Волчик Павел Владимирович: другие произведения.

Человек из трясины

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:

  Кожа Михаила Фёдоровича напоминает старую карту. Каждый шрам - метка, которая указывает на сокровище. Когда отец Анатолий помогает старику сесть на кровати, тот, как будто в первый раз, замечает рубцы на своём худом и жилистом теле. Покашляв в кулак, он почему-то улыбается и с мальчишеским азартом начинает рассказывать о каждом оставленном следе.
  - Схватился сдуру за колючую проволоку...
  - Где это? - спрашивает отец Анатолий, доставая из рюкзака молитвенник и устало глядя на старческую ладонь, напоминающую поле боя.
  Михаил Фёдорович начинает рассказывать. Очень робко, вкрадчиво, как будто боится каждым словом спугнуть редкого посетителя.
  Отец Анатолий сначала слушает в пол уха: мысли о предстоящих сегодня делах сильно отвлекают его. Священник думает о десятках исповедей, которые ему предстоит принять сегодня и завтра.
  Ему ещё нет тридцати. Это молодой человек с лицом осунувшимся и бледным от постоянной усталости и чтения. Он уже не помнит, откуда берётся его спокойствие. У него выработалась многолетняя привычка не замечать утомление.
  Рассказ ветерана, тем временем, насыщается новыми красками, голос становится выше и начинает дрожать. Вот тут-то метки на карте и превращаются в сокровище живого опыта. Молодой человек незаметно вовлекается в повествование, и вот уже как будто он сам, возвращаясь с разведки под жиденьким дождём, пытаясь срезать путь в часть, соскальзывает в ров и, едва не зацепившись бровью, успевает схватиться ладонью за колючую проволоку.
  Михаил Фёдорович замолкает, а отец Анатолий ещё долго потирает собственную ладонь, как будто в ней застряла боль.
   Священнику приходится слушать очень многих стариков. Слушать большинство из них почти что подвиг. "У стариков всегда вагон времени, - думает Анатолий, невольно ожесточаясь, - "рассказывать они любят больше чем слушать, дикция из-за недостатка зубов ужасная, а иногда кажется, посади им вместо человека манекена, который будет кивать, и они так проговорят целый день, пока не уснут". Молодой человек упрекает себя в малодушии, в том, какое мучение он испытывает, когда какая-нибудь бабушка на исповеди рассказывает, что пошла купить дочке молоко, а её, оказывается, просили купить творог.
  Он с благодарностью думает сейчас о том, что Михаил Фёдорович в свои восемьдесят с лишним сохранил удивительную ясность ума и талант интересно рассказывать.
  Возле левой ключицы у старика находится самый безобразный рубец.
  - А это откуда? - спрашивает Анатолий серьёзно, но уже не как священник, а как человек, лично сострадающий чужой боли.
   - А это в детстве лазали за крыжовником, так я за вилы зацепился...
  Михаил Фёдорович говорит это, поблескивая глазами и с хитрой улыбкой.
  - Ну, такого добра и у меня хватает... - говорит молодой священник, и оба смеются.
  Отец Анатолий отмечает, что Михаил Фёдорович даже хохочет каким-то старинным смехом, как будто смехом другой эпохи: сквозь стиснутые зубы и при этом всей грудной клеткой.
  - Ну, что, Толя, примешь у меня исповедь? А потом, если достоин, причасти.
  Молодой человек кивает. Он конечно примет. Ему неловко говорить о том, что к умирающим прихожанам священник всегда пытается приходить чаще.
  - Если бы вы знали Михаил Фёдорович, сколько грехов очищает тяжёлая болезнь и немощная старость...
  - Может и очищает. Только вот показываю я тебе шрамы на дряхлом теле, а утром, бывает, проснусь, посмотрю в окошко на дерево и, пока кости не скрутило, кажется, что мне лет шестнадцать. Значит и старость моя ничего не стоит, всё та же душа - греховная.
  - Ну, все мы грешны... - отвечает отец Анатолий, понимая, что не говорит этим ничего нового.
  - Ты подожди меня утешать. Я ведь тебе не про крыжовник и не про страсть к девкам буду рассказывать. Есть у меня что-то пострашнее. Видишь ты эти шрамы? А я тебе скажу, что не один из них не был получен в бою. В скольких сражениях участвовал, а ни разу меня пуля не зацепила. Даже контузии не было, хотя однажды недалеко снаряд разорвался.
  - Ну, и слава Богу!
  - То-то мне покоя и не даёт, что не понимаю я, с чего это мне так свезло. Ведь все эти пули мимо пролетевшие я заслужил, как есть.
  Михаил Фёдорович замолчал и уставился в стену, только губы его задвигались, словно считали пули.
  Отец Анатолий украдкой посмотрел на часы. Он понимал всю важность момента, но уже сильно задерживался.
  - А что ко всем немощным на дом приходят совершать Таинства?
  - Нет, к сожалению, - смутился молодой священник, - только к тем, кого знают на приходе, и кто оповещает о своём желании, конечно.
  - Ты у меня в доме третий раз. А до этого мы не знакомы были.
  - В церкви я человек новый. Мне случайно о вас свечница рассказала.
  - Значит и тут мне повезло. Слышал я - это хорошо когда человека перед смертью причащают. А мне ведь даже послать к вам некого было. Вторая моя жена, Царствие ей Небесное, говорила, что счастливо со мной прожила. А вот первая, ещё до фронта жаловалась, что все разговоры у меня только о себе, да о своих занозах. И видать знала она меня лучше, так как до войны был я человеком мелким, и трудился для себя, а не для семьи, и друзей у меня верных не было, так, приятели. Сторонились меня люди тогда, но я этого не замечал, или только едва чувствовал - и сам большой дружбы чуждался. С соседом новости обсудить на площадке - это мог, а вот если он уже звал в гости или поехать куда - то отказывался. На фронте в отряде тоже так было. Я всё запасал, и пойки, и ремешки, и патроны, и всякие инструменты, которые могли сгодиться в походе. Если видел, что кто-то недоедал или вещь терял, я про себя думал: "Что ж ты, братец, надо быть хитрее, запасливее и клювом не щёлкать". Так я выживал. Или думал, что выживу. Никто ко мне особо и не цеплялся, но думаю, если бы подстрелили меня немцы, потащил бы меня кто на спине? Вот я тогда точно никого не потащил бы.
  Отец Анатолий слабо улыбнулся. Свечница рассказывала, как старик однажды нашёл ей хорошего врача для сына, в другой раз помог деньгами студентке, которой нечем было платить за учёбу. Священник решил, что Михаил Фёдорович слишком суров к себе. Молодому человеку было сложно думать о ветеране, особенно знакомом, что-то нехорошее. Да он и не должен был думать об этом во время исповеди.
   - Так я выживал... - повторил Михаил Фёдорович, поморщился и положил ослабшую голову на подушку - тут со мной и случилось страшное...
  Он облизал губы и, когда начал говорить, голос его снова стал выше и задрожал, отчего отец Анатолий, внешне выглядевший спокойным, внутри начал сильно волноваться и переживать.
  - Кажется под Ленинградом, в лесу... Помню точно, что бомбили финны, во всяком случае, так нам говорили. Думаю, по нам попали случайно. На ночлеге командира и ещё половину отряда придавило насмерть стволами деревьев и засыпало землёй. Мы без карт и командующего, без воды и пищи на несколько дней застряли в этом лесу. Пока разбирали завалы, пытаясь найти выживших, всех замучила жажда. Вода же осталась только во взрывных воронках - мутная и грязная. Был у нас с собой специальный порошок, который в таких случаях предполагалось насыпать в воду для дезинфекции. Думал кто-то тянуть жребий, чтобы выпить первым, но так всем хотелось пить ужасно, решили: залпом и вместе. Написано: "Ничто входящее в человека не оскверняет его". Так-то оно так, но это сказано не про воду из воронки. Было очень нам худо. Кровавый понос и прочие мерзости. С теми, кто хоть немного отошёл от отравления и смог держаться на ногах, мы разделились, чтобы найти воду. Спустя день поисков с двумя товарищами нашли мы озеро, отпились, но сил на обратный путь уже не было. На следующий день, не помню кому, пришла такая идея. Пошуметь немного чтобы наш сектор начали бомбить - раньше мы уже замечали, что от бомбёжки всплывает рыба. Стреляли мы, а потом бежали со всех ног. Вражеская артиллерия лениво давала залп, и спустя какое-то время мы по очереди плавали за свежей погибшей рыбой...
  Отец Анатолий сам того не замечая нервно тряс ногой. В нём боролись любопытство и чувство долга. Пора было бежать. Он ожидал скорой развязки, но и понимал, что слушает с огромным интересом, так как подобное не переживал ни один из его нынешних знакомых. Старик вдруг задышал часто, как будто сам был той рыбой на поверхности озера. Молодой человек налил ему стакан воды.
  - Пейте.
  - Всё тяну, не хочется о главном. Я однажды понял, что заблудился в том лесу. Пошел собрать ягоды, оглянулся и - никого нет. Раз крикнул, другой. Тогда я побежал, как думал, в ту сторону, откуда пришёл, и за одним пригорком выскочил и оторопел... В низине стояли немцы, три человека. Выглядели они такими же потерявшимися, как и прежде наш отряд. Я за долю секунды понял, что в лесу они уже давно: форма была грязной, кто в фуражке, кто без неё, и оружие было только у двоих. Понял-то я понял - про свою же винтовку даже не вспомнил. Она на плече как будто ничего не весила. Это как бывало, ребёнком увидишь, как на тебя бежит страшный пёс, и оторопеешь, глядишь, и всё ясно видно до чёрточки, а сам не шелохнёшься. Рванулся, я было, но оступился и рукою схватился за сухую ветку сосны. Резко они обернулись на хруст, вздрогнули и один что-то вскрикнул. Помню, как хватался за мох и белый лишайник, и в руках у меня оставалась сырая масса. Лез я вверх, но мне казалось, что я не продвигаюсь нисколько. И страшно долго всё это тянулось, потому что казалось: сейчас же выстрелят в спину.
  Михаил Фёдорович умолк, чтобы отдышаться, и так повернул голову, что отцу Анатолию почудилось, будто весь старик стал пологом леса. Его руки и плечи, древние как потрескавшиеся изогнутые корни, лежали поверх одеяла; кожа его, местами, словно изъеденная ржавчиной, напоминала серую кору деревьев, и волосы, окаймлявшие его суровое лицо, были как сфагнум в свете зелёной лампы, а местами, как белый хрупкий лишайник.
  - Недалеко я убежал. Хоть и припустил, пока вконец не выдохся. Не помню, о чём думал, но болота не заметил. И даже мелькали в голове мысли, что идти тяжело и ноги вязнут, но всё это было не важно: только бы не останавливаться. Я уже по колено был в жиже, когда понял, что вязну. И знал ведь, что в трясине дёргаться нельзя, а так струхнул, что начал биться. Вытащил правую ногу - сапог там остался, а левая уже глубоко ушла, так, что без опоры я упал на колено правой и ушёл сразу по грудь. Изловчился, винтовку вытащил из-за спины и прикладом пробовал за кочку зацепиться, или плашмя положив оружие оттолкнуться. Но из-за всех моих вывертов, трясина вокруг сделалась как бы жиже и живее, и меня пуще прежнего ко дну потянуло. Я всё не думал, что могу умереть, и казалось, что обязательно до дна достану. Только когда я на горле почувствовал холодную жижу и почувствовал запах болота, тогда впервые и получилась у меня первая молитва, с одним только криком: "Боже!" Но отчаяннее и искренне, отец Анатолий, я в своей жизни не молился.
  Молодой человек даже не заметил, что сначала его назвали Толей, а теперь отцом Анатолием. Со стариком он бы даже предпочёл первый вариант. Священник неотрывно следил за губами Михаила Фёдоровича и мучился, что речь его нетороплива, а паузы длинны, только на этот раз причиной мучений было неподдельное любопытство.
  Старик стал вдруг очень угрюм и замолчал.
  - И что? Как спаслись? - не выдержал отец Анатолий.
  - Спасся и не спасся.
  - Как это?
  - Может лучше бы и не спасся, телом, но хоть спасся бы душою, а так...
