Радецкая Станислава: другие произведения.

Камила

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


Оценка: 9.00*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    История девочки, которой не посчастливилось оказаться сиротой после Семилетней войны, о тяготах бедной жизни, о несправедливости мира и о верных друзьях. Закончено.


Камила

Предисловие

   Мое первое воспоминание о детстве: незнакомый и очень большой человек рядом отламывает мне от пышной белой булки краюшку, и она пахнет так сладко, так необычно, и выглядит такой воздушной и пористой, что кажется, будто булочник запек в печи облако. Перед моим взором встает серьезное дитя с удивленными глазами, темные волосы собраны в косичку не толще крысиного хвоста и спрятаны под чепчик, кусок свежего хлеба сжат в руке так, что его мякиш слипся. "Попробуй, Камила, -- говорит кто-то позади, но я не могу заставить себя откусить ни кусочка, -- это вкусно, глупая". Смешно и грустно думать о том, что эта девочка вовсе не знает, как сложится ее жизнь, но еще печальней, что не раз злосчастный кусок булки будет казаться ей ангельским лакомством, коли чудом упадет в руки.
  

Часть первая

Дом Греха

   Глава первая
  
   Мои небогатые родители жили в маленьком, забытом Богом городке на Дунае. Поженились они за два года до недавней кровавой войны между императрицей и королем Фридрихом, и успели родить всего лишь двоих детей: моего старшего брата и меня. Через несколько дней после моего дня рождения меня крестили доброй католичкой в честь святого Камилла де Леллиса, покровителя докторов, но по какой-то ошибке священник записал мое имя с одной буквой "л", да так и повелось, что меня стали звать Камилой.
   Вскоре отца забрали в армию, и он сгинул где-то под Прагой, матушка так и не оправилась после его гибели и через несколько голодных лет ушла вслед за ним на небеса. Нас с братом разлучили: его отправили в монастырь, меня же взял к себе дядя с отцовской стороны. Теперь-то я понимаю, они с женой много работали в лавке, и им нужен был кто-то, кто мог присматривать за детьми, но платить за работу им не хотелось.
   О нет, они не были злыми мучителями и даже по-своему любили меня: во всяком случае, попреки куском хлеба встречались нечасто, затрещин и зуботычин доставалось немного, платье было опрятным и почти не чиненым, и я даже чуть-чуть ходила к господину учителю, чтобы успеть научиться читать и писать по-немецки. Жить было не слишком легко, но сносно; у дяди было четверо детей, и мне полагалось присматривать и ухаживать за ними: вытирать носы, штопать чулки, кормить обедом, прