чтобы все было так, как тебе хочется, это понятно и логично для простого существа, живущего ради того, чтобы быть сытым, спать в тепле, оставить потомство и умереть, но я всегда полагал тебя чем-то большим. Я считал, что до тебя донесли эту простую мысль - не может быть все так, как тебе хочется. Мир гораздо сложнее, чем в твоих простеньких мечтах, мир гораздо многограннее и он не делится на черное и белое. До тех пор, пока ты этого не осознаешь - ты всего лишь животное, наделенное ограниченным сознанием, позволяющим обеспечивать себе существование, но не более. Александр разочаровался в тебе после твоего нелепого побега, он хотел сразу же уничтожить тебя, но я был против, я верил в тебя. Александр хотел устранить твоего учителя, когда он подобрал тебя, но я снова был против и снова сумел уговорить его сохранить вам обоим жизнь. И если бы скрипач внял моим советам и не стал опять лезть в капкан, где он уже однажды оставил свое имя, надежды, карьеру и, по сути, саму жизнь, сейчас он был бы с тобой. Но он захотел отомстить. Он мелочно и глупо захотел, чтобы за то, что ему когда-то из-за его ошибки стало плохо, теперь было плохо кому-то другому, толком ни в чем и не замешанному. И мне пришлось убить друга - да, друга, того, кому я мог довериться и кого крайне ценил - потому что иначе погибло бы много ни в чем не повинных разумных. Никого не интересует, чего это стоило мне - ударить в сердце человека, которого я всегда уважал и любил, несмотря на некоторые его слабости. Никто никогда об этом не спросит, и я больше никому никогда этого не скажу, потому что это моя цена, моя жертва нашему миру, моя цена за то, чтобы этот мир жил дальше. Киммерион ан Илленмиль, ты лишился защиты Тринадцатого департамента, и никто ничего не скажет мне, если сейчас я сделаю шаг вперед и сталь в моей руке пронзит твое сердце. Но я делаю тебе одолжение, я дарю тебе жизнь в надежде, что ты распорядишься ею умнее, чем это сделал твой учитель. Я ни о чем тебя не прошу, но я в последний раз в тебя верю. Если ты сможешь осознать чуть больше, чем собственные страдания, если ты сможешь отказаться от не нужной, бессмысленной и заведомо обреченной мести - у тебя будет шанс. И не заставляй меня пожалеть, что я сохранил тебе твою никчемную жизнь - помни, я всегда могу вернуться и завершить начатое. Прощай, я не верю, что мы когда-нибудь еще увидимся, хотя какой-то частью себя все еще надеюсь на это.
   Кайран де Марано вложил свою шпагу в ножны, бросил на пол клинок противника, развернулся и покинул дом, оставив дверь распахнутой.
   А Киммерион, ошеломленный, раздавленный, абсолютно ничего не понимающий, остался один.
  
   Стемнело, но в небольшой гостиной не загорелись свечи. Киммерион сидел на полу, прислонившись спиной к подлокотнику кресла. В его руке был стакан виски, но эльф не притронулся к нему. Рядом на ковре лежали бумаги из верхнего ящика стола Губерта - как он и обещал, там было все необходимое: документы на имя Киммериона ан Илленмиля, подтверждающие личность, имперское подданство и право в течение года находиться на территории Мидиграда, диплом о музыкальном образовании, дающий разрешение выступать в любом театре на территории империи. Также нашлось завещание, по которому все имущество Губерта дель Мельти отходило его ученику Киммериону ан Илленмилю, документы на дом с участком и скромный счет в имперском банке, и запечатанное печатью Губерта письмо, подписанное: "Лорду Вэйлианессу Эль'Чанту, руководителю Императорского театра, от старого друга". Все это вместе плюс сообщение Кайрана о "помиловании" от Тринадцатого департамента давало Киммериону возможность спокойно жить дальше, вот только...
   Вот только лучше бы де Марано убил его. Все то, что он сказал... пусть даже эльф не запомнил и половины, того, что он помнил, было достаточно. И дело было не только в словах - дело было в интонации. Кайран говорил с ним, как говорят с малолетним ребенком, Кайран указывал на его место, и Ким с удивлением понимал, что Кайран прав - именно там ему и место. Ему, неспособному подняться выше "я хочу", не желающему осознать необходимость порой поступаться собственным эгоизмом ради окружающего его мира, не понимающему, что ради того, чтобы кто-то мог жить своими мечтами, кто-то другой должен отказаться от собственных грез... ему ли упрекать того, кто был способен, кто понимал и отказывался?
   В душе было совершенно пусто, в голове не билось ни единой мысли. В какой-то момент мозг просто отказался обрабатывать информацию, и теперь Киммерион сидел на полу возле кресла сломанной марионеткой, сжимая в руке стакан с виски и совершенно не представляя, что теперь делать. Он больше не был никому нужен, даже самому себе, и все еще дышал лишь потому, что не мог просто взять и перестать дышать. Даже не сломанная марионетка - просто брошенная кукла, которую сняли с ниток и отпустили на волю, вот только что может кукла сделать с этой неожиданной свободой?
   Это оцепенение продолжалось долго. Время подходило к полуночи, когда Ким немного пришел в себя. С величайшим трудом он заставил себя встать - у него оставалось еще одно дело, страшное и болезненное, но никто, кроме него, не мог этого сделать.
   Кто-то должен был похоронить Губерта.
   Гробовщик был далеко не в восторге от неожиданного визитера, разбудившего его всего через час после того, как достойный мастер отошел ко сну. Однако он взглянул в потухшие глаза бледного посетителя, заплатившего, не торгуясь, двойную цену - и замолчал, от себя совершенно бесплатно добавив покрывало и погребальные одежды.
   Могилу Киммерион выкопал под старой яблоней. К утру яма была достаточно глубока и широка, а руки непривычного к такому труду эльфа покрыты не успевающими заживать ссадинами, порезами и мозолями. Закончив, вампир обмыл тело учителя, отстраненно поразившись ювелирной точности удара, убившего его, обрядил в похоронный костюм, положил тело в гроб и, впервые благодаря свою вампирскую природу за дарованную силу, отнес в сад.
   Светало. Первые лучи солнца осветили пожухшие листья и зияющую черную пасть могилы, а Киммерион все сидел на голой земле возле гроба и смотрел на строгое лицо, уже даже в глубине души не надеясь проснуться. Потом встал, сходил в дом и вернулся, неся в пуках скрипку. Ее светлое дерево сейчас казалось гораздо темнее, чем обычно - а может, и не казалось, может, скрипка тоже оплакивала погибшего. Эльф вложил резной гриф в сложенные на груди руки, рядом положил смычок. Вопреки осени все еще теплый солнечный луч скользнул по его руке и осветил лицо мертвеца - на мгновение показалось, что холодные губы слегка шевельнулись, улыбаясь. И тогда Киммерион рухнул на колени, обнял ладонями голову учителя и, наконец, разрыдался. Боль утраты выжигала образ памяти на сердце, возвращая его к жизни, слезы, градом катясь по лицу, уносили с собой мертвенное чувство сломанной марионетки. Нет, Ким знал, что оно вернется, оно не может не вернуться, такое не может пройти просто так - лишь он сам, изменившись, сможет исцелиться. Но на время оно его покинуло, и Ким в последний раз благодарил учителя - даже в смерти он продолжал заботиться о своем несчастном ученике.
   Солнце стояло в зените, когда Киммерион отложил в сторону лопату, руками выровнял края могилы и поставил сверху камень. Когда-нибудь он воздвигнет здесь памятник, пока же придется обойтись таким простым обелиском. Чего-то не хватало - эльф огляделся и нашел взглядом куст поздних астр. Еще около получаса ушло на то, чтобы отделить от куста небольшую часть, постаравшись не повредить корни, и пересадить эту часть на могилу - некоторым эльфийским заветам Ким оставался верен, к примеру, не переносил мертвых цветов. Весной он высадит здесь белые лилии...
   Это была его последняя мысль. Остатки сил покинули изнуренного скрипача, и он без сознания рухнул рядом с кустиком астр, одной рукой обнимая холодный камень.
  
   Когда Киммерион проснулся, в первый момент он не понял, где находится. Над ним был пожелтевший от времени потолок, перепачканная в грязи рука свешивалась с дивана, а ведь должно было быть как-то совсем иначе... Воспоминания о событиях невыносимо долгого вчерашнего дня приходили медленно, но самое главное он помнил и так - Губерт мертв, он сам похоронил его и потерял сознание на его могиле...
   С трудом сев, эльф, наконец, понял, где он: в гостиной, на диване. Но как он здесь оказался? Сам он дойти вряд ли смог бы...
   Встать на ноги получилось далеко не с первой попытки - судя по тому, что за окном стояла глубокая ночь, в последний раз Ким ел чуть меньше двух суток назад, а когда он питался, даже вспомнить не удалось. Придерживаясь за стену, вампир с трудом вышел в сад и, покачиваясь, подошел к могиле. По краю ее обрамляли ровные светлые камни, а на черной свежей земле белел ворох белоснежных роз.
   Все стало ясно.
   Киммерион постоял немного, и направился к дому.
   Съев четвертину позавчерашнего хлеба и небольшой кусок сыра, чтобы хоть как-то подкрепить силы, он умылся, переоделся и направился в город. Нужно было найти какого-нибудь бродягу и сделать хоть несколько глотков крови, иначе еще через пару дней он не сможет даже встать, а потом и вовсе впадет в кому до тех пор, пока кто-нибудь - например, тот, кто принес розы - не напоит его. Допускать подобное было нельзя, и Ким отправился на охоту.
   Мидиград окутывал самый темный - предрассветный - час. Голодный и обессиленный вампир бродил по улицам в поисках жертвы, и, незаметно для себя, зашел на чужую территорию - в Веселый квартал. Здесь частенько развлекались молодые аристократы, ходившие ночью исключительно группами, и нарваться на такую группу в нынешнем киммерионовом состоянии было бы исключительно неразумно. Эльф прибавил шагу, стараясь поскорее покинуть опасный район, но, видимо, кто-то там, наверху, решил, что за предыдущий год он исчерпал отпущенное ему везение.
   - Эй, ты, ты кто такой и что здесь делаешь? - окликнул его веселый и нетрезвый голос. Киммерион торопливо свернул за угол, слыша за спиной топот сапог, огляделся - и бросился было назад, но было уже поздно. Выход из тупика перекрывали шестеро.
   Один, явно предводитель, был вооружен роскошно украшенной длинной рапирой. Рядом с ним - явный любитель фехтования в южном стиле, на расшитой золотом перевязи висела шпага, а под ней свернулся кожаный бич. Еще двое имели на поясах короткие мечи, один был в короткой бархатной мантии ученика мага, а последний держал в руке небольшой многозарядный арбалет.
   - Ба, да это же эльф! - воскликнул поклонник южного фехтования. - Вот так номер!
   - Эй, ты, нелюдь остроухая - на колени перед герцогом фон Лардом! - глумливо выкрикнул один из прихвостней с мечами.
   Киммерион сделал шаг назад и положил ладонь на рукоять шпаги. Все это выглядело очень скверно.
   - Вы посмотрите, оно еще и пытается сопротивляться, - презрительно бросил самый роскошно одетый, видимо, тот самый герцог фон Лард. - Калайн, кажется, тебя сегодня ждет забавное и совершенно бесплатное развлечение.
   Южанин осклабился, его левая рука скользнула по бедру, тихо щелкнула застежка и бич тугой змеей распластался у его ног. Короткий взмах - и окованный металлом кончик полоснул эльфа по щеке, по странной случайности пройдясь по не до конца еще зажившей отметине от кайранова клинка. Кожа лопнула, брызнула кровь, приведя в восторг загнавших жертву шакалов.
   - Ату его, Калайн! - выкрикнул юный герцог, и южанин бросился вперед. Киммерион в последний момент успел выхватить шпагу, клинки встретились. У вампира был ровно один шанс - связать противника ближним боем, не позволяя ему использовать бич, которым тот владел виртуозно, и нанести свободной рукой удар достаточной силы, чтобы пусть не убить, но надолго вывести из строя. Ему даже удалось - рапирой юнец пользовался куда хуже, и через несколько секунд, получив эфесом в лоб, рухнул эльфу под ноги.
   - Он убил Калайна! - в испуге закричал один из мечников, и тут же схлопотал от фон Ларда оплеуху.
   - Сейчас я с ним поговорю, - процедил герцог. - Льен, действуй!
   Пять раз щелкнул спусковой механизм многозарядного арбалета. От двух болтов Киммерион увернулся, третий каким-то неведомым образом ухитрился отбить, но четвертый и пятый вонзились в бедро и плечо. Не сумев сдержаться, вампир вскрикнул от боли, с трудом устоял на ногах, и даже смог отвести первую атаку фон Ларда. Впрочем, это было не сложно - убедившись, что его приятель жив, герцог не спешил убивать противника - он хотел поиграть, развлечься, и быстрая поломка игрушки в его планы не входила.
   Тускло сверкали в отсветах фонарей клинки, Киммерион защищался из последних сил, понимая, что смерть еще никогда не была так близко от него, и сожалея лишь о том, что тело его бросят гнить в канализации, а не положат рядом с учителем...
   Но луна вышла из-за облаков, большая, круглая, сытая луна, залила своим мертвенным светом переулок-тупичок и лицо фон Ларда.
   Киммерион закричал от нахлынувшей ярости: он его узнал.
   "Я тебе плачу и буду делать с тобой, брюхатая ты нелюдь, все, что захочу. Я твой господин, а ты моя подстилка, причем дешевая. И ты не посмеешь ни слова сказать против, потому что в противном случае в следующий раз я приведу еще одного своего приятеля - от тебя его стошнит, зато твой смазливый братец..."
   Ненависть придала сил и притупила боль от многочисленных ран - разъяренный вампир бросился на герцога, осыпая его градом ударов. Но тот быстро сориентировался, отшатнулся за спины своих псов, позволяя им закончить развлечение без него.
   Через полминуты охотники загнали жертву в угол - и теперь толпились вокруг, не решаясь первыми приблизиться - один из них уже лежал на земле, зажимая руками довольно глубокую рану в животе, но их все еще оставалось четверо. Арбалетчик же заканчивал перезаряжать свое подлое оружие. Еще немного - и все.
   Киммерион понимал: это - конец. И теперь, воспользовавшись секундной передышкой, собирал все оставшиеся силы для перехода в боевую трансформацию. В его нынешнем состоянии это было самоубийством - трансформация пожирала безумное количество энергии, а поскольку заемных сил у вампира не было давно, трансформация будет пожирать его собственную жизненную энергию. Это убьет его - но, по крайней мере, эту мразь он заберет с собой, отомстив за Лианэй хотя бы им, если отомстить Здравовичу не представляется возможным.

Глава X - Несломленный

   Что происходит с человеком, когда он теряет все, что имел, все, ради чего жил, все, чем дышал? Что бывает, когда прежняя жизнь рушится, будто карточный домик на ветру, будто замок из песка под ударом безжалостно-равнодушной волны? Как жить дальше... да как вообще жить после того, как небо и земля поменялись местами, когда прежний, казавшийся незыблемым и вечным мир разлетелся на осколки, изранив сердце, но почему-то не убив? Как дышать, когда предали родичи, предали братья, предал единственный сын? Как по земле ходить после того, как собственноручно отнял жизнь своего ребенка, пусть даже этот ребенок и был предателем?
   Кто-то на месте Рагдара сдался бы. Отказался бы жить - это совсем несложно, надо только отойти от стойбища на пару миль и лечь в снег, все остальное боги сделают сами. Скатился бы на дно - это и того проще, пара бутылок дешевого орочьего самогона в день лишат человеческого облика за каких-то пару месяцев. Озлобился бы, унимая сердечную боль местью всем, кто встанет на пути, вне зависимости от степени вины.
   Рагдар был другим.
   Когда в пятнадцать лет он поставил ногу на грудь поверженного вождя и молча поднял к небесам секиру, призывая богов подтвердить его право возглавить племя, кто-то из старших охотников сказал - "волчонок будто из камня вытесан". Старшие-то охотники все знали, от них не укроешь своей породы и своих повадок. А почему каменный - так сколь не была бы крепка сталь, камень ею не разрубишь, и крепче камня только Род, только племя. Прозвище прижилось, и спустя несколько лет все тот же охотник заметил - "волчонок-то матерым волком вырос". Так и стал Рагдар из племени Росомах Каменным Волком. И был таким всю свою жизнь. Ни сталь, ни дерево, ни камень его не брали, на охоте против кабана выходил с ножом, в бою головы не защищал - и без единой царапины оставался, когда племена объединял - яду выпил столько, что хватило бы все их племя уложить, и все ему ничего. Но ведь и камень имеет предел прочности. Верно, боги думали, что настал тот предел, когда уходил Каменный Волк под покровом ночи в заснеженную степь, и на руках его остывала кровь сына. Но что великому вождю до мнения предавших его богов, идолов, отвернувшихся в тот миг, когда действительно была нужна их помощь? Пусть себе думают, что хотят. С неба сыпался снег, засыпал следы и осколки прежнего мира, таял, прикасаясь к горячей коже, плавился на пепелище рагдаровой души... и с каждым шагом разворачивались плечи, поднималась голова, и взгляд вновь становился ясным, твердым и уверенным.
   Оставив позади осколки прошлого, Рагдар ушел в будущее. Не оглядываясь, не бередя рану, не отрекаясь, но и не позволяя былой боли утащить его в пучину отчаяния. Два года он странствовал по северу Империи, изучал имперский язык, постигал премудрости бытия странных южных людей. Людей, не носивших топоров, не считавших зазорным сбежать с поля боя, если противник заведомо сильнее, допускающих насилие над собственными женщинами и отчаянно сражавшихся за каждый вздох больного мальчика, который все равно не сможет взять в руки секиру, натянуть тетиву лука, или сплясать у костра, разговаривая с духами.
   Каменный Волк, привыкший отвечать ударом на удар, помощью на помощь, кровью на кровь и словом на слово, не мог их понять, но обязан был изучить - и он изучал. Наблюдал, как отставленный по ранению полицейский сержант, все еще сильный и крепкий мужчина, неспособный разве что красиво маршировать на параде, превращается в смердящее нечто, готовое на любое унижение ради бутылки. Как проезжие молодые дворяне избивают бродягу, жестоко, до полусмерти - просто так, ради развлечения. Как женщина идет в дом человека, которого не любит и презирает, идет только ради его денег, как она ложится под каждого, кто ей приглянется, а ее несчастный и жалкий муж делает вид, что ничего не заметил.
   Видел Рагдар и другое. Видел, как странствующий наемник отдает последние несколько монет вдове, оставшейся с тремя маленькими детьми - и чья вина, что через полчаса после его ухода эти жалкие медяки попытались отобрать уличные мальчишки? Видел, как бросается в пылающий дом за оставшимся в нем стариком молодая, почти ничего не умеющая ученица мага - и чья вина, что дом поджег сам старик, перепивший вина и узревший в собственной спальне зеленых демонов? Видел, как пожилой мужчина уверенно бросает вызов на поединок оскорбившему его молокососу - и чья вина, что ублюдок оказался подлецом и пришел на дуэль не один, а со сворой ему подобных?
   Рагдар прекрасно помнил, что его мир не был доброй сказкой. Помнил, как уходили зимой в степь старики, уходили умирать, чтобы хватило еды молодым, уходили сами, но ведь еще несколько дней - и их выгнали бы на мороз безо всякого согласия. Помнил, как до полусмерти засекли жену одного из охотников, а ее любовника и вовсе изгнали из рода и бросили связанным в лесу - а если бы в племени было больше женщин, и ей не миновать той же участи. Помнил, как десяток миль волокли лошадьми двенадцатилетнего мальчишку - во время охоты на медведя парень испугался и наделал ошибок, из-за чего едва не погиб старший охотник. И уж тем более помнил, как передал сестре отвар ядовитых грибов, сваренный шаманом, и подробно объяснил, когда и сколько смертельного зелья она должна влить в чашу своего мужа, тогда еще вождя. Помнил горький, отравленный вкус победы. Помнил, как не мог спать, и не потому, что боялся возвращения духа покойного Грайера, просто казалось, что стоит смежить веки - и боги заберут его дух на свой суд, и кто знает, что они решат? Быть может, рассудят, что подлому убийце место в теле дойной коровы и низвергнут его душу жить животным. А может, еще и не лишат жизни тело, и тогда будет Каменный Волчонок лежать бревном, ходить под себя и пускать слюни - несколько лун, пока шаман не покачает головой и не кивнет старшим охотникам. А тем без разницы, кому резать горло, зверю или вот такому вот... бессмысленному существу.
   Рагдар помнил, что его мир не был доброй сказкой. Его скованный традициями и неукоснительно исполняющимися законами предков мир, безжалостный к слабым и преступившим закон. Но его Север был честен. А Юг - нет. Вот только на Севере Каменному Волку места больше не было.
   И Рагдар учился жить на Юге. Выучил язык и традиции, научился с первого взгляда определять статус стоящего перед ним человека и уже не путался в том, как следует обращаться к стражнику, как - к дворянину, священнику, чиновнику. Как не принять баронессу за шлюху, а шлюху - за герцогиню. Как разговаривать с трактирщиком, чтобы эль подали свежий, а цыпленка - того, что час назад бегал по двору, и как определить, сколько на самом деле следует за это заплатить. Рагдар накрепко запомнил, что на Юге бог один, и имя ему - Пресветлый Магнус, а все остальные, в том числе, те, кому он молился всю прежнюю жизнь - демоны и вообще ересь. Рагдару было все равно, он не молился никому с той самой ночи, но все же это следовало знать, чтобы не вляпаться в неприятности.
   Прошло три года, и северянин впервые вошел в ворота столицы. Прошел по улицам блистательного Мидиграда, добрался до ворот Срединного города, поглазел на сверкающий в лучах солнца Город Шпилей. Несколько дней просто бродил по городу, изучая нравы и повадки столицы и все больше удивляясь - казалось бы, именно здесь, в сердце Империи, должны быть сосредоточены все те пороки, вся грязь и гнусь, что варвар видел за три года своих скитаний, но нет - никого не избивали посреди площади, никого не насиловали в темном переулке, да и кошелек попытались срезать всего дважды. Трактирщик оказался славным малым, выпивку и еду предложил отменные, комнату - маленькую, но чистую, а запросил за все это совсем недорого по столичным меркам.
   В общем, в Мидиграде Рагдару понравилось. Он устроился на службу в охрану караванов, раз в неделю ходивших в ближайшие города - четыре дня на дорогу туда и обратно, золотая марка в день, да плюс награды за убитых в случае нападения. Нападения случались не реже двух раз за один поход, так что денег вполне хватало. Каменный Волк начал задумываться о том, чтобы осесть в столице на год-другой.
   И все это время, все три года, все тридцать девять лун, он не вспоминал о том, что было. Помнил, но не вспоминал. Не забывал, но не вытаскивал из глубин памяти на поверхность. И никогда не произносил вслух.
   До сегодняшнего дня.
   Что тому было виной? Крепость густого, ароматного эля? Так выпил всего кружек шесть, для мужчины и воина это просто смешно. Унылая, плаксивая погода, настраивающая на страдальческий лад? Оставьте это для дам, поэтов и придворных неженок. Уютная, располагающая атмосфера, которую поддерживал старина Мэхил в своей таверне вечно пылающим очагом, отполированными тысячами рук столами, связками ароматных трав на стенах? И вовсе за уши притянуто. А может, все дело в том, что просто пришло время? Вспомнить, рассказать, пережить - и навсегда оставить прошлое прошлому?
   Или же дело не в Рагдаре, а в его собеседнике? В этом молодом мужчине с черными глазами старика, в его тихом и простом рассказе о своей невероятной жизни, причем не меньше половины этого рассказа определенно являлось откровенным преуменьшением, а о половине случившегося с ним он просто умолчал. Может, дело было в том, что в его взгляде Рагдар увидел себя - но такого, каким он стал бы, не отказавшись от прежнего мира. Сломанного. Все еще надеющегося, но уже осознающего бесплодность и бессмысленность собственных надежд. Все еще сражающегося со всем миром, не понимая, что единственный враг - это ты сам, ты-из-прошлого, не желающий быть забытым, не способный отпустить себя-настоящего.
   И не зря ли Рагдар позволил этому странному человеку уйти? Не зря ли отпустил одного в таком состоянии? Не зря ли сделал вид, что принял на веру коротко брошенное: "Со мной все в порядке"?
   Казалось, будто и правда - все в порядке. Но другая, тайная, тщательно скрываемая сторона Каменного Волка выла, билась, царапала когтями стальную стену ограниченного человеческого восприятия, и Рагдар, неспособный ощутить это в полной мере, но прекрасно чувствующий отголоски, с каждой минутой нервничал все больше.
   - Господин, вам принести еще эля? - прозвенел за плечом голосок молоденькой служанки, одной из бесчисленных племянниц Мэхила.
   Ее появление вернуло варвара в реальность. Он осознал, что уже полчаса сидит с пустой кружкой, сжимая ее с такой силой, что лишь чудом деревянные планки не разлетелись в щепки.
   Разжав пальцы, Рагдар встал. Он решил, и теперь не было на свете силы, способной остановить его.
   - Нет, милая, спасибо. Не сегодня... Или сегодня, но попозже.
   Опустив в карман ее передника несколько медных монеток, северянин ободряюще улыбнулся девушке и уверенно направился в сторону стойки.
   - Ты что сегодня такой смурной? - кивнул ему Мэхил, ловко выбивая из небольшого бочонка пробку и тут же подставляя под пенящуюся струю кружку. - Выпьешь?
   - Нет, спасибо, - первый вопрос Каменный Волк как будто бы не заметил. - Я спросить хотел... Тот человек, с которым мы пили, он же у тебя живет? Я его, вроде, раньше не видал, но мало ли.
   - Господин де Вайл? У меня. Он просто редко ест в общем зале, как-то больше все в комнатах да в комнатах. А что?
   - Да забыл сказать ему кое-что... важное, - замялся Рагдар, только сейчас понимая, каким детским, надуманным, и в то же время - подозрительным выглядит этот наспех придуманный, смехотворный предлог.
   Трактирщик тоже это заметил. Поставил кружку на стойку, заткнул бочонок, пристально посмотрел на постояльца - взгляд его оказался неожиданно тяжелым и недобрым.
   - Что-то такое важное, что не может подождать до вашей следующей встречи? - негромко спросил он, и варвар понял, что если он сейчас не сможет дать ответ, который удовлетворит Мэхила, то, во-первых, потеряет приобретенное за месяц жизни здесь доверие, а во-вторых, точно не получит никакой информации о своем новом знакомце.
   - Да. Что-то настолько важное, что я не уверен, что это может ждать еще даже пару минут, - твердо сказал он, глядя в глаза собеседнику, и добавил: - Мне действительно очень надо с ним поговорить. Просто поговорить.
   - Флигель, второй этаж, пятнадцатый номер, - неожиданно сказал хозяин "Наковальни". И вернулся к своему бочонку.
   От неожиданности Рагдар даже забыл поблагодарить - просто развернулся и пошел в сторону флигеля. Он уже был готов к тому, что придется стучаться во все двери подряд - и тут вдруг получил ответ. Почему?
   Увлеченный этим занимательным вопросом, северянин не заметил, как добрался до второго этажа - он опомнился только перед дверью с номером "пятнадцать". Поднял руку, чтобы постучать, несколько секунд помедлил - и неожиданно для самого себя толкнул дверь, оказавшуюся незапертой.
   В комнате было темно, но Каменный Волк отлично видел и в темноте, тем более, что перестроиться после довольно тускло освещенного коридора было несложно.
   Вега стоял у окна. Рагдар не видел его глаз, но то, что недавно выло и царапалось, уверенно подсказывало: в этих глазах нет ничего, кроме собственной смерти. Осознанной, предрешенной, выстраданной и совершенно неотвратимой.
   Это мы еще посмотрим, насколько неотвратимой, сказал сам себе варвар.
   В следующее мгновение Вега внезапно наклонился и выхватил из-за голенища длинный и узкий стилет, отливающий в лунном свете беспросветной тьмой. Тонкие губы содрогнулись в подобии улыбки, рукоять легла в ладонь, короткий взмах...
   Взмаха Рагдар уже не увидел. На то место, где он только что стоял, упали две тяжелые секиры. Огромный серо-серебристый волк чудовищным прыжком пересек комнату, сбивая несостоявшегося самоубийцу с ног.
   В следующее мгновение с ним произошло то, чего не случалось никогда. В человеческом облике он был значительно сильнее подавляющего большинства людей, а уж в волчьем и вовсе мог запросто повалить и загрызть горного великана. Это не говоря уже о массе тела, превышавшей вес обычного волка раза в два.
   Тем не менее, все это не помешало Веге просто отбросить оборотня, швырнув его через всю комнату - почти на то же самое место, где секунду назад старые добрые секиры безжалостно распороли толстый и наверняка очень дорогой ковер дядюшки Мэхила. Рагдар вскочил, с усилием заталкивая себя в уязвимую и слабую человеческую шкурку. И через мгновение пожалел об этом - Вега был уже рядом, и два черных, чуть изогнутых меча в его руках в очередной раз показали варвару, насколько нелогичен этот мир: несколько секунд назад де Вайл готовился убить себя, а теперь с оружием в руках защищает свою жизнь.
   Пока эти мысли вихрем проносились в голове, тренированное тело делало свое дело - черный вихрь вегиных клинков обрушился не на беззащитную плоть, а на лезвие секиры. Скрестилась сталь, скрестились взгляды - и Каменный Волк содрогнулся, не увидев в темных омутах ни единого проблеска рассудка.
   Свободной рукой северянин ударил де Вайла в солнечное сплетение, воспользовавшись незаметной на первый взгляд брешью в обороне. Вега, чье оружие не было приспособлено для боя в столь тесном контакте, отпрыгнул назад - это дало Рагдару полсекунды на то, чтобы кувырком уйти подальше от непредставимо сильного противника и подхватить вторую секиру.
   Несколько ударов сердца противники, почти не двигаясь, мерили друг друга взглядами. Варвар просчитывал, как можно остановить Вегу, не убив и не покалечив его, а также не придется ли ему самому остаться покалеченным, а то и убитым. Судя по хищному выражению лица и по-прежнему совершенно сумасшедшим глазам, Вега думал исключительно о том, как бы половчее настрогать вломившегося в его безумие чужака на мелкие кусочки, причем совершенно не заботясь о собственной сохранности.
   Несмотря на то, что Вега казался совершенно потерявшим разум, способности мыслить он явно не утратил. Ни одного лишнего движения, ни единого удара впустую. Рагдару было невероятно сложно блокировать его атаки или уклоняться от них. Короткий взмах меча - и одна из секир отделилась от рукояти, глубоко воткнувшись в пол буквально в полудюйме от ноги оборотня. Спустя несколько секунд вторая секира отлетела в сторону. Северянин остался безоружен перед лицом воплощенной гибели.
   Уклоняясь от следующей атаки, он не удержал равновесия и, оступившись, растянулся на полу. Хищно взлетел чуть изогнутый меч над головой.
   Пальцы Рагдара наткнулись на тонкую рукоять стилета.
   Рванувшись в сторону, оборотень чудом избежал удара, что должен был снести ему половину черепа, отделавшись глубоким порезом на лбу. Хлынувшая кровь мгновенно залила глаза, варвар инстинктивно подался назад, ощутил поток воздуха у горла, вызванный стремительным полетом меча, и рванулся вперед, метя стилетом туда, где должен был стоять его противник.
   Узкое лезвие по рукоять вошло во что-то мягкое. На пальцы Рагдара упали густые, теплые капни, но острый волчий нюх не признал в этом кровь. Взмахнув свободной рукой, он стер с глаз свою собственную кровь, вновь обретая возможность видеть.
   Со звоном рухнули на пол мечи. Взгляд приобрел осмысленное выражение. Де Вайл опустил голову, посмотрел на рукоять стилета, наискось торчащую под ребрами справа, судорожно сглотнул. Взглянул Каменному Волку в лицо - и тот в который уже раз поразился прячущейся в глубине черных глаз бездне отчаяния. На этот раз - обреченно-виноватого.
   - Дьявол...- пробормотал Вега.
   Кажется, он хотел сказать что-то еще, но не успел. Несмотря на пустяковость раны - Рагдар точно знал, что лезвие не задело ни одного важного органа, распоров только кожу и мышцы - силы покидали безумца с невероятной скоростью. Побледнев до белизны, Вега растянулся на полу у ног своего не то спасителя, не то невольного убийцы.
   - Да чтоб тебя...
   Секунд тридцать северянин просто стоял, бессмысленно пялясь на безжизненное тело и пытаясь осознать произошедшее. Внезапное безумие нового знакомого, эта бредовая схватка с человеком, чья сила превосходила рагдарову настолько, что о исходе поединка, не подвернись под руку этот стилет, не хотелось даже думать... Странная кровь, совершенно не походившая на кровь, имевшая другую густоту, цвет и запах, но тем не менее, являющаяся кровью. Чрезмерная реакция на ерундовую рану, даже не рану - царапину. Все это было слишком.
   - Кажется, я все-таки во что-то вляпался, - тоскливо сказал Рагдар самому себе. - Ну и что мне теперь делать? Разум подсказывает - бросать все и рвать когти из этой таверны и этого города, а лучше - и вовсе из этой страны. А, чего мелочиться, может, и вовсе из мира?
   Добравшись до мыслей о побеге из вселенной, варвар осторожно поднял раненого и переложил на стоявшую у стены кушетку. Убедившись в правильности своего прогноза относительно пути лезвия, плавно извлек стилет, острым костяным ножом разрезал пропитавшуюся псевдо-кровью рубашку, промокнул рану - и выругался.
   Рана выглядела не просто плохо - отвратительно. Будто бы злосчастный стилет был отравлен, причем чем-то весьма мерзким. Рагдар принюхался к матово поблескивающему клинку и озадаченно нахмурился: никакого постороннего запаха, ничего подозрительного... кроме материала. Стилет был вырезан из сиаринита, вулканического стекла.
   - А следовательно, я не просто вляпался, я вляпался в игры магов, - печально подытожил варвар, и потянулся за стоявшей на столе бутылкой - вне зависимости от того, во что он на самом деле вляпывался, бросать на середине процесс спасения нового знакомого Рагдар не собирался.
   Промыв рану вином, он обработал воспаленные края собственным эликсиром, неплохо помогающим от всякого рода ядов, подумал, не надо ли зашить - впрочем, что там зашивать, при ранении трехгранным клинком? - перевязал, как смог. Срезал рубашку с левого плеча - северянин точно помнил, что один раз достал противника и, кажется, даже услышал треск кости - и подумал, что если бы у него оставались еще силы удивляться, то он обязательно остолбенел.
   На ключице, там, куда пришелся удар секиры, серел рубец. Еще не шрам, но уж точно не свежая рана. Аккуратно стянутые - стянувшиеся! - края уже срастались, еще час - и не останется даже следа.
   Рагдару не надо было объяснять, что происходит. Он и сам прекрасно регенерировал, к примеру, глубокий порез на лбу уже закрылся, скоро образуется шрам, а минут через десять исчезнет и он. Но почему тогда в таком кошмарном состоянии ерундовая царапина под ребрами?
   Секунду спустя, благодаря проведенной параллели, он все понял. Рана под ребрами выглядела так, как выглядела бы аналогичная рана, нанесенная самому Рагдару, только не сталью или сиаринитом, а серебром. То факт, что Вега - не человек, в подтверждениях уже не нуждается. Так почему бы не принять, что он реагирует на сиаринит так же, как оборотень - на серебро? Вопрос только в одном: если не человек, то кто?
   - Не эльф - у них, что у лесных, что у серых, красная кровь, - принялся перечислять оборотень. Для удобства - вслух. - Не орк, у этих кровь вообще зеленая, как и рожа. Ну и в плечах они малость пошире... раза так в два. Про дворфов и говорить нечего. Что у нас остается? Все многообразие магических существ и демоны. А что, на демона вполне похож... Эй, парень, ты, часом не демон?
   Прислушавшись к дыханию предполагаемого демона или магического существа, Рагдар с неожиданной для себя радостью услышал, что оно выровнялось, стало спокойным и естественным, каким и должно быть дыхание спящего человека.
   - Интересно, как должны дышать спящие демоны? - поинтересовался он у пространства.
   После чего залпом допил остававшееся в бутылке вино, придвинул поближе к кушетке удобное кресло, положил сиаринитовый стилет на стол рядом, чтобы в случае чего успеть его схватить, закрыл глаза, и почти мгновенно уснул. Все-таки, это был очень тяжелый день.
  