  - Не таите, Михаил Фёдорович, сил нет! - воскликнул священник, и, особенно, молодой человек.
   - Пока торчала у меня из болота одна рука с винтовкой, да голова перемазанная в грязи, из лесу выбежал один из немцев, которых я видел на поляне. Он сначала меня не заметил, а я кричать не мог и видел его едва-едва, больше как серое пятно. Вдруг фигура эта стала приближаться, и я почувствовал, как винтовка выскальзывает из моей руки. Тут я начал захлёбываться и, помню, успел даже возмутиться и подумать: умру, но оружие не отдам. Глупая, конечно, мысль, только тогда она мне жизнь спасла. В винтовку я вцепился как мёртвый, губы сжал и задержал дыхание. Здоровый был видимо немец, потому как меня вытягивал долго, но вытащил. И когда я уже торчал по пояс, как какая-то грязная лягушка, мне уже понятно стало, что он не оружие тянет, а меня за оружие. Не знаю отчего, но весь я трясся. Мне было очень страшно, что немец меня заберёт в плен или убьёт. Я лежал весь липкий пытался левой ладонью оттереть лицо от грязи. Товарищи немца не появлялись, а он сидел на поваленном дереве с опущенной головой и не мог отдышаться. Я видел его большие пальцы перемазанные моей грязью, а с тыльной стороны ладони чистые. Я именно и запомнил, что моей, как будто это была моя кровь. Затем он резко поднялся, и, сделав это, кажется, слишком быстро зашатался. Когда он встал я замер и весь напрягся, скользкие пальцы нащупали винтовку - поднять её не было сил. Немец заметил моё движение, но вместо того, чтобы подойти и забрать оружие или хотя бы отбросить его в сторону, он что-то сказал. Чужой язык подействовал на меня отрезвляюще. В голове прозвучало настойчиво: враг хочет меня убить. Немец начал жестикулировать, указал на винтовку и отрицательно покрутил головой, потом приложил палец к губам, потыкал себя в грудь и показал мне на лес. Только тут я разглядел его лицо: глаза были близко посажены, нос узкий в переносице сильно расширялся к низу, светлые волосы были коротко острижены и, намокшие, торчали в разные стороны. Фигура его была высокая и худая, однако было заметно, что, возможно, раньше он был полным. Немец очень слабо улыбнулся, видно было, что он голоден и измотан. Он отступил на два шага назад и ещё раз указал на лес. Я понял, что он собирается оставить меня здесь одного, и не мог в это поверить. Слабая надежда вспыхнула на мгновение глубоко внутри. А дальше...
  - Что дальше?
  Отец Анатолий поднял голову и увидел, что глаза у Михаила Фёдоровича закрыты, и из-под дрожащих век медленно катятся капли влаги.
  - Дальше он показал мне на винтовку и ещё раз сказал: "Нет". Потом спокойно развернулся и устало побрёл в лес. Если бы он не указал мне на винтовку, если бы не вложил мне снова мысль о том, что она может выстрелить и находится сейчас в правой руке, я бы так и остался лежать без движения! Если бы он не повернулся так спокойно! Спокойно! К человеку у которого была винтовка... И ещё. Если бы я не заметил, что у него висит пистолет в кобуре, когда он повернулся спиной, не было бы того, что свершилось. Мысль едкая, мелкая, мысль поганая, как комар пропищала в моём мозгу: но он же враг, он вернётся и убьёт меня! Меня-меня! Я хочу жить, мне страшно, когда враг так близко. Но он же вытащил тебя! Потом за одну секунду в моей голове появились этакие маленькие весы, они позвякивали и голос спрашивал: он или ты? Выстрел! Противный треск, заложило ухо, краем глаза я видел, как перед немцем отлетел от дерева кусочек коры и беззвучно шлёпнулся в мох. Я был очень рад, что мне хватило смелости. Немец ничего не сказал, он осел и ссутулился. Форма на нём сидела мешком. Из спины, под лопаткой вылилось совсем немного крови, столько обычно вытекает, когда делаешь желоб, чтобы собрать берёзовый сок. Он оглянулся, и я совсем не ожидал увидеть такое лицо. Меня затрясло ещё больше. На нём не было злобы, только бесконечное удивление и немое выражение: "За что? Мы же договорились!". А ещё лицо это было совсем мальчишеское, хоть и на рослом теле. Я ничего тогда не понимал. Во всём произошедшем была какая-то ошибка. Мне было противно держать винтовку, и я её бросил. Грязь засохла и с рук не сходила. Я побежал в лес и оглянулся на немца. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в мох. По странной позе было ясно, что он уже мёртв.