   К немалому своему удивлению, Рагдар прекрасно выспался. Невзирая ни на полученные в драке ушибы и синяки, всегда регенерирующие почему-то значительно медленнее ран, ни на оказавшееся на проверку не таким уж удобным кресло, ни на соседство с опасным как для себя, так и для окружающих сумасшедшим. Словом, несмотря ни на что, проснулся он за пару часов до рассвета, отдохнувший и полный сил, и успел только удивиться, что удалось столько проспать.
   Не успела еще до конца оформиться эта мысль, как раненый чуть шевельнулся и еле слышно застонал. Оборотень на всякий случай сжал пальцы на рукояти стилета - все три, что на ней помещались - и, открыв глаза, посмотрел на своего нечаянного пациента.
   Пациент тем временем ухитрился сесть на кушетке. Судя по совершенно ясному, хоть и несколько растерянному взгляду, сейчас он пребывал в здравом рассудке, хотя, кажется, не слишком хорошо помнил, чем для него едва не закончился вчерашний вечер.
   - Доброе утро, - спокойно сказал Рагдар, стараясь, чтобы его голос прозвучал достаточно доброжелательно.
   - Какое, к дьяволу, утро? - выругался Вега, и в упор посмотрел на варвара. - Что случилось вчера... со мной?
   Пару секунд северянин размышлял, стоит ли вываливать на предполагаемого демона правду, или лучше пощадить и без того настрадавшийся рассудок, и решил все же не кривить душой, но все же быть осторожным.
   - Я рад, что ты понимаешь, что с тобой вчера что-то случилось, - издалека начал он, но де Вайл тут же перебил его:
   - Было бы сложно не заметить тот факт, что я почти ничего не помню, меня ранили, а у тебя на одежде кровь и ты при этом что-то делаешь в моей комнате. Кстати, мы в гостиной, а не в спальне, где я имею обыкновение спать. Насколько я понимаю, вчера я был несколько не в себе. Окажи любезность - поведай, что я натворил и чем это закончилось.
   - Ты всегда такой... язвительный? - оторопело выдавил Рагдар, ошеломленный таким напором. Он ожидал другой реакции. Сам не знал, какой именно, но уж всяко не чего-то подобного.
   - Нет, только тогда, когда мне страшно, - с пугающей откровенностью ответил Вега, и северянин окончательно перестал что-либо понимать. - Меня очень серьезно ранили, само по себе такое не заживет, нужно специальное лечение. В спальне стоит стол, в верхнем ящике - плоская коробка. Если тебя не затруднит, принеси ее.
   Опомнился Рагдар только уже войдя в спальню. Выругался сквозь зубы, открыл верхний ящик тяжелого письменного стола, взял искомую шкатулку и, уже подойдя к выходу из комнаты, окинул взглядом комнату.
   Все просто, строго, функционально. Ничего лишнего - ни зеркал, ни всяких декоративных полочек, ни гобеленов, только картина в простой деревянной раме... но какая картина! На ней был изображен худой темноволосый человек в одной набедренной повязке. Простирая руки вперед, он шел по лезвию бритвы, оставляя за собой кровавые следы, на изможденном лице играла слегка безумная, но бесконечно счастливая улыбка, а вокруг в мягкой, бархатной черноте полыхали звезды: алые, как сердце, синие, как небо, белые как Свет и черные как Тьма... И все эти звезды, все они были живыми, все они взирали на человека - кто с болью, кто с сочувствием, кто с радостью, они тянулись к нему, стремились залечить его раны и унять его боль, но он должен был идти к ним, он шел, с каждым шагом вновь и вновь пятная лезвие собственной кровью.
   Рагдар очнулся только когда Вега окликнул его. Коротко отозвался - "Иду!" - и торопливо вытер лицо.
   - Да что же это такое? - пробурчал он себе под нос и торопливо направился к двери, избегая смотреть на картину. Да уж, если каждый день такое видеть - немудрено и с ума сойти...
   - Ты долго, - заметил раненый, с долей подозрения приглядываясь к варвару. - Что-то случилось?
   - Картина, - признался тот, понимая, что скрыть все равно не удастся. - Как ты не свихнулся, на нее глядя?
   - На меня она уже не действует, - безразлично пожал плечами Вега. - Кроме того, судя по вчерашнему, свихнуться я и без нее благополучно сумел. Я сейчас буду лечиться, а ты расскажи, что было. За рассудок мой можешь не опасаться, я в порядке. На этот раз - действительно в порядке. Да, если хочешь вина - в шкафу, кажется, оставалась пара бутылок.
   Вино и правда оказалось очень кстати. Рагдар был мужчина и воин, он умел терпеть боль, умел, не морщась, зашивать на самом себе раны, мог вырвать стрелу с куском мяса, но то, что творил с собой де Вайл... И это он называет лечением?
   - Сиаринит для меня яд, - деловито пояснил тот, заметив изумленный взгляд Рагдара, и бросил на пол кусок собственной кожи... кажется, не только кожи... - Необходимо удалить пораженные ткани, иначе я с этой царапиной проваляюсь пару месяцев. Расскажи, пожалуйста, что вчера произошло. Во-первых, мне надо это знать, во-вторых, меня это отвлечет. Все-таки больно.
   Рагдар поискал в себе силы удивиться, но предсказуемо не нашел. Тогда он уселся в облюбованное кресло, стараясь не смотреть на "удаление поврежденных тканей" - все-таки, видеть, как такое с собой делает живой человек, ну, почти человек, было слишком даже для многое повидавшего варвара.
   - После того, как ты ушел, я еще с полчаса посидел. Потом... не знаю, как объяснить... в общем, я подумал, что как-то ты слишком погано выглядел, и не надо было тебя отпускать. Узнал у Мэхила, где ты живешь, поднялся. Дверь была не заперта. Я вошел, ты меня не заметил - был увлечен процессом величайшего преступления по меркам эльфов - они, знаешь ли, считают жизнь священной. Правда, не жизнь тех, кого сами хотят убить, но это уже мелочи, правда?
   - Правда, - сказал Вега, и Каменный Волк так и не смог понять, насколько всерьез тот говорил. - Что было дальше?
   - В тот момент, когда ты уже собирался покончить с собой и даже начал замах, я... гм, подбежал и выбил...
   - Я знаю, что ты оборотень, - так же спокойно перебил его наверное-все-таки-демон.
   Рагдар выругался. Подумал, выругался еще раз, и только потом продолжил.
   - Я перекинулся, прыгнул, выбил стилет у тебя из рук. Ты швырнул меня через всю комнату, а я, между прочим, раза в два тяжелее тебя. Потом мы подрались, ты меня обезоружил и уронил на пол, мне попался под руку твой стилет, я тебя им ударил. Ты тут же пришел в себя - хотя когда я до того едва не перерубил тебе ключицу, ты даже не чихнул. Помянул этого своего дьявола и потерял сознание. Я, как смог, обработал твою рану, решил, что лучше не оставлять тебя одного, когда ты проснешься, и устроился спать в кресле. Вот, собственно, и все, если не считать, что ты был совершенно безумен, но это ты и так знаешь. Кстати, кто такой дьявол? Что-то вроде Ярлига у демонов?
   Вега обильно смазал "очищенную от зараженных тканей" рану, выглядящую теперь примерно в три раза кошмарнее, чем до лечения, пахучей бирюзовой мазью, закрыл флакон, бросил его на пол и откинулся на принесенную Рагдаром еще вечером подушку. И только после этого ответил.
   - Я не демон, если тебе это интересно. А насчет дьявола ты прав, для людей того мира, из которого я родом, это что-то вроде дьявола.
   - Но ты сам - не человек.
   - Не человек.
   Повисла неловкая пауза. Через двадцать секунд, когда молчать и дальше стало просто глупо, северянин поднялся на ноги.
   - Что ж, если ты больше ничего не хочешь мне сказать, я пойду. Судя по тому, как активно ты лечишься - если, конечно, это можно так назвать - расставаться с жизнью в ближайшее время ты не намерен. Следовательно, моя помощь тебе больше не нужна.
   Оклик остановил его у двери.
   - Рагдар, постой. Подожди минуту, пожалуйста.
   В этом голосе, голосе смертельно уставшего жить человека, звучали какие-то новые нотки. Странные и непривычные после разговора с сегодняшним Вегой - собранным, спокойным, слегка язвительным и совершенно не похожим на без пяти минут самоубийцу. Наверное, именно поэтому Рагдар и в самом деле остановился.
   - Я должен тебя поблагодарить. Ты спас мне жизнь, я в долгу перед тобой.
   - Не слишком-то ты рад своему спасению, - пожал плечами варвар. Почему-то на душе у него было погано. Что-то было неправильно, что-то изменилось, изменилось навсегда и непоправимо, и от этого было больно и тоскливо.
   - Это не имеет значения, - на бескровных губах промелькнула тень улыбки. - Я в любом случае твой должник.
   - Должник, говоришь... - Каменный Волк подошел к кушетке, сел - на этот раз на табурет, а не в кресло - и в упор уставился на Вегу. - Я тебя за язык не тянул, ты сам это сказал. В качестве уплаты долга хочу, чтобы ты рассказал мне правду. И перестань корчить из себя стального и несгибаемого - как ты сам заметил, я оборотень, и я такие вещи чую за десяток миль.
   Сказал - и испугался. А ну как сейчас пошлет его этот безумец в какие-нибудь неканоничные места Пресветлого Магнуса, напомнит, что долг жизни жизнью же и отдается, и нечего тут раскатывать губу на всякое разное сокровенное.
   Не послал и не напомнил. Но уж лучше бы послал!
   Это выглядело так, будто бы кто-то выдернул стержень, на котором держались воля и самообладание раненого. Вега обмяк, закрыл глаза, нервно передернулся - и тяжело, через силу, их открыл, ловя взгляд Рагдара.
   Отчаяние, страх, тень былой надежды, боль - все, что было вчера в момент безумия - исчезло. В нечеловеческих черных глазах была только обреченность, и ничего больше.
   - Что ты хочешь знать? - тихо спросил он.
   Каменный Волк уже сам был не рад, что спросил, но отступать было поздно.
   - Кто ты. Что с тобой происходит, и отчего это с тобой происходит. Зачем у тебя в комнате такая... картина.
   - Я из другого мира, и я не человек, но это ты и так знаешь. Моя раса во многом схожа с даргелами из вашего мира... были такие существа, искусственно выведенные. Меня почти невозможно убить, серьезно ранит меня только сиаринит. Мне больше двухсот пятидесяти лет, точно не помню, давно не считал, и прожить я могу, оставаясь молодым и здоровым, около трех тысяч лет. Там, в том мире и той жизни, со мной очень многое случилось. Я потерял единственную женщину, которую любил, любил больше жизни. Меня предал мой народ, отказался от меня в угоду соблюдению древних традиций, меня обрекли на казнь и только в последний момент тот, кого я считал врагом, спас мне жизнь, но я потерял память. Враги моего народа использовали меня против моих братьев и моего отца, и мне чудом удалось вырваться из-под их власти. По незнанию я сломал страшную клятву, и хотя со мной ничего за это не сделала... та сила, которой я клялся, но сам себя я простить за убийство братьев не смог. Потом оказалось, что все это - и предательство, и казнь, и моя сломанная клятва - было планом моего отца, правителя нашего народа. Он растил из меня замену себе, и должен был всему научить. Он ушел, мне пришлось занять его место. Наш правитель не имеет права на имя, личность и индивидуальность, он обязан скрывать лицо и жить только ради народа. Я так не смог, я был слишком молод. Я использовал одно страшное заклинание, чтобы разделить себя надвое - "я-правитель" и "я-живой". Об этом узнали наши враги. Я-правитель был неопытен, мы были уязвимы из-за заклинания... словом, началась война. Чтобы мы выжили, я-правитель и я-живой, объединившись, нашли другой мир и увели всю нашу расу туда. А там я-живой вскорости оказался не нужен. Все, что я умел, там не требовалось. У меня не стало ни цели, ни смысла, ни даже радости в жизни. Я-правитель дал мне артефакт, позволяющий десять раз перейти грань между мирами. Я пошел искать солнце, под которым мне найдется место. Этот мир - восьмой... или девятый? - по счету. У меня оставалось один или два шага, а полученный опыт подсказывал, что вероятность нахождения чего-то лучше, чем здесь, ничтожна. Я остался. Артефактом больше воспользоваться нельзя, он цикличный, и его цикл повторится только через семьсот с чем-то лет. Я стал искать, чем могу здесь заняться, какую пользу принести моему новому дому - и осознал то, что со своим опытом должен был бы понять заранее: здесь я нужен кому-либо не больше, чем в прежнем мире. Чтобы тут чего-то добиться, надо либо иметь связи и деньги, либо делать долгую и трудную карьеру - которая в моем случае провалится при первой же проверки моего имени - либо исхитриться совершить некий подвиг, благодаря которому меня заметят и простят некоторое отсутствие прошлого. Вот только с подвигами в нынешнее мирное время сложно. Вот и все. Я надеялся обрести дом и смысл жизни, но не нашел тут ни того, ни другого. Вчера... вчера я сорвался, стал таким, как был дома, это наложилось на полный провал здесь, и... получилось то, что получилось. Мне жаль, что ты это видел, и я очень рад, что ты оказался оборотнем - обычного человека я просто убил бы. К сожалению, рано или поздно я все равно сорвусь и все повторится, но, надеюсь, в следующий раз я буду лучше подготовлен и сумею сделать так, чтобы никто не пострадал. А картина... Как ни странно, она мне нравится, потому и висит.
   Молчание затянулось минут на десять. Рагдар пытался осмыслить услышанное - получалось из рук вон плохо. Он просто представить себе не мог такое. На словах, вроде бы, все казалось не так уж и страшно, но он, оборотень, инстинктивно улавливал отголоски сильных эмоций... а в данном случае - полное их отсутствие. Перед ним на кушетке лежал живой труп. Человек... хорошо, не человек, но разумное существо, которое просто не хотело жить. Без надрыва, без истерики, без невыносимой боли - просто не хотело и все. Просто потому, что незачем. Такие, как Вега - они не выживают, если незачем. Они должны жить для чего-то, служить чему-либо напрямую или опосредованно, но служить. Такие, как Вега, не молятся богам - у них свои боги, требующие не молитв, но действий, этих богов зовут Смысл, Цель, Дело и Служение. И если они покидают - то это смерть.
   Вот только именно теперь, осознав, насколько все безнадежно, Рагдар не желал сдаваться. Он был готов найти этих иносказательных богов, набить им их иносказательные морды и притащить Веге на золотом блюде. Северянин не мог объяснить, что именно его так зацепило, но чувствовал, что если сейчас явится сюда какой-нибудь демон - его, рагдаровы, жизнь и душа в обмен на возвращение Веге его богов - согласится, не раздумывая и не торгуясь, сразу согласится умереть и даже лишиться, возможно, незаслуженного, но такого желанного места в Небесном Воинстве. Лишь бы только случилось невозможное...
   Увы - ни один демон не откликнулся на безмолвный призыв оборотня. Впрочем, тот и не рассчитывал. Эти твари, что демоны, что боги, приходят только тогда, когда им надо, и никогда - если они необходимы. Придется, как и всегда, действовать самостоятельно.
   Итак, что мы имеем? Отсутствие желания жить. Значит, надо вернуть это желание, хотя бы ненадолго - это даст время, а когда будет время, можно будет подумать и о дальнейших шагах. Отсутствие желания жить равно отсутствию эмоций - значит, надо вызвать эмоции. Положительные Вега просто не воспримет, так что остаются отрицательные.
   "И дай мне все боги, какие только есть, разума и сил..."
   - Я чего-то не понял, - спокойно сказал Рагдар, и вряд ли кто-нибудь смог бы представить, чего ему стоило это спокойствие. - Тебя покалечило прошлое - это понятно. Я тоже могу кое-что рассказать поподробнее о том, как калечит прошлое. Ты бросил все, ушел, чтобы начать жизнь с чистого листа - это тоже понятно, я поступил так же. Когда ты выбрал мир, внезапно оказалось, что здесь тебя не ждет должность императора на золотом блюде. И вот этого я не могу понять. У тебя впереди, по меркам простых людей, вечность - подумать только, почти три тысячи лет! Лично у меня в голове не очень укладывается, как можно отказаться от такой бездны возможностей. Ты можешь жениться и обрести законное имя, ты можешь познакомиться с влиятельными людьми и обрести знакомство, ты можешь пойти в Гильдию наемников и заработать золотой, а то и стальной медальон, после чего поступить на службу Империи, и никто тебя, со стальным-то медальоном, и спрашивать не станет, кто ты и откуда. Ты вполне можешь взять себя в руки и потратить десять лет на то, чтобы создать себе отсутствующие имя и репутацию. Ты величайший воин, которого я когда-либо видел - а я сражался с Князем-Чародеем. И ты - ты, сильный, могучий, неуязвимый, практически бессмертный! - вместо того, чтобы просто сделать все это, опускаешь руки и стремишься отправиться на тот свет. Все так, верно?
   Полный даже не удивления - крайнего изумления - взгляд Веги был безмолвным, но более чем красноречивым ответом. И да - в нем были эмоции. В нем было до Ярлигова хвоста эмоций!
   Ободренный первым успехом, Рагдар продолжил, все больше и больше себя распаляя:
   - Я тебе, помнится, вчера тоже на жизнь жаловался. Я в пятнадцать лет угробил свою честь и право без стеснения смотреть самому себе в глаза. Меня предал собственный сын, он продал мой народ врагам, которые не слишком-то старались этот народ сохранить. Моего племени, моих традиций, моего народа, Росомах - больше нет, они всего лишь винтик в огромном механизме на службе великого завоевателя Севера, Князя-Чародея, и мне что-то подсказывает, что великому завоевателю наверняка помогает кто-то, вроде тебя. Я был вынужден своими руками убить собственного сына, единственного сына, и клянусь жизнью, раз уж чести у меня не осталось, клянусь своей шкурой - в тот момент, когда кинжал пронзил его горло, он для меня перестал быть предателем, он стал просто моим сыном, сыном, которого я любил больше жизни. Кстати, жену мою, которую я, не поверишь, тоже очень любил, казнили - она пыталась убить Князя-Чародея. Я лишился всего: жены, сына, народа, родины. Видишь, мы очень похожи. Вот только у меня не было желания "начать сначала" - я просто считал себя не вправе сдаваться. Когда-нибудь я вернусь и отомщу. Но, чтобы ты не понял меня неправильно, я живу не для того, чтобы отомстить. Я живу потому, что я жив, и потому, что я мужчина и воин. Я не имею права распускать сопли, как какая-то брошенная ветреным красавчиком девка. Мне дана жизнь, и кто-то там очень постарался, чтобы я ее не лишился тогда, когда это было более, чем вероятно. И я просто не имею права сесть и сдохнуть, хотя, ты не поверишь, мне иногда тоже очень хочется. Да, чуть не забыл: мне за тридцать, а оборотни живут не намного больше людей. Треть жизни позади, половина лучшей части жизни позади, у меня всего лет тридцать-сорок, и тем не менее, я не сдаюсь. У меня ничего нет, и даже цель какая-то притянутая - я же умом понимаю, что под рукой Князя-Чародея северным племенам будет хорошо, жизнь будет лучше, смерть реже, еда сытнее и не придется в холодную зиму после неурожая старикам уходить замерзать, чтобы молодым хватило пищи до весны. Так что моя цель какая-то дохленькая получается. Ты, я повторюсь, молод, силен, неуязвим и почти бессмертен, да еще к тому же маг, насколько я понял. Но из-за того, что тебе, несчастному страдальцу, не принесли Великое Служение на золотом блюде в день твоего здесь появления, ты плачешься тут мне на жизнь и готовишься трагично и торжественно сдохнуть во славу своих страданий. Я ничего не перепутал?
   - Ты не понимаешь! - попытался вставить слово "несчастный страдалец", но Рагдара уже несло.
   - Ах, ну да, теперь я "ничего не понимаю". А ты, такой весь из себя бедный и непонятый, так страдаешь, так страдаешь! Знаешь, что я думаю?
   - Что? - еле выдавил потрясенный до глубины души бедный и непонятый.
   - Что ты врешь. Во всей этой твоей трагической истории единственный правдоподобный момент - гибель любимой женщины. Вот в это охотно верю. А все остальное - про предательство, про казнь, про отца, растившего себе замену, про страшное заклинание, про поиски другого мира - это ты просто сочиняешь. Человек или не человек, но тот, кто через такое прошел и такое пережил - вот так, как ты, сопли не распускает, - взгляд Веги был страшен, если бы он мог испепелять - на месте незадачливого оборотня уже дымилась бы маленькая кучка пепла. Рагдар удовлетворенно улыбнулся про себя, резко поднялся, бросил в петлю уцелевшую секиру. - Герой твоего рассказа - мужчина с большой буквы, настоящий мужчина, воин, боец, сильный и смелый, готовый бороться с трудностями... словом, человек, которому я пожал бы руку и под командованием которого пошел бы в бой, не задумываясь, - в антрацитово-черных глазах плескалась уже даже не ярость - лютая ненависть. Если бы он не был, во-первых, ранен, во-вторых, ошарашен внезапным напором варвара - разорвал бы голыми руками, благо, сил бы хватило. Рагдар поднял с пола оставшуюся без топорища секиру, подошел к двери, и обернулся, выпуская последнюю стрелу, которая либо довершит процесс, либо, если северянин все же ошибся, добьет пациента: - А ты... знаешь, даже насчет погибшей возлюбленной я лишку хватил. Бросила тебя девчонка, вот и все. А ты, вместо того, чтобы найти себе другую девку, представляешь себе, как она кувыркается с новым любовником и хочешь покончить с собой от невыносимых мук неразделенной любви. Тьфу, смотреть противно!
   Каменный Волк и в самом деле сплюнул прямо на ковер, мысленно пообещав себе дать служанке серебряную монету, и хлопнул дверью, оставив Вегу наедине с самим собой осмысливать все это, мягко говоря, непотребное хамство.
   "Боги, дайте мне капельку удачи, самую маленькую капельку, но настоящей удачи..."
  
   До рассвета оставалось около часа. Рагдар шел по улице, прихлебывая из кувшина эль, и размышляя о событиях последней ночи. Он искренне надеялся, что его "шоковая терапия" сработает как надо, а не окажется последней каплей.
   Внезапно внимание оборотня привлекли крики в соседнем переулке.
   - Ату его, ату!
   - Бей нелюдя!
   - Не уйдешь, тварь ушастая!
   И полный ненависти крик. Высокий, звонкий голос хрипел от ярости.
   - Мразь!
   Не раздумывая более, Каменный Волк бросился в переулок. Его глазам открылась привычная и знакомая, но по-прежнему вызывающая у честного варвара, привыкшего чтить святость поединка, картина: шестеро богато одетых молодых людей явно благородного происхождения уже прижали к стене высокого беловолосого эльфа. Эльф из последних сил отбивался длинным мечом от шпаг и кинжалов нападавших, но их было слишком много. По плечу стекала кровь из раны на шее, беловолосый заметно припадал на левую ногу.
   Будь здесь обычная драка, Рагдар прошел бы мимо. Драться сейчас не хотелось. Но он с детства ненавидел нечестный бой, а то, что сейчас происходило в переулке, больше всего было похоже на убийство ради удовольствия. Потому оборотень вырвал из петли уцелевшую секиру и кинулся на молодых людей. Но даже здесь он остался верен себе, и несмотря на явную выгоду бесшумного подкрадывания и удара в спину, северянин не стал унижать себя и криком предупредил противников о своем приближении.
   Схватка закончилась быстро. Длинный меч в руках получившего шанс выжить эльфа молнией взметнулся вверх, и хищной птицей упал на руку ближайшего, отсекая ему кисть. Парень с воплем рухнул на камни мостовой, прижимая обрубок руки к груди. Рагдар мощным ударом отшвырнул еще одного на противоположную сторону переулка, переломав, похоже, половину ребер. Лезвие меча беловолосого неуловимым движением чиркнуло по горлу третьего, тот захрипел и, давясь собственной кровью, опустился рядом с товарищем. Еще одному варвар заехал плоской стороной секиры по лицу, оглушая. Оставшиеся двое оценили ситуацию, и поступили максимально разумно - бросились бежать со всех ног, оглашая улицы криками: "Стража, стража, помогите, убивают!".
   - Ты как? - поинтересовался северянин у эльфа. Тот поднял на него взгляд нечеловечески зеленых глаз.
   Оборотень вздрогнул. У него не было причин не любить представителей других рас, в том числе эльфов, но этот почему-то вызывал жгучую неприязнь на подсознательном уровне. Прислушавшись к себе, Рагдар понял - беловолосый не нравился его звериной половине.
   В зеленых глазах, к удивлению варвара, мелькнули схожие чувства.
   - Благодарю, в порядке. Спасибо за помощь, - вроде бы искренне, но уж очень прохладно для подобной ситуации ответил тот.
   - Рагдар, - он протянул эльфу руку. Тот вздрогнул, но вложил изящную эльфийскую кисть в широкую ладонь.
   - Киммерион.
   - Вот они, вот! - послышались крики за спиной. Эльф и северянин резко обернулись.
   К ним бежали несколько стражников, за которыми на безопасном расстоянии следовали те двое.
   Бежать смысла не было - переулок оканчивался тупиком. Драться со стражей было глупо - только хуже было бы. Киммерион пытался дернуться, когда ему больно выкрутили руки, но тут же получил древком алебарды в лицо и притих.
  
   Быть может, боги и отсыпали Рагдару столь желаемую им капельку удачи. Вполне возможно, но узнать наверняка ему было не суждено - если удача и была, то вся ушла на Вегу.
   Молодой человек, которому Киммерион отсек руку, оказался сыном герцога фон Ларда, главы Шестого департамента. После короткого, явно лишь для проформы, допроса, эльфа и северянина отволокли в камеру, куда примерно через час зашел судья в компании подручных герцога, дабы зачитать приговор. Рагдара ждала виселица, Киммериону повезло меньше - разъяренный герцог, упирая на неоспоримую вину эльфа, отсутствие гражданства и нечеловеческое происхождение, вытребовал для того, кто искалечил его сына, костер. Затем подручные герцога до полусмерти избили обоих, в особенности потрудившись над Киммерионом, и ушли в сопровождении судьи.
   Казнь была назначена на вечер, за час до заката.
  

***

незадолго до описываемых событий

  
   - Ты видел его?
   - Естественно.
   - И что?
   - Весьма любопытно. Во-первых, он действительно не боится солнечного света. Вообще. Во-вторых... Для полноценного вампира он, конечно, слабоват, но зато умеет кое-что, что ему, по идее, уметь пока не положено. К примеру, он попытался нагнать на меня страху. Неосознанно и неумело, и ничего, разумеется, у него не вышло, но все же показательно, согласитесь. В-третьих, он совершенно не развивается как вампир, отказавшись от "последней крови" - питаться питается, но редко и всегда понемногу, оставляя жертву в живых и стирая ей память. Это, кстати, к слову о том, чего он уметь сам по себе не должен был бы. И в-четвертых... не хочу вас огорчать, но, боюсь, вам придется отказаться от своих прежних планов на него, - закончил Кайран де Марано. Он с удобством расположился в кресле, крутя в руках бокал с каплей белого вина. Его собеседник стоял напротив, у тяжелого письменного стола, на котором ровными стопочками высились бумаги и папки.
   Это был высокий человек лет тридцати пяти. Длинные волнистые волосы цвета воронова крыла спадали чуть ниже плеч, тонкие, аристократические черты, пронзительные красновато-карие глаза. Он был красив, но в лице неуловимо скользило нечто отталкивающее.
   - Откуда столь категоричный вывод?
   - Как вы думаете, что Киммерион делал столько времени в доме маэстро Эдерико? Напомню, что наши наблюдатели так и не смогли проникнуть ни в сад, ни в дом маэстро.
   - Я помню об этом. Все дело в иммунитете.
   - Иммунитете? - Кайран удивленно приподнял бровь.
   - Его величество Альвар не довольствовался тем, что я согласился сохранить жизнь и свободу его любимому скрипачу, он потребовал также полного иммунитета для фон Амерайне, причем подтвержденного магически - разумеется, действующего ровно до тех пор, пока фон Амерайне не начнет каких-либо действий против департамента. Магия это сложная и спорная, и заклинание почему-то не сочло его последние выходки нарушением договора. Пройти на территорию его дома наблюдатели смогли только после смерти хозяина.
   - Вот как... Простите, я этого не знал.
   - Неважно. Продолжай. Что тебе удалось выяснить?
   - Тридцать лет со дня приговора Эдерико истекли чуть больше года назад, - с намеком произнес Кайран. - Киммерион появился в его доме... примерно тогда же. О чем это нам говорит?
   На минуту в кабинете повисла тягостная тишина. Александр Здравович, а это был именно он, нахмурившись, изучал случайную трещинку на полированной поверхности стола, Кайран, внутренне подобравшись, изучал Александра Здравовича. Он слишком давно работал с главой Тринадцатого департамента, успел неплохо понять разностороннюю и непредсказуемую натуру своего начальника, и примерно представлял себе, чего сейчас ожидать.
   Александр с силой ударил кулаком по столу. Раздался треск, и полуторадюймовая цельная столешница раскололась пополам.
   - Ты его слышал?
   - Нет. Но, судя по тому, как он бросился на меня, едва я попытался прикоснуться к скрипке Эдерико... Кроме того, все ведь сходится. Других вариантов нет.
   - Все ясно. Ярлигово семя, ну почему должно было случиться то единственное, что мы не могли предусмотреть и проверить заранее?
   - На все воля Магнуса, - шутливо развел руками Кайран, и тут же осекся под тяжелым взглядом Здравовича. - Простите.
   - Столько сил и времени потрачено, и все - впустую, - голос Александра задрожал от бешенства, но он тут же взял себя в руки и добавил уже спокойно: - Что ж, я учту этот урок, и в будущем предприму меры. Киммериона придется ликвидировать, мне ни к чему неуправляемый вампир в Мидиграде, да еще и эмоционально нестабильный.
   - Вы уверены в том, что это оправданно? - помрачнев, спросил Кайран.
   - А ты считаешь иначе?
   - Я поговорил с ним сегодня. Возможно, он сумеет принести пользу - если не так, как вы планировали изначально, то как-то иначе. Он талантлив, и, я полагаю, далеко не только в игре на скрипке. И, кажется, мне все же удалось кое-что до него донести. Понимаю, вы огорчены тем, что ваши планы расстроились, но в данном случае устранение - не выход, на мой взгляд. Слишком многое было вложено в Киммериона, чтобы теперь так запросто списать его.
   Здравович довольно долго молчал, и Кайран начал уже задумываться - а не навредил ли он непутевому скрипачу больше, чем помог?
   - Возможно, ты прав, - сказал, наконец, Александр. - Но меня он больше не интересует. Если хочешь - работай. Скорых результатов от тебя я не требую, но и слишком долго ждать не стану. Даю вам два года. Сумеешь за это время повернуть дело в нашу пользу - хорошо. Нет - сам понимаешь.
   - Прекрасно. Двух лет вполне хватит, я полагаю.
   - На этом закончим. Кайран, ты подготовил документы по делу в Вестиньере?
   - Оу... скажем, так, я их почти... посмотрел.
   - У тебя двенадцать часов. Завтра утром все должно быть сделано, а отчет должен лежать у меня на столе. Не успеешь - уволю. Все, свободен.
   Прикрыв за собой тяжелую дверь, де Марано с величайшим облегчением выдохнул. Обернулся, скорчил рожу бесстрастным доскам, и еле слышно прошептал:
   - Уволишь ты меня, как же... триста лет все обещаешь, а толку - ноль!
   И, весело насвистывая, направился к выходу из штаба Тринадцатого департамента. Он пока еще понятия не имел, что будет делать с Киммерионом и этой двухлетней отсрочкой, но сейчас данный вопрос занимал адъютанта меньше всего. Чего нельзя было сказать о Вестиньере...
   Александр же, дождавшись, пока де Марано уйдет, вызвал к себе по очереди несколько человек: следователя из своей личной группы, агента, работающего в Шестом департаменте, подчиненного лично ему вампира, и главу магического отдела.
   - По фон Ларду: во-первых, передай Льену, чтобы сегодня любыми силами затащил своего приятеля в Вольный квартал: пускай покутят там, пошляются, позадирают других гуляк - словом, пусть развлекаются там. Сегодня и, пожалуй, завтра. Встретят беловолосого эльфа - пусть попробуют убить. Льену особо не высовываться - возможно, убьет всех как раз эльф, хотя это маловероятно. Когда будут какие-либо результаты - сообщать мне немедленно и в любое время. Да, как только что-нибудь произойдет по этому делу - поставить в известность фон Ларда. Пошли к нему кого-нибудь из тех, про кого он точно знает, что тот работает со мной.
   - Сегодня и завтра ты должен дежурить в ночь в Вольном квартале. Держись поближе к кабакам и тавернам - там будет кутить сын фон Ларда. Скорее всего, он затеет драку с беловолосым эльфом. Раньше времени не вмешивайся, пусть кого-нибудь убьют. Идеально - либо эльфа, либо младшего фон Ларда. После всех арестовать, невзирая на титулы и привелегии. О результатах драки доложить мне лично, до моего приказа более ничего не предпринимать.
   - На Тополиной улице в Вольном квартале живет эльф-вампир. Он серьезно истощен, и сегодня ночью, в крайнем случае - завтра, выйдет на охоту. Ты должен установить слежку за домом, и когда эльф выйдет - начать зов. Он не должен тебя услышать или почуять - просто осторожно веди его за собой, незаметно и скрытно. В Вольном квартале будет кутить группа золотой молодежи под предводительством младшего фон Ларда. Они и вампир должны встретиться. До этого момента вампир питаться не должен. Отчитаешься мне лично после рассвета.
   - Кирандрелл, я хочу, чтобы ты установил в моем кабинете зеркало, настроенное на Кайрана. Необходима круглосуточная слежка. Доступ - только мне. Возражения не принимаются.

Глава XI - Сны и предсказания

   Костер почти догорел. Последние язычки пламени неуверенно приплясывали на краснеющих угольях, завершая последний танец. До рассвета оставалось еще часа два, и стоило бы подбросить дров - ночь выдалась холодная и сырая. Но Талеанис не обращал внимания ни на гаснущий костер, ни на боль в уставших мышцах, ни на подкрадывающуюся промозглую прохладу. Ему было очень плохо.
   Прошло уже девять суток с той кошмарной ночи, а полуэльф все никак не мог забыть ее. Стоило закрыть глаза, и перед внутренним зрением вставали перекошенная диким хохотом морда Левиафана, изумрудное пламя ярости в глазах выкрикивающей проклятие эльфы, растерзанное тело тифлинги на каменном алтаре, усеянная трупами и умирающими сожженная деревня... Когда воспоминания становились совсем нестерпимыми, Мантикора с силой надавливал на веки, и перед глазами еще некоторое время плавали цветные круги, за которыми не разглядеть было страшных картин, но в его ушах начинал звучать ликующий вопль Левиафана, смешивающийся с предсмертным хрипом тифлинги, крики умирающих и мольбы о пощаде...
   Но хуже всего было одно воспоминание, от которого нельзя было отделаться ни цветными кругами, ни зажиманием ушей ладонями, ни даже сном: пронзительный взгляд темных глаз эльфийской богини, вскользь брошенный на распластавшегося полуэльфа. В этом взгляде не было ни ненависти, ни презрения, не желания убить - только боль и сострадание. Она будто бы жалела его - перебившего около сотни ее эльфов, ее детей, изнасиловавшего ее служительницу, выпустившего на свободу ее заклятого врага...
  
   - ...Вот мы и встретились, Левиафан.
   В голосе Дианари Лиаласы звучала сталь. Это казалось вопиюще неправильным - ее голос должен был журчать, как весенний ручей, плясать перезвоном серебряных колокольчиков, лететь вечерним ветерком, но не звенеть ледяной сталью меча.
   - Да, Дианари, вот мы и встретились. Помнится, последняя наша встреча проходила в более неприятных для тебя обстоятельствах, - безгубый рот демона искривился в издевательской ухмылке, но глаза остались серьезными и настороженными.
   - Я бы не советовала тебе об этом упоминать, - лицо ее потемнело, хотя слова и прозвучали совершенно спокойно.
   - Это почему же? - настороженность ушла из взгляда Левиафана. Осторожность осталась, а вот напряженной настороженности, готовности в любой момент атаковать или быть атакованным не стало. И Мантикоре показалось, что это дурной знак. - Мне кажется, мы тогда очень неплохо провели время... неужели тебе не понравилось представление, которое я устроил? Разве не здорово было посмотреть, как...
   - Замолчи, - она произнесла это очень тихо, но демон почему-то осекся. - Левиафан, мы знакомы не одну тысячу лет. Тебе уже не удастся задеть меня напоминанием о твоих преступлениях - это было слишком давно. Ты пытаешься сыпать соль на раны, но, слишком долго просидев в клетке, ты не учел, что мои раны давно закрылись. Потому не трать ни свое, ни мое время, а выслушай, что я тебе предлагаю.
   - Мы не сможем договориться, госпожа моя, - демон сделал несколько шагов, оказываясь совсем рядом с прекрасной эльфой, но та даже не шелохнулась. - Что бы ты ни предложила - я всегда откажусь. Даже если ты отдашь мне себя в уплату за жизнь этого дрянного мирка - я не соглашусь. А ведь ты именно это и хотела предложить, не так ли?
   Вжавшийся в землю Талеанис не поверил своим ушам - в голосе твари звучала почти что нежность. Казалось, он сейчас протянет свою уродливую когтистую лапу и ласково погладит эльфийскую богиню по щеке, бережно касаясь тонкого, совсем не портящего ее красоту шрама.
   - Я не повторяю своих ошибок, враг мой.
   - Отрадно слышать. Значит, нам все еще будет интересно. Ты по-прежнему меня ненавидишь, я по-прежнему желаю, чтобы ты принадлежала мне...
   - Нет, Левиафан. Я устала тебя ненавидеть, - покачала головой Дианари. Мантикора поразился тому, насколько безразлично и измучено звучал ее голос. - Я просто хочу, чтобы тебя не было. И только поэтому я желаю, чтобы ты выслушал мое предложение.
   - Ты огорчаешь меня, госпожа моя.
   - Не надо этих игр. Еще пару часов назад ты называл меня "одноухой тварью".
   - Игра была тогда. Ты знаешь все это не хуже меня.
   - Левиафан, я в последний раз говорю: выслушай меня. Между нами не будет мира - никогда не будет. Я тебя не ненавижу, не презираю, не желаю тебе мучительной смерти. Я просто хочу, чтобы тебя больше не было, нигде и никогда. И потому я сейчас говорю с тобой.
   - Хорошо. Я слушаю тебя, Дианари Лиаласа.
   - Выбор очень прост - вариантов не так уж много. Мы можем снять сферу. Всего на один миг - но тебе его хватит, ты очень хорошо умеешь исчезать даже из самых надежных клеток. Я встречу тебя там, в открытом Междумирье, где силы наши будут равны. Если желаешь, я дам тебе время придти в себя и освоиться, но я буду поблизости. Когда ты будешь готов, мы принесем клятву на крови и силе, и сразимся насмерть. Если ты победишь, тебе никто не будет чинить препятствий, и ты сможешь спокойно уйти из Прайма. Если выиграю я...
   - То мне будет совершенно все равно, что после этого будет, - перебил ее демон. - Я понимаю, это первый вариант?
   - Да. Второй вариант - мы не снимаем сферу, ты остаешься здесь. Но тогда берегись, берегись меня, Левиафан - когда я тебя ненавидела, у меня были какие-то чувства, и они мне мешали. Сейчас я просто хочу, чтобы тебя не стало, и мне ничто не помешает. Я уничтожу тебя, уничтожу безвозвратно и навсегда. Потребуется - отдам свою жизнь. Потребуется - позволю Валлентайну и Асмодею погибнуть вместе со мной. Прошло то время, когда их жизнь была для меня важнее твоей смерти. Мы все готовы умереть ради того, чтобы тебя не стало. Выбирай. Бой в Междумирье даст тебе шанс. Здесь у тебя шанса не будет. Мы готовы на все, даже на самое страшное. Пока еще жив этот мир - Раадан тебя не тронет, не имеет права. Но если... Если из-за тебя случится Приход - он не пощадит ни меня, ни тебя, ни этот мир, ни даже весь сектор. Пусть ценой нескольких миллиардов жизней - но тебя уничтожат.
   - Не надо запугивать меня, Дианари, - покачал рогатой головой Левиафан. - Не надо всех этих пафосных и громких слов - "не пощадит", "не пожалею", "погибнем ради"... Мне надоела эта мишура, и я слишком хорошо знаю твое нежное сердечко. Мне достаточно будет сжать в кулаке сердце твоего некроманта, и ты на коленях будешь ползать перед Рааданом, будешь умолять его оставить меня в покое, а когда он дрогнет и согласится, я все равно сожму пальцы и заставлю тебя увидеть брызнувшую кровь.
   - Это твой ответ?
   - Да. Я останусь здесь. Вам нечего мне противопоставить, вы не имеете права снять сферу и открыть мир, а без того вам не получить здесь и десятой доли силы. Я здесь - по праву, и не пройдет и трех лет, как я обрету прежнюю мощь.
   - На это тебе не хватит жертв.
   - Даже если так. Я все равно буду сильнее вас всех, вместе взятых. Я истреблю твоих детей, Дианари, и ты не сможешь мне помешать. Я наберу силу, верну себе свою полную мощь, и тогда сфера сама не выдержит меня. Или же не выдержишь ты, когда я освежую очередную твою остроухую дочурку, и воплотишься, сама разломав мою клетку.
   - Я уже воплотилась, Левиафан, - устало сказала Дианари. - Я уже здесь. И пусть от моих возможностей в этом мире остается лишь сотая часть - мне этого хватит. Я слишком сильно хочу, чтобы тебя не стало. Я бы навязала тебе бой сейчас, но нас обоих защищает остаточная энергия воплощения. Потому мы встретимся в другой час и в другом месте - но мы встретимся, и я не дам тебе ни единого шанса. Я хочу, чтобы тебя не стало.
   Талеанис осторожно, стараясь не шуметь и не привлекать к себе внимания, пополз прочь от поляны. Действие наркотика наконец-то окончательно прошло, и понимание содеянного настигло полуэльфа - медленно, но неотвратимо. Он догадывался, что пока еще не может себе представить даже половины последствий своей необдуманной, эгоистичной мести, но и того, что он знал, было слишком много для него одного.
   За деревьями показался просвет. Мантикора оглянулся - богиню и демона от него отделяла густая роща, и если они до сих пор не обращали на него внимания, значит, и дальше не будут. Пошатываясь и цепляясь за корявый ствол затронутого магией Левиафана и почему-то не исцеленного светом Дианари дерева, он поднялся и побрел вперед, глядя под ноги и стараясь не споткнуться о выползшие там и тут из-под травы скорченные корни. Но на мгновение какой-то звук отвлек его внимание, левая нога тут же провалилась в прикрытую мхом нору, щиколотку ожгло болью - "только бы не перелом", успел подумать Талеанис, растягиваясь на земле. В следующее мгновение он открыл глаза и увидел прямо перед собой эльфийскую деревню.
   Здесь владычествовала смерть.
   Немногочисленные уцелевшие дома скалились выбитыми глазницами окон. Облизанные жадными языками пламени стволы деревьев местами полопались от жара, и теперь кровоточили белесым липким соком, еще недавно зеленая, трава побурела от огня и крови. И везде, везде лежали мертвые тела.
   С трудом встав на ноги, Мантикора зачем-то пошел вперед. Никогда после он не смог ответить себе - зачем он это сделал? Что хотел увидеть, о чем узнать, чего добиться? Он не знал, зачем, он просто чувствовал, что не сможет обойти это десятой дорогой, не сумеет сейчас развернуться и уйти, оставляя за собой наполненное смертью пепелище. Он шел по погубленной деревне, и взгляд его то и дело цеплялся за смутно знакомые лица. Конечно же, он не мог знать этих эльфов на самом деле, он видел-то их всего однажды в жизни - когда пришел их убить, одурманенный наркотическим питьем, сходящий с ума от страха и ненависти, почти потерявший рассудок. Казалось, как вообще можно что-либо запомнить, находясь в таком состоянии? Но Талеанис к своему ужасу понял, что на самом деле запомнил каждого. Он смотрел на коченеющий в предрассветной прохладе труп, и видел перед собой перекошенное ужасом лицо, слышал просьбы о пощаде, его пальцы вновь чувствовали невыразимую легкость полуторного меча, рассекающего плоть и кости. Вот этому светловолосому юнцу он пронзил сердце - быстрая, легкая смерть. А вот его отцу, с кинжалом бросившемуся на убийцу, вспорол живот и оставил - наверное, несчастный только недавно умер, промучившись большую часть ночи. Вот лежит женщина, красивая, зрелая, ей не меньше пятисот - было до того, как клинок рассек ее почти пополам. Девочка с огненно-рыжими волосами, в которых почти не видна кровь из размозженного ударом черепа - бесы сказали, она не нужна, и Мантикора равнодушно прикончил ее. Действительно равнодушно - к тому времени ему уже поднадоело убивать.
   И еще одна девушка, совсем молодая, еще даже несовершеннолетняя, наверное. Живот распорот, внутренности тянутся за ней футов десять - куда-то ползла, не в силах смириться с неизбежной гибелью, ползла, еще не зная, что уже мертва, что никто не поможет, никто не уймет боль, не исцелит рану, не вернет к жизни. Или она ползла к чему-то? Быть может, к возлюбленному, чтобы в последний раз обнять его, или к матери, надеясь на защиту? Или...
   Все еще охваченный жутким оцепенением, Талеанис подошел к ней совсем вплотную, , пригляделся...
   Девушка обнимала ребенка лет тридцати, не больше. Лица не было видно - только темно-рыжие волосы, в которых белела широкая седая прядь над виском. И этот ребенок был жив, хоть и без сознания - плечи слегка опускались и поднимались. Маленький эльф дышал, неглубоко, но ровно.
   Мантикора опустился на колени перед страшной парой, протянул руку... Он не знал, зачем это делает, но зато отчетливо понимал, что не сможет бросить здесь ребенка, даже если этот ребенок при первой возможности вонзит ему в спину его же меч.
   И в это мгновение девушка, которую Талеанис небезосновательно посчитал мертвой, подняла голову и открыла глаза.
   Полуэльф отшатнулся.
   В ярко-синих глазах стояли боль и непонимание. И, как часом назад, во взгляде богини - ни капли ненависти. Боль, непонимание и... жалость. Она жалела его, эта маленькая эльфочка, умирающая в чудовищных муках - жалела его, своего убийцу, монстра, уничтожившего ее дом, зарезавшего ее семью, ее друзей... Она жалела его.
   - За что?.. - прошептали синеющие губы. - Это больно... так больно... зачем? Мы не сделали тебе... ничего плохого? Очень больно... за что?
   Больше всего Талеанису хотелось броситься бежать. Бежать на край света, как можно дальше отсюда, куда угодно, лишь бы больше никогда не видеть взгляда синих, мутнеющих от предсмертной муки глаз. Еще он хотел упасть перед ней на колени и вымолить прощение, но он и так стоял перед ней на коленях, а времени на мольбы не оставалось, как не было его у всех, убитых им сегодня - по хрупкому телу девушки прошла предсмертная дрожь.
   И Талеанис сделал единственное, что он вообще мог еще сделать - выдернул засапожный нож и молниеносно вонзил его в сердце умирающей, избавляя ее хотя бы от последних мучений. Эльфа содрогнулась в последний раз, ее тело резко распрямилось - и обмякло. Мантикора провел ладонью по искаженному лицу, стирая с него следы болезненной агонии и навеки закрывая синие глаза, которые так мало успели повидать...
   Несколько минут он стоял на коленях подле ее тела. А потом все, произошедшее в последние несколько часов, обрушилось на полуэльфа одной безжалостной волной ужаса, боли и отвращения к самому себе. Он закричал, страшно, безнадежно, рухнул на землю, заходясь в судорожных, не приносящих облегчения рыданиях, забился в корчах, пытаясь исторгнуть из себя саму память о прошедшей ночи...
   Талеанис не знал сколько времени он провел в этом исступленном состоянии, и когда оно перешло в бессознательное. Но в себя он пришел от того, что рядом, до боли вцепившись тонкими, но сильными пальчиками в его руку, тихонько плакал ребенок.
   Хотелось остаться здесь навсегда. Хотелось не открывать глаз, не шевелиться, сделать вид, что он тоже умер, как и все вокруг - и через некоторое время все-таки умереть по-настоящему. Еще хотелось вернуться на сутки назад и бежать, бежать из Крионэйского княжества, пока еще не поздно, пока Левиафан заперт, пока все еще живы, пока предательский клинок не вонзился в грудь князя Нортахела... Но вместо этого пришлось заставить себя встать, подхватить на руки маленького эльфийского ребенка и, прижимая его к себе так, чтобы тот не увидел больше, чем уже увидел, быстрым шагом уйти из сожженного поселения, где вольготно расположилась на трупах прежних его жителей новая обитательница - сытая до икоты Смерть.
   Полмили, отделявшие деревню от озера, Мантикора быстрым шагом преодолел минут за десять. Все это время ребенок на его руках тихо всхлипывал, а полуэльф, в детстве немало провозившийся с маленькими орчатами, все шептал что-то утешительное, совершенно бессвязное и бессмысленное, но успокаивающее. Подойдя к самой кромке воды, где в озеро спускалась отполированная водой и ветром толстая коряга, он усадил малыша на гладкий ствол и бережно отвел грязные, мокрые от слез волосы с лица.
   И едва не свалился в воду, разглядев спасенного.
   Во-первых, это была девочка. Во-вторых, лет ей было вовсе не тридцать - от силы, шестнадцать. И, в-третьих, эльфой она не была. Точнее, была, но, как и сам Мантикора - лишь наполовину.
   - Не может быть, - прошептал Талеанис, во все глаза разглядывая юную полуэльфочку.
   Ее возраст соответствовал человеческим тринадцати-четырнадцати. Внешне малышка удалась в эльфийскую родню - правильные черты лица, длинные густые волосы, идеально гладкая, светлая, словно бы фарфоровая кожа - но телосложение ее, хоть и достаточно изящное для полукровки, было достаточно крепким. В глазах необычайного золотисто-орехового оттенка застыли страх и... надежда?
   - Как ты, маленькая? - стараясь, чтобы его голос прозвучал как можно дружелюбнее, просил Мантикора. - Ты в порядке? Тебя не ранили?
   - Кажется, нет... он ушел? Ночной убийца... он ушел?
   Солгать было так просто, что это казалось неправильным.
   - Да. Он ушел, и больше не вернется. Никогда.
   - Он всех убил, да? Никого не осталось? - тихо спросила девочка. И по ее тону Талеанис понял - она уже знает ответ.
   - Да. Прости... но никого не осталось. Только мы с тобой.
   - А ты к кому приехал?
   Полуэльф замялся. Он не хотел лгать малышке, но сказать правду... нет, невозможно.
   - Я приехал к князю Нортахелу.
   - Он твой отец?
   Мантикора на мгновение прикрыл глаза. Вспомнил рассказ Растэна о его настоящем отце, вспомнил взгляд эльфийского князя - взгляд, которого он никогда не видел, но который почувствовал в одно из мгновений боя, ощутил кожей - и проигнорировал: слишком этот взгляд не соответствовал моменту. В нем была какая-то... безнадежная, обреченная, но все же живая надежда? Мысленно произнес: "князь Нортахел - мой отец". Ложь... но все же не прямая, и не такая страшная, как правда.
   - Что-то вроде того. Как тебя зовут?
   - Лианна.
   - Красивое имя... Лианна, я сейчас должен уйти ненадолго. Где-то через час-полтора я вернусь, и мы уедем отсюда... ты ведь хочешь уехать?
   - Не хочу. Но надо, - серьезно ответила девочка, и Талеанис в очередной раз с трудом сдержал дрожь: она была слишком взрослой и слишком спокойной для ребенка ее возраста, только что пережившего такое, а в ореховых глазах, если приглядеться, можно было увидеть слишком недетскую решимость.
   - Пока меня не будет - искупайся и постирай свою одежду, хорошо? Только никуда не уходи, пока я не вернусь.
   - Хорошо. Только оставь мне нож.
   - Боги... зачем тебе нож? - поперхнулся полуэльф.
   - Если вернется ночной убийца, я должна себя защитить и убить его.
   - Он не вернется. Обещаю.
   - Ты уже убил его?
   - Да.
  
   В тот день они ушли очень далеко: Талеанис, не чувствуя усталости, шел так быстро, как только успевала Лианна. Когда она уставала - а это случалось на удивление нечасто, девочка оказалась по-человечески выносливой - Мантикора брал ее на руки. С такой ношей приходилось идти медленнее, но он хотел за день уйти как можно быстрее от уничтоженной и, что скрывать, разграбленной им деревни - эльфам уже все равно, а им с Лианной в путешествии многое должно было потребоваться. Когда солнце начало садиться за горы, путники были уже в восьми лигах от озера Крионэ, и только тогда полуэльф решился остановиться на ночлег. Быстро поев сухих фруктов и сладких лепешек, они легли спать. Ночью Талеанис проснулся от плача... Лианна прорыдала на его плече часа два, и забылась тяжелым сном незадолго до рассвета. В путь они двинулись около полудня.
   Теперь Мантикора уже не гнал так быстро, за второй день они прошли всего три лиги. Полуэльфочка всю дорогу молчала, замкнувшись в себе - односложно отвечала на его неловкие вопросы, не заговаривала сама, и, наверное, если бы Талеанис не вспомнил в середине дня, что стоило бы сделать привал и отдохнуть, то она так бы так и шла, пока не свалилась от усталости, но не пожаловалась бы.
   Третий, четвертый и пятый дни ничем не отличались от второго, кроме пройденного расстояния - в день путники покрывали примерно пятнадцать миль, но до границы эльфийских земель и империи их отделяло еще не меньше тридцати лиг, и хорошего настроения этот факт не добавлял.
   Равно как и то, что с той ночи Талеанис нормально спал лишь однажды - на самом первом привале, после восьми лиг, две из которых он отшагал с Лианной на руках. Все остальное время... Едва заснув, он тут же просыпался от кошмаров. Каждую ночь ему снился Нортахел. Эльфийский князь смотрел на Мантикору своими огромными глазищами, и полуэльфу все время казалось, что эти живые глаза - на мертвом лице... Нортахел пытался что-то ему говорить, но Талеанис не слышал ни единого слова. Тогда князя сменяли картины возрождения Левиафана и пейзажи деревни - сперва яркие и живые, а потом обгоревшие, наполненные смертью и болью умирающих, и над всем этим звенел голос черноволосой жрицы: "Проклинаю тебя!".
   Полуэльф всю жизнь считал, что ко всему можно привыкнуть, если постараться. Но Лианна спала, завернувшись в его плащ, а к нему, зловеще шурша листьями, подступала восьмая ночь, полная кошмаров, и Талеанис знал, что будет ничуть не легче, чем в первый, третий или восьмой раз.
   Знал - но все равно пытался заснуть. Да, он просыпался разбитым, и не меньше пяти минут уходили на то, чтобы просто заставить себя открыть глаза и встать, но все же тело немного отдыхало за эти несколько мучительных часов. А чтобы идти, нужны были силы.
   Костер догорел. Талеанис, прислонившись спиной к дереву, медленно сползал в жадно тянущую к нему свои скользкие щупальца бездну сна.
  
   Мантикора шел по бескрайнему лесу. Он не помнил, как здесь оказался, не знал, куда идет, не понимал толком, где вообще находится - просто шел вперед, иногда сворачивая, чтобы обойти вывороченные из земли корневища или наполненную мутной водой яму. Под ногами стелился бледно-золотистый туман, сквозь темные кроны деревьев виднелось непроглядно-черное, будто бы бархатное небо, усеянное мириадами непривычно ярких звезд.
   В какой-то момент стволы расступились, и полуэльф вышел на странную поляну - идеально круглую, залитую звездным светом. Посреди поляны, вдвое превышая окружающие ее деревья, рос невероятной толщины дуб.
   - Наконец-то! - прозвучал до ужаса знакомый голос.
   Талеанис остановился, как вкопанный, побледнел, оглядываясь.
   Из-за гигантского ствола вышел Нортахел - такой, каким он был до встречи со своим пасынком: высокий, некрасивый, насмешливый.
   - Я уже думал, что так и не смогу достучаться до тебя.
   - Ты? - выдохнул Мантикора, отступая на шаг и пытаясь нашарить на поясе рукоять меча.
   - Не ищи, ты без оружия. Я, впрочем, тоже.
   - Но ведь я...
   - Да. Ты меня убил. Я помню, не переживай. Ты меня убил, и, поверь, вполне надежно убил. Сейчас мы находимся в твоем сне. Я пришел поговорить о том, что ты сделал...
   - Дух невинно убиенного пришел мучить своего убийцу? - сарказм получился плохоньким и очень неуверенным, но Нортахел усмехнулся.
   - Дался ты мне... убийца несчастный. Речь пойдет не обо мне... то есть, и обо мне тоже, но в основном все же о тебе и о том, что делать дальше. Нужно как-то исправлять последствия совершенной тобой глупости.
   - И мы вот так вот просто будем разговаривать? - Талеанис понимал, что его слова звучат глупо, но этот вопрос слишком терзал его.
   - Как-как... голосом. Вернее, если уж конкретизировать, то путем обмена мыслеобразами, хотя тебе...
   - Я не об этом, - перебил его полуэльф. - Ты убил мою мать. Ты хотел убить меня, но в результате мне удалось убить тебя. Как мы можем теперь просто так... разговаривать? Я тебя ненавижу, ты меня, полагаю, тоже.
   - То, что ты сотворил с моим народом, дает мне право ненавидеть тебя, логично? - ухмыльнулся князь. - Что же касается твоей ненависти... выслушай меня, а потом уже думай, есть ли у тебя такое право - ненавидеть меня за то, что я сделал. Мне, конечно, глубоко безразлично твое мнение, но все же было бы любопытно посмотреть на тебя, когда ты поймешь, в чем дело. По-настоящему поймешь, а не так, как тебе сейчас кажется.
   - Ты убил мою мать за то, что она полюбила человека, ты хотел убить меня еще в младенчестве за то, что я наполовину человек. Ты считаешь, есть хоть что-то, что способно оправдать тебя в моих глазах? - окончательно осознав, что это всего лишь сон, и что Нортахел не может причинить ему вред, Мантикора успокоился. Пожалуй, если бы у него был выбор - этот разговор, или те кошмары, что он видел по ночам в последние дни, Талеанис предпочел бы эльфа.
   - Во-первых, все не так, как тебе представляется. Тебя я должен был убить, чтобы ты не убил меня...
   - Ты действительно считаешь, что твоя жизнь стоит жизней ни в чем неповинной женщины и новорожденного младенца? - если бы у него сейчас был меч, Мантикора бросился бы на Нортахела, совершенно не думая о последствиях.
   - Ты молод, неопытен и попросту глуп, - резко оборвал его князь. - Замолчи и слушай меня. Можешь мне не поверить, мне это безразлично, но тебе, думаю, будет полезно знать: я любил твою мать всей душой, и именно за это я и поплатился. Но буду последователен. Все началось давно, очень давно... Около четырех тысяч лет назад. Наш мир был тогда охвачен страшной войной. Я не буду вдаваться в подробности, ты все равно не поймешь. Но суть в том, что сюда смогли попасть несколько десятков демонов под предводительством твоего нового приятеля, Левиафана. Мне сложно передать словами, какую угрозу они представляли для нас всех. Дошло даже до того, что эльфы, люди, орки и дворфы объединились против них, а ты знаешь, насколько мы все друг друга недолюбливаем. Мало-помалу объединенным войскам удалось уничтожить большую часть пришедших извне тварей. Большую часть - но не всех. И не Левиафана. Он уничтожал армии одним движением руки... это было страшно. Тогда несколько разумных - лесной эльф, три человека, орк, серая эльфа и дворф - собрали свою команду, решив, что где не может пройти большое войско, сможет проскользнуть маленький отряд. Семь месяцев они гонялись за Левиафаном по всему континенту, потеряли половину команды, но все же смогли заманить демона в ловушку. Дело осложнялось тем, что обычные заклятия, применяющиеся в подобных случаях - изгнание, заточение, и тому подобное - в отношении этой твари почему-то не срабатывали, и героям пришлось действовать нестандартным способом. Они нашли единственное исключение, и использовали его. При помощи проклятия Левиафана удалось заточить в одном из членов команды. Это был мой предок.
   Он умер спустя пятьдесят лет. И дух демона, скованный проклятием, перешел к сыну героя - вместе со знанием о том, что это такое, и что с этим нужно делать. От сына дух перешел к его сыну, не имевшему детей - после его смерти дух перешел к его старшему брату. И, через несколько поколений - к Милелейену, моему отцу. Я узнал о проклятии, хранителями которого был мой род, заблаговременно - отцу требовалась моя помощь, он доверял мне, и потому рассказал обо всем: о самом Левиафане, о том, как его пленили, и о том, как можно его освободить и как - уничтожить окончательно. Ты, вероятно, не знаешь, но любое проклятие... почти любое - можно снять двумя способами: либо при помощи сильного клирика, искренне заинтересованного в том, чтобы помочь проклятому, либо же выполнив обязательное ограничивающее условие. И чем сильнее проклятие, тем сложнее его снять первым способом. У Левиафана, понятное дело, не было ни единой возможности найти священника, готового ему помочь, зато у него было ограничительное условие, даже два. Первое - гибель всего нашего рода, но о невозможности подобного исхода позаботился мой прапрадед, у которого было восемнадцать детей. Второе... второе условие было не столь сложным, но зато заключало в себе возможность уничтожить демона окончательно. Я не буду цитировать дословно, ритуальный эльфийский ты все равно не сможешь понять, но общий смысл таков: если носителя духа убьет незаконнорожденный сын его жены, то Левиафан обретет свободу, но станет уязвим для собственного освободителя, и тот, пока жив, будет единственным в мироздании, кто способен навсегда уничтожить демона.
   Мой отец планировал уничтожить Левиафана навсегда. Он позаботился о том, чтобы у его жены был ребенок не от него. Этого ребенка, моего брата по матери, названного Кермистианом, он воспитывал сам - моя мать, обманутая отцом, даже не подозревала, что ее старший сын не от мужа - и воспитывал как убийцу демона. Отец хотел, чтобы Кермистиан убил его, выпустив тем самым Левиафана на свободу, а потом уничтожил демона.
   К сожалению, планам моего отца не суждено было сбыться. Узнав правду о своем рождении и предназначении, Кермистиан, любивший отца не меньше от того, что не был ему родным по крови, бежал из княжества. Спустя пять лет до нас дошла весть о том, что Кермистиана казнили в Империи, где тогда шло повальное истребление всех, не принадлежащих к расе людей. А вскоре после этого началась очередная война с людьми, которые хотели отобрать у нас часть леса. Войну мы выиграли, но мой отец погиб в бою. Хранителем проклятия стал я.
   Увы! Я не обладал железной волей моих предков, и Левиафану понемногу удалось источить кокон, в котором содержалось его сознание. Долгое время я не мог понять причину собственных периодических вспышек ярости, а когда понял, было уже поздно - демон рвался на свободу, и я мог только пытаться не дать ему вырваться. Тебе никогда этого не понять... мои дни были наполнены постоянной, ни на миг не прекращающейся битвой. Каждый час, каждый миг я сражался - когда ел или спал, когда обнимал свою любимую супругу, когда прогуливался в лесу, когда стоял стражу... всегда, понимаешь? Всегда. Постоянный, выматывающий бой - он сражался за свою свободу, я сражался за свой разум. Но в какой-то момент я понял, что силы мои на исходе, и через год или десять лет, но я проиграю. И я решил идти путем своего отца...
   И как раз в это время Инерика родила ребенка - получеловека, ублюдка, которого я люто возненавидел с первого же взгляда. Мне не стоило тогда приходить к ней... Если бы я узнал о ее измене и плоде этой измены заранее - я смог бы удержать себя в руках и использовал бы этот шанс, чтобы навсегда уничтожить Левиафана. Но я узнал слишком неожиданно для себя - я увидел Инерику, мою возлюбленную, мою самую прекрасную и желанную из женщин, с ребенком на руках - чужим ребенком, прижитым в мое отсутствие от какого-то бродяги.
   Если бы не проклятие, я бы оставил вас. Инерике пришлось бы уехать в другое поселение - не из-за ребенка, а всего лишь потому, что она больше меня не любила - но вы остались бы друг с другом, тебя вырастили бы эльфы, и история сложилась совершенно иначе. Если бы я знал заранее - я бы открылся ей, моей возлюбленной, и рассказал бы о своем плане - она согласилась бы, ради тебя - обязательно согласилась бы. Ты не представляешь себе, как твоя мать любила тебя - недолго, но любила. Или долго? Она любила тебя всю свою жизнь, с самого момента твоего рождения. Но увы - я ничего не знал, пока не увидел тебя у нее на руках.
   Не передать словами охватившие меня боль и гнев. Я готов был умереть на месте, лишь бы не видеть этого, лишь бы не знать о ее измене. Я был слаб в тот миг, я хотел убить тебя, вычеркнуть из своей жизни, как будто бы это могло что-то изменить, как будто бы это могло вернуть мне Инерику... И Левиафан воспользовался моей слабостью. Он перехватил контроль надо мной. Демон вынудил меня своими руками лишить жизни мою возлюбленную супругу - он боялся, что она в будущем помешает тебе освободить его. Он же не позволил мне убить тебя, внушив мне, что я навлеку на себя гнев Мерцающей Звезды, и я велел Илленмилю, верному другу и названному брату Инерики, унести тебя в лес и там бросить. Расчет Левиафана был верен - честный воин, Илленмиль не смог оставить младенца на верную гибель. Ты попал к оркам, они вырастили из тебя бойца, и демону оставалось лишь ждать, пока ты узнаешь правду о своем рождении и придешь отомстить за себя и за мать.
   Но я считал тебя погибшим. Ты не поверишь, но я сожалел о том, что избавился от тебя - следовало вырастить тебя самому, и самому же обо всем позаботиться. К сожалению, назад было уже ничего не вернуть.
   С того времени прошло два года. Мне удалось скрыть правду о том, что случилось с Инерикой - слухи, конечно, ходили, но даже Илленмиль поверил, что его названная сестра умерла в родах. И однажды ко мне пришел Алстикирен - быть может, ты его запомнил: это тот полуседой эльф с длинной косой, которому ты отрубил обе руки и оставил умирать. У Алстикирена было двое детей: Киммерион и Лианэй, юная красавица, возлюбленная Илленмиля. И ее Алстикирен предложил мне взять в жены. Разумеется, я удивился, и, разумеется, решил узнать, в чем дело. Тут следует сделать небольшое отступление - дело в том, что все мужчины нашего рода имеют способности к ментальной магии, это было необходимо для удержания сознания Левиафана в коконе. Я дальше многих продвинулся в изучении этой науки, и мне не составило особого труда проникнуть в разум Алстикирена и выяснить, что случилось. Оказывается, этот достойный эльф, воспитанный в достаточно строгих правилах, случайно застал свою юную дочь в объятиях Илленмиля. Вне себя от ярости, он пристрелил любовника дочери, ее саму запер дома, а теперь пытался хоть каким-то способом скрыть ее "позор". Не знаю, что меня подтолкнуло так поступить, но я напряг свои силы и смог ментально дотянуться до дома Алстикирена и проникнуть в сознание Лианэй. И был немедленно вознагражден за свои усилия: девушка понесла ребенка от Илленмиля.
   Лучшего варианта для меня быть не могло: брак по необходимости, никаких лишних чувств, кроме соблюдения приличий на публике, чужой ребенок, которого я смогу вырастить так, как мне нужно, и который, став взрослым, сыграет свою роль, убив меня, а затем - и самого Левиафана. Разумеется, я тут же согласился на предложение Алстикирена, немало порадовав старого эльфа своим желанием заключить брак без промедления, буквально на следующий день.
   Но мне не везло. Алстикирен не придумал ничего умнее, кроме как тут же сообщить дочери о том, как он устроил ее судьбу. Бедная девочка, только что пережившая гибель своего любимого от рук ее родного отца, перепугалась до смерти и на рассвете сбежала вместе с братом. К сожалению, об их дальнейшей судьбе мне ничего неизвестно.
   Десять лет назад я узнал, что ты выжил. С того момента я постоянно наблюдал за тобой, рассчитывая, что если ты вырастешь достаточно сильным и умелым воином, не лишенным способности думать, то когда придет время, я найду тебя, расскажу тебе все, и предупрежу, что произойдет сразу после моей смерти. Если ты адекватно отреагируешь на мой рассказ, я обучу тебя некоторым приемам, которые помогут тебе убить Левиафана, а потом ты убьешь меня, высвобождая демона. Но увы - я не успел. Ты нашел меня первым, я не был готов к этой встрече, и не смог сдержаться - слишком ты похож на мать. Левиафан легко и незаметно перехватил контроль над моим разумом, спровоцировал тебя на немедленный поединок и не позволил мне убить тебя, когда ты упал. Что было дальше, ты знаешь и сам.
   Теперь тебе решать. Ты - незаконнорожденный сын моей жены, бастард из пророчества. Ты уже убил меня и уже освободил Левиафана. Ты уже отомстил мне - отомстил так страшно, что я, не имея права ненавидеть тебя за то, кем ты родился, благодарен тебе за то, что ты дал мне повод тебя все же ненавидеть. Я никогда не прощу тебе того, что ты сделал, и ты сам, если в тебе есть хоть капля благородства твоей матери, никогда себя не простишь. Но, тем не менее, у тебя есть один шанс исправить то, что ты сделал. Ты - бастард из пророчества, единственный, кто мог освободить Левиафана, и единственный, кто теперь может его убить. Я ненавижу тебя, полуэльф, и всегда буду ненавидеть. Но я умоляю тебя - уничтожь Левиафана, сыграй свою роль до конца! Искупи свою вину - не передо мной, и даже не перед самим собой - хотя бы перед Лианной. Она полуэльфа, как и ты, она твоей крови, она тебе уже почти родная, и ты сжег ее дом, убил ее сестру, заменившую малышке мать, ты уничтожил всю ее прежнюю жизнь, и нашел в себе силы солгать, глядя ей в глаза, что это сделал не ты. Так искупи свою вину перед ней. Тебе плевать на меня, на всех, убитых тобой в ту ночь - но не на нее. Так уничтожь Левиафана - ради нее! Я ненавижу тебя, но я готов на коленях умолять тебя: доведи дело до конца. Ты его освободил - тебе его и убивать. Никто, кроме тебя, на это не способен.
   Я сказал тебе все, что должен был, полуэльф. Теперь решать тебе. Я же больше не желаю тебя видеть. Прощай.
  
   Проснувшись на рассвете, Талеанис долго лежал без движения и вспоминал свой странный сон. Каждое слово Нортахела впечаталось в его память огненными буквами, он мог закрыть глаза - и увидеть эти слова, пылающие яростью и мольбой. Мантикора помнил все, сказанное эльфийским князем - и отдал бы половину своей жизни за возможность это забыть.
   Бегство на восток продолжалось. Несколько раз на пути встречались следы поселений эльфов, и путникам приходилось делать крюк в несколько лиг, чтобы обогнуть их и не нарваться на Лесную стражу. Лианна окрепла, и уже без труда выдерживала заданный полуэльфом темп - она вообще была на удивление сильной и выносливой для своего возраста и происхождения. Еще она стала спокойно спать: девочку больше не мучили кошмары, она начала сама заговаривать со своим спутником, хотя все еще не спрашивала, куда они идут, и зачем, и почему не остановятся в любой из встретившихся по пути деревень. На одиннадцатый день путешествия она попросила Талеаниса научить ее обращаться с мечом - Мантикора сперва рассмеялся, но потом потратил два вечера на то, чтобы выстругать из дерева тренировочные клинки.
   Дни шли один за другим, все больше лиг оставалось позади, и все меньшее расстояние отделяло двух полуэльфов от границы. Лианна с каждым днем доверяла своему спутнику все больше, а он издалека ею любовался, сожалея, что она не постарше хотя бы лет на пять. Рыженькая, кареглазая, она обещала вырасти настоящей красавицей, а белая прядка надо лбом придавала ей неповторимый шарм.
   "Быть может, у меня еще есть какое-то будущее", - говорил себе Талеанис, наблюдая за тем, как ловкая, словно белка, Лианна забиралась на высокую яблоню нарвать недозрелых, но уже вполне съедобных фруктов.
   Он уже почти что поверил, что Нортахел ему просто приснился.
   Почти.