  Не открывая глаз, Михаил Фёдорович перекрестился сведённой рукой и сказал глухим голосом:
  - Господи, помилуй меня грешного.
  - Раскаиваетесь ли в содеянном? Не держите на кого зла или обид? - медленно проговорил отец Анатолий, потому что должен был спросить, а не потому, что не знал ответа.
  - Как же я могу не раскаиваться, когда лицо этого немца мне каждую ночь снится? Я и людям в глаза смотреть не мог, и более полувека все мои слова да поступки, как непрерывное искупление. Меня добрым человеком считали, потому как я многим людям в беде помог, только совесть моя до сих пор не унимается и, кажется, всё это я делал, чтобы перед ним извиниться. Семью его думал искать, но имени не знал. А место, где убил, забыл совсем и не найду.
  Священник покрыл голову старика епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. Когда отец Анатолий окончил, ему ещё долго казалось, что в комнате пахнет хвоей и мхом.
  После исповеди молодой человек не удержался и спросил:
  - А что, Михаил Фёдорович, разве вы не во время войны человека убили?
  Старик сделал над собой усилие и сел на кровати.
  - Вот эта мысль как раз ничего и не стоит. Также мне говорила и вторая жена, и боевые дружки, мол, ничего, воевали ведь. А после общей победы и подавно можно про всё забыть. Цена-то уплачена. Только всё это, Толя, бредни. Одно дело стрелять в солдата издалека, лица которого не видишь, уничтожать захватчика. Или даже сходиться с ним в рукопашную, потому что за тобой родная земля. А другое дело убить врага, который тебе жизнь сохранил, без свидетелей и в спину. Нет, это не долг и даже не ненависть, а простая человеческая трусость. Между мной и ним было что-то больше вражды и больше победы.
  - Разве не за победу все солдаты воюют?
  - За неё самую. Только, побеждает не тот, кто уничтожает врага, а тот, кто возвращает мир на землю.
  Они вместе помолились, и Отец Анатолий всё приготовил к Причастию. Молодой священник тайно от всего сердца желал, чтобы душевные раны этого измученного человека затянулись и больше не приносили прежней боли, потом он произнёс: "Причащается раб Божий Михаил, честнаго и Святаго Тела и Крове Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, во оставление грехов и в жизнь вечную".
  Отец Анатолий шёл по улице, глубоко задумавшись и от этого опустив голову на самую грудь. Под ногами мелькали лужи, а в них отражались неоновые вывески и яркая реклама проспекта. Иногда он бросал беглый взгляд на проходящих мимо людей, и ему хотелось всему миру рассказать о том, что жить очень хорошо. Он бы рассказал и о жизни Михаила Фёдоровича, но то, что он слышал на исповеди, ему рассказывать строго запрещалось. Дела на время потеряли свою значимость, казалось, что времени на всё хватает. Отец Анатолий думал о том, что это первая принятая им исповедь, в которой человек признался в убийстве. Священник сильно волновался и радовался, когда вспоминал, что, надевая пальто, он в последний раз взглянул на Михаила Фёдоровича из коридора и увидел, как суровое лицо его сделалось спокойным, а глаза светились мягким светом.
  - А что отец Анатолий, сколько мне ещё осталось?
  - Это как Бог даст. У Него на Вас свои планы.
  
  
Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) М.Снежная "Академия Альдарил: цель для попаданки"(Любовное фэнтези) В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) С.Казакова "Своенравная добыча"(Любовное фэнтези) В.Старский "Интеллектум"(ЛитРПГ) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) А.Робский "Охотник 2: Проклятый"(Боевое фэнтези) М.Боталова "Невеста под прикрытием"(Любовное фэнтези) М.Тайгер "Выжившие"(Постапокалипсис)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"