Глава XII - Площадь Пяти Эшафотов

  
   Вино горчило. Непривычно, непривычно настолько, что почти незнакомо, и понадобился не один час, чтобы понять: нет, все-таки знакомо, но так давно, что уже почти забыто. Горечь, отравляющая вкус любого напитка, любой пищи, горечь, отравляющая даже воздух. Непривычная. Из детства, которого не было. Откуда-то из самых первых дней жизни. Когда-то тесно переплетенная с осознанием собственного существования. Горечь обиды.
   Вега отвык от этого чувства. Все было: боль, ненависть, ярость, отчаяние, страх, обреченность и снова боль... но не обида. Двести пятьдесят лет, шутка ли? Или больше? Дьявол его знает, да и неважно. Важно только, что сейчас от жгучей обиды вино горчит так, что водой бы запивать - вот только она на вкус не лучше.
   Сорвался. Глупо сорвался, на ровном месте, без причины, без повода. И не так это страшно, как страшно, что не смог завершить начатое. Довести дело до конца, до полного конца всего и навсегда. Позволил себе помешать. Именно позволил - ничего бы оборотень не успел, никакая скорость не способна обогнать один короткий удар по ближайшей цели: собственному сердцу. Сам Вега себе помешал, и никто другой. Какая-то часть его, несогласная сдаваться, не желающая умирать, не так умирать! А ведь казалось, что не оставил в себе ничего лишнего, избавился от всех старых, но живучих призраков. Но и это не страшно. И что ранить себя позволил - тоже не беда. Все это - не повод для обиды.
   А вот что позволил себе неслыханное - душу раскрыть перед чужаком! - это уже непростительно. Всегда знал - нельзя. Всегда знал - не поверят, не поймут, высмеют, или, чего доброго, пожалеют. Нельзя. Но сделал. Излил душу... мальчишка!
   И получил в ответ по полной программе.
   Даже вином не запить - горчит.
   На миг ведь даже поверилось - нашел друга, которого никогда не было. Брата не по крови, но по духу. Того, кому спину доверить можно, того, кого сам прикрывать до последнего вдоха будешь. Равного.
   А он - сапогами по душе. Нечищеными.
   Одно хорошо - разозлил. Всерьез разозлил, надолго. Пока за обидой ничто другое и не ощущается почти, но Вега знал, предчувствовал это обжигающее вены, покалывающее, слегка пьянящее состояние радостной, немного безумной ярости. Только боем можно успокоить, только чужой кровью остудить.
   Ничего. Все еще будет.
   Лишь бы Рагдара больше никогда не встречать. Не нужно этого. Убьет, к Ярлиговой бабушке.
   Знать бы еще, кто - кого.
  
   Сегодня пошел снег. Несколько дней еще полыхали кое-где красные и фиолетовые соцветия поздних астр, а сегодня заскучавший от долгой осени Мидиград накрыло мягкое белое одеяло. Стоял полный штиль, и ничто не мешало огромным фигурным снежинкам медленно и величаво спускаться с пушистых небес.
   Остановившись у широкой гранитной лестницы, спускающейся к воде, Вега стянул перчатки и скинул капюшон, подставляя обнаженную кожу холодным поцелуям зимы. Терзавший его жар ярости и желания убивать не остыл, нет - но ушел глубже, свернулся готовой к броску коброй в глубине сознания, позволяя разуму оставаться трезвым и расчетливым.
   Когда проваливаешься в мутный омут непонимания, как и для чего дальше жить, если хочешь все-таки выжить - первым делом нужно поставить перед собой цель. Неважно, какую - лишь бы был ориентир, вектор движения на ближайший отрезок времени. Даже за несколько часов ситуация может измениться, что же говорить о, хотя бы, паре лет?
   Нет, Вега по-прежнему не испытывал желания жить и не видел никакого смысла в продолжении своего существования. Но злые, обидные, хлесткие слова Рагдара зацепили его слишком сильно - теперь де Вайл отказывался сдаваться просто из принципа. Кроме того, в глупой, но яростной речи варвара нашелся маячок, за который оказалось легко зацепиться и найти себе эту самую промежуточную цель. Мелкую, незначительную цель, которая поможет продержаться еще немного - по мнению самого Веги. Глобальную, практически недостижимую задачу - по мнению любого обитателя этого мира.
   Вега решил получить стальной медальон Гильдии. Во-первых, это было непросто, а значит - интересно. Во-вторых - кое в чем Рагдар был прав: человека со стальным медальоном никто и никогда не станет спрашивать, кто он и откуда. Да и заработать настоящее имя, гражданство, титул в Гильдии несложно, если ты хороший наемник. Де Вайл не сомневался, что он станет не просто хорошим - лучшим. Несколько лет увлекательной работы, пара-тройка ярких, заметных дел, с десяток - сложных операций, о которых будут знать только заказчик, исполнитель и... кто-нибудь из Тринадцатого департамента, кому надо будет вовремя подкинуть информацию, и дело сделано: специальный отдел заинтересовывается талантливым наемником, а наемник к тому времени вполне способен пройти первичные проверки. А потом, когда он покажет себя уже на новом месте, даже если всплывет подозрительное отсутствие прошлого - это уже никого не будет волновать.
   Словом, если бы Рагдар мог сейчас прочесть мысли Веги - он мог бы собой гордиться. Его пламенная речь принесла не только тот эффект, на который он рассчитывал, но и дала "несчастному страдальцу" мощнейший пинок в правильном направлении. Больше того, хоть де Вайл по привычке и повторял себе, что нет ни желания жить, ни смысла в жизни, неосознанно он уже нашел свой путь к обретению этого смысла, а значит - реальную цель, и вместе с ней нежелание умирать. А от нежелания умирать до желания жить - совсем небольшой шаг. Увы, в данный момент меньше всего северянина интересовали последствия его шоковой терапии, ну а сам Вега был слишком зол на варвара, чтобы спокойно проанализировать их разговор и понять, что и зачем Рагдар сделал. Он просто неспешно прогуливался по набережной, продумывая собственную легенду для Гильдии, и готовился получить свой первый медальон: простую деревянную плашку с номером, которую кандидату в Гильдию предписывалось носить до успешного выполнения первых десяти контрактов. После этого наемник считался полноправным членом Гильдии и получал свой первый чего-то стоящий медальон, бронзовый, вставая на нижнюю ступень высокой гильдейской лестницы, на самом верху которой недостижимым тусклым блеском манила высшая награда: стальной кругляш с номером и именем.
   Увлеченный мыслями о своем ближайшем будущем - какие будут контракты, что предложат наемнику с уникальными воинскими данными и полным отсутствием опыта, какую часть собственных умений стоит показывать? - Вега далеко не сразу обратил внимание, что людей вокруг стало гораздо больше, и все они целенаправленно стекались в одном направлении, строго противоположном тому, в котором двигался он сам. Сделав шаг в сторону от людского потока, де Вайл быстро огляделся и поймал за рукав пробегавшего мимо лохматого мальчишку.
   - Куда все идут? - спросил он, показывая сорванцу медную монету.
   - На площадь Пяти Эшафотов!
   - И что там будет?
   - Казнят кого-то!
   - Тьфу, пропасть... - тут же потеряв всякий интерес, Вега выпустил мальчишку и бросил ему монету, но тот, видно, не счел гонорар отработанным.
   - Да не просто казнят, а жечь костром будут, потому что ельф поганый, и с ним еще лазутчик вражеский, шпиен! - выпалил лохматый, и с сожалением добавил: - Но варвара просто удавят на виселице, это не так интересно.
   И замер, то ли ожидая согласия с его утверждением, то ли дальнейших расспросов, то ли еще одной монетки за рвение. А через мгновение, только взглянув собеседнику в глаза, задал такого стрекача, что, казалось, даже снег под его ногами не успел примяться.
   Вега остался стоять, глядя ему вслед и чувствуя, как непроизвольно напрягаются мышцы живота и под диафрагмой поселяется небольшой кусочек нетающего льда. Он ненавидел это ощущение, ощущение происходящей неправильности, ощущение необходимости делать выбор - единственный верный из тысячи вариантов.
   Варвар. Какой-то северянин, шпион Князя-Чародея. Подумаешь, удавят. В Империи существовало множество куда более жестоких и интересных для толпы способов казни, да хоть тот же костер, предназначенный второму приговоренному. Какое дело до всего этого ему, без пяти минут члену Гильдии, нашедшему, наконец, способ добиться желаемого?
   Да никакого. Мало ли в столице северян. И Рагдара он, между прочим, вообще убить хотел. Гильдия закроет свои двери на закате, а до завтрашнего дня еще неизвестно, что может произойти. Принял решение - так надо действовать. А что там на площади происходит - его не касается. Никак. И касаться не будет еще очень и очень долго, пока шевалье де Вайл не войдет в Тринадцатый департамент. Да и тогда еще не факт...
   До двухэтажного здания Гильдии, окруженного высоким забором и множеством различных построек, Вега добрался минут за семь. Толкнул калитку, быстрым шагом пересек мощеный плитами двор, без усилия распахнул тяжелую, дубовую дверь и вошел в приемный зал. Просторное помещение местные управляющие оставили почти пустым, только вдоль стен стояли простые деревянные скамьи без спинок, а прямо напротив входа разместился тяжелый письменный стол, за которым сидел секретарь - очень грузный мужчина лет сорока, чей быстрый и пристальный взгляд, брошенный на посетителя, выдавал в нем некогда грозного бойца. Гильдия заботилась о своих членах даже после того, как они теряли возможность продолжать службу - на шее секретаря висел серебряный медальон, а к столу справа был прислонен удобный костыль дворфской работы, позволяющей человеку без одной ноги передвигаться с максимальным удобством.
   Но это все бросалось в глаза только позже, когда посетитель начинал осматриваться. Первым делом взгляд любого вошедшего падал на огромную деревянную плиту из среза цельного дуба. Плита висела высоко над головой секретаря, и в ровном свете магических светильников в твердом, потемневшем от времени дереве сверкали выкованные из лучшей стали слова: Кодекс Наемника.
   И надо сказать, что на подавляющее большинство гостей это зрелище оказывало весьма заметное впечатление. Однако, Вега видел в своей жизни слишком много всего, чтобы проникнуться серьезностью момента.
   - Мое имя - Вега. Я хочу вступить в Гильдию, - спокойно произнес он, глядя в глаза секретаря. Тот окинул посетителя долгим, пристальным взглядом, потом протянул руку и раскрыл лежащую перед ним толстенную книгу. Полистал страницы, ища чистую строчку, и развернул том к Веге.
   - Впиши имя и подпишись. Этой подписью ты подтверждаешь, что ознакомился с Кодексом и клянешься его соблюдать. Вообще на сегодня все ушли, так что в реестр тебя внесут завтра - придешь на рассвете, покажешь, что умеешь. Может, и работу сразу подберут, а может, и нет. Если есть вопросы, задавай сейчас, завтра на тебя ни у кого времени не будет.
   Это было странно и ново: чувствовать себя одним из многих мелких, очередным неудачником, решившим попытать счастья в наемниках, тем, до кого никому нет дела, на чьи вопросы нет времени отвечать, чья жизнь никого не волнует.
   Вега взял перо, придвинул книгу чуть ближе к себе, протянул руку к чернильнице.
   Сейчас он впишет свое имя - только имя! - и поставит подпись. Ему выдадут медальон, на котором будет номер из восьми цифр - больше десяти миллионов человек за историю Гильдии пытались стать ее членами, и каждому присваивался номер. Даже если несостоявшийся наемник погибал на первом же задании, его номер никому не передавался. Завтра утром Вега придет в это здание, и какой-то рубака будет оценивать его умения, возможности, таланты. Его оценят по десяткам пунктов и внесут в реестр. И, возможно, уже завтра кто-то будет командовать им - по праву оплаты пары золотых монет.
   Вега поднял голову и посмотрел в глаза секретаря.
   - Колеблешься? - с интересом спросил тот.
   - Кажется, да, - неожиданно для себя ответил де Вайл.
   - Знаешь, что я тебе скажу, сынок? - бывший наемник неожиданно поднялся на своей единственной ноге, неожиданно он оказался значительно выше склонившегося над книгой наемника будущего. - Никогда не бойся принимать решения, сынок. Лучше рискнуть и потом пожалеть о содеянном, чем испугаться и всю жизнь скорбеть об упущенной возможности.
   Перо выпало из пальцев. Вега выпрямился.
   - Спасибо тебе, - искренне сказал он. - Похоже, именно это мне сейчас требовалось услышать.
   Развернувшись, он бросился к выходу.
   Позже Вега так и не смог объяснить себе, почему именно в этот момент сложилась головоломка и он понял, что и зачем сделал Рагдар. Но, так или иначе, она сложилась, и пусть даже вероятность того, что именно Каменного волка считанные минуты отделяют от мучительной смерти в петле была ничтожной - де Вайл не имел права на ошибку.
   Никто не знал, почему площадь Пяти эшафотов называется именно так - на самом деле эшафот на ней был только один, примыкающий к стене городской тюрьмы. Но когда в программе развлечений для толпы значилось сожжение заживо - прямо посередине площади спешно возводили небольшой помост, который после казни растаскивали на дрова небогатые жители окрестных кварталов. Так было и в этот раз: на равном удалении от всех зданий стояло Т-образное сооружение, в левой части перекладины торчал деревянный столб, возле которого были аккуратно сложены дрова, в правой - стандартная виселица, разве что поперечная балка ее располагалась выше, чем обычно, и вместо фиксированной петли через эту балку свободно свисала веревка для удавления. Перпендикулярная часть сцены, к которой вела с земли небольшая, но широкая лестница, предназначалась для действующих лиц этой страшной пьесы: массовки в лице стражи и служек, исполнителей второстепенных ролей - судьи, подтверждающего приговор, глашатая, объявляющего его, заместителя начальника тюрьмы, которого положение обязывало присутствовать на всех подобных мероприятиях, и, наконец, для главных актеров - палача и приговоренных. Вокруг эшафота плотным кольцом стояли стражники.
   - ...приговаривается к умерщвлению через сожжение! Не назвавший своего имени варвар за то же приговаривается к умерщвлению через удавление! Приговор приказано привести в исполнение немедленно! - донесся до яростно прорывающегося к месту казни Веги звучный голос глашатая.
   Чем ближе к сцене, тем плотнее стояли люди - до кольца стражи оставалось еще ярдов пятнадцать, а спины горожан уже сомкнулись непробиваемым монолитом. Де Вайл прошипел сквозь зубы ругательство, с трудом сдвинулся еще на фут, и тут толпа завопила.
   На эшафот вывели приговоренных.
   Обреченный сгореть заживо на потеху городу эльф выглядел просто чудовищно: все тело и лицо покрывал слой запекшейся крови и грязи, однако шел он своими ногами, и до чего же гордо шел! Высоко подняв голову, не сгибаясь под тяжестью толстенных оков и цепей, вцепившись взглядом во что-то, видимое лишь ему одному, он спокойно и с невероятным достоинством шел к месту своей страшной гибели, как на коронацию! Рагдар, выглядевший гораздо лучше и держащийся, в общем-то, не менее достойно, на его фоне просто терялся. Варвар рычал и скалился, когда кто-то из стражников пытался прикоснуться к нему, и рефлекторно дергал оковы, будто надеялся, что они свалятся, если рвануть посильнее.
   А ведь свалятся, подумал Вега. Нет, дергать бесполезно, даже рагдаровой силы не хватит, чтобы порвать эту славную опозоренную сталь. Но если Рагдар перекинется - через несколько мгновений его здесь не будет. Немногочисленные арбалетчики из числа стражи не попадут по такой стремительной мишени, да и едва ли рискнут стрелять - вокруг горожане, которые от испуга бросятся во все стороны и только помогут волку скрыться. Так почему он не бежит?
   Тем временем приговоренные заняли определенные им сценарием места. Эльфа, освободив от стальных оков - незачем доброй стали лишний раз коптиться, еще отчищай потом! - быстро и ловко прикрутили веревками к столбу, обложили ноги по колено дровами, помощник палача плеснул на сыреющие под непрерывным снегом деревяшки горючей смесью. Рагдара расковывать не стали - подвели под перекладину, закрепили петлю на шее, подтянули веревку и свободный конец ее зафиксировали на стальной скобе, намертво прибитой к полу.
   Десять ярдов.
   Вега быстрым движением набросил на голову капюшон и заправил за голову шарф, скрывая нижнюю половину лица.
   - Да свершится правосудие!
   Палач сунул факел в костер. Пропитавшиеся дьявольским раствором дрова мгновенно вспыхнули, языки огня облизнули свой сегодняшний пир, на мгновение опали - и тут же вновь поднялись, затрещала древесная кора - еще немного, и с таким же, но гораздо более страшным звуком затрещит живая кожа.
   Вега закрыл глаза, растворяясь в океане небытия. Освобожденные от брошенных под ноги перчаток пальцы сплелись в сложном знаке.
   - Да свершится правосудие!
   Палач, высокий и широкоплечий человек в белом балахоне плавно и сильно потянул веревку, поднимая северянина на два фута от помоста, выбрал два с половиной фута и крепким узлом закрепил ее на скобе.
   Толпа заорала.
   Вега открыл глаза.
   Он стоял на эшафоте между казнимыми.
   От неожиданности шарахнулись в стороны служки, помощник палача и сам палач, заместитель начальника тюрьмы, глашатай, судья и стражники - даже последним потребовалось около двух секунд, чтобы осознать, что происходит и сориентироваться.
   Веге было вполне достаточно этих двух секунд.
   Правая катана стремительно покинула ножны, вспорола воздух и коснулась шеи задыхающегося Рагдара, легко разрезая толстую веревку. Варвар еще не успел приземлиться, в падении срывая с себя обрывок петли, а де Вайл уже был рядом с эльфом, расшвыривал пылающие дрова в направлении находившихся под эшафотом стражников. Рагдар уже рядом, протягивает скованные руки - черная сталь перерубает оковы, словно масло. Двое стражей бросаются на северянина, еще двое - на Вегу. Варвар бьет одного обрывком цепи, другому ударом ноги ломает ребра и сбрасывает с помоста, даргел рассекает своему противнику горло и тут же, продолжая удар, располосовывает грудную клетку второго, но уже слышится крик пришедшего в себя десятника: "Арбалеты к бою!".
   Рагдар проламывает голову атаковавшего его мечника, выхватывая уже ненужное убитому оружие, спустя секунду он уже возле все еще привязанного к столбу эльфа, тот хрипит, кашляет от едкого дыма, Рагдар режет веревки, Вега бросает правый клинок в ножны, складывает пальцы в магический знак и выкрикивает слова заклинания, одновременно с тем отбивая первый залп арбалетчиков - два болта пролетает мимо, еще два со звоном соприкасаются с катаной и бессильно падают в стороне, пятый, пробивая плащ и черную кожу куртки, глубоко входит в плечо, но заклинание уже построено, еще миг, короткий импульс, магическая сила покидает тело и это неожиданно больно, но за спиной уже Веги взвивается мглистый вихрь.
   - В портал! - кричит он северянину и тот не спорит, одной рукой отбрасывает рискнувшего атаковать стражника, второй сжимает плечо едва стоящего на ногах эльфа, сталкивает спасенного в вихрь и сам проваливается вслед за ним. Вега блокирует атаку сразу двух мечников, выбивает оружие из рук одного и глубоко рассекает бедро другому, откидывается назад, сглатывая слюну перед ощущением свободного падения в портал...
   ...и катится через голову по неструганым доскам эшафота, покрытым свежей кровью и гарью.
   Жалких остатков его магических сил хватило удерживать портал всего три секунды. Или целых три секунды? На долю мгновения меньше, и Рагдар мог бы не успеть.
   Впрочем, теперь уже не страшно. Северянин и эльф в безопасности, и теперь Веге не нужно оглядываться за спину.
   Упруго вскакивая на ноги, он вновь выхватывает вторую катану, и теперь уже не торопится. Арбалетчики не рискнут стрелять, да и вряд ли командование посчитает это нужным - слишком велико численное превосходство, их около двадцати человек на одного наглеца, и половина из этих двадцати, Вега заметил только сейчас, не обычные городские стражи, а штатные воины Шестого департамента, лучше них только специальные военные части и Гвардия Императора. Но и они, элита боевых полицейских частей, не торопятся - на то они и элита, они видят, что перед ними не простой воин, не спятивший бродяга и не дешевый наемник, перед ними - боец экстра-класса, не уступающий и гвардейцам.
   Весь превратившись в напряженную струну, Вега застывает в низкой стойке, один клинок перед собой, второй - обратным хватом - опущен вниз, лезвием к земле.
   Злость и жажда убийства, дремавшие в глубине души, как пригревшаяся на теплом от объятий солнца камне змея, взрываются в груди, наполняя кровь пылающим ядом ярости. Выкрикивая что-то не вполне связное, Вега бросается вперед. С истерическим звоном сталкивается сталь со сталью, кто-то воет от боли, кто-то хрипит, давясь кровью, кто-то падает на помост, чтобы никогда больше не подняться, а кто-то, кто умнее прочих и уже понял, что будь их даже впятеро больше, этого воина им не одолеть, бросается ничком рядом с мертвыми телами и только молится про себя, чтобы его не заметили.
   Мог бы и не молиться - Вега не добивает раненых. Ему это не интересно, у него нет на это времени. Он разбрасывает последних нападающих и прыгает с помоста прямо на перезарядивших свое оружие арбалетчиков - тем хватает ума броситься врассыпную, не пытаясь задержать преступника, который им заведомо не по силам. А вокруг беснуется толпа - у нее отобрали желанное зрелище, но взамен дали другое, куда более захватывающее и редкое, и толпа не желает, чтобы это представление так быстро заканчивалось. Те, кто в первых рядах, кто видел сверкающую антрацитовую ярость в глазах Веги, кто слышал смертоносное пение летящей к чужому горлу черной катаны - они понимают, что билеты на это представление могут стоить слишком дорого, они пытаются прорваться назад, отступить во вторые, в третьи ряды, но те напирают, они еще не видели и не слышали, они хотят вперед! Толпа воет, толпа шевелится, толпа вся - единый организм, жадный и голодный, слегка напуганный, но только больше возбужденный.
   Щелкают арбалеты, несколько болтов застревает в толстой коже куртки и штанов, но один пробивает защиту и Вега в последний момент подавляет рефлекс - выдернуть и бросить мешающий кусок острой стали. Нельзя оставлять на поле боя следов своей крови, нельзя дать себя ранить контактным оружием, болты и стрелы - ерунда, они для него не опасны, но нельзя, чтобы кровь осталась на лезвии меча.
   А змея сытым клубком сворачивается в глубине, она наелась, она не хочет больше убивать - ей лень, ей хочется спать, спать, пока не переварится сегодняшняя обильная трапеза. Вот когда это произойдет - скоро, очень скоро! - тогда она проснется и снова закатит пир, но не сегодня, сегодня - спать...
   Вега на короткое мгновение замирает, оценивая диспозицию.
   Вокруг толпа, уже понимающая, что происходящее - не шутка, толпа, пытающаяся бежать от опасности. Еще немного - и на вегиной совести будут не только пострадавшие на службе стражники, но и пара десятков женщин, детей, стариков и просто слабаков, которых задавят в этой толпе. Сзади - арбалетчики, несколько мечников и... Ярлиг и все его преисподние!
   Из толпы выходит вперед высокий полный мужчина в дворянской одежде, по его телу пробегает едва заметная радужная рябь магического щита, в расставленных веером пальцах правой руки наливается голубым сиянием узконаправленный заряд молнии. Вега, еще ни разу не сталкивавшийся с местными магами и не представляющий, как его тело и его оружие среагируют с этой силой, бросается прочь от эшафота, один клинок в ножнах, второй - все еще в руке. Молния летит ему в спину, в последний момент Вега оборачивается и принимает атаку на лезвие.
   Ярчайшая вспышка на несколько секунд ослепила всех, кто стоял ближе, чем в пятнадцати ярдах, Вегу отшвырнуло прямо в толпу, проволокло, он сбил несколько человек с ног, судя по вскрику - кого-то случайно ранил. Скрежещущая боль каталась по телу, как связка шариков с шипами-крючками, хотелось свернуться клубочком, как маленький щенок, и скулить, пока не пройдет, но времени не было даже дождаться, пока вернется зрение. Вега на ощупь сунул катану в ножны и бросился бежать, пока маг не сосредоточился для нового удара. Все еще почти ничего не видя, он вслепую расталкивал людей, кажется, на кого-то наступил, кого-то сбил с ног, несколько раз сам спотыкался и падал, вставал, цепляясь за чьи-то руки и плечи, и снова бежал куда-то, пока вновь не обрел зрение.
   Толпа редела - Вега почти выбрался к краю площади. Справа мелькнул богато расшитый фиолетовый плащ - не раздумывая, даргел поставил подножку его обладателю, сорвал яркую ткань с плеч падающего человека и набросил поверх своего плаща, тут же свернул резко вправо, пробежал десяток ярдов, оглянулся - погони не было, а до спасительного переулка оставались считанные шаги. Спустя пару секунд он покинул площадь, тут же отшвырнул чужую одежду, подпрыгнул, цепляясь за свес крыши, и растянулся, закапываясь в насыпавшееся за последние часы белое одеяло. С площади доносились крики и ругань, где-то в другой стороне громко заплакал ребенок, и - благодарение всем богам, существующим и несуществующим! - с новой силой повалил снег, такой густой, что де Вайл не видел даже край крыши в десяти футах от себя.
   Это было настоящим везением, таким невероятным везением, что упустить его казалось преступлением. Все еще не рискуя встать, Вега прополз по крыше до конца дома, прислушался, убеждаясь, что внизу никого нет, спрыгнул прямо на кровлю крыльца, выругавшись, скатился вниз, пребольно зацепившись все еще торчащим чуть выше колена болтом за перильца. Встал, выдернул оба болта, шипя от боли и следя, чтобы капли крови не упали на снег, сунул их в карман куртки и быстрым шагом направился в сторону "Пушистой наковальни".
   Так кстати поднявшийся ветер бросал холодные белые хлопья в лицо и разметывал снег по земле, скрывая всяческие следы. Конечно, наглого похитителя будут искать... конечно, понимая бесплодность поисков в такую погоду, они не будут слишком стараться. Утром обойдут таверны и постоялые дворы, объявят о награде, возможно, расклеят портреты - но рост по портрету особо не определить, а кроме глаз, они ничего не видели, лицо надежно скрывал капюшон и шарф. Впрочем... Дьявол, они расклеят портреты Рагдара и этого эльфа, их и будут искать в первую очередь! Ведь найдут их - найдут и их спасителя...
   Вега ускорил шаг. Будут искать тех, кого знают в лицо, значит, по тавернам и постоялым дворам пойдут уже сегодня, может, еще не успеют нарисовать и перекопировать портреты, но дадут словесное описание и, наверняка, назначат хорошую награду, а значит... значит, нужно покинуть город как можно скорее, желательно, еще до заката... нет, до заката не получится, на ворота описание будет доставлено в первую очередь, а замаскироваться так, чтобы их не узнали, вряд ли получится... значит - Нижний город. Сегодня же ночью, взяв еды и все золото, что осталось, спуститься на пару уровней, где тебя никто не спрашивает, кто ты и откуда, если у тебя достаточно острый меч, тяжелая рука, острый язык и звонкая монета... хотя последними лучше особо не светить. Там можно отсидеться, переждать, дальше второго уровня полицейские не сунутся, потом, подготовившись, вывезти из города Рагдара и этого эльфа, и... покинуть Мидиград вместе со всеми мечтами о стальном медальоне и Тринадцатом департаменте.
   Стиснув зубы, он вскинул голову. Ничего, мы еще посмотрим, чья возьмет!
   Возле "Пушистой наковальни" было тихо, только во всех окнах одинаково ярко горел свет и даже сквозь свист начинающейся бури и толстые бревенчатые стены слышался гул кабацкого веселья - люди отмечали приход зимы, время отдыха, и большинство из них и знать не знало о произошедшем на площади. Пока не знало...
   Вега поднялся на заметенное снегом крыльцо, потянулся к двери - и отдернул руку. Два меча - тоже примета, особенно в сочетании с необычайно высоким для человека ростом.
   Быстро обойдя центральное здание, он легко вскарабкался на крышу. Прополз до окна гостиной своих апартаментов, свесился - в глубине помещения теплился свет свечи. Выдохнув, Вега ухватился одной рукой за свес, соскользнул с крыши, повиснув на пальцах, и осторожно постучал в стекло свободной рукой.
   Свет тут же погас, но острый взгляд даргела разглядел очертания массивной фигуры Рагдара. Северянин медлил, и де Вайл постучал еще раз. Спустя несколько секунд рама медленно открылась, могучая лапа сгребла его за горло и мгновенно втащила в комнату, кожи коснулся кинжал.
   - Задушишь, росомаха! - с трудом прошипел Вега.
   Хватка тут же ослабла. Вновь зажегся свет, подошел эльф со свечой. Его лицо было напряжено, свободная рука сжимала широкий и острый нож, который обычно торчал в обеденном столе.
   - Я уже не чаял увидеть тебя живым, - пробормотал Рагдар, вглядываясь в бледное лицо де Вайла. - Ты сумасшедший.
   - А ты еще вчера этого не понял? - усмехнулся тот в ответ, поднимаясь на ноги. - Вы оба в порядке?
   - Да. Нас только избили, да Киммериона слегка подпалило, но уже почти все прошло. Ты вовремя успел...
   - Как и ты вчера, - пожал плечами Вега. - Ладно, время у нас есть, но немного. Уже через полчаса вас будут разыскивать по всему городу, ваши портреты или хотя бы словесные описания повесят на каждом столбе, а половина гильдейской мелочи станут рыскать по улицам, мечтая получить награду за ваши головы. Сейчас я закажу мясо, вино и горячую воду, мы все поедим и приведем себя в порядок, а ночью... впрочем, это все мы обсудим за ужином. Укройтесь пока в спальне, нельзя, чтобы вас видели. Рагдар, в какой комнате ты живешь? Я принесу твои вещи.
  
   Потребовалось около получаса, чтобы все устроить. Кое-как умывшись и напустив на себя заспанный вид, одетый "в домашнее" Вега выловил в коридоре служанку, велел принести поросенка, побольше вина и закусок, и натаскать воды для ванны. Пока девчонка бегала на кухню отдать распоряжения поварам и собирала в корзину запечатанные кувшины и мелкую снедь, он взломал комнату Рагдара и перенес в свои апартаменты все его вещи. Тем временем появились служанки с ведрами, споро наполнили ванну - в такую погоду в "Наковальне" всегда держали наготове достаточное количество горячей воды. Забрызгав половину комнаты, все трое смыли с себя грязь и переоделись в чистое - на эльфа подошла запасная одежда де Вайла, только рукава и штанины пришлось подвернуть. Тут как раз подоспел поросенок, и следующие минут двадцать прошли в тишине, нарушаемой лишь хрустом разгрызаемых костей и бульканьем покидающего сосуды вина. Наконец, бросив на блюдо последнюю кость, Вега раскупорил очередной кувшин, наполнил стаканы и обвел всех взглядом.
   - Полагаю, вы двое уже знакомы - пришла моя очередь. Мое имя - Вега де Вайл. Как зовут тебя? - обратился он к эльфу.
   - Киммерион. Киммерион ан Илленмиль... дель Амерайне, - на миг запнувшись, эльф, тем не менее, закончил твердо и даже, как на мгновение показалось Веге, с вызовом.
   - Рагдар, - коротко отрекомендовался варвар. - А то у нас не было особо времени представиться - обстановка, так сказать, не располагала.
   - А теперь расскажите, что произошло.
   - Я возвращался домой, - неожиданно для даргела, отозвался эльф. - Встретил в узком переулке пьяных людей. Они стали меня оскорблять, завязалась драка... надо сказать, неравная драка, их было значительно больше, а я был не вполне здоров. И если бы не благородный воин...
   - Благородный воин шел, куда глаза глядят, и был не в настроении, - перебил Киммериона Рагдар. - Увидел драку типа "пятеро на одного", влез. Ну, побили мы их малость, одного покалечили, одного убили... кажется... или не одного... а тут - стража. А покалеченный оказывается сыночком какого-то мерзкого толстого герцога. А дальше просто: тюрьма, избиение, потом пришли зачитали приговор, еще раз побили, потом опять пришли, побили и поволокли на площадь. Дальше тебе рассказывать.
   - Мне рассказывать нечего, сами все видели, - буркнул Вега. - Что ж, ладно. Нужно решать, что делать дальше. Я предлагаю ближе к рассвету покинуть таверну и спуститься на третий-четвертый уровень Нижнего города. Свои жизни защитить мы там сумеем, переждем, пока все не успокоится, а потом уедем из Мидиграда куда-нибудь подальше, где нас не найдут. Если кто-нибудь...
   - Подождите, - перебил его эльф, нахмурившись - сдвинутые брови придавали его красивому, тонкому лицу страдальческий вид. - Я хочу спросить.
   - Спрашивай.
   - Зачем вы меня спасли? - пристальный взгляд пронзительно-зеленых глаз впился в лицо Веги. - Для чего я вам понадобился, и чем я должен буду расплатиться с вами?
   Де Вайл опешил.
   - О чем ты говоришь?
   - Я понимаю, вы спасали своего друга - но почему спасли еще и меня? Для чего?
   - Верно, я спасал своего друга, - медленно, тщательно подбирая слова, заговорил Вега. - Но так уж вышло, что спасти заодно и тебя мне не было сложно. Я мог это сделать - и я это сделал. Мне от тебя ничего за это не нужно, ты ничего мне за это не должен, даже о так называемом долге крови можешь забыть - я снимаю его с тебя. Понятно?
   - Но я должен теперь пойти с вами? - тут же уточнил Киммерион. Подозрительности в его взгляде только прибавилось.
   - Не обязан. Мне просто кажется, что нам теперь безопаснее либо разойтись в разные стороны, не сообщая друг другу, в какие именно, либо держаться вместе. Второе проще.
   - Я безмерно благодарен вам за помощь, - эльф поднялся на ноги. - А также за вино и еду, и особенно за горячую воду. Но если вы действительно готовы меня отпустить, я предпочту уйти один и прямо сейчас.
   Рагдар с непередаваемым выражением лица прижал ладони ко лбу.
   - Если ты так хочешь - уходи, - пожал плечами Вега: он почему-то чувствовал себя задетым. - Но с одним условием.
   На миг в глазах эльфа вспыхнуло торжество и злость, но он справился с собой.
   - Каким же? - насмешливо поинтересовался он.
   - Через окно.
   - Что?
   - Уходи через окно. Чтобы не привлечь лишнего внимания, - пояснил даргел. - Ах, да: штаны и рубашку можешь оставить себе, но сапог твоего размера у меня нет. Надеюсь, твои старые не слишком испорчены огнем.
   - Добраться до укрытия их хватит, - медленно проговорил эльф. - Здесь недалеко, так что куртка мне тоже не потребуется.
   Через секунду он был уже у окна. Распахнул створки, осторожно выглянул на улицу. Оглянулся.
   - Простите меня, если я заблуждался на ваш счет и чем-то ненамеренно обидел, - негромко сказал он, садясь на подоконник. - Прощайте. И удачи вам...
   Вега закрыл окно на щеколду, вернулся в кресло, залпом выпил стакан вина, наполнил его и снова выпил.
   - Ничего не понимаю, - признался он.
   - Я тоже, - кивнул Рагдар. - Он и ко мне приставал в камере, мол, зачем ты влез и какое твое дело. Я объяснил ему, как мог, но он мне, кажется, не поверил. А когда мы тут из портала вывалились, вообще начал какую-то чушь нести, что это все подстроено, что он не купится на такое, чтобы мы оставили его в покое или уже убили, хватит его мучить и так далее.
   - Видимо, ему немало досталось в жизни. Что ж, ладно, теперь это уже совсем не наше дело. Что будем делать?
   - Понятия не имею. Мою морду к утру будет знать весь город. Твою... ладно, твою не весь, но оружие я бы на твоем месте сменил. Хотя тебя и так трактирщик сдаст, он, конечно, отличный мужик, этот Мэхил, но против стражи не попрет, сдается мне.
   - У них никаких доказательств, - пожал плечами Вега. - Даже если Мэхил меня сдаст и они начнут задавать вопросы - им нечего мне предъявить, кроме роста и оружия, а этого маловато для серьезных подозрений. В принципе, если нам не надо прятать эльфа, то мы можем даже не покидать город.
   - Тебе-то обвинений никто не предъявит, допустим, а куда ты собираешься девать меня? - поинтересовался Рагдар. - То есть, я так понимаю, что раз ты меня из петли вытащил, то до тебя таки дошло, и ты не собираешься бросать меня на произвол судьбы.
   - Само собой, - улыбнулся Вега. - Ах, да, раз уж ты об этом заговорил...
   Мгновенно перегнувшись через стол, он ударил варвара в челюсть - без замаха, но жестко и сильно. Северянина отшвырнуло к стене вместе с креслом, через секунду он вскочил, сжимая кулаки, свирепо зарычал, шагнул к даргелу... и расхохотался.
   - Вот теперь вижу настоящего мужчину!
   - Спасибо, - негромко сказал Вега, ловя взгляд Рагдара. Тот посерьезнел, чуть наклонил голову, выжидающе глядя на собеседника. - Ты спас мне не то, что жизнь, ты спас мой рассудок. Не передать словами, как я тебе благодарен. Но если ты еще хоть раз посмеешь неуважительно отозваться о моей...
   - Не продолжай, я понял, - мягко оборвал его северянин. - В тот момент это было необходимо. Понадобится снова - я повторю. И ты поймешь. Или сдохнешь.
   - Вернемся к текущим проблемам. Я продолжаю жить, как жил. Через пару дней вступлю в Гильдию - это вполне вписывается в мой привычный образ. Ты пока живешь у меня и носа не высовываешь.
   - А если придет стража или полиция с обыском?
   - Перекинешься.
   - Что?
   - Перекинешься. Будешь моей хорошей сторожевой собачкой. Заодно обслуге станет понятно, почему я столько есть начал - большого песика подкармливал.
   - Ну ты... фантазер, - процедил Рагдар.
   - Есть варианты получше?
   - Были бы - уже предложил бы.
   - Вот и хорошо. А теперь - спать. Гостиная в твоем распоряжении, только дверь не забудь запереть.
   Де Вайл допил последний стакан, поднялся, прихватывая с пола ополовиненный кувшин, и направился к спальне. Северянин остановил его уже у самой двери.
   - Вега, скажи... в самом деле, зачем ты это сделал?
   - Что именно?
   - Полез в это пекло. Вытащил меня и этого эльфеныша. Рискнул всем.
   - Во-первых, как я уже сказал, я мог это сделать, и поэтому я это сделал. Во-вторых, я был у тебя в долгу. В-третьих... в-третьих, мне кажется, мы сможем стать друзьями. А друзья - это слишком большая редкость и слишком великая ценность, чтобы рисковать потерять их, не успев обрести, - с пугающей откровенностью ответил Вега. - Спокойной ночи.
   - Спокойной... - пробормотал варвар в закрывшуюся дверь. - Ох, Ярлигово семя, куда же я вляпался-то?..

Глава XIII - Побратим

   - Любезная госпожа, куда путь держишь?
   Погруженная в свои размышления, Арна сперва даже не поняла, что обращаются к ней - да что там, она даже не сразу заметила, что рядом появились люди. Досадливо поморщившись, танаа быстро надвинула на глаза повязку - когда никого поблизости не было, она предпочитала ходить без нее, но на людях надевала, чтобы не пугать никого пронзающим насквозь невидящим взглядом.
   - Куда дорога, туда и я, - спокойно ответила девушка, вливая чуть больше энергии в ментальный щит, прикрывающий ее от чужих эмоций.
   - Места здесь небезопасные, - как будто бы в пространство обронил человек, который ее окликнул. Это был высокий и тощий мужчина, загорелый до черноты и по самые глаза заросший густой бородой. - Молодой девушке, да еще и такой привлекательной, не помешал бы защитник в этих местах.
   - Любезный, вы париасец? - холодно осведомилась Арна. Сквозь ее щит медленно, но верно просачивалось чужое мироощущение, и оно даже издали казалось мерзким. - Мне кажется, что да. И в таком случае вы должны бы понять, кто я, и откуда.
   - Намек понял, госпожа танаа, - ухмыльнулся бородач. - А все же я не в попутчики вам набиваюсь, а вполне выгодную сделку предлагаю. Если не для защиты, так для работ тяжелых пригодится, да и перепродать потом сможете втрое дороже. Себе в убыток предлагаю.
   - Что предлагаете?
   - Раба! Смотрите, последний у меня остался, нету на него спроса, потому как орк, а у нас орков боятся. Мне не в радость ради него одного на рынок тащиться, у меня дом тут неподалеку, вот и пытаюсь кому-нибудь пристроить. Буквально даром, двадцать пять агинов всего!
   Ей потребовалось секунд десять на то, чтобы перевести дух и взять себя в руки, не дав воли желанию на месте растерзать собеседника. Работорговец! Немного успокоившись, Арна чуть ослабила щит, оглядывая внутренним взглядом бородача и его повозку.
   Три человека. Сам хозяин, на козлах - подросток лет двенадцати с арбалетом на коленях. Угрюмый юноша с глазами снулой рыбы, на узком, некрасивом лице - отвращение ко всему на свете. Хозяин вооружен широкой изогнутой саблей, у юнца за поясом тяжелый нож и плеть со стальными жилами.
   И орк. Зеленокожий гигант футов семи с половиной ростом, наголо выбритый, с широким обветренным лицом и потухшими, ничего не выражающими желтыми глазами. Руки и ноги скованы, шею охватывает си-ринте - номиканский магический ошейник, принуждающий любого, на кого он одет, подчиняться хозяину, спина покрыта полузажившими и свежими шрамами, не иначе - от плети рыбоглазого.
   - Расскажи про него, - потребовала Арна. Ее лицо оставалось совершенно спокойным, но внутри клекотала ярость. - И не забывай, кто я. Я почувствую, если захочешь меня обмануть. Если меня все устроит - куплю его.
   - Как скажешь, госпожа, - в голосе бородача уже не было слышно прежнего энтузиазма - он-то прекрасно знал истинную цену своего товара. - В рабстве четыре года. Использовался на тяжелых работах и как охранник. Исполнителен, но то ли глуп, словно тролль, то ли прикидывается - выполняет только прямые приказы, причем выполняет дословно. Силен тоже как тролль - пришлось разориться на си-ринте для него, ни одни кандалы не могли удержать. Зато как ошейник надели - сразу стал шелковым. Только тупым, как пробка.
   - Сильный, необученный, буйный, тупой, - подытожила Арна.
   - Он не буйный уже! На нем же си-ринте! - возмутился торговец.
   - Допустим. А теперь скажи мне, какова его реальная цена без учета ошейника. И помни...
   - Да-да, совру - век удачи не видать, знаю все... Ну, он все же орк, экзотика. И сильный. И исполнительный. И выносливый, можете на нем, как на лошади ездить, от него не убудет. Ну и еще для чего-то сгодится.
   - Еще одно лишнее слово, и я заставлю тебя проглотить твой поганый язык, - ровно сказала Арна. - Продолжай, и ближе к делу.
   - Десять агинов? - с надеждой выдохнул работорговец. - Ну, плюс ошейник пять...
   - От силы пять, - безжалостно отрезала Арна. - Ошейник еще четыре стоит. Ну и одну монетку тебе на бедность.
   - Да вы хотите, чтобы я с голоду помер! У меня три жены, и у каждой дети!
   - Десять агинов, и ни секером больше. Или езжай на рынок, теряй время, деньги, репутацию. Продашь ты его все равно за десять в лучшем случае.
   - Ох, госпожа, вижу, разбираешься в нашем деле! - с восхищением выдохнул бородач, и танаа едва не вырвало. - По рукам! Давай десять агинов, и он твой.
   - Расковывайте, - бросила Арна, доставая кошель. Отсчитав деньги, передала половину бородачу. - Передавай управление си-ринте.
   Сняв с орка оковы, мрачный юнец тычками согнал орка с повозки - подросток тут же взял раба на прицел арбалета - подвел к девушке.
   - На колени, - бросил торговец.
   На лице зеленокожего не дрогнул ни единый мускул. Он плавно опустился на колени, но голову не наклонил. Торговца перекосило, он явно едва сдержался, чтобы не пнуть непокорного раба, но тот был уже не его собственностью.
   - Поклонись новой хозяйке!
   Орк спокойно склонил голову. Прежний хозяин положил большой и указательный пальцы на выемки в ошейнике.
   - Сим я, Хатим Унсул, хозяин этого раба, подтверждаю факт честной сделки и передаю раба в подчинение его новой госпоже. Госпожа, подкладывайте пальцы, чтобы не отрывать ни на секунду, иначе он может выйти из подчинения. Фразу знаете?
   - Знаю, - злость куда-то ушла, осталась холодная собранность. Арна положила пальцы на выемки и твердым голосом произнесла: - Сим я, Арна из ордена Танаа, подтверждаю законность сделки и принимаю в свою собственность этого раба.
   Ошейник на мгновение вспыхнул мертвенно-белым светом, принимая нового хозяина. Только после этого девушка передала оставшуюся половину денег бородачу.
   - Ну вот и все, госпожа, поздравляю вас с выгодной покупкой, - широко улыбнулся тот. - Удачи вам на вашем пути, и всех благ вашему ордену!
   Танаа холодно кивнула, всем своим видом демонстрируя, что не планирует дальнейшего диалога. Работорговцу это было только на руку - он запрыгнул на повозку, подросток с арбалетом свистнул, хлопнул вожжами, разворачивая мулов, и покорные животные, понукаемые хлыстом, бодрой трусцой двинулись обратно.
   Арна постояла несколько минут, глядя им вслед. И только после этого опустила щит, закрывшись только отдельно от орка, чтобы его спутанные эмоции не мешали оценить тех троих, что отдалялись сейчас прочь от нее.
   Подросток еще не безнадежен. Если сумеет сделать выводы - возможно, еще станет человеком, хотя уже не факт. Сам бородач - конечно, редкостный ублюдок, но... да, именно о таких предупреждали Тайлах и Раанист: единственную жену любит до умопомрачения, и обоих детей обожает, кроме того, после смерти брата и его жены взял в семью их маленького сына и растит, как родного. А что рабов продает - так просто не осознает, что они такие же люди, как он сам или как его семья.
   Но вот третий, юноша с глазами снулой рыбы... Арна уже видела такого. Один раз. Полное равнодушие ко всему окружающему и, по большому счету, к самому себе. Эгоист, не способный смириться со смертью собственной души и пытающийся вызвать в себе прежние эмоции через издевательства и пытки.
   В душе танаа не шевельнулось даже подобие жалости - только легкое опасение, что у нее может не получиться сделать то, что нужно. В прошлый раз было совсем иначе, в прошлый раз она была напугана, ей грозила смерть, а то и что-то худшее, она сработала интуитивно и совершенно неправильно - хоть и добилась нужного результата, но ценой страшной потери сил.
   Глубоко вдохнув, Арна сосредоточилась, расщепляя сознание на два отдельных потока. Один остался следить за обычной реальностью и контролировать тело, второй соскользнул в безбрежный океан какого-то нефизического пространства, названия которого Арна не знала, и потому называла эту безбрежную голубизну просто Океаном. Она нашла его во время одной из медитаций и, к своему удивлению, обнаружила, что здесь ей все дается гораздо легче, чем в любом другом месте.
   Сквозь бледно-синий туман танаа отчетливо видела медленно отдаляющихся троих работорговцев. Противоречивая, яркая, но перемазанная мутными пятнами аура бородача, смешанная, перепутанная, уже покрытая потеками серой ржавчины аура подростка, и липко-серое, пронизанное багрово-черными трещинами пятно - это равнодушный.
   Арна хотела начать с подростка, но, только взглянув на его спутанную ауру, отказалась от этой затеи. С ее опытом, точнее, с его отсутствием, она скорее испортит что-либо, чем наоборот.
   С бородачом все было предельно просто: всего лишь одна глубоко спрятанная мысль. Она не сразу просочится наружу, да и когда просочится - то поначалу только во снах. Ему будет сниться, что сжигают его дом, что его жену и детей забирают в рабство, а его, пытающегося заступиться, убивают, перед тем на его глазах изнасиловав жену и старшую дочь. Ему будет сниться, что делают с ними в рабстве, как издеваются и мучают, как казнят за неповиновение или ошибку каждого по очереди... и так до тех пор, пока он не осознает, чем занимается, и не бросит это ремесло. Ну, или покончит с собой, но тут уже Создатель ему судья...
   Закончив с этим - бородач даже ничего не понял, не осознал, почему вдруг на мгновение стало так страшно, тоскливо и больно - Арна взялась за юнца. Собрала собственную волю в подобие блестящего длинного лезвия и ударила по истончившимся нитям, еще соединяющим дух с прахом души.
   Горло словно сдавили стальной перчаткой, в животе завозились ледяные щупальца, а по вискам ударила страшная боль. Танаа едва удержала крик боли, но все же сумела взять себя в руки и успела разглядеть, как ее клинок отлетает от напрягшейся нити, как будто он был палкой, которой ударили по туго натянутой веревке.
   Аура равнодушного покрылась кривыми острыми шипами, несколько из них сорвались с серой бурлящей поверхности и ринулись в сторону проекции девушки. Преобразовав клинок в привычный посох, Арна с величайшим трудом отбила их в сторону и тут же выставила щит, чтобы заградиться от новых атак. Закрывшись, она сформировала новый клинок, выждала мгновение и метнула в нить - но та всосала в себя яркое сияние, поглотив и трансформировав его в собственное серое месиво. Шипы полетели чаще и сильнее, танаа пришлось подхватывать щит, вливая в него все больше и больше энергии. О нападении уже не могло быть и речи, оставалось только выходить в реальность, но она не могла сделать и этого - пришлось бы на мгновение снять щит, и ее противнику вполне хватило бы этого. А смерть на ментальном уровне хуже смерти на уровне физическом - тогда хотя бы заканчивается все и сразу, а если умереть ментально, то в мире останется живая, но пустая оболочка...
   Внезапно стало значительно светлее, какая-то яркая молния пронеслась мимо, и в следующий миг Арна почувствовала прилив энергии, щит стало держать легче, а еще через мгновение он укрепился настолько, что больше не требовал постоянной подпитки, по крайней мере, пока. Рядом с танаа появилась еще одна проекция - гигантский дракон, футов сто в длину, атаковал ее противника струей белоснежного пламени, и тот был вынужден на время перейти в оборону.
   - Арна, действуй! Я отвлекаю его, руби же! - прозвучал в сознании голос Рааниста!
   Не задавая неуместных сейчас вопросов и не тратя времени, девушка мгновенно сбросила в руки половину своей энергии, сформировала лезвие в форме полумесяца и метнула его, вложив все свои силы в скорость движения. Отливающий серебром клинок промчался сквозь шипы, срубив половину из них, и легко рассек серую дергающуюся нить.
   Наступила пронзительная тишина. Дракон обернулся к Арне, несколько секунд смотрел на нее до боли знакомыми желто-рыжими глазами, потом медленно опустился, сложив крылья вдоль туловища и опустив огромную голову, увенчанную короной шипов, на вытянутые вперед лапы.
   - Ну вот и все... Непростая тебе задачка попалась, - усмехнулся он.
   - Да уж... Раанист, а ты почему? - не в силах подобрать слова, она развела руки в сторону, сколько могла.
   - Почему такой большой? Это моя астральная проекция. Здесь я таков, какими были мои великие родичи. Но это сейчас не важно. Что ты здесь делаешь?
   - В смысле? Ты же сам видел, что я делаю!
   - Ладно, спрошу по-другому. Почему ты это здесь делаешь?
   По тону старого друга танаа уже поняла, что что-то натворила по незнанию. Но вот что, а главное, насколько это серьезно?
   - Подожди, здесь - это где? И где мне, по-твоему, надо это делать.
   Вместо ответа дракон рывком приблизился так, что его глаза оказались ровно напротив глаз Арны, которыми в нефизических пространствах она могла видеть. Зрачки вспыхнули знакомым белым сиянием, в сознании девушки на мгновение пронесся огненный вихрь, и все стихло. Кроме Рааниста.
   Огромный дракон тихо взвыл, рухнул на то, что здесь заменяло землю, и начал ритмично биться головой об эту "землю". Не на шутку перепугавшаяся танаа бросилась рядом с ним на колени, пытаясь обхватить шипастую морду руками.
   - Что случилось? Подожди, подожди, успокойся, объясни мне, что произошло? - повторяла она, не оставляя заведомо бессмысленных попыток удержать дракона голыми руками.
   Наконец, Раанист перестал ругаться, на чем свет стоит, поднял голову и уставился на Арну полными досады глазами.
   - Я полный идиот. Хуже того, я воистину слепой идиот! Как, как, как я мог не заметить? У-у-у, позор мне, Тайлах меня за хвост возьмет и по скалам размажет, и будет прав!
   - Раанист, друг мой, успокойся, пожалуйста, - вот теперь Арне стало по-настоящему страшно. Ну что, что там еще в ней такого, что дракон так убивается? Что еще он нашел? Неужели мало того, что она искоренитель? - Прошу тебя, объясни. Мне страшно.
   - Прости меня, - он на глазах уменьшился, но не до обычного своего размера, а футов до пятнадцати. Уселся рядом, обнял девушку крылом. - Дело в том, что я ухитрился проглядеть еще один твой талант...
   - Какой еще талант? - севшим голосом спросила танаа. - Что еще на мою голову?
   - Да ничего страшного, на самом деле, и ничего на тебя это не накладывает... Просто дело в том, что у тебя есть псионические способности. Слабенькие совсем, такие очень у многих встречаются, потому никто их и не заметил за пламенем дара искоренителя. Но есть. Из-за них ты здесь и оказалась. Понимаешь, ты вообще не должна выходить в нефизические пространства для работы. Ты можешь делать это просто мысленно, не подключаясь ни к чему. И твоя телесная слепота тебе только на руку в этом плане. А из-за псионического дара ты вышла в ментал и начала работать через него. Но вот какая штука... Когда ты работаешь, как положено, не уходя с физического плана, ты практически неуязвима. Тебя не атаковать, от тебя не закрыться. Ты искоренитель, и это дает очень много преимуществ. Но когда ты работаешь через ментал, любой мало-мальски способный псионик легко размажет тебя, почти не приложив к этому усилий. Помнишь, что только что было? А все из-за того, что этот парень имел хороший пси-дар и базовые навыки защиты. Если бы я не вмешался, он мог бы тебя убить. Понимаешь?
   - Вполне, - осознав, в чем загвоздка, Арна немедленно успокоилась. Получается, ей только надо научиться действовать иначе? Это как раз не проблема... - Спасибо, что спас. Кстати, откуда ты тут взялся?
   - Почувствовал, что тебе грозит смертельная опасность, и примчался так быстро, как мог. Учти, в следующий раз я могу и опоздать, так что не рискуй понапрасну.
   - Хорошо. Раанист, а как... как там учитель?
   - Тайлах? Скучает. Но держится. Я уговариваю его взять нового ученика, а он пока сопротивляется, не хочет, цитата: "предавать память".
   - Скажи ему, что я буду только рада, если он сможет поделиться с кем-то еще своими знаниями, и пусть помнит, что этот его ученик, возможно, когда-нибудь сильно поможет мне, - улыбнулась танаа. - И скажи еще, что я тоже по нему скучаю, что очень его люблю, никогда не забуду и надеюсь, что мы еще встретимся...
   - Я передам, - пообещал дракон, поднимаясь и расправляя крылья. - Прости, мне нужно уходить. Я и так нарушил правила, появившись здесь. Береги себя, не рискуй понапрасну... и присмотрись к своему "приобретению". Возможно, оно окажется ценнее, чем кажется на первый взгляд.
   Окатив девушку волной дружелюбной поддержки, Раанист взлетел, и через мгновение скрылся в голубых волнах ментала. Арна же, оставшаяся почти без энергии, быстро прокрутила в голове разговор, чтобы ничего не забыть, и вышла на физический уровень.
   Здесь прошло буквально пара секунд. Танаа показалось, что она слышит глухой удар, с которым голова уничтоженного ею равнодушного коснулась жестких досок бортика повозки.
   Мальчишка на козлах обернулся. Охнул, выпустил вожжи, подхватывая арбалет, и, почти не целясь, выстрелил.
   Резкая, жгучая боль пронзила правое бедро. От неожиданности Арна вскрикнула, хватаясь за рану, ее пальцы ощутили древко арбалетного болта, а подросток уже стегал мулов, что только было сил.
   В голове резко зашумело, танаа только и успела подумать, что болт мог быть отравлен, и тут земля пошатнулась и метнулась навстречу. От сильного удара головой девушка потеряла сознание.
  
   Когда Арна очнулась, солнце уже почти опустилось за горизонт, только тонкий багряно-золотой краешек диска еще проглядывал сквозь негустой кустарник. Несколько минут танаа лежала, прислушиваясь к своим ощущениям.
   Рана слегка побаливала, но совсем не сильно. Следов яда в организме не чувствовалось, будто бы болт и не был отравлен.
   Орк был рядом - сидел на земле возле дерева, прислонившись спиной к стволу, и не сводил внимательного и настороженного взгляда со своей новой хозяйки.
   Арна глубоко вдохнула, чуть шевельнулась, продолжая мысленно наблюдать за зеленокожим. Тот, поняв, что она пришла в себя, напрягся и замер неподвижно, словно бы готовый к броску, но в то же время осознающий, что плотно охватывающий шею си-ринте не позволит ему даже помыслить о том, чтобы причинить хозяйке вред.
   - Сколько времени я была без сознания? - спокойно спросила девушка, садясь и проводя рукой по лицу.
   - Около шести часов, - отозвался орк, и, помедлив, прибавил: - как ты себя чувствуешь?
   - Благодарю тебя, гораздо лучше, - ответила танаа, вслушиваясь в его эмоции.
   - Не стоит благодарить меня. Это моя обязанность, - холодно произнес зеленокожий.
   Ненависть и презрение ко всем и вся. Некоторая толика страха - какой окажется новая хозяйка, что заставит делать, как опозорит гордого воина? И безразличие. В общем-то, ему было уже наплевать на то, что с ним будет. Си-ринте на его шее навсегда лишил орка надежды на свободу, ведь снять его мог только законный владелец, а какой дурак будет освобождать раба? Все равно, что выкинуть уплаченные за него монеты в реку.
   - Как тебя зовут?
   - Орогрим, - ответил он. И, чуть помедлив, добавил, - госпожа.
   - Мое имя - Арна. Почему ты называешь меня госпожой?
   - Потому что раб должен обращаться к хозяину "господин" или "госпожа".
   - А иначе?
   - Иначе? Кто боится боли - побьют. Кто боится смерти - пригрозят убить. Меня - обычно пытаются унизить, - в голосе Орогрима явственно слышалась горечь. Он бы и рад был не отвечать на такой вопрос или солгать, но проклятый ошейник...
   - Чего ты хочешь больше всего на свете, Орогрим? - задумчиво спросила Арна, обдумывая, как ей поступить, чтобы и не отпугнуть этого огромного воина, и в то же время не мучить его дальше.
   Орк вздрогнул, как от удара, в его эмоциональном фоне на передний план выступили горечь и обида.
   - Зачем ты спрашиваешь? Чего может хотеть раб?
   - Ты считаешь себя рабом?
   Обескураженность, недоумение. Затем - злость.
   - Разве это важно - кем себя считаю я?
   - Как раз это и есть самое важное. Ты ответишь мне?
   - Если ты приказываешь, я не могу не подчиниться.
   - Я не приказываю. Я просто спрашиваю. Знаю, ты не можешь солгать и не можешь не подчиниться приказу, но если нет приказа отвечать - то можешь и не отвечать. Так как, Орогрим, ты - лично ты - считаешь себя рабом?
   Непонимание. Опаска - в чем уловка, на чем его хотят подловить, и что сделают потом? Злость на самого себя, опасная решимость - будь что будет, сколько можно играть по этим звериным правилам?
   - Не считал, не считаю, и никогда считать не буду, - отчеканил воин, гордо подняв голову. Ошейник блеснул в последних лучах заходящего солнца. - Что бы со мной не делали - вы можете меня принудить, можете искалечить, унизить, даже убить - но не сломить. Этого никогда не будет.
   - Хороший ответ, - кивнула Арна. - Подойди ко мне.
   Его внутреннее напряжение достигло предела. Многое случалось за эти страшные годы, что он провел в рабстве, но никогда не было ничего даже близко похожего. Орк рад был бы не приближаться к этой странной девушке, но си-ринте вынуждал его выполнить приказ.
   - Опустись на колени рядом со мной, наклони голову и назови свое полное имя.
   Стиснув зубы, он выполнил приказ.
   - Орогрим из клана Рейхаг.
   Девушка положила руку на ошейник.
   - Я, Арна из ордена Танаа, законная владелица этого раба, своей властью снимаю ошейник си-ринте и возвращаю орку по имени Орогрим из клана Рейхаг свободу. Решение принято и не может быть отменено ни мною, ни кем-либо другим.
   Тихо щелкнули петли, тонкая полоска стали упала на землю. Танаа брезгливо отбросила ее в сторону ногой.
   Такого всеобъемлющего ошеломления она не считывала никогда. Не веря своим ушам, Орогрим медленно протянул руку, коснулся пальцами сперва своей шеи, потом свернувшегося стальной змейкой в траве ошейника - совершенно бессильного и безопасного теперь для кого бы то ни было: си-ринте надевались лишь однажды, и не были предназначены для повторного использования.
   Первой сознательной мыслью орка было желание немедленно, пока не закончилась эта дурная шутка, атаковать на мгновение потерявшую над ним власть хозяйку и бежать, пока она не передумала, пока не отыграла обратно, пока не застегнула вдруг на его шее новый ошейник - как знать, не более ли страшный, чем прежний. К счастью, он сумел сдержать этот первый порыв. Отстранился, не смея еще поверить, поднял взгляд.
   - Что это значит? - хрипло спросил Орогрим.
   - Ровно то, что я сказала. Си-ринте снят, ты свободен и можешь делать все, что хочешь. Возвращайся в родные степи, только постарайся не попасться вновь.
   Очень медленно орк поднялся на ноги, сделал несколько шагов назад, не сводя настороженного взгляда с Арны. Отступил еще дальше - и бросился бежать.
   Танаа грустно улыбнулась ему вслед, и вновь растянулась на траве. На пару дней придется задержаться здесь и надеяться, что бородатому работорговцу не придет в голову связать воедино внезапную смерть его старшего помощника и девушку из долины Дан-ри. Да, собственно, чего надеяться - скорее всего, бородач заперся дома и трясется от страха - ведь его слуга посмел выстрелить в танаа, и даже ранил ее! Пожалуй, опасаться с этой стороны и в самом деле нечего.
   Арна проверила свои скудные запасы провизии - пара яблок, три лепешки, немного медовых сот в холщовой тряпице и сливы. На пару дней хватит, а там уже рана зарубцуется и можно будет понемногу двигаться дальше.
   Съев яблоко и половину лепешки, девушка устроилась поудобнее на мягкой траве, подложила под голову свернутый плащ и заснула, не забыв перед этим снять все щиты - если кто-то появится поблизости, его эмоции разбудят танаа.
  
   Благодарность - горячечная, лихорадочная, до обожания, до желания целовать ноги и подарить все звезды с небосклона. Страх - смущенный, стыдливый, слабенький, даже не страх, а опасение: вдруг что-то не так, вдруг что-то неправильно, вдруг где-то ошибся? Желание защитить - наивное, немного беспомощное от понимания, что это еще вопрос, кто кого защищать будет? Стыд - жгучий, почти до слез: не подумал, бросил одну, раненую, а если вдруг что случилось, как тогда жить вообще?
   - Здравствуй, - Арна улыбнулась, потягиваясь, и осторожно села, стараясь не затронуть воспалившуюся рану.
   Смущение мгновенно затопило все прочие эмоции, кроме самой первой и яркой.
   - Здравствуй... я тут это... поесть принес... кролика будешь?
   - Спасибо, но я пока не голодна, - отказалась танаа, не желая огорчать орка - мясо она не ела в принципе. - Ну как ты?
   - Не знаю, как объяснить словами, - он покачал головой. - Я, оказывается, забыл уже, что это такое - просто быть свободным. Скажи, зачем... почему ты это сделала?
   - Что именно?
   - Отпустила меня. И зачем вообще купила, если тебе не нужен... раб?
   Арна помедлила секунд пять, подбирая правильные слова.
   - Тебе была нужна помощь, а я могла помочь. Вот и все.
   - Ты отдала свои деньги просто для того, чтобы мне помочь?
   - Деньги - ерунда. Они не стоят жизни или свободы. Если мне потребуются деньги, я сыграю людям, и кто-нибудь из них обязательно меня отблагодарит в меру своих возможностей и желания, - пожала плечами Танаа.
   - Но ты ведь даже не знала меня. И ничего обо мне не знала. А если бы я оказался убийцей, или еще кем-нибудь похуже?
   - Ты ведь не оказался. Больше того, унес меня с дороги, обработал рану, нейтрализовал яд... А мог сбежать или убить... или еще что-нибудь похуже.
   - Не считай меня лучше, чем я есть. Я бы и убил, и сбежал, если бы не ошейник. Ты знаешь, что тот, на ком ошейник, умирает, если умирает его хозяин?
   - Нет, я не знала. Но это ничего не меняет. Скажи лучше, где ты научился так лечить?
   Орогрим помрачнел.
   - Я сын шамана. Младший, так что отец особо ничему меня не учил, так, всяким полезным мелочам - его место должен был занять мой старший брат, у него дар был сильный, с раннего детства с духами говорил... Хороший был бы шаман. Племя при нем стало бы сильнее. Вот только... нет больше племени. Я один остался. Остальных или перебили, или тоже, как меня... Но вряд ли кому-нибудь из них повезло так же, как мне. Знаешь, первый год я мечтал о том, что когда-нибудь смогу сбежать, и тогда найду остальных, освобожу их, мы отомстим за наших убитых и мы вернемся в степи. А потом так вышло, что меня в очередной раз продали, а у нового хозяина был уже мой сородич. Он рассказал, что никто не выжил - их вместе продали, всех, кроме меня, тогда ошейника на мне еще не было, и тот человек отказался покупать буйного раба. Так вот, их всех вместе купили, и они все умерли - кто-то отказался от еды, кто-то попытался бежать и его казнили, а кто-то сбежал и за ним была погоня, его загнали, как зверя... Через несколько месяцев мой родич тоже умер. Просто не проснулся утром. Тогда я начал мечтать только о том, чтобы сбежать и отомстить. А потом на меня одели ошейник и я вообще перестал мечтать. Существовал, да и только. Выполнял, что требовали, притворялся тупым, как тролль, и ждал смерти. В последние пару месяцев вынашивал план, как убить хозяина, чтобы самому умереть, но ошейник этот мерзкий - хитрая штука, я не могу причинить вреда тому, кого ошейник считает моим хозяином. А еще мне запретили причинять себе вред, и вообще никакой надежды не осталось. А потом ты появилась, и вот... - он развел руками и замолк.
   Все то время, что длилась сумбурная и спутанная исповедь Орогрима, Арна сидела неподвижно - со стороны могло даже показаться, что она заснула, но на самом деле танаа работала. Сейчас, когда орк был максимально открыт и эмоционально не защищен, еще можно было сделать что-то. Потом, когда он свыкнется с пониманием того, что он жив и свободен, в то время как его сородичи мертвы и не отомщены, ему будет уже не помочь...
   Орогрим говорил, а Арна впитывала бьющие ключом эмоции: боль, страх, ужас, стыд, омерзение, снова боль, безнадежность, обреченность, отчаяние... Он говорила, а танаа забирала себе все то, что он пережил, переживала вместе с ним, но осознавая, что эти чувства, эти воспоминания - они чужие, не ее. Это позволяло самой не провалиться в чудовищную бездну, из которой нет уже дороги назад.
   Наконец, зеленокожий умолк - вымотанный, опустошенный и только теперь по-настоящему свободный. Свободный от груза вины за то, в чем не был виноват, свободный от тех оков, что сжимались не на руках и ногах, а на сердце, и были куда крепче, и держали стократ надежнее, чем любой си-ринте.
   Он умолк - и только теперь обнаружил, что уже давно сидит рядом с девушкой, вернее, уже даже не сидит, а лежит возле нее, положив голову ей на колени, а тонкие пальчики Арны чертят затейливые узоры на его плечах, голове, шее, груди.
   - Что... что ты делаешь? - хрипло спросил Орогрим.
   - Знакомлюсь с тобой, - ответила танаа. - Хочу знать, как ты выглядишь.
   - Это - обет? - он как мог бережно коснулся пальцами повязки. - Или...
   - Или. Я не вижу с раннего детства. Нет, не надо меня жалеть - там, где я росла, меня научили смотреть другим зрением, и я ничуть не уступаю зрячим. Но это все-таки другое видение, а я хочу знать, какое у тебя лицо. Это важно для меня.
   Орк сглотнул, и ничего не сказал.
   Так прошло минут двадцать - они молчали, Арна изучала Орогрима, а он сам лежал, боясь пошевелиться, и просто наслаждался - тем, что она была рядом, тем, как ветер шелестел листвой, тем, как пели ночные птицы, тем, как пахли травы, и тем, как хорошо жить, зная, что у тебя впереди есть хоть что-то.
   - Арна, можно, я пойду с тобой? - спросил вдруг зеленокожий.
   Танаа рассмеялась.
   - Куда?
   - Не знаю. А куда ты идешь?
   - В Империю. Ты даже не знаешь, куда я иду, но уже предлагаешь идти вместе!
   - Не вместе, - он открыл глаза и посмотрел на нее - решительно и серьезно. - Ты иди туда, куда тебе нужно, а я просто пойду с тобой. Или за тобой. Как скажешь. Я твой кровный должник, ты спасла мою жизнь, мою честь... ты спасла меня. И я никогда не смогу тебя за это отблагодарить - нет такого, что я мог бы сделать, чтобы это стоило хотя бы части того, что ты для меня сделала...
   - Не надо, - нахмурившись, прервала его сбивчивую речь Арна. - Если ты хочешь идти со мной - я буду очень рада. Но не надо никакого долга. Не надо считать себя моим должником. Если когда-нибудь ты начнешь тяготиться моим присутствием - я хочу, чтобы ты мог уйти с чистой совестью и спокойным сердцем.
   - Этого никогда не случится! Я никогда не захочу тебя покинуть!
   - Никогда не говори так. Случается разное... Если хочешь идти со мной - мы пойдем как равные, как друзья, безо всякого "я должен" или "я должна".
   Орогрим колебался ровно одно мгновение.
   - Возможно, нам стоит пойти как брату и сестре? Это куда более сильные узы, чем между должником и тем, кому он обязан, но узы равных.
   Сперва Арна подумала, что она ослышалась. Орк предлагал ей, человеку, да к тому же еще и женщине, совершить ритуал, который нечасто предлагали друг другу даже его сородичи - слишком сильную связь между двумя душами он создавал, слишком уязвимыми друг перед другом делал. И история знала лишь два случая, когда этот ритуал связал орка с представителем другой расы.
   Быть может, если бы танаа чуть глубже понимала механизм шаманской магии, если бы чуть лучше знала, на что способны по-настоящему сильные шаманы, если бы осознавала, что и им доступна истина, и, как знать, возможно, что не в меньшей степени, чем старейшинам танаа... Если бы она понимала все это - то, скорее всего, отказалась бы от предложения. Предпочла бы смертельно обидеть нового друга, но не подвергнуть его жизнь риску - ведь в случае ее смерти он недолго проживет.
   Но Арна этого не знала.
   - Я думаю, это будет прекрасно.
   Той же ночью на поляне запылал костер шамана, расстелился над травой густой и пряный дым пахучих трав, упали на шипящие угли капли крови и родниковой воды, и разрезали воздух взаимные кровные клятвы зеленокожего воина из клана Рейхаг и слепой девушки-танаа.
  
   Идти вдвоем оказалось веселее. Днем Арна и Орогрим разговаривали обо всем на свете, ночью спали у костра - танаа полюбила спать в крепких и надежных объятиях орка, а тот, в свою очередь, до глубины души проникся возможностью о ком-то заботиться, пусть даже иногда его забота и оказывалась несколько чрезмерной.
   Деньги путники зарабатывали во встречающихся по пути тавернах - девушка играла на своей лютне и пела, ее брат показывал несложные фокусы с монеткой, и на спор завязывал узлом стальные прутья, после чего - под новый заклад - выпрямлял их до исходного состояния голыми руками. Посетители оставляли им денег, трактирщики давали кров и еду, а иногда и подработку - Орогрим не чурался никакой работы, даже самой грязной, не желая быть в тягость сестре.
   Они были очень разные - орк-воин, живущий по законам войны, не видящий ничего плохого в том, чтобы убить противника в бою или отомстить врагу, грубый и прямой, и девушка из монастыря Дан-ри, наивная идеалистка, не принимающая убийство и мечтающая как можно лучше послужить своему миру, сделать его добрее и чище. Они были настолько разные, что казались полными противоположностями, отличными друг от друга настолько, что диким казалось видеть их рядом. И все же нашлось у них нечто общее, настолько важное и сильное, что все разности переставали иметь какое-либо значение.
   И дело было вовсе не в смешанной в огне шаманского костра крови.

Глава XIV - Заговор

   Нельзя сказать, что многие знали о настоящем предназначении изящного двухэтажного особняка из белого камня, притаившегося в небольшой роще за северным крылом императорского дворца. Главы департаментов и их бесчисленные заместители, верховный чародей и глава церкви - и, разумеется, их заместители. Личная гвардия императора. Лекари императора, его камердинеры, повара, приближенные слуги и вся прочая братия, без которой не обходится быт высокопоставленного лица. Послы - и их заместители - Париаса, Номикана, Северного княжества, послы эльфийских государств и подгорного царства дворфов. При их наличии, что случалось нечасто - послы орков. Еще человек сто, обязанных знать это по долгу службы, и еще человек триста, просто откуда-то узнавших - шила в мешке не утаишь, как и не утаишь того факта, что его величество император Лаарен III предпочитал жить и работать не в северном крыле дворца, где испокон веков располагались покои правителя Империи, а в небольшом доме, скрытом от посторонних глаз густой кленовой рощей. Не по душе ему пришлись длиннющие анфилады комнат, высокие сводчатые потолки, теряющиеся в полумраке, который не в силах были развеять ни свечи, ни факелы, ни даже магические светильники - настолько высоки были эти возведенные больше тысячи лет назад залы. Конечно, официальные приемы и совещания Император был вынужден проводить там же, где это делали многие поколения его предков - но настоящей работой он занимался исключительно в своем кабинете на втором этаже белокаменного особняка, под шелест листьев за распахнутым окном и пение лесных птиц. Когда-то это здание было построено по приказу его величества Альвара Шестого, проект создавался архитектором из народа серых эльфов, претворением проекта в жизнь занимались дворфы под неусыпным присмотром зодчего, а зачаровывал строение и рощу вокруг него лично Верховный маг Академии. Именно благодаря ему клены сперва выросли до тридцатифутовой высоты за пару месяцев, а потом напрочь отказались следовать заведенному природой порядку, сохраняя зеленую листву три месяца, потом на месяц покрываясь багрянцем и золотом, после чего за считанные часы сбрасывали листья, чтобы через двадцать-тридцать дней вновь нарядиться в зелень. По приказу Альвара в доме располагались: небольшой концертный зал, чтобы его величество мог наслаждаться любимой музыкой в камерной обстановке; широкая картинная галерея, чтобы его величество мог любоваться любимыми полотнами, не выходя из дома; домашний театр, чтобы его величество мог смотреть любимые постановки и балеты сразу после завтрака, и многое другое. Лаарен приказал все переделать - в отличие от отца, он больше внимания уделял своим непосредственным обязанностям правителя Империи, нежели высоким искусствам. Большая часть картин, статуй, гобеленов и прочих роскошных, но совершенно бессмысленных украшений полов, стен и потолков отправилось либо в музеи, либо во дворец, многое и вовсе было раздарено или продано - не потому, что император нуждался в деньгах, вовсе нет. Просто его величество Альвар оставил после себя такое количество предметов искусства, что их просто некуда было вешать, складывать и ставить. Лаарен же оборудовал на первом этаже просторный зал для совещаний, несколько небольших кабинетов для тех же целей, тренировочный зал, а также помещения для слуг и кухню. На втором этаже теперь находились: личный кабинет императора - точнее, два кабинета, личная спальня императора, комната личного камердинера императора, ванная, гостиная, где император принимал особо приближенных визитеров, и еще одна небольшая комната - о ее существовании, равно как и о том, кто в ней жил, знали совсем немногие. От дворца к особняку вела широкая тропа, вымощенная овальными бледно-голубыми плитками из нойльского мрамора. Лишь избранные, чьи имена император лично сообщал сторожевым чарам, могли пройти по ней, миновав все охранные заклятия, не превратившись по пути в горстку пепла и не заплутав во внезапно превращающейся в дремучий лес роще. Кроме Лаарена, провести кого-либо к особняку мог только один человек.
   Император жил по очень строгому графику. Буквально каждая его минута была расписана, он знал, чем будет заниматься через полтора часа, через сутки, через три дня, одиннадцать часов и тридцать пять минут. В его жизни не было места промедлению, не было времени на неспешные прогулки, на долгий отдых, он всегда передвигался максимально быстро, вне дворца предпочитая верховую лошадь карете, а внутри его - собственный стремительный шаг положенному по регламенту паланкину с носильщиками. И только путь длиной в полмили, путь от скрытой под зарослями плюща двери в северном крыле дворца до небольшого особняка, путь, пролегающий под сенью резных кленов, путь, вымощенный овальными мраморными плитками из нойльского мрамора, Лаарен преодолевал спокойным, даже неторопливым шагом. Двенадцатиминутная прогулка позволяла собраться с мыслями, упорядочить в голове все, что произошло за день, обдумать свои дальнейшие действия, и, придя в кабинет, сразу же заняться делами, не тратя время на все вышеперечисленное. Император крайне редко отступался от своих привычек в целом и от конкретно этой в частности.
   Но сегодня был как раз такой редкий день.
   Полсотни ярдов от дворца до границы рощи Лаарен преодолел шагом, лишь чуть более быстрым, чем обычно, но и сопровождавшие его гвардейцы, держащиеся чуть в отдалении, и тот, кто наблюдал за императором, скрытый тенью кленов, отчетливо видели стиснутые кулаки, напряженную челюсть, вздувшиеся от едва сдерживаемой ярости жилы на шее. А как только резная листва скрыла правителя империи от взглядов со стороны дворца, как он мгновенно перешел на стремительный, летящий шаг, никогда не предвещавший ничего хорошего тому, к кому направлялся взбешенный император. Вот только сейчас ему было совершенно не на ком сорвать злость - он шел к себе домой.
   Закутанная, невзирая на поддерживаемую магией почти летнюю температуру воздуха, в темный плащ из струящейся ткани фигура неслышно выступила из рощи на дорогу. На миг напрягшиеся гвардейцы тут же расслабились, выпуская уже стиснутые рукояти мечей - они знали, вернее, думали, что знали, кто это.
   - Мой император, - скрытая капюшоном голова склонилась куда меньше, чем предписывал этикет - но Лаарен и сам плевал на этикет с высокой колокольни, и от своих верных слуг требовал того же: время слишком ценно, чтобы тратить его на бессмысленные расшаркивания. - Мне показалось, что я потребуюсь вам сегодня.
   Император остановился. Окинул фигуру взглядом, задумался на пару секунд, потом резко кивнул.
   - Несомненно.
   И продолжил путь - уже гораздо спокойнее, чем раньше.
  
   Рабочий кабинет Лаарена III выглядел именно так, как должен выглядеть кабинет императора, не склонного к излишней роскоши, но и не тяготеющего к показному отказу от нее: прекрасная мебель белого дерева, две стены заняты книжными шкафами с богатой библиотекой, на свободных стенах - подробные карты материка и островов, Империи, Мидиграда. Все очень дорого, неброско, красиво и продуманно. Здесь его величество проводил большую часть рабочих встреч, здесь вел переговоры с начальниками департаментов, с послами других государств, сюда в любое время дня и ночи могли придти главы военного и полицейского управлений, а также глава Двенадцатого департамента, отвечающего за безопасность Империи - ну и, конечно, Александр Здравович.
   И никто из них, за исключением верховного командующего военными силами Империи Эрика фон Кассла, преданного лично Лаарену, не знал, что это помещение - лишь ширма, призванная скрыть настоящий рабочий кабинет императора, вход в который скрывался за кажущимися монолитными книжными полками.
   Этот кабинет отличался поразительной практичностью, если не сказать - аскетичностью. Три стены из четырех занимали шкафы и стеллажи, на которых в строгом порядке стояли книги, свитки, рукописи и папки - в отличие от "внешнего" кабинета, исключительно те, что требовались постоянно. На этажерке в углу - несколько часто используемых артефактов: переговорное зеркало, кристаллы-проекторы, магические карты, и многое другое. Половину четвертой стены занимало огромное, от пола до потолка, окно - один из верных Лаарену магов зачаровал его так, что никаким образом, ни подглядыванием, ни магическими способами, снаружи нельзя было увидеть, что творится за кристально прозрачными стеклами. Свободную часть стены полностью занимала доска из париасского пробкового дерева, утыканная короткими толстыми булавками с именами значимых чиновников, вельмож, военных и магов. Между булавками, на которых также встречались города, замки, события, временные отрезки, причудливо переплетались нити разных цветов - и каждый вечер император добавлял на свою запутанную карту политической жизни Империи новые булавки, менял направления некоторых нитей, иные вовсе снимал или обрезал. Возле одного из окон стоял стол - тяжелый, вытесанный из цельного тысячелетнего дуба: этот стол служил еще прапрапрапрапрапрадеду Лаарена, на нем подписывались указы о признании эльфов, дворфов и орков равными людям, на нем писались приказы об ограничении полномочий Инквизиции, на нем составлял свой знаменитый договор с рыцарями-Грифонами его величество Винсарт Четвертый, прозванный Крючкотвором. Альвар не любил этот стол, находя его слишком громоздким и совершенно не изящным, не говоря уже о том, что дубовый монстр не вписывался ни в один из созданных для прежнего правителя Империи интерьеров. Лаарену стол тоже не нравился. Лаарену вообще не нравилась бумажная работа, он не любил изучать отчеты и доносы, он почти ненавидел политику и интриги - но он любил Империю, и должен был работать на ее благо. Стол же настраивал на нужный лад, позволяя отвлечься от мыслей о том, что еще любил Лаарен - в присутствии стола сложно было думать о скачках, охоте, фехтовании, это было слишком мелко и несерьезно для дубового гиганта, пережившего уже восьмерых императоров и, очевидно, планировавшего пережить еще, как минимум, столько же. А вот кресло Лаарен поменял. Винсарт предпочитал седалище под стать столу - монументальное, дубовое, и чудовищно неудобное. Нынешний же император считал, что раз уж он вынужден заниматься политикой, и раз уж ему для наиболее продуктивной работы требуется монстр на четырех ножках, то хотя бы сидеть должно быть удобно: спина еще потребуется ему, когда дело дойдет до скачек, охоты и фехтования. В противоположном от винсартовского наследия углу примостился совсем другой столик - невысокий, на причудливо изогнутых ножках, с полированной столешницей, украшенной по краю затейливой резьбой, и два удобных кресла, выполненных в том же стиле. С любого из них, не вставая, можно было дотянуться до притаившегося среди стеллажей со свитками и папками шкафчика, недра которого скрывали несколько бутылок и парные кубки, фужеры и стопки.
   Здесь и именно здесь Лаарен проводил самые важные из всех своих переговоров: переговоры с теми, кто имел то же мнение относительно будущего Империи, кто также, как и император, полагал, что с некоторыми тысячелетними привычками нужно завязывать, и кое-кто, пусть даже и служивший Империи верой и правдой, должен уже перестать ей служить. Здесь его величество Лаарен III, милостью Магнуса шестьдесят седьмой полновластный правитель Империи, строил заговор. В те редкие дни, когда у него хватало времени и сил - как правило, Лаарен был куда больше занят предотвращением, распутыванием и пресечением заговоров, которые строились против него, и строились, к глубочайшему сожалению, куда стремительнее, чем его собственный.
  
   Охрану Лаарен отослал, едва приблизившись к дверям особняка. Воины, не первый год служившие в личной императорской гвардии, давно привыкли к тому, насколько их повелитель пренебрегал собственной безопасностью - впрочем, здесь, на территории собственного дома, Лаарен действительно мог практически ничего не опасаться: здесь буквально все было пропитано защищающей его магией.
   Страж у двери едва успел распахнуть перед стремительно приблизившимся владыкой тяжелую дубовую дверь. На проскользнувшую следом за императором худощавую фигуру в темном плаще он даже не обратил внимания - все знали, что этот человек обладает исключительным правом входить к Лаарену в любое время дня и ночи. Большинство - те, что поглупее - считали, что здесь замешаны какие-то любовные дела. Те, кто был умнее - понимали, что лучше им и дальше не знать, кто этот человек, чья спальня примыкает к кабинету императора, и почему он пользуется такими неслыханными привилегиями, каких не досталось даже самому А.З.
   Лаарен сбросил плащ и шляпу на руки подоспевшему слуге, жестом отослал приблизившегося камердинера, в несколько шагов преодолел высокую лестницу, вихрем врываясь в собственный кабинет - пока что внешний. Помедлил пару секунд, ожидая, пока сопровождавшая его тень в плаще также войдет, после чего от души шарахнул очередной тяжеленной дверью о косяк. Будь качество отделки самую малость ниже, с потолка посыпалась бы штукатурка - природа наделила императора недюжинной силой.
   Тяжело дыша и сжимая кулаки, Лаарен подошел к окну и несколько секунд вглядывался в тень рощи. Фигура, застывшая у противоположной стены, молча ожидала окончания вспышки монаршей ярости.
   - Мой повелитель, вам достаточно назвать имя, - зашуршала ткань плаща, капюшон лег на спину.
   - Если бы эту проблему можно было решить так легко, я бы уже назвал его, - тяжело вздохнул император. Он уже взял себя в руки и успокоился - насколько это было возможно. - Пойдем. Я расскажу тебе - быть может, ты дашь мне совет?
   - Кто я, чтобы давать вам советы, повелитель? - даже самый чуткий слушатель не уловил бы в этих словах горечи. Тем не менее, Лаарен точно знал - горечь была.
   - Единственный в этом мире человек, которому я могу полностью доверять. Или ты считаешь, что этого недостаточно, чтобы мне просить у тебя совета?
   - К сожалению, повелитель. Я не обладаю должным уровнем знаний и недостаточно разбираюсь в политических вопросах.
   - Ты хочешь, чтобы я приказал тебе советовать мне?
   - Как вам будет угодно, повелитель.
  
   - Я не знаю, что за игру ведет Александр. На этот раз - не знаю, и даже не могу предположить. Обычно, когда я наблюдаю за очередной его интригой, я рано или поздно понимаю: все, что он делает, он делает исключительно на благо Империи, даже если поначалу кажется, что это не так. Но сейчас все иначе. Герцог фон Лард окончательно распоясался - он не соответствует занимаемой должности, я точно знаю, что более-менее нормальную работу его департамента обеспечивают его заместители, он же лишь купается в деньгах и плетет заговоры. Мои люди - те немногие, кто еще служит мне, а не Александру или фон Ларду - сообщают, что герцог уже не раз предпринимал некие действия, которые не только не шли на пользу стране, но и откровенно ей вредили - зато приносили немалый доход самому фон Ларду или его союзникам, или приводили к нему новых сторонников. Это началось еще во времена правления моего отца, и продолжается уже лет двадцать, не меньше. Я уже ни в чем не уверен, кроме одного - будь Александр действительно так предан Империи, как принято считать, фон Лард уже давно гнил бы в земле.
   - Вы полагаете, Здравович предал вас, повелитель?
   - Я просил тебя не называть меня так, когда мы наедине.
   - Простите... прости. Ты считаешь, брат, Здравович предал тебя?
   - Я допускаю такую мысль. Я внимательно изучил историю рода фон Лардов, и нашел несколько любопытных моментов. Во-первых, его прапрадед был бастардом брата Вениара III. Этого, безусловно, мало, чтобы говорить о крови Магнуса в его жилах, но это ведь еще только начало! Дед фон Ларда женился на Леонаре, признанной дочери Сальгара I. У них не было сыновей, и по особому указу императора Сальгара наследницей была признана дочь фон Ларда и Леонары, то есть, внучка императора. И, наконец, она вышла замуж за Клауда, приняв его - бастарда - в свой род. Вот только бастардом Клауд был не чьим-то там, а Альвара. То есть, моим незаконнорожденным братом. У этой четы родился сын, который и является нынешним герцогом фон Лард. Наш с тобой племянничек... побери Ярлиг его душу!
   - Сын бастарда, внук бастарда, праправнук бастарда... разве это достаточно, чтобы претендовать на престол?
   - Ты думаешь, это все? Я могу рассказать тебе родословную нынешней герцогини фон Лард. То же самое, только от еще более древней ветви. И когда фон Лард женит своего сына на моей дочери - а он его женит! - их ребенок запросто отберет трон у моего сына. Особенно, если Александр поможет им, или хотя бы не станет мешать. А он не станет - если бы хотел, то просто не допустил бы союза нынешних герцога и герцогини. Из всего этого я делаю только один вывод: Александр хочет сменить династию. Возможно, ему нужен более покорный император, чем я, в конце концов, за сто лет до моей коронации у него было достаточно возможностей почувствовать вкус власти и привыкнуть к ней - и к отсутствию необходимости оглядываться на марионеточного императора. Сальгару было плевать на все, кроме развлечений - Александр давал ему эти развлечения, в ответ мой прадед никогда не задавался вопросом, что происходит в стране за пределами города Шпилей и его поместий. Деду Омилекту было плевать на все, кроме армии и войны - Александр позволил ему занять должность главы Седьмого департамента и время от времени подкидывал какого-нибудь врага. Отец... сама знаешь. Театр, пара концертных залов, несколько музеев и галерей - и все остальное его не волновало. Я не похож на них - ты знаешь, это не хвастовство. Я мыслю иначе и не стану отстраняться от управления своей страной. Видимо, Александру это не по душе и он предпочтет видеть на моем месте полностью подконтрольного ему фонларденыша.
   - Тем не менее, я не понимаю, в чем проблема, брат. Тебе достаточно назвать имя... впрочем, имя я уже знаю. Тебе достаточно отдать приказ - и ни один фон Лард тебя больше не потревожит. Их - фон Лардов - просто не останется.
   - Если бы я мог это сделать, то сделал бы уже давно, но Александр играет за фон Лардов. Представляешь, как их охраняют? Мне неясно только одно: как могло произойти то, что случилось вчера.
   - А что случилось?
   - Сын фон Ларда, шатаясь ночью по городу в компании своих прихлебателей, нарвался на драку. Сцепился с эльфом и варваром. Эти двое, прежде, чем подоспела стража, успели убить одного из приятелей фонларденыша, ему самому отсечь руку и еще кого-то покалечить.
   - Это ведь не плохо? Хорош будет жених для дочери императора - однорукий калека!
   - Это половина беды, к сожалению. Фон Лард настоял на том, чтобы казнить напавших на его драгоценного сына, мне пришлось подписать указ. Но я не знал, что герцог задумает устроить показательную расправу и решит не просто казнить преступников! Северянин ладно, его всего лишь хотели удавить, но эльфа - это он покалечил фонларденыша - фон Лард отправил на костер. И это сейчас, когда отношения с лесными княжествами только-только наладились! Главное, что сам герцог здесь как будто бы и не при чем - указ ведь подписал я! Но и это не все. Казнь должна была состояться сегодня на закате. Но какой-то безумный маг-воин ухитрился отбить приговоренных и скрыться! Никто не смог ему противостоять, он убил с десяток стражников и гвардейцев, и еще стольких же покалечил! Фон Лард рвет и мечет, требует провести масштабную облаву, арестовать всех эльфов, которые хоть сколько-нибудь подходят под описание беглеца и не могут предоставить железных доказательств своей невиновности. Посол княжеств уже выразил свое неудовольствие и в приватном разговоре намекнул мне, что он, конечно, понимает, что лично моей вины в произошедшем нет, знает, что я выступаю за мир и равенство с нелюдскими расами, но его повелителям будет довольно сложно в это поверить, когда первый за полторы сотни лет костер был зажжен для эльфа - причем даже не являющегося гражданином Империи. А фон Лард давит, требует головы беглецов, или хотя бы голову того, кто обеспечил их побег. И Александр - он не говорит прямо, но весьма прозрачно намекает, что предоставить фон Ларду требуемые головы необходимо, причем как можно раньше. И для меня будет лучше, если это сделает не сам фон Лард или Александр, а я. Так сказать, в качестве изъявления своей доброй воли по отношению к благородному и уважаемому роду фон Лард. Выходит, что я в безвыходном положении - я не могу помешать герцогу добиваться отмщения, и не хочу помогать ему в этом. Опять же, ни эльфы, ни северяне не оценят, если я лично прикажу отловить и передать в руки правосудия их подданных, с которыми это наше правосудие уже попыталось обойтись не самым достойным образом.
   - Может, я все же попробую убить их? В смысле, фон Ларда и всех необходимых фонларденышей.
   - Ты плохо слушаешь меня? Их охраняют лучше, чем меня, особенно после этого нападения. Нет, здесь нужно что-то другое. Ярлиг и все его присные, с каким удовольствием я швырнул бы на стол перед фон Лардом голову этого неведомого освободителя! Он не эльф и не северянин, он совершил преступление против Империи, оскорбил императора и так далее, оснований для его казни предостаточно, а чтобы не вызывать новых костров - нужно просто предоставить его уже мертвым.
   - Почему бы не использовать тогда любую попавшуюся под руку голову? Мертвец уже не расскажет, он совершил эти преступления, или нет.
   - Расскажет. Александру отвечают все, неважно, живы они, или им уже повезло умереть. Законы империи писаны Александром, а не для Александра.
   На несколько минут в кабинете воцарилась тишина. Император молча смотрел на пляшущее в камине пламя. Его собеседник подошел к схеме на стене и несколько минут внимательно изучал ее, прежде чем нарушить молчание.
   - Здравович должен умереть.
   - Ты мечтаешь об этом даже больше, чем я, но не хуже меня понимаешь, что это невозможно, - вздохнул Лаарен. - Я много размышлял над этим... без Александра империя рухнет, и очень скоро. Он завязал на себя слишком многое. Двенадцатый департамент - это хорошо, но большая часть реальных разведывательных данных идет от Александра и его выкормышей из Тринадцатого. Про внутреннюю безопасность я вообще молчу - Двенадцатый скрипит зубами, но не может сделать ничего с тем, что Александр подбрасывает им только те дела, которые не представляют интереса для него самого.
   - Значит, тебе нужен свой человек в Тринадцатом, - это прозвучало так спокойно, словно бы речь шла о том, что стоит императору съесть на ужин для лучшего пищеварения. - Тот, кто достаточно быстро поднимется на самый верх, получив доступ к секретам департамента, кто сможет заменить Здравовича, и кто при всем этом будет искренне предан тебе лично.
   - И где ты предлагаешь взять такого чудо-человека? - с сарказмом поинтересовался Лаарен. Конечно, он думал о подобном, но не представлял себе, как возможно реализовать столь дерзкий и сложный план.
   - Такого человека нельзя взять, его можно только создать... Для начала, нам нужно определиться, какими личными качествами он должен обладать.
   - Умный, честный, но не фанатичный - ему придется быть разведчиком в стане врага. Смелый - безусловно. Было бы неплохо, если бы он обладал развитыми воинскими качествами. Верный.
   - Помнящий добро и способный быть благодарным - обязательно. Найти такого человека, может, и не просто, но уже не так невозможно, как кого-то, преданного тебе, в стане сторонников Здравовича.
   - Найти такого человека, сделать так, чтобы он был благодарен лично мне...
   - Нет, сперва он должен стать своим в Тринадцатом департаменте.
   - А я буду следить за его жизнью и...
   - Спасать его от тех пакостей, которые ему буду устраивать я.
   Они переглянулись, и в первый раз за сегодняшний день на лице императора появилась улыбка.
   - И ты еще сомневаешься в своем праве давать мне советы? - он знал, что услышит в ответ, и не стал делать паузу. - Итак, нам нужно найти хорошего человека, подсунуть его Александру, а потом тайно портить этому человеку жизнь и явно помогать выбираться из подстроенных нами же каверз. Мерзко звучит.
   - Мерзко. Но, по моему скромному мнению, "Александр Здравович - владыка Империи" звучит гораздо омерзительнее.
   - Не могу не согласиться. Что ж, осталось определиться с кандидатурой?
   - У меня она уже есть. Если вы... если ты одобришь - операцию можно начинать уже сегодня.
   - И что же за кандидатура?
   - Сегодняшний похититель, - видя, что император от удивления на несколько секунд потерял дар речи, его собеседник продолжил: - Он умен: продумать такую сложную задачу, как похищение двух преступников с эшафота прямо во время казни - нетривиальная задача. Он, безусловно, отважен, раз решился на такое. Он способен быть верным и заботиться не только о своих интересах - в противном случае он вряд ли стал спасать приговоренных. Полагаю, они его друзья - или, что вероятнее, один из них: мне попалась на глаза запись показаний фонларденыша, они напали только на эльфа, северянин появился позже и явно со стороны. Кстати, наш кандидат еще и не лишен определенной доброты - он спас не только своего друга, но и его товарища по несчастью. Честный... тут не знаю, но за уши можно притянуть тот факт, что он не стал бить в спину - сперва переместился на эшафот, раскидал тех, кто стоял рядом, не причиняя, однако, им вреда. Потом освободил пленников, только после этого убил одного стражника и одного покалечил - но они сами на него бросились, он защищался. И только после того, как он не успел уйти в портал, начал с боем прорываться с эшафота. Кстати, еще в его пользу говорит то, что он не стремился убить - если получалось, только выводил из строя, и ни разу не добил раненого. Опять же, люди, у которых есть друзья и которые готовы идти отбивать этих друзей с эшафота - как правило, имеют неплохое представление о том, что значит быть благодарным. Развитыми воинскими способностями он обладает в полной мере. Да к тому же еще и маг, что тоже будет неплохим подспорьем для его будущей деятельности.
   - Это называется "попалась на глаза запись показаний фонларденыша", или все же "мне выдалась возможность тщательно изучить все дело, пока мой брат предавался унынию"? - почти весело поинтересовался Лаарен, когда его отпустила оторопь. - Знаешь, мне кажется, это почти гениально. По крайней мере, куда гениальнее, чем бросать такую полезную голову фон Ларду. Есть только одна проблема...
   - Какая же?
   - Тебе не страшно от перспективы строить каверзы и портить жизнь такому кладезю достоинств и талантов?
   - Ради тебя, брат, мне не страшно даже строить планы по физическому устранению Здравовича - а это куда более реальная опасность... в моем положении. Так что в данный момент я вижу только две проблемы, и обе они не являются существенными.
   - Какие же?
   - Первое - найти нашего "кандидата". Но это всего лишь дело времени - думаю, трех дней мне хватит, причем с запасом. Второе - как мне сейчас вести себя со Здравовичем? Он отдает мне приказы гораздо чаще тебя, и мое постоянное отсутствие во дворце, которого потребует наше дело, может навести его на подозрения.
   - Действуй так, как будто я отдал тебе какой-то совершенно обычный, рядовой приказ, и ты занимаешься его выполнением. Если Александр будет расспрашивать - ссылайся на меня и мой запрет говорить о задании с кем-либо, кроме меня самого. Если даст срочное задание, которое не должно занять слишком много времени - выполни его. Словом, веди себя, как обычно. Он не должен заподозрить больше, чем и так подозревает.
   - Хорошо, брат. Я все сделаю.
  
   Спустя полчаса:
   - Я тебя уже час разыскиваю, - холодно бросил Александр закутанной в плащ фигуре. - Идем, у меня есть для тебя приказ?
   - От императора? - последовало уточнение. Спрашивающему точно было известно, что нет, приказ не от императора, брат всегда отдавал свои приказы самостоятельно. Но вопрос задавался всегда, и Здравович мог бы что-нибудь заподозрить, если бы он не прозвучал в этот раз.
   - Как всегда, - пожал плечами глава Тринадцатого департамента. Фактически этот ответ означал: не задавай лишних вопросов, не получишь в ответ напоминания о том, где твое место.
   В кабинете Александр тщательно запер дверь и проверил препятствующие подслушиванию и подсматриванию заклинания - он всегда так делал, прежде чем заговорить о деле.
   - Объект - мужчина, возраст - от двадцати трех до тридцати лет, возможно, имеет долю эльфийский крови, но небольшую. Очень хороший воин, обладает великолепной реакцией - не советую использовать арбалет, с него вполне станется отбить болт или увернуться. На устранение даю тебе сутки: до рассвета не начинай, но следующего восхода солнца он увидеть не должен. Особые условия - мне нужна его голова, неповрежденная, так что воздержись от ударов по глазам и тому подобного. Моя личная рекомендация - подобраться ближе, усыпить бдительность, убить одним ударом в горло или сердце, как будет удобнее. Вопросы?
   - Имя, место, какая-нибудь еще информация о том, кого и когда именно мне следует убить?
   - Имя и адрес - здесь, - Александр положил на стол перед собой узкий конверт из желтоватой дешевой бумаги. - Здесь же повторение того, что я сказал тебе на словах. Следующей ночью, до рассвета, жду тебя с отчетом - и головой. Не забудь прихватить непромокающий мешок.
  
   Эль сегодня казался особенно насыщенным и крепким, уют простой деревянной мебели - особенно теплым и домашним, сочная нога поросенка в хрустящей корочке - особенно вкусной и сочной. Возможно, Мэхил, собственноручно жаривший мясо и варивший знаменитый эль, был сегодня в ударе, возможно, контраст тепла таверны и промозглой стужи, пропитанной дождем со снегом, давал такой эффект.
   А возможно, Вега просто вновь ощутил вкус к жизни. Острое чувство опасности, пронзившее его промчавшейся вдоль позвоночника колючей молнией, сработало как жгучая приправа, способная сделать вкусным даже самое пресное блюдо. Наслаждаясь этим полузабытым ощущением полноты жизни, Вега лениво щурил глаза, потягивая эль и наблюдая за расспрашивавшими Мэхила стражниками. Трактирщик спокойно, неспешно отвечал на вопросы, предложил "уважаемым воинам" по кружке пенного напитка - те, разумеется, и не подумали отказаться - показал свою книгу, куда записывали свои имена все постояльцы "Пушистой наковальни", а после еще нескольких вопросов слегка помялся и, не предлагая вновь наполнить опустевшие кружки стражников, указал на Вегу.
   Пока доблестные служители закона благодарили Мэхила - старого трактирщика знали очень многие, и желающих с ним ссориться не находилось - и пробирались по лабиринту столов и скамей, Вега стряхнул с себя полусонную одурь и подготовился к разговору.
   Как зовут? Вега де Вайл. Знакомы ли мне эти лица? Ушастого не знаю, северянина тут видел, в таверне. Как давно? Кажется, третьего дня за одним столом оказались. По какому поводу? По поводу столпотворения в таверне, из-за чего совершенно не было свободных мест, а я за столом один, мне не сложно немного потесниться. О чем разговаривали? Да обо всем. Мы не беседовали, мы коротали вечер за болтовней и кружечкой эля... ладно, десятью кружечками. Во сколько разошлись? Ну и вопросы вы задаете, милостивые господа. Я же сказал про десять кружек? Разумеется, я не помню, когда мы разошлись, но, вроде, в зале еще сидели люди, так что не очень поздно. Да вы у трактирщика спросите, он, возможно, запомнил, северянин-то заметный мужик, взгляды притягивает, да и приехал он, вроде бы, недавно, а старина Мэхил за новыми постояльцами слегка приглядывает - для общего спокойствия, так сказать. Где меня найти, если потребуюсь? Да здесь же, в "Наковальне", я здесь с начала леима живу, и переезжать не собираюсь. Если северянина увижу - обязательно передам, что вы его искали. А что он натворил-то? Ах, государственная тайна... Что ж, судари, благодарю, буду держаться от него подальше, если что. И вам доброй ночи.
   Когда стражники повернулись к "мелкому дворянчику из захолустья, приехавшему попытать счастья в столице, но пока так и не добившемуся успеха" - цитата из устного творчества некоего хозяина "Пушистой наковальни" - Вега выпрямился и, поймав взгляд Мэхила, слегка изогнул бровь в немом вопросе. Трактирщик в ответ неловко ухмыльнулся, и поспешил отвести взгляд. Вега поймал за рукав пробегавшую мимо служаночку, потребовал еще эля, и, прикрыв глаза, погрузился в близкое к оцепенению состояние, пытаясь не столько понять, сколько прочувствовать то смутно-острое, жгучей волной прокатившееся по спине и слабо щекочущее сейчас под диафрагмой. Очень хорошо забытое, накатывающее пьянящей адреналиновой волной при попытке вспомнить - не как прошлое, а как состояние здесь-и-сейчас.
   Он засветился. Он влез в чью-то интригу, как минимум - в чей-то план. Он показал, что способен на многое. И теперь им заинтересуются. И те, чьи планы он расстроил, и те, кому это на руку. Вопрос только в том, кто придет первым: вербовщик или убийца?
   - Сударь, мне очень неловко прерывать ваш отдых, но не будете ли вы столь добры, что пригласите даму за свой столик?
   Чувство опасности, дремавшее в глубине сознания, лениво шевельнулось, и затихло.
   Вега открыл глаза и окинул взглядом незнакомку.
   Не слишком высокая, но и не низенькая. Фигурка хрупкая, изящная, но не лишенная природной силы, похожая на эльфийскую, но без их нечеловеческой гибкости. Слегка испачканный в дорожной грязи, от которой нет спасения девять месяцев в году, облегает бедра - пожалуй, слишком узкие, и ладную талию. Грудь небольшая, но крепкая, ее обладательница явно не терзала себя тесными корсетами, так популярными у столичных модниц. Плечи широковаты - пожалуй, девушка не чужда физическим нагрузкам, при движении даже под тканью камзола видно, как перекатываются тугие мускулы при движении. Лицо... Будь Вега чуть менее опытен, он счел бы ее очаровательной. Но его взгляд без труда проник за маску безупречно наложенного макияжа: слишком резко очерченные скулы, длинноватый нос, слишком высокий лоб, чуть более тонкие, чем следовало бы, губы, глубоко посаженные глаза... кстати, скорее всего - не карие, а серые, или даже голубые. Золотисто-каштановые волосы заплетены в тугую и очень толстую косу - похоже, парик.
   Пожалуй, без косметики она понравилась бы ему больше.
   Изучив девушку так пристально, как только можно было, не нарушая правил приличия, Вега оглядел таверну. Посетителей и впрямь было много, единственный стол, кроме его собственного, за которым было место, занимала пара отдыхающих после смены стражников: не самая подходящая компания для юной леди. Или не леди - хотя это еще надо выяснить...
   - Прошу вас, присаживайтесь, - де Вайл плавно поднялся на ноги, отвесил собеседнице вежливый поклон и галантно придвинул стул. - Вы промокли - садитесь поближе к огню. Если не возражаете, я принесу вам глинтвейн.
   - Я буду вам безмерно благодарна, - улыбнулась незнакомка, в глубине карих глаз блеснули искорки заинтересованности, и девушка в полной мере вернула Веге его изучающий взгляд, безо всякого смущения оценив выдающийся рост, стальные мускулы, обтянутые тонкой тканью рубашки, плавность и изящество движений настоящего воина.
   Кажется, вечер имел шансы получить весьма любопытное продолжение...
  
   Разговор тек неспешно, как полноводная река - Алайя получила неплохое образование в замке своего отца, старого рыцаря, не жалевшего денег на лучших учителей, каких можно было найти в их захолустье на северо-востоке Империи, да и оставшаяся от покойной матери библиотека, может, и не могла похвастать редкими книгами, но все же занимала один из самых больших залов. Вега же, за свое недолгое пребывание в Мидиграде, тоже успел узнать немало, да и его прежний жизненный опыт, пусть и с некоторыми оговорками и умолчаниями, вполне годился для приятной и интересной беседы. Легкая напряженность, какая часто бывает в начале разговора двух только что познакомившихся людей, исчезла вместе с первой кружкой глинтвейна, а к концу второй бутылки прекрасного эльфийского вина, принесенного почему-то выглядевшим виноватым Мэхилом, де Вайл чувствовал себя так, будто знал Алайю уже как минимум год. И с огромным удовольствием продолжил бы знакомство - как знать, возможно, далеко не на одну ночь: девушка оказалась мало того, что привлекательна внешне, так еще и умна, легко поддерживала беседу, и рядом с ней Вега снова чувствовал себя просто живым. Разумным, которому не нужно искать Великую Цель, который может просто выпить вина с понравившейся девушкой, посмеяться шуткам - изящным, благопристойным, и не очень. Просто провести вечер в свое удовольствие.
   Кажется, она испытывала схожие чувства.
   Кажется, ее это слегка... удивляло?
   Перевалило за полночь, посетители уже давно разошлись, Мэхил неспешно бродил по залу, натирая столы мятным маслом, и почему-то не торопил их, засидевшихся у камина, хоть и бросал порой странные, как будто тоскливые взгляды.
   - Кажется, уже довольно поздно... все разошлись, кроме нас, - заметив, что Вега оглядывается, заметила Алайя.
   - Да, и в самом деле. Тебя проводить? - он постарался, чтобы это прозвучало максимально нейтрально, но не нужно было обладать особой чуткостью, чтобы расслышать в его словах огорчение.
   Она откинулась на спинку скамьи, подняла со стола бокал, до половины наполненный вином. Посмотрела на свет, неторопливо отпила глоток янтарной жидкости, и поймала внимательный, выжидающий взгляд Веги.
   - Проводить... было бы неплохо, вот только я так увлеклась беседой, что совершенно забыла снять комнату, а сейчас, наверное, уже поздно... Неужели мне придется искать другую таверну? - сказала Алайя с улыбкой, намек в которой не смог бы углядеть только полный идиот.
   Вега идиотом не был.
   А еще он давно не был с женщиной.
   С женщиной, которая ему нравилась бы - и которой нравился бы он.
   Профессионалки из "Кошки в сапожках" не в счет - в конце концов, он даже толком не помнил своего единственного туда визита.
   - Я думаю, в этом нет необходимости, - пряча улыбку, сказал де Вайл. - Моя комната достаточно просторна, и в ней хватит места для двоих.
   "А мой верный пес вполне может провести ночь на конюшне, пугая несчастных лошадей волчьим духом. В конце концов, он мне немножко должен".
   - Тогда чего мы ждем?
   Вега поднял со спинки скамьи просохший плащ Алайи, подхватил оба бокала и полупустую бутылку вина, свободной рукой обнял девушку за плечи - без развязности, но крепко, позволяя почувствовать свою силу и наслаждаясь ее податливостью.
   - Полагаю, нам совершенно нечего здесь ждать, - твердо произнес он. - Идем.

Глава XV - Рыцарь ордена Мерцающей Звезды

   - Выше! Еще выше! Да, правильно, теперь бей.
   - У меня рука болит!
   - Возьми меч левой. Бей! Сверху и слева.
   - Левая тоже болит!
   - Мне до этого дела нет. Ты просила?
   - Просила...
   - Я предупреждал?
   - Предупреждал...
   - Тогда на что ты жалуешься? Третий блок!
   - Ой! - Лианна выронила деревянный меч, схватившись за ушибленную руку. - Так нечестно! Ты не сказал, что мы переходим на блоки!
   - А твой враг, который будет пытаться тебя убить, тебя вообще ни о чем предупреждать не будет, - сказал Талеанис, отчаянно борясь с мыслью, что у него плохо получается копировать манеру Растэна. - И зачем я взялся тебя учить? Женщине место дома, а не на поле боя.
   Лианна с места прыгнула на него, едва не сбив с ног, и замолотила кулачками по груди. Руки у нее сильные, в который раз отметил полуэльф.
   - Еще раз такое скажешь - я тебя поколочу! Я должна уметь сражаться!
   - Зачем тебе это, ребенок? - рассмеялся он, подхватывая девочку на руки.
   - Я не ребенок, мне уже четырнадцать! И я должна уметь сражаться!
   Мантикора прикусил язык. Как-то раз он все же вынудил полуэльфу сказать, зачем же она так хочет стать воином, и до сих пор об этом жалел.
   - Я смогу защитить нас обоих, - как можно мягче сказал он.
   - А если тебя не будет рядом?
   - Я всегда буду рядом.
   - Но в ту ночь тебя рядом не было.
   - Ну, что ты за ребенок такой... Хорошо. Но тогда не ной, что у тебя руки болят - болят, значит становятся сильнее. Последняя связка на сегодня, и спать. Блоки - левый верхний, правый верхний, левый нижний, верхний, левый нижний, верхний, правый нижний. Запомнила?
   - Ой... нет...
   - Повторяю один раз: левый верхний, правый...
  
   Спустя час Лианна, уставшая за долгий переход - сегодня они прошли шесть лиг - и вымотанная тренировкой, спала, завернувшись в плащ. Талеанис, как и каждый вечер, сидел перед костром, невидяще глядя в огонь, и, как мог, оттягивал тот момент, когда все же придется заснуть - оставившие его всего на пару ночей кошмары вернулись, и от них не было спасенья.
   Усталость и мягкое тепло костра делали свое дело - понемногу полуэльфа начало клонить в сон. День выдался тяжелым, а ведь дальше будет только хуже - телу требовался отдых, несмотря ни на что. Мантикора тяжело вздохнул и закрыл глаза, позволяя себе окунуться в смутную дремоту, плавно переходящую в густой, тягучий сон, похожий на болото - как не кричи, как не дергайся, уже не выбраться.
   Но в этот раз что-то было не так. Талеанис уже почти спал, но что-то все же удерживало его на тончайшей грани между забытьем и явью. Что-то, чего не должно было быть, что-то постороннее, опасное...
   Чужой взгляд. Знакомый, пронзительный, смотрящий в самую душу, почему-то совершенно не ненавидящий, сострадательный, и в то же время требовательный.
   Полуэльф открыл глаза и поднял голову. Свет костра на мгновение ослепил его, но это не помешало увидеть ее.
   Прислонившись плечом к дереву, она внимательно изучала его. На кожаной куртке появилась залатанная, но все же заметная прореха, стальные пластины вокруг помяты и лишились прежнего блеска. Над тонкой бровью - некрасивая ссадина, нижняя губа рассечена ударом, левое плечо туго перебинтовано, повязка заметна даже под одеждой. А в глазах - усталость и тоска. Сейчас она совсем не походила на богиню - просто измученная женщина с мечом.
   Талеанис вскочил, хватаясь за меч. Он прекрасно понимал, что Дианари Лиаласа не имела ни малейшей причины питать к нему хоть сколько-нибудь добрые чувства, и, хоть и осознавал, что у него нет ни единого шанса против нее, но готов был сражаться до последнего вздоха. Не за себя - за Лианну.
   Эльфа тяжело вздохнула, делая шаг вперед, и Мантикора против воли опустил клинок, который уже успел обнажить.
   - Сядь, Талеанис. Клянусь, я не причиню вреда ни тебе, ни девочке. Я не враг вам, - она подошла к костру, присела на корточки у костра, протягивая руки к теплу. - Убери оружие, оно тебе не понадобится. Я не враг.
   Полуэльф нехотя подчинился.
   - Что вам нужно от нас, госпожа?
   - Я хочу исправить то, что ты сотворил по незнанию, ослепленный бездумной ненавистью и желанием отомстить. Сядь.
   Перебарывая осторожность, граничащую с трусостью, он обошел костер и сел напротив нежданной гостьи.
   - Зачем вы пришли?
   - Поговорить. Я знаю, что Нортахел уже навестил тебя, и знаю, что ты не поверил ему, убедив себя в том, что это был всего лишь сон, но, к сожалению, это был не сон. Все так, как он сказал: ты освободил Левиафана, и теперь только ты сможешь его навсегда уничтожить.
   - Вы - богиня. Великая, могущественная, непобедимая. И вы не можете этого сделать?
   - Если бы я могла, я бы сделала это давно, и не посмотрела бы, какую цену плачу. Поверь, если бы я только могла - я никому не доверила бы эту задачу. Кроме того... Во-первых, я не так велика и могущественна, как представляется моим детям. Как и у каждой сущности, наделенной великой силой, у меня очень много ограничений. Во-вторых, здесь и сейчас - я так же смертна, как и ты. Разве что опыта и умения у меня больше. Но убить меня гораздо проще, чем того же Левиафана, и в открытой схватке с ним у меня не будет ни единого шанса.
   - А у меня - будет? - прямо спросил Мантикора, глядя собеседнице в глаза.
   - Если ты возьмешь меч и пойдешь с ним сражаться - нет, - честно ответила богиня. - Но этого тебе никто не предлагает. Суть только в том, что именно ты, и никто другой, можешь нанести ему смертельный удар.
   - Вы поэтому не убили меня сразу, как только увидели? - решился полуэльф.
   - Почему ты считаешь, что я должна была тебя убить?
   - Я убил многих в том поселении. Многих вашей расы. Тех, кто вам поклоняется, тех, кого вы защищаете.
   - Если ребенок по незнанию ударит своего брата - разве мать будет его ненавидеть или желать ему смерти? Талеанис, этот мир - далеко не единственный в Мироздании. Есть и другие миры, где меня почитают эльфы... и еще те, кто принадлежит к расе полуэльфов.
   - Расе? - напряженность последних минут сделала свое дело: Мантикора почти забыл, с кем он разговаривает, и долгое время сдерживаемые эмоции хлынули обжигающим потоком. - Не нужно этой лживой вежливости! Я прекрасно знаю, как вы, перворожденные, высшая раса, относитесь к таким, как я! Я помню, какими эпитетами награждали меня эльфы, когда мне приходилось с ними столкнуться. Вы даже людей не ненавидите так, как нас - получеловеков, ублюдков, грязную кровь!
   - Талеанис, успокойся, - ее голос прозвучал тихо, но Мантикоре показалось, что на него вылили ведро ледяной воды. - Я не обязана тебе это говорить, но... мне много тысяч лет, в моей жизни было немало мужчин, и один из них - сначала заклятый враг, потом - верный друг, и, наконец, возлюбленный - был полуэльфом. Трое из моих сыновей - полуэльфы. Один из моих учителей, разумный, которого я безмерно уважаю и память которого буду чтить вечно - полуэльф. Дети - всего лишь дети. Увы, им часто свойственна жестокость, они презирают тех, кого считают хуже себя, и потом им очень больно осознавать, насколько глубоко они ошибались. Полуэльфы - такая же раса, как дворфы, орки, эльфы, люди, и многие другие. Вы слишком отличаетесь и от людей, и от эльфов, вы совсем другие, у вас иное восприятие мира, другие физические особенности, и еще целый ворох более или менее значимых отличий. Просто в твоем мире еще вам еще не представилась возможность стать отдельными. Эволюция в магических мирах - штука сложная... впрочем, это уже детали. Суть же в том, что сейчас многое изменилось. И именно сейчас у вас есть шанс. Вы с Лианной - идеальный вариант. Тебя воспитывали орки, а после - человек, и один из лучших. Ее растили эльфы. Вместе вы сможете передать своим детям лучшее, что есть у каждой из этих трех рас.
   - Лианна еще ребенок, - только и смог сказать ошарашенный услышанным Талеанис. Ему никогда не приходило в голову ничего подобного - да и не могло придти: до Лианны он не встречал ни одной девушки-полукровки, а после того, как встретил ее, было слишком много другого, о чем следовало подумать.
   - Ей четырнадцать лет. Пройдет еще три-четыре года - и она посмотрит на тебя совсем другими глазами, как и ты на нее. Жизни вам обоим отмерено по паре веков, и у вас может быть много детей. Ваши дочери смогут найти себе мужей среди других полуэльфов, а ваши сыновья найдут жен среди людей и эльфов - родившиеся от их браков квартероны помогут избежать близкородственных браков.
   - А если... если Лианна не захочет становиться... не захочет столько детей?
   - Лианна воспитана эльфами, Лианна молится мне, и Лианна наверняка знает кое-что из моей истории. А если не знает - я ей расскажу.
   - Что расскажете?
   Повисла долгая пауза. Дианари то ли не хотела отвечать, то ли что-то еще, а Мантикоре нужно было как-то уложить в голове все то, что он сейчас услышал. Полуэльфы как раса... это казалось невозможным, это было невозможно, но... Почему бы и нет?
   - Я уже говорила тебе, что у меня был друг-полуэльф. Когда-то мы были заклятыми врагами, не раз пытались друг друга убить - он, как и ты, ненавидел эльфов за то, что они эльфы, я ненавидела его за то, что он ненавидел меня. Но прошло время, мы повзрослели, стали мудрее... и в какой-то момент ненависть ушла, уступая место крепкой, выстраданной дружбе. Но его отношение к моим сородичам не изменилось. Однажды мне пришлось надолго покинуть родные места, уехать на другой континент, за тысячи лиг, и я очень долго, лет двадцать, не была дома. Надо сказать, мы тогда только начали оправляться от последствий последней страшной войны, почти истребившей нас. Эльфов в Молхельме - так называется мой родной мир - оставалось совсем немного, едва ли больше двух тысяч. И когда я вернулась, меня ждала страшная новость: эльфы нанесли моему другу страшное, непростительное оскорбление. Он уничтожил их всех. Почти всех... в глубине леса, куда ни один не-эльф просто не смог бы пройти, скрывались последние выжившие: жрецы Эаларана, эльфийского божества, чье место потом заняла я. Их было восемнадцать. Вместе со мной - девятнадцать. Мы были последними эльфами в мире. Из девятнадцати женщина была лишь одна - я. Тогда я не знала, что есть еще миры, кроме нашего, и есть еще где-то эльфы. Что мне оставалось делать? - Дианари сняла с пояса флягу, сделала несколько глотков, протянула оцепеневшему Талеанису. - Меня никто не принуждал, от меня никто ничего не требовал. Я сама приняла такое решение. За двадцать лет, проведенных в самой чаще леса, я родила четырнадцать детей от одиннадцати разных отцов. Родила бы и двадцать, но требовалось тщательно выбирать время зачатия, чтобы увеличить вероятность рождения дочерей, а не сыновей. Ты мужчина, тебе сложно это понять и, вероятно, не слишком приятно слушать, но я все же скажу. Мне было несколько веков, я была достаточно молода, и до того у меня не было детей. В первых родах я едва не умерла. После третьих несколько месяцев не могла ходить. После пятых от меня остались только скелет и грудь, чтобы кормить младенца. После шестых перестало появляться молоко. Это было больно, страшно, безнадежно... я несколько лет жила в уверенности, что все закончится очень скоро - я просто умру, не сумев произвести на свет очередного ребенка. Но я была к этому готова. Не для того, чтобы все, наконец, кончилось - а для того, чтобы мы выжили. Пусть без меня - но все равно "мы". И, знаешь, мы выжили. Изменились, стали совсем другими, иначе стали воспринимать мир вокруг - но выжили. Это были страшные двадцать лет, очень страшные, я не была к этому готова - но я ни на секунду не жалею, что решилась на такое. Знаешь, я, наверное, не стану рассказывать это Лианне. Она может слишком буквально все понять, и я, вместо того, чтобы помочь, только испорчу все.
   Дианари замолчала. Молчал и Талеанис, потрясенный до глубины души. Теперь он смотрел на эльфийскую богиню совсем другими глазами. Если раньше Мантикора видел перед собой воительницу, победительницу, хранительницу своего народа, божество, сильную и недостижимо далекую, настолько же отличающуюся от эльфов, насколько эльфы отличались от него самого, то сейчас... Сейчас перед ним сидела женщина, не пожалевшая ради своего народа ни жизни, ни свободы, ни собственной судьбы, и он не мог не восхищаться ею. Уже не имело ни малейшего значения то, что речь шла о ненавистной расе - Талеанис не мог ненавидеть Дианари Лиаласу, он мог только благоговейно восхищаться ею и мечтать о праве отдать за нее свою жизнь. Может, это была какая-то особенная божественная сила - распространять вокруг себя ауру поклонения - но даже если и так, это ничего не значило. С ее появлением мир изменился, оставшись прежним - Мантикора не знал, как это объяснить, он просто так чувствовал.
   Полуэльф еще не чувствовал, что изменился не мир, а он сам. Он не мог осознать, насколько иным стал его собственный взгляд на мир, как сдвинулась точка зрения и линия оценки окружающего. Он только чувствовал, что умер вместе с убитыми им эльфами, и все время в пути был мертвым, лишь сейчас ожив.
   Талеанис посмотрел на усталую темноволосую эльфу, сидящую возле его костра, и начинал понимать.
   "Богиня - это не сверкающий ореол, не венец из звезд, не пылающий меч, и не абстрактная могущественная сущность, у которой просят помощи в безвыходной ситуации. Богиня - это та, за которую, не задумываясь, умрешь, и которая уже не раз умерла за тебя. Та, что всегда с тобой - даже если ты отречешься, даже если струсишь и убежишь, даже если сам осознаешь, что недостоин - она все равно не оставит"
   Получилось спутано и не совсем понятно, но Мантикора не смог даже для самого себя сформулировать охватившее его чувство. Чувство, в один миг поглотившее его без остатка и тут же вернувшее обратно в реальность, но уже измененным. Чувство, заронившее в нем крохотное зернышко чего-то нового, и зернышко это уже пустило корни, и маленький зеленый росток проклюнулся на пепелище, в которое превратилась истерзанная душа полуэльфа.
   Очень хотелось что-то сказать, как-то дать понять, сколь многое сделала для него Дианари просто своим появлением, но эмоции не желали облекаться в пригодные для произнесения формы.
   - Не нужно слов, - Мерцающая звезда ласково улыбнулась. - И восхищения тоже не нужно. У меня просто не было выбора.
   - Разве выбор есть не всегда? - хрипло спросил Талеанис.
   - Теоретически - всегда. Но иногда выбор таков, что его нет. Если бы я знала о множественности миров, я бы нашла способ вывезти сородичей куда-нибудь, где были другие эльфы - но я не знала. Честно сказать, я никогда не была близка со своим народом, пока не стала хранительницей эльфийской расы. Теоретически - можно было уйти, в конце концов, они сами навлекли на себя эту беду. Но в реальности я не могла обречь их на медленное вымирание. Выбор был - и в то же время его не было. Понимаешь?
   Да, теперь он понимал. Так же хорошо, как и то, что теперь должен был сделать.
   Мантикора встал, обошел костер, на ходу обнажая меч, и опустился перед эльфой на колени.
   - Я, Талеанис ан Нортахеле, прозванный Мантикорой, присягаю госпоже моей Дианари Лиаласе, - слова ложились на язык легко и ровно, будто бы кто-то подсказывал их. - Клянусь хранить ей верность, клянусь служить ей до последнего своего вздоха, клянусь в том своей жизнью и своей смертью. Пусть Мерцающая звезда услышит мою клятву, и примет ее, - он протянул женщине клинок рукоятью вперед.
   Темное ночное небо вспыхнуло россыпью огней, на миг окутав полуэльфа и богиню нестерпимым сиянием. На челе Дианари засверкал и исчез звездный венец, темные глаза заблестели. Она поднялась на ноги, пальцы сомкнулись на рукояти меча.
   - Я, Дианари эа Сайнери Лиаласа, принимаю твою клятву, твою верность, твою службу. В ответ клянусь быть справедливой и благодарной, помогать и ограждать тебя в твоей службе, не оставлять тебя ни в радости, ни в горе, хранить тебя от бед, и лично покарать тебя, если ты заслужишь кару. Я, Мерцающая звезда, - на миг перед Мантикорой вновь предстала величественная и могущественная богиня, - свидетельствую взаимной клятве и принимаю ее, - меч рассек воздух и коснулся плеча полуэльфа. - Встань, рыцарь ордена Мерцающей Звезды, и да пребудет с тобой жизнь и вера!
   Талеанис поднялся на ноги. В голове шумело, как после пары стаканов старого вина. Дианари, улыбаясь, надела ему на шею медальон на цепочке.
   Медальон представлял собой меч из темно-серебристого металла, обвитый белой молнией и черной розой, в перекрестье которого мерцала лучистая звезда.
   - Рыцарь ордена Мерцающей Звезды? - неверяще спросил полуэльф. Он никогда не слышал ни о чем подобном, но, кажется, начинал догадываться, что произошедшее сейчас - случилось не просто так.
   - Да, - устало улыбнулась эльфа, вновь усаживаясь на расстеленный плащ. - У этого ордена нет кодекса, устава, магистров, и тому подобного. Все это - в твоем сердце, и ты сам себе магистр и судья. Кроме того, в кулоне рыцаря заключен святой символ богини. В отличие от остальных рыцарских орденов, мой орден тебя ни к чему не обязывает. Ты волен жить так, как считаешь нужным, тебе не нужно обязательно сражаться в мою честь, воздвигать храмы, и все такое. Просто живи честно, будь справедлив, не совершай недостойных поступков.
   - Госпожа... я не уверен, что...
   - Главное, что я уверена, - перебила его Дианари. - Скажи, ты не будешь против немного прогуляться? Я устала сидеть на одном месте.
   - С вами - куда угодно. Но Лианна...
   - Не бойся за нее. Сейчас во всем лесу нет места безопаснее этой полянки - все же, на что-то я даже сейчас способна. И называй меня просто по имени и на "ты".
   - Как скажете, госпожа, - пробормотал Талеанис, и даже не сразу понял, почему она рассмеялась - он просто слушал ее смех, одновременно и немного вымученный, и искренний, и думал о том, что ничего прекраснее слышать ему не доводилось.
   Ночь была свежа и прохладна, воздух пах листвой и травами, звезды лили свой неровный свет с чернильного неба, и казалось, будто бы непроницаемая стена отгородила сейчас Мантикору от всех событий, произошедших после рассказа Растэна. Дианари молча шла рядом, неслышно ступая по ковру шелковистых трав, и как-то совершенно незаметно ее пальцы оказались в ладони Талеаниса... Ему отчаянно хотелось, чтобы эта прогулка продолжалась вечность, но один вопрос никак не давал покоя.
   - Госпожа... Дианари, что мне делать теперь? Я должен убить Левиафана, я понимаю это. Но я не представляю себе, с чего начать. И Лианна... не могу же я взять ее с собой!
   - Конечно, не можешь. Ее нужно отвезти в какое-нибудь безопасное место.
   - Может быть, ей лучше будет остаться с тобой? - решился полуэльф, но богиня печально покачала головой.
   - Сложно найти сейчас более опасное место, чем возле меня, - сказала она. - Нет, пока что все в порядке - Левиафану не до меня и не до тебя, ему нужно вернуть хотя бы толику прежних сил, найти своих служителей, как-то закрепиться в этом мире. Но, увы, много времени он на это не потратит. Как только он обретет некоторую уверенность в завтрашнем дне - он начнет за мной охоту.
   - Отчего он так тебя ненавидит?
   - Это долгая история. Наверное, оттого, что никак не может окончательно возненавидеть. Ты будешь смеяться, но когда-то давно он был навеки заточен Творцом, но я случайно его освободила...
   - Вот уж что-что, а смеяться мне почему-то совсем не хочется, - вздрогнув, сказал Талеанис.
   - Сначала он не показался мне опасным, и вообще - дурным созданием. Тем более, что я совершенно спокойно отношусь к демонам в целом. У меня даже в то время были... как бы это правильно сказать... - она замялась, прикусила губу, и тут же тихонько рассмеялась. - Если бы я знала себя чуть хуже, то подумала бы, что стесняюсь, честное слово. В общем, я любила и была любима. Моим возлюбленным был князь Абисса, Повелитель огня, Асмодей. Демон. Не торопись осуждать, ты не знаешь его. Я мало встречала столь же благородных и честных разумных. Левиафан - не тот, по кому стоит судить народ Абисса, поверь мне. И, на всеобщую беду, именно Левиафан влюбился в меня. Я же не испытывала к нему никаких чувств. Оскорбленный моим отказом, он решил во что бы то ни стало добиться взаимности. Сперва пытался доказать мне свою силу, потом решил, что если он устранит того, кого я люблю, то сможет занять "освободившееся место"... так началась наша война, приведшая к тому, что он уничтожил всех, кого я любила, и все, что мне было дорого. В конце концов он убил и меня... Не буду рассказывать, как все вернулось, это долго, сложно, и, в конце концов, я просто не хочу это вспоминать. Я долго его ненавидела, слишком долго. И очень дорого за это заплатила. А вот он так и не научился меня только ненавидеть. Потому-то все... вот так, - сумбурно закончила она.
   Талеанис испытал нестерпимое желание обнять эльфу, прижать к себе, защищая от страшного, непредставимого прошлого. И в какой-то момент с ужасом понял, что уже исполнил это свое желание. Но Дианари, видимо, была не против.
   - Я отвезу Лианну к оркам, - прошептал он, пытаясь вернуться в прежнее русло разговора. - Найду племя, где я рос, и оставлю ее у них, пока все не закончится. Они не откажут, да и ей там будет интересно.
   - Хорошая мысль. Давай присядем здесь, у ручья? Я устала... - не дожидаясь согласия, богиня растянулась на траве, увлекая спутника за собой. - А пока ты отвезешь Лианну, я буду искать Левиафана. И потом уже будем думать.
   - Главное - ввязаться в бой?
   - Именно.
   Ее губы, горячие и влажные, невесомо коснулись небритой щеки. Полуэльф вздрогнул, отстраняясь, со страхом посмотрел на Дианари.
   - Что ты делаешь?
   - Ты против?
   - Нет, но... я не знаю... Ты богиня, а я...
   - Я богиня, но я и женщина. И часто мне хочется показать свою любовь так, как может женщина. Мне это нужно, и тебе тоже.
   На краю сознания нервной бабочкой трепетала мысль, которую можно было бы озвучить примерно как "не подобает". Мгновение поколебавшись, Мантикора мысленным взмахом руки отогнал ее, заставив себя забыть обо всем на свете, кроме взгляда темных глаз, пытающихся разглядеть ответ на его лице.
   - Пусть все будет так, как хочешь ты, - твердо сказал он.
  
   Когда Талеанис проснулся, солнце уже поднялось над горизонтом. Пахло свежестью и едой. Открыв глаза, он обнаружил себя лежащим на плаще недалеко от костра и булькающего на огне котелка, над которым склонилась Дианари. Полуэльф вспомнил ночь - и впервые за последние лет пять почувствовал, что краснеет.
   - Доброе утро, - сказала эльфа, не оборачиваясь. - Завтрак будет готов минут через пятнадцать, ты вполне успеешь умыться.
   Почему-то стало холодно. Мантикора нехотя поднялся и побрел к ручью, стараясь ни о чем не думать.
   Богиня нагнала его у самой воды. Взяла за руку, вынудила развернуться к ней.
   - Я хочу, чтобы ты запомнил эту ночь, и хочу, чтобы это было радостное воспоминание, - тихо сказала она. - Прости, мне, вероятно, не стоило этого делать, но...
   - Не говори ничего, - попросил Талеанис. Бережно поцеловал ее в губы, обнял, прижимая к себе. - Ты, наверное, удивишься - я и сам удивляюсь - но я все понимаю. Просто... это было слишком хорошо, чтобы теперь привыкнуть к мысли, что это закончилось.
   - По крайней мере, теперь ты сможешь спокойно спать - кошмары не вернутся. Я не могу снять проклятие Маалинни - она была вправе. Но на что-то я все же способна.
   - Ты и так сделала для меня больше, чем я заслуживаю.
   - Ты повзрослел, - задумчиво сказала Дианари.
   - Давно пора было это сделать.
   К костру они вернулись молча. Эльфа сняла с огня котелок, наполнила две миски дымящейся кашей с мясом.
   - Поедим, потом я уйду, и разбудишь Лианну. Не стоит ей пока знать, что я здесь побывала.
   - А может так легко тебя узнать?
   - Она росла среди эльфов, и с детства впитала эльфийскую веру в меня. Ей не нужно даже на меня смотреть - она меня почувствует. Кроме того, Лианна наделена способностью чувствовать ложь, так что...
   - Но она поверила мне, когда я говорил, что защищу ее от убийцы, - горько прошептал Мантикора, отставляя миску. Есть отчего-то расхотелось.
   - Да, поверила. Потому что ты не солгал. Зелье, которым тебя напичкали во время ритуала, пробудило самые темные твои стороны, и многократно их усилило. Ты - не ночной убийца. Он в тебе, это так, но ты - не он, - Дианари подошла ближе, села напротив полуэльфа. Ее голос стал очень серьезен. - Талеанис, если бы весь кошмар в том поселении сотворил ты, я бы с тобой не разговаривала. Я бы тебя убила, не думая о последствиях. Я пожертвовала бы возможностью раз и навсегда уничтожить Левиафана, я, в конце концов, пленила бы его, поплатившись собой, но тебя в живых я бы не оставила. Поверь, я бы поступила именно так, если бы ты действительно был тем, кого Лианна называет "ночным убийцей". Ты веришь мне?
   Что он мог ответить?
   - Верю...
   - Вот и хорошо. Теперь к делу: ты отвезешь Лианну к оркам, я же выслежу Левиафана и буду по возможности мешать ему осуществить свои планы. Времени у тебя - где-то полгода. Потом нужно будет начинать действовать. Наверняка у нас найдутся соратники - Левиафан обязательно проявит себя, и, поверь, желающих его уничтожить будет достаточно. Через полгода мы встретимся и будем решать, что делать дальше.
   - Хорошо.
   - Еще я кое-что подготовила для вас, что пригодится в дороге, - она указала на два мешка, один из которых был раза в два больше другого. - Там эльфийские легкие плащи, которые хорошо держат тепло, всякие полезные в дороге вещи, и запас еды - не сказать, что особо вкусной, но весьма питательной. Достаточно бросить в кипящую воду одну горсть, и через несколько минут будет полный котелок мясной каши. Эта пища может храниться годами, если не позволять ей намокнуть, так что берегите ее на черный день. Еще возьми вот это, - Дианари сняла с пояса и протянула полуэльфу кошель. - Здесь тридцать золотых, еще десять я оставляю себе, а больше у меня нет. И не спорь, вам деньги нужны больше, чем мне, кроме того, у меня очень скромные запросы, а у тебя на руках ребенок. К вечеру вы пересечете границу с империей - советую поторопиться, тогда успеете к ночи добраться до городка, в котором можно заночевать, а утром купить лошадей. Я ухожу через пять минут, и если ты еще хочешь о чем-то меня спросить, то спрашивай сейчас.
   - Почему я до сих пор никогда не встречал женщин-полуэльфов? - брякнул Мантикора первое, что пришло в голову.
   - Рискну предположить, что ты и мужчин-то не так много встречал. Но ты прав, женщины-полуэльфы - большая редкость. Дело в том, что полуэльфы-мужчины - всегда сыновья мужчин человеческой расы, а их матери - всегда эльфы. За редким исключением, полуэльфы - сыновья войны. Люди, грабя или сжигая поселение, часто насилуют эльфийских женщин, а те потом рожают детей-полукровок. Потому большинство полуэльфов, рожденных в эльфийских домах, не видят любви и тепла, так как служат матерям напоминанием о пережитой боли, страхе и позоре. Полуэльфы-женщины - дочери эльфов и людских женщин. Эльфы, захватывая поселения людей, убивают пленных, не оставляя в живых никого. И если шансы на то, что полуэльф будет сыном не войны, а любви, как в твоем случае, просто невелики, то шансы на то, что эльф будет спать с человеческой женщиной, ничтожно малы. Эльфийские женщины нередко влюблялись в людей, и я тому живой пример - у меня трое сыновей-полуэльфов. Но мои сородичи-мужчины отчего-то зачастую мнят себя венцом творения и мерилом красоты, и редко когда кто-либо из них удосуживался посмотреть на человеческую женщину как на женщину.
   - Понял. Но Лианна... я так и не понял, кто были ее родители? И кого... кто с ней был... тогда?
   - Сестра ее отца. Лианна - то самое исключение, дитя любви эльфа и простой девушки, дочери имперского легионера. Ее мать умерла во время родов, а отец погиб на последней войне вместе с отцом Нортахела. Сестра погибшего взяла племянницу к себе, и растила, как собственную дочь. Лианну любили в деревне, невзирая на то, что она была полукровкой, - ответила Дианари на вопрос, который Мантикора побоялся задать. - Девочка - дитя любви. А в любви нет ничего постыдного, поверь мне.
   - Я верю, - кивнул Талеанис, вспоминая прошедшую ночь.
   - А теперь мне пора идти. Удачи тебе. Береги Лианну... и береги себя. Я хочу увидеть тебя целым и невредимым, и не только потому, что тебе еще предстоит уничтожить Левиафана, - Дианари улыбнулась. Потом заливисто свистнула, и через несколько секунд из чащи показался рослый рыжий жеребец. Эльфа вскочила его спину - она не пользовалась ни седлом, ни уздечкой. - До встречи, Талеанис! Не забывай меня!
   - Разве тебя можно забыть? - прошептал Мантикора вслед богине. Потом тяжело вздохнул, и отправился будить "дитя любви".
  
   Дианари оказалась права - поздним вечером, заплатив сверх положенного золотой за проход после заката, Талеанис и Лианна вошли в небольшой пограничный городок, где остановились на ночлег в недорогой, но вполне уютной таверне с простой и вкусной кухней.
   На следующий день Мантикора прошелся по рынку, заглянул во все лавки, натер мозоль на языке, нещадно торгуясь за каждую медную монету, но к вечеру купил все необходимое, чтобы в дальнем путешествии чувствовать себя более-менее комфортно. Второй день ушел на то, чтобы подобрать обоим удобную и практичную одежду и обувь, на третий Лианна вдруг сказала, что раз они в настоящем городе, то пора уже купить ей настоящий меч - полуэльф, ругаясь на чем свет стоит, обошел всех оружейников в городе, но так и не нашел ничего по руке девочке. Пришлось заказывать у кузнеца - и оставаться еще на пять дней.
   В результате, когда через неделю Талеанис и Лианна покинули городок, у бедра полуэльфочки висел меч, которым она страшно гордился, а в кошельке Мантикоры сиротливо позвякивали пара золотых и горсть серебра - все остальное ушло на кузнеца, оплату проживания и двух лошадей. Полуэльф был настолько мрачен, что даже возбужденная до предела предстоящим верховым путешествием и приобретением "настоящего меча" Лианна притихла.
   - Не надо было тратить столько денег, да? - тихо спросила она. И Талеанис тут же почувствовал себя виноватым.
   - Ничего страшного. Следующий город - большой торговый пункт, оттуда постоянно отходят караваны. Наймусь в охрану, надо будет только найти караван, чей маршрут совпадает с нашим. Поедем медленнее, зато на полном обеспечении, а потом еще и денег заплатят.
   - Я тоже могу кем-нибудь наняться!
   - И кем же?
   - На кухне помогать, например. Или за лошадьми ухаживать.
   Немного подумав, полуэльф согласился. Дополнительные монеты лишними не будут, да и Лианне будет полезно заняться делом.
   В торговом Нэтмайле все прошло, как по маслу. На второй же день пребывания в городе к Талеанису подошел бородатый мужчина с бляшкой начальника стражи каравана, представился Гертом, и предложил поработать - многие караванщики, желая сэкономить, искали охранников самостоятельно, а не через Гильдию, Мантикора же, со своим полутораручным клинком и хищными движениями был заметен каждому, разбирающемуся в мечном деле. Договорились быстро - караван шел на юго-восток, что совпадало с маршрутом полуэльфа. Платили, правда, не очень много, но зато охранники обеспечивались всем необходимым, включая питание, кроме того, Герт согласился взять Лианну в качестве помощника конюха.
   Через три дня караван покинул Нэтмайл, сразу свернув на дорогу к Париасу. Через три месяца он должен был достигнуть Шалаха, крупного париасского города, а оттуда Мантикора планировал отправиться прямиком в орочьи степи, не заезжая обратно в империю.
   Осеннее солнце грело, не обжигая, недавно прошедший дождь прибил пыль на дороге, ехавшая рядом Лианна о чем-то рассказывала, а Талеанис украдкой поглаживал медальон своей богини и чувствовал себя почти счастливым.

Глава XVI - Экстерминатор

   Отпирая дверь, Вега намеренно провозился на пару секунд дольше, чем мог бы, давая Рагдару время перекинуться и спрятать одежду. Войдя, он поставил вино и бокалы на столик, зажег свечу - пламя отразилось в желтых глазах крупного волка, растянувшегося посреди комнаты - и только после этого пропустил Алайю.
   - Не бойся, он совершенно ручной - к тому же, сейчас я выпущу его погулять.
   - Красивый, - оценила девушка, но желания погладить "собачку" не проявила - что было, если подумать, даже и к лучшему: неизвестно, как к перспективе быть поглаженным отнесся бы сам Рагдар.
   Де Вайл прошелся вдоль стен, зажигая связки свечей: ровное, рассеянное пламя осветило комнату неярким светом. Волк подбежал к окну, заскулил - Веге почудилась ухмылка на узкой клыкастой морде, но наверняка ничего нельзя было сказать. Он распахнул раму - через мгновение волк скрылся в ночной тьме: оборотню прыжок с десятифутовой высоты не причинял ни малейшего неудобства.
   - Налить тебе еще вина? - спросил даргел, оборачиваясь к госте.
   Алайя, сбросив сапоги, забралась в кресло с ногами, и, не отрываясь, смотрела на дрожащее под ворвавшимся через открытое окно ветром пламя свечи.
   - Что? - вздрогнула она. - Ах, вина... да, пожалуйста.
   Вега чувствовал, что девушка чем-то напугана - может, волком, может, тем, что, по логике вещей, должно было произойти после вина, хотя до сих пор она не проявляла ни малейшего беспокойства по этому поводу.
   - Если хочешь умыться - за ширмой есть ведро с чистой водой. Правда, она холодная, и я сомневаюсь, что нам сейчас удастся допроситься горячей...
   - О, это неважно, меня вполне устроит холодная, так даже лучше, - она поспешно вскочила, тихонько ойкнув, когда босые ступни коснулись холодного пола, и стремительно бросилась к раздвижной деревянной перегородке.
   - Алайя, - окликнул Вега. - Я буду очень рад, если смогу увидеть тебя... настоящей, - он с намеком провел ладонью по своим волосам. Девушка вспыхнула, и исчезла за ширмой.
  
   Холодная вода легко смыла дорогую эльфийскую косметику. Кажется, ее отсутствие и впрямь ничего не испортит. Немного подумав, она вытащила из волос скрытые заколки и сняла парик. Так проще и удобнее. Только одна шпилька - заколоть отросшие на затылке пряди.
   Холодная вода в лицо.
   Что со мной происходит?
   Помедлив, она расстегнула и бросила в угол камзол, теплую рубашку и штаны, оставшись только в тонкой сорочке и батистовых панталонах. Выпрямилась, расправила плечи, победно взглянула на свое отражение в темной воде.
   Почему это все - так? Почему он - такой? Неправильно!
   Возьми себя в руки. Не тебе решать, что правильно, а что - нет. Просто делай, что делаешь. Это и будет - правильно.
  
   Когда Алайя вернулась в гостиную, Вега уже разжег поленья в камине, достал из ящика еще пару бутылок вина и повесил на крюк над огнем котелок - в комнате было действительно холодно, и кружка глинтвейна не помешала бы ни одному из них.
   - Ты же так совсем замерзнешь! - воскликнул он, увидев девушку.
   Без парика и косметики она была куда менее красива - и в то же время, нравилась Веге гораздо больше. Как он и думал: острые скулы, длинноватый нос и небольшой аккуратный рот, глубоко посаженные глаза - не серые, скорее, голубые или светло-синие, черные волосы, подстриженные довольно коротко, только на затылке оставлена более-менее длинная прядь, заколотая длинной шпилькой.
   - Я уже замерзла, - честно призналась Алайя, и с искренним наслаждением закуталась в толстый шерстяной плед, колючий, но волшебно теплый. - Ты хотел налить вина...
   - Держи, - он протянул ей бокал. - Это не эльфийское, но оно покрепче и более терпкое, лучше подходит, чтобы согреться. А через десять минут будет глинтвейн.
   - Спасибо...
   Повисло молчание. Алайя, завернувшись в плед, мелкими глотками пила вино и смотрела в огонь. Вега наблюдал за ней, пристроившись на подлокотнике второго кресла. Что-то пошло не так. Продолжение вечера уже не казалось таким однозначным...
   Все в той же тишине прошло полчаса. Согрелось вино, комнату наполнил аромат специй, кружки были наполнены и опустели. Закончилась бутылка вина. И все это в жуткой, гнетущей темноте.
   Так не могло больше продолжаться.
  
   Возьми себя в руки. Возьми себя в руки и действуй. Сделай то, что должна, Ярлиг тебя раздери!
   Я не могу. Это неправильно, нет, я не могу. Не так... Не хочу!
   Можешь. Все правильно. Не тяни, с каждой минутой становится только сложнее. Возьми себя в руки и действуй.
  
   Дьявол, да сколько же можно? Зачем ты издеваешься над бедной девочкой? Она просто проверяла на тебе свои неопытные девичьи чары, а теперь испугалась того, что должно последовать, вот и все. Будь дворянином, успокой бедняжку и уложи ее спать, а то так и просидите здесь до утра.
  
   Вега опустился на колени возле кресла Алайи. Бережно взял ее ладони в свои, заглянул в глаза.
   - Уже совсем поздно, пора спать, - как мог, мягко произнес он. - Пойдем, я покажу тебе, где ты можешь лечь.
   Ее затрясло, в широко распахнутых глазах появились слезы.
   Странно, но сейчас Вега не смог бы определить ее возраст. Если раньше ему казалось, что ей лет восемнадцать, то сейчас... сейчас она казалась женщиной лет двадцати пяти, которая внезапно стала похожа на себя пятнадцатилетнюю.
   Он говорил что-то, совершенно ничего не значащее, что обычно говорят, утешая плачущую без видимого повода девушку, и Алайя, сначала рыдавшая горько, взахлеб, понемногу успокаивалась, как зверек реагируя на интонации и голос, а не на смысл слов. Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем она в последний раз вытерла слезы.
   - Прости меня, пожалуйста... я знаю, я виновата, но прости меня...
   - Мне совершенно не за что тебя прощать, - негромко отозвался Вега, бережно проводя рукой по ее волосам, гладким и жестким одновременно. - Ты ни в чем не виновата.
   - Нет, ты просто не знаешь, я виновата, очень виновата... Ты простишь меня?
   - Конечно, прощу. Уже прощаю... все, простил. Налить тебе еще вина, или пойдем спать?
   - Не надо больше вина, не могу уже его пить... лучше пойдем.
   Алайя слабо пискнула, когда Вега подхватил ее на руки - девушка только согрелась, и совершенно ни к чему было ей идти босиком по холодному полу. Де Вайл отнес ее в спальню, как была, прямо в пледе, уложил в постель, укутал одеялом и, не удержавшись, ласково поцеловал в щеку. Сейчас, заплаканная, несчастная, все еще напуганная, похожая одновременно на мудрую женщину и молоденькую девчонку, она не вызывала в нем никаких чувств, кроме покровительственно-братских.
   - Спи, и ничего не бойся. Я буду в гостиной.
   Негромкий оклик застал его уже в дверях.
   - Не уходи...
   - Хорошо, как скажешь.
   Вернувшись, Вега сел на край кровати и взял ее узкую белую кисть, высунувшуюся из-под одеяла.
   - Вот, я здесь. Все хорошо. Спи...
   - Я не хочу спать. Не могу...
  
   Сделай это. Сделай это сейчас, не тяни. Ты уже достаточно натворила, совершила ошибок больше, чем за всю жизнь. Не нужно больше. Просто сделай это.
  
   - Я посижу рядом, если хочешь.
   Алайя села. То, что буквально десять минут назад она плакала, выдавала только покрасневшая кожа вокруг глаз.
   - Ты считаешь меня некрасивой?
   Пожалуй, это было последним, что Вега сейчас ожидал услышать, и потому у него ушло секунд десять на то, чтобы сформулировать ответ.
   - Я не считаю тебя красавицей. Но такая, какая ты есть - без косметики и этой... косы - ты являешься для меня гораздо более привлекательной, чем с макияжем и в парике, и гораздо более привлекательной и интересной, чем стандартно красивые женщины вокруг.
   - То есть, я... интересная, потому что отличаюсь от большинства? Тебя привлекает новизна?
   - Нет. Я просто считаю тебя привлекательной. Не сравнивая с другими, а просто саму по себе.
  
   Я. Не. Могу.
   Ты должна.
  
   - Тогда почему ты не хочешь меня? - ее вызывающая прямота пугала.
   - Я не могу хотеть женщину, которая меня боится, - ответил Вега, уже с трудом удерживая мягкие интонации. Он начал чувствовать, что его терпению приходит конец. Если этот детский сад продлится еще хотя бы пять минут, я просто велю ей заткнуться и спать, или выметаться из моих комнат, сказал он себе.
   - Я тебя не боюсь, - спокойно сказала Алайя. - И того, что может между нами произойти, я тоже не боюсь.
   - Тогда почему тебя трясет?
   - Уже не трясет. Я в порядке. Не веришь? Обними меня.
   Она повела плечами - сорочка соскользнула легко, как шелк. Одно движение - и неизвестно когда успевшая избавиться от панталон Алайя оседлала бедра Веги. Сейчас в ее глазах не было страха, как не было ничего детского. Женщина, которая его желала.
   Вега был мужчиной, и он давно, очень давно не был с женщиной. С женщиной, которая действительно его хотела, не стесняясь это демонстрировать.
   К дьяволу все. К дьяволу вопрос в том, что за чертовщина творится у нее в голове. Это было очень приятное знакомство, так почему бы не сделать его еще приятнее?
   Так и не услышанный голосок чувства опасности затих, задавленный совсем другими чувствами.
  
   Преграда между ними казалась совершенно лишней, но Алайя не торопилась избавляться от нее, и не позволяла ему. Ее ладони скользили по грубоватому холсту рубашки, бедра сжимали его талию, жар ее тела проникал даже сквозь грубую кожу штанов. Она целовала его - упоительно медленно, томительно, сознательно доводя до взрыва, после которого уже невозможно остановиться, после которого страсть затмевает сознание, и остается только бросить тонкое тело на постель, в мгновение ока сорвать с себя все лишнее, и с головой рухнуть в омут наслаждения.
   Но Вега слишком привык быть тем, кто ведет. В какой-то миг она обнаружила себя прижатой к кровати, ее запястья мягко, но надежно охватывали его пальцы - какие же длинные и сильные пальцы! - и теперь уже он мучительно неторопливо покрывал поцелуями все ее тело.
   Вега избавился от одежды так же незаметно, как и она. Просто в какой-то момент Алайя обнаружила, что он полностью обнажен, и как раньше она обжигала своими прикосновениями его, так теперь сама плавится от жара его тела.
   Он был одновременно ласков и напорист, бережен и яростен, страстен и невыносимо нежен. Она горела под его поцелуями, стонала в голос, когда он стал ею, а она - им, и, кажется, не замолкала все то время, что он почти до боли медленно возносил ее на самую вершину. И только когда она закричала, вцепляясь в него руками и ногами, вонзая ногти в его кожу, пытаясь стать еще ближе, хотя ближе уже некуда, он с горловым стоном выгнулся дугой, сжал ее в объятиях так, что хрустнули кости, и обессилено обмяк.
  
   Дура. И живи теперь с этим.
  
   Вега лежал на животе, обхватив руками подушку, и лунный луч, протиснувшийся сквозь щель в темных шторах, высвечивал его матово-смуглую кожу.
   Алайя, закинув ногу на его бедра, ласково гладила его волосы, играя со слегка завивающимися на концах прядями.
   Свободной рукой она дотянулась до изголовья кровати, куда упала выскользнувшая из волос шпилька. Пальцы удобно легли на резную рукоять, кажущуюся декоративным элементом. Беззвучно отошла в сторону серебряная скобка - шпилька распалась на две неравные части: меньшая, просто деревянная щепка, упала на простыню, большая, острый и широкий стилет, осталась в руке.
   Сперва - удар. Тщательно рассчитанный, сотни и тысячи раз отработанный в тренировочном зале и далеко не однажды - на реальных объектах. Сильный, точный удар чуть пониже основания черепа, широкое лезвие без труда рассекает позвоночник, пробивает трахею и на дюйм высовывается из горла.
   Почему-то Вега умер не сразу. Волна сильнейшей дрожи прошла по всему его телу, глаза широко раскрылись, в них на миг отразились удивление и обида. Он попытался подняться на руках, но на это сил уже не хватило, и он рухнул обратно на простыни, где всего полчаса назад два тела сплетались в невозможной, всепоглощающей страсти.
   Алайя выждала секунд десять, убедилась, что жертва неподвижна, нащупала жилку на руке - ничего. Десять, двадцать, тридцать секунд - пульса нет.
   Она спокойно поднялась на ноги, осторожно вытащила стилет, вытерла его о простыню, подобрала вторую часть шпильки, быстро натянула белье, рубашку, камзол, штаны и сапоги, набросила плащ на плечи. Подошла к постели...
   ...и, рухнув на колени рядом с мертвым телом, отчаянно разрыдалась, оплакивая того, кого было приказано убить. Того, кто единственный во всем мире хоть на несколько часов, но сделал ее совершенно счастливой.
   Приказ императора превыше всего. Император приказал не вызывать подозрений у Здравовича - она и не вызывала. Получив задание, выполнила его.
   Но сейчас ей казалось, что лучше бы она умерла.
   Прошла почти целая вечность, прежде чем Алайя смогла невероятным усилием воли заставить себя успокоиться. Самое омерзительное было еще впереди: Здравович потребовал голову жертвы, и это была не фигура речи.
   - Если можешь, прости меня, - тихо прошептала девушка. - Я знаю, не простишь, но почему бы не попытаться?
   Она не успела заметить, как он перевернулся на спину, и пальцы - какие же длинные, сильные пальцы! - сжались на ее шее. Через мгновение Вега уже стоял, прижимая ее к стене - обнаженный, яростный, похожий на демона, и тонкая струйка странно темной и густой крови, медленно стекавшая по шее и груди, делала это сходство пугающе достоверным.
   Вопрос о том, как де Вайл вообще остался в живых, она себе не задавала, отнеся его в категорию неактуальных.
   - Может, и прощу, - спокойно сказал он, но теперь Алайя безумно четко ощущала скрываемую под этим спокойствием ярость. - Но тебе придется ответить на несколько вопросов. Не советую пытаться вырваться или напасть на меня - у тебя все равно ничего не выйдет, и ты понимаешь это. Больше того, я в любом случае получу от тебя всю информацию, которая мне нужна - и только от тебя зависит, в каком состоянии ты будешь после этого. Ты понимаешь меня? - она слабо дернула головой, пытаясь изобразить согласие: непросто ответить или даже кивнуть, когда стальная хватка сжимает горло, а ноги болтаются в футе от пола. - Ты понимаешь, что я заставлю тебя говорить, так или иначе? - снова попытка кивнуть. - Ты будешь отвечать на мои вопросы?
   Алайя смотрела в его глаза, наполненные жгучей ненавистью, и понимала: да, он заставит ее говорить. Он найдет способ. Обязательно. Он в любом случае получит то, что ему нужно. Она может вынести пытки - но все равно сломается и все расскажет. Он умеет убеждать. Возможно, не хуже Здравовича - а Здравович заставлял Алайю говорить не позже, чем через полчаса после того, как звучал первый вопрос.
   Когда Альвару потребовалось пристроить куда-нибудь очередное незаконнорожденное дитя, Здравович предложил воспитать из девочки экстерминатора, личного императорского убийцу, обученного отнимать жизнь всеми возможными и невозможными способами. Императору было все равно, что станет с незнамо каким по счету бастардом, тем более, женского пола, и он отдал ребенка Здравовичу, сочтя свой отцовский долг на том законченным. Девочку обучали убивать с трех лет - именно в третий свой день рождения она перерезала горло первому щенку. Человека впервые убила в восемь. А с четырнадцати уже выполняла приказы - тогда еще не императора, а Здравовича. До того дня, когда ее забрал к себе Лаарен, оставалось еще три года. И все время она училась - не только способам убийства. Она изучала множество полезных для экстерминатора наук: перевоплощение, теорию магии, язык тела, подкрадывание и взлом, яды и противоядия, анатомию и многое, многое другое, в том числе - психологию. Один из уроков, преподанных ей, девушка долго не могла понять. Учитель говорил: "Если тебя поймали - беги. Если не можешь бежать - молчи. Если не можешь молчать - умри. Если не можешь умереть и не можешь молчать - говори. Мы не рыцари добра и света, чтобы страдать за идею". Она тогда накрепко запомнила эти слова - учитель умел быть очень убедительным. Но не поверила в них. Была уверена, что если даже ее схватят - она сумеет или промолчать, или умереть.
   Сегодня она поняла, что ошибалась.
   И сделала единственное, что могла: кивнула.
   Стальная хватка разжалась, Алайя рухнула на пол, прижимая ладони к обожженному внезапно хлынувшим в легкие воздухом горлу.
   Вега отступил на шаг, не сводя с нее взгляда. Он странно прямо держал голову, но несмотря на это выглядел смертельно опасным.
   - Кто тебя послал?
   А что она теряет? Доверие Здравовича? Наплевать! Император тут не при чем, она не подведет брата и повелителя, а на все остальное - наплевать! Может, еще и повезет, и Вега, оскорбившись, решит убить Здравовича... Маловероятно, но вдруг? Конечно, у него вряд ли получится... хотя как раз у него и может получиться!
   Неприятное предчувствие царапнулось внизу живота, но Алайя сейчас была не в том состоянии, чтобы анализировать еще и его.
   - Александр Здравович, глава Тринадцатого департамента.
   - Я знаю, кто он, спасибо. Что ж, этого следовало ожидать... Твоей целью был только я? Нет, погоди, не так... Тебе приказали убить только меня, или еще кого-то, связанного со вчерашним?
   - Со вчерашним? - переспросила Алайя, уже понимая неисправимость произошедшего.
   Их с братом "кандидат". Сильный, умный, смелый, верный друг, способный спасти империю от Здравовича. Вега де Вайл.
   - Да, со вчерашним... постой, разве меня приказали убить не из-за этого?
   - Я не знаю. Мне не сообщают. Только имя, иногда - место. Изредка - способ, или желаемый результат. Но не причины. Я всего лишь...
   - Инструмент? - усмехнулся он.
   Алайя прикусила губу.
   Только тот, кто был близок, кто хоть на миг, но стал дорог, умеет по-настоящему причинить боль. Пусть даже он сам не осознал, кем ненадолго, но стал для нее - бить он уже научился. А может, как Здравович - просто умел на интуитивном уровне.
   - Да, инструмент. Не более.
   - Ясно. Что ж, этого следовало ожидать.
   - Тем не менее, я понимаю, о чем ты спрашиваешь, - спокойно продолжила она. - И отвечу на вопрос, который ты не сумеешь задать правильно: мне приказали убить только тебя. Никаких других приказов на устранение в последние двое суток не поступало, так что можешь быть спокоен за своих друзей.
   Вега посмотрел на девушку... странно.
   - Зачем ты мне это говоришь?
   - У инструмента тоже могут быть какие-то... - она поймала его взгляд, выждала секунду, означая слово, которое не могла произнести, и с каким-то мстительным удовольствием сказала: - планы.
   - На другой инструмент? - де Вайл прищурился.
   - Возможно. Но об этом я не стану говорить, если ты не начнешь меня пытать.
   - Тебе так нравятся пытки? - он насмешливо приподнял бровь.
   - Никому не нравятся пытки. Но есть вещи, о которых я буду молчать столько, сколько смогу.
   Пауза затянулась - только через полминуты Вега кивнул каким-то своим мыслям, и сказал:
   - Хорошо. Я понял. Что ж, не смею тебя больше задерживать. Уходи.
   Алайе показалось, что она ослышалась.
   - Что?
   - Я сказал: уходи. Я узнал все, что хотел. Больше ты мне не нужна, можешь идти докладывать о своем провале. Надеюсь, тебя за это не убьют?
   - Не знаю, но вряд ли. Я достаточно ценный инструмент, - она поднялась на ноги, сделала пару шагов в сторону двери.
   - Постой. Вот еще что: передай Александру Здравовичу - дословно! - следующее: если я, со всеми своими талантами, подтвержденными вчерашним происшествием, все же интересую его в ином виде, кроме мертвого, то он знает, где меня найти. А заткнуть глотки недовольным можно и более дешевым способом. Запомнила?
   - Да. Я действительно могу идти?
   - Я же сказал - ты мне больше не нужна.
   Невидимые тиски сдавили горло так, что казалось - сейчас лопнет кожа, и кровь ярким потоком хлынет на пол, милосердно избавляя от мучений раз и навсегда. Алайя сейчас с радостью подставила бы горло под такие длинные и сильные пальцы. Но, очевидно, Вега не собирался оказать ей такую незаслуженную милость.
   - И еще: если тебе это нужно, можешь считать, что я тебя простил, - догнал ее холодный голос уже у самой двери. - Но на будущее учти: проливать слезы на трупом жертвы - дурная привычка для убийцы. Признак непрофессионализма.
   Алайя спокойно дослушала и вышла из комнаты. И даже смогла не проявить еще один признак непрофессионализма, пожалуй, даже менее простительный, чем пролитие слез над трупом жертвы.
   Она так и не шарахнула дверью о косяк.
  
   Когда Алайя вернулась во дворец, небо уже окрасилось розоватой дымкой грядущего рассвета. Срок вышел, и не было ничего удивительного в том, что ее ждали.
   - Александр велел доставить тебя к нему, как только ты появишься, - эльф в жемчужно-сером шелке встретил ее в коридоре через несколько минут после того, как девушка притворила за собой заднюю дверь. На красивом, слегка надменном лице посланника Здравовича ясно читалось недовольство: он занимал в департаменте слишком высокий пост, чтобы спокойно отнестись к навязанной роли посыльного - но Александру не отказывают.
   Алайя коротко кивнула и последовала за взметнувшейся шелковой волной плаща. Приказано доставить - значит, следует доставить, пусть даже и любому ясно, что экстерминатору некуда бежать.
   Здравович, казалось, совершенно не торопился услышать отчет Алайи, хотя одного взгляда на бледное лицо, потухшие глаза, а главное - пустой мешок, над которым слегка топорщился плащ, позволили ему сделать вывод о провале задания.
   - Кирандрелл, оставь нас, - бросил он эльфу, тот коротко поклонился и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Александр вновь склонился над письмом, которое писал, когда Алайя, стараясь не кусать губы от переполнявших ее эмоций, вошла в кабинет вслед за разодетым в шелка эльфом, и уже минут двадцать не отрывался от него.
   Алайя ненавидела ждать в этом кабинете, она вообще ненавидела здесь находиться. Огромный рабочий стол, заваленный горами книг, пергамента, свитков, писем, артефактами и оружием, такие же огромные и такие же заполненные шкафы вдоль всех стен, узкая кушетка в единственном относительно свободном углу. И ни единого окна. И повсюду - запах опасности. Омерзительное, прохладно-щекотное чувство, истерически шепчущее в голове: не трогай, не смотри, не запоминай, не прикасайся! И девушке ничего не оставалось, кроме как неподвижно стоять у двери - разумеется, Здравович и не подумал предложить ей присесть! - и предельно внимательно изучать несколько пылинок, опрометчиво опустившихся на толстый, пушистый ворс покрывавшего весь пол ковра.
   Спустя, кажется, вечность, а на самом деле - всего лишь тридцать минут, Александр закончил свое письмо, сложил, залил сургучом и запечатал своим перстнем, после чего, наконец, соизволил обратить внимание на то, что он был в кабинете не один.
   - Итак, я внимательно слушаю твой рассказ, - по его тону было не определить, злится Здравович, просто слегка рассержен или же пребывает в бешенстве.
   В первый миг Алайя вздрогнула от звука его голоса, но тут же взяла себя в руки - у нее было несколько секунд, пока Александр произносил слова, откидывался на спинку кресла, и устремлял на нее пронзительный взгляд глубоких темных глаз, напоминающих цветом переспелую вишню. Ей вполне хватило этого времени.
   Закрыв сознание от проникающего в самую глубину ее души взора главы Тринадцатого департамента, Алайя спокойно заговорила, конспективно излагая события прошедшей ночи.
   - Я решила последовать вашей рекомендации и, усыпив бдительность объекта, нанести удар в тот момент, когда объект будет наиболее беззащитен.
   - И каким же образом ты усыпила его бдительность? - проявил неискреннее любопытство Александр. Девушке всегда казалось, что ему просто нравится таким образом унижать ее - да и любым другим образом, если честно.
   - Соблазнила его, - пожала плечами Алайя. Пока она неспешно шла от "Пушистой наковальни" до города Шпилей и дальше, до дворца, пока брела следом за недовольным Кирандреллом по коридорам подземного крыла, резиденции департамента, пока ожидала в кабинете, у нее было достаточно времени, чтобы обдумать все произошедшее более-менее трезво.
   Для императора Вега потерян. По ее вине - но это уже не важно. Неважно, каков он на самом деле - он уже не поверит ни единому слову той, что пыталась его убить, да и... он обрадовался, узнав, кто послал убийцу, и он искренне хотел выйти на Здравовича. И, судя по его словам - с совершенно определенной целью, которая никак не совпадала с целями Лаарена. Но и допустить, чтобы Здравович еще больше усилил свою и без того невероятно мощную машину, отдел особых расследований, нельзя.
   Значит, Вега должен умереть.
   Это нужно императору.
   Да и для самой Алайи так будет лучше.
   - И что было дальше? - нахмурился Александр, недовольный возникшей в разговоре паузой.
   - Когда объект находился в состоянии максимального расслабления, я ударила его стилетом в шею. Мне очень хорошо удается этот удар, и до сих пор осечек не было. Но я не была предупреждена, что объект обладает нечеловеческой реакцией - он успел дернуться, я только ранила его, причем не сильно. Объект напал на меня, атаковал ментально - я не успела защититься, да и не смогла бы, он оказался гораздо сильнее. Главную информацию я, разумеется, защитила, выбросив на поверхность всякие мелочи, кажущиеся более важными, чем они являются. Но он сумел выкопать имя заказчика. Ваше имя.
   Она замолчала, ожидая реакции на признание в фатальном провале. Нет ничего хуже для убийцы, не просто убийцы - экстерминатора, чем выдать несостоявшейся жертве имя того, кто отдал приказ.
   Почти минуту Александр пристально изучал ее лицо, но пока что Алайя не чувствовала ледяных щупалец чужой воли в своих мыслях. Пока что.
   - И что было дальше? - наконец повторил глава департамента.
   - Он меня отпустил, - пожала плечами девушка, будто бы это было в порядке вещей. - Видимо, ему что-то от вас нужно, потому что он приказал передать вам его слова, причем дословно. Мне сделать это?
   - Конечно.
   - "Если я, со всеми своими талантами, подтвержденными вчерашним происшествием, все же интересую его в ином виде, кроме мертвого, то он знает, где меня найти. А заткнуть глотки недовольным можно и более дешевым способом", - тщательно скопировав интонации, послушно процитировала Алайя. Она не смогла отказать себе в удовольствии понаблюдать за выражением лица Здравовича.
   - Вот даже как... весьма нагло, должен заметить, - казалось, его глаза поменяли цвет с красновато-коричневого на почти карминный, как бывало всегда, когда он был действительно зол. - Что было дальше?
   - Ничего. Он сказал мне убираться, я ушла. Вернулась во дворец, сразу же встретила лорда д'Эверлеанетта, который препроводил меня к вам.
   - Ты догадалась прихватить образец его крови? - неожиданно спросил Здравович.
   - Он не дал мне такой возможности, отобрав мое оружие сразу же, как только атаковал, по той же причине я не смогла принести образец на своей одежде. Кроме того, вы не отдавали такого приказа - если бы он был, возможно, эта часть моей миссии могла бы увенчаться успехом, - она понимала, что нарывается, но остановиться не могла. Накопившиеся обида, боль, злость и ненависть переполняли все ее существо, грозя прорвать все еще недостаточно крепкую скорлупу самообладания и кипящей лавой выплеснуться на того, кому не посчастливится в этот миг оказаться рядом.
   Лучше нахамить Здравовичу и поплатиться за это, чем нечаянно навредить императору, или, тем более, нарушить хрупкое доверие, царившее между ними.
   На мгновение отвлекшись, Алайя не заметила, как Александр вышел из-за стола и приблизился к ней, а когда она обнаружила, что тот стоит в футе от нее, было уже поздно что-либо предпринимать.
   Неуловимый жест, треск рвущейся ткани - и плащ девушки полетел на пол. Через мгновение следом за ним отправился камзол, Алайю мотнуло в сторону от сильного рывка, но стальные пальцы, сжавшиеся на плече, желающие причинить боль, удержали ее от падения. Еще миг - и ее грудь прикрывала только тонкая ткань нижней рубашки.
   - Ты солгала мне... как минимум, трижды. Сколько еще уроков я должен тебе преподать, чтобы ты поняла всю безнадежность попыток скрыть от меня то, что я хочу знать? - его голос звучал очень мягко, почти ласково, но экстерминатор прекрасно знала, что таится за этой лаской. - Или, быть может, тебе это доставляет удовольствие?
   Надо было промолчать.
   Или нет?
   - Мне - не доставляет, - она не могла позволить себе произнести эти слова с вызовом, это было бы уже слишком, но достаточно было и того, что она вообще это сказала. Все остальное Здравович без труда прочел в ее ненавидящем взгляде.
   Остатки рубашки упали под ноги, Алайя оказалась полностью обнажена выше пояса. Неуловимым движением Александр запустил пальцы в ее волосы, больно сжал, потянул, вынуждая запрокинуть голову, отступил на полшага, заставив девушку застыть в неудобной, унизительной позе. Изучающий взгляд равнодушно скользил по ее телу, и Алайя почти физически ощущала, как он задерживается на следах, оставленных на светлой коже полыхавшей несколько часов назад страстью.
   Ледяные пальцы свободной руки Здравовича коснулись тела, обжигая и принося нестерпимую муку. Он привлек Алайю к себе, взгляды светло-синих и почти алых глаз встретились, и девушка закричала.
   Боль свободно блуждала по ее телу, проникая в каждую клетку, а в сознании экстерминатора деловито шарили ментальные щупальца главы департамента, вскрывая щиты один за другим с такой скоростью, что будь даже Алайя в своем обычном состоянии, она не успевала бы ставить их заново. Сопротивление пытке отнимало все силы, еще немного - и Александр прорвется сквозь всю нехитрую защиту и доберется до настоящих щитов...
   Ей оставалось только одно.
   Алайя бросила на поверхность своего сознания все то, что хотела бы скрыть от Здравовича исключительно по личным мотивам, набросила быстрый, тонкий щит, уже выглядящий потрепанным мощной атакой, скрыла все остальное так глубоко, как только могла, и... перестала сопротивляться. Боль поглотила ее целиком.
   За миг до того, как потерять сознание, она с невероятным удовольствием отметила, как исказилось лицо Здравовича, вынужденного выдираться из пылающих разными оттенками алого всполохов боли, в которые превратилось ее сознание.
  
   Долго отдыхать экстерминатору не дали. Несильная, но хлесткая пощечина вырвала ее в реальный мир, где уже не было боли, но был до крайности раздраженный глава департамента.
   - Вот, значит, как... С сожалением должен согласиться с шевалье де Вайлом - влюбляться в жертву, а потом проливать слезы над его бездыханным телом, не удосужившись даже проверить пульс - признак высшего непрофессионализма. Я обязательно обсужу с его величеством вопрос твоей компетенции. На что ты рассчитывала, пытаясь скрыть от меня этот прискорбный факт?
   Алайя равнодушно пожала плечами. Сил не было ни на что.
   Она с трудом поднялась с кушетки, подобрала с пола плащ, закуталась в него.
   - Я могу идти, или вы еще нуждаетесь в моих услугах? - безразлично спросила девушка, не глядя на Здравовича.
   - Боюсь даже спросить, услуги какого рода ты хочешь мне предложить, - фыркнул тот.
   Будь у нее хоть немного больше сил, она бросилась бы на него.
   - Как и всегда - все, что вам может от меня потребоваться. Мои навыки и умения, мое тело, моя душа - какая вам разница?
   - Верно. Никакой. Не забывай об этом, - отрывисто проговорил Александр. Его лицо закаменело. - Убирайся отсюда. И не попадайся мне на глаза хотя бы пару дней, сделай милость - мне нужно отдохнуть от твоих навыков, тела и души.
   Закрыв за собой дверь ненавистного кабинета, Алайя прислонилась к стене, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Дремавшая в глубине ее рассудка ненависть накатывала жаркой волной, сейчас экстерминатор ненавидела почти всех: отца - за то, что зачал ее, мать - за то, что позволила ненужному никому ребенку появиться на свет, Вегу - за то, что вообще появился в ее жизни, императора - за отданный приказ подчиняться Здравовичу... Но в особенности Алайя ненавидела Здравовича. За все. За свою изломанную психику, за первого щенка, за всю причиненную боль и унижения, за то, что сейчас вытащил на свет воспоминания о самых прекрасных часах ее жизни и перемешал их с грязью.
   Легких шагов она не услышала, погруженная в собственную боль, упивающаяся страданием, которое причиняла сжигающая ее изнутри ненависть, и только вздрогнула, когда узкая и прохладная кисть легла на плечо, а деликатные пальцы ласково провели по шее.
   - Все закончилось, малыш, успокойся, - мелодичный голос уносящим боль эликсиром проник в ее сознание. Почти теряя остатки самоконтроля, Алайя вцепилась в изящное запястье, стиснула почти до синяков, прижалась к несущей живительную прохладу коже лбом, и на несколько секунд мир просто перестал быть - остались только она сама и бездонный покой.
   - Лучше? - не скрывая сочувствия, поинтересовался Кирандрелл, когда девушка выпустила руку и подняла на него взгляд, в котором были смущение и легкий страх, но уже не осталось ненависти, безумия и боли.
   - Гораздо... спасибо, лорд, вы...
   - Называй меня просто по имени, хорошо? - он отступил на шаг, изучающее оглядел экстерминатора, будто бы видя ее впервые в жизни, и добавил, понизив голос: - А в следующий раз будь осторожнее с Александром, особенно, когда он в ярости.
   Грустно улыбнувшись, эльф стремительно погладил ее по щеке, и исчез за дверью кабинета Здравовича.
   Алайя очень медленно подняла руку, провела пальцами по коже - там, где ее только что касался сильнейший маг Тринадцатого департамента.
   - Кажется, я вообще перестаю понимать, что происходит вокруг, и куда катится этот проклятый мир, - шепотом пожаловалась она в пространство.
   С каким удовольствием она сейчас забилась бы в темный угол, где ее никто не найдет, и где можно хоть на несколько часов провалиться в сон, который отделил бы последние события, превратив их из настоящего в прошлое, во "вчера". "Вчера" - это еще не то, что можно просто взять и забыть, но, по крайней мере, "вчера" - уже прошло, наступило "сейчас", отрезанное от "вчера" пеленой сна. Но на это Алайя не имела права: она должна была пойти к императору и рассказать, что по ее вине весь их блестящий план претерпел сокрушительное поражение.
   К удивлению девушки, Лаарен отнесся к новости спокойно - пожал плечами, сказал, что шансов в любом случае было мало, и, в конце концов, им ничто не мешает попробовать найти другого кандидата, а вины Алайи в случившемся нет, ведь, как и всегда, во всем виноват Здравович. Нельзя сказать, что это сильно ее утешило... После разговора император хотел было отпустить сестру, но присмотревшись к ней внимательно, приказал отправляться отдыхать и спать, и не прерывать этого занятия как минимум до следующего заката.
   Как это часто бывает, когда очень сильно хочется спать - стоило Алайе оказаться в постели, как всякая сонливость ушла. И еще часа полтора девушка лежала на спине, глядя в потолок и изо всех сил стараясь не думать о событиях последних суток. Но непривычная к чужим прикосновениям кожа горела, напоминая то о поцелуях Веги, которыми он не единожды покрыл все ее тело, то о пронзительной боли, причиняемой жестокими пальцами Александра, то о несущей покой прохладе прикосновения Кирандрелла.
   Как там сказал Здравович? "Влюбилась в объект"? Он так ничего и не понял. Такой мудрый, опытный, прозорливый, умеющий смотреть далеко вперед - но так легко поддающийся обману, когда речь заходит о предмете, в котором глава Тринадцатого департамента ничего не смыслит: о любви.
   С Вегой было безумно хорошо. Вега пусть на пару часов, но действительно сделал ее счастливой. Вега проявил к незнакомой девушке такую бездну заботы и нежности, что она просто не могла вспоминать его иначе, чем с теплотой и благодарностью - несмотря на то, чем все закончилось. Завтра будет иначе, завтра она уберет эти воспоминания и эмоции под самый тяжелый и мощный щит, откуда даже сама не сможет их случайно вытащить. Завтра она станет относиться к де Вайлу так, как должна относиться к разрушившему планы императора и желающему работать на Здравовича человеку, но это будет завтра. Сейчас же Алайя вспоминала его с нежностью и благодарностью - но не более.
   С кем бы не приходилось делить постель по той или иной причине, как бы не поворачивалась жизнь, что бы не происходило вокруг, Алайя с семнадцати лет любила только одного человека, и знала, что это - навсегда.
  
  
  
   ___________________________________________________________________
  
  
   Имеется в виду Нижний город, несколько подземных этажей Мидиграда
   Бывшее божество друидов, в 673 году объявленное верховным демоном, антагонистом бога Магнуса.
   Итого около сорока пяти квадратных метров
   3.65 метра
   Чуть меньше литра.
   Приблизительно семь лет по человеческим меркам.
   здесь и далее в разговорах на эльфийском языке употребляются сокращенные формы. Это "глюк" перевода. В эльфийском нет такого понятия, как краткое имя. Обращаясь к кому-то близкому, эльфы добавляют различные приставки к именам, в зависимости от близости отношений и тесноты родственных связей.
   У лесных эльфов - восемьдесят лет, у серых эльфов - сто двадцать.
   Полутораручный меч иначе называется бастардом.
   Лимей - первый месяц весны
   Льен-го - пустынные волки, обитают в песках Париаса и на окраинах Сэйкарона. Гораздо сильнее и опаснее обычных волков, а также превосходят их по интеллекту.
   Золотой медальон означает высшую категорию наемника. Еще есть высочайшая категория, обозначаемая стальным медальоном, но имеющих ее наемников в Империи - всего несколько человек, и на получение стального медальона уходит не менее десяти лет.
   Согласно верованиям северян, мужчина и воин должен умереть в сознании и с оружием в руках - только тогда он попадает в Небесное воинство, а не возвращается на землю в облике животного.
   Первый из двух месяцев осени
   Игра слов. Бастард - незаконнорожденный ребенок, или же полутораручный меч, полуторник.
   Маллахар - служитель божеств в Париасе.
   Париасские монеты: агин - золотая, секер - серебряная, кини - медная.
   Автор и исполнитель песни - Мартиэль.
   Одна лига - 4.8 километров.
   Удавление - медленное повешение, смерть наступает от удушья. Классическое повешение - смерть наступает мгновенно от перелома шейных позвонков.
   В париасском языке нет понятия "вы".
   Серые эльфы еще и не такое придумали!
   Квартероны - здесь: люди с четвертью эльфийской крови, и эльфы с четвертью человеческой крови.
   Если имя родителя оканчивается согласным звуком смягчения, то в связке с личным именем оно имеет окончание "и" или "е".
   В том мире, откуда Дианари родом, связка личного имени и имени родителя звучит как "эа", но по смыслу она полностью идентична мидэйгардскому "ан".
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 5.53*17  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  П.Рей "Измена" (Современный любовный роман) | | У.Гринь "Няня для дракоши" (Юмористическое фэнтези) | | Т.Серганова "Секрет Ведьмы" (Городское фэнтези) | | Л.Лактысева "Злата мужьями богата" (Любовное фэнтези) | | С.Полторацкая "Последняя из рода Игнис" (Приключенческое фэнтези) | | Н.Романова "Её особенный дракон" (Фанфики по книгам) | | К.Корр "Императорский отбор. Поцелованная Тьмой" (Приключенческое фэнтези) | | Р.Ехидна "Мама из другого мира. Делу - время, забавам - час" (Попаданцы в другие миры) | | М.Мистеру "Его взгляд" (Короткий любовный роман) | | Т.Михаль "Папа-Дракон в комплекте. История попаданки" (Попаданцы в другие миры) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "Император поневоле" П.Керлис "Антилия.Полное попадание" Е.Сафонова "Лунный ветер" С.Бакшеев "Чужими руками"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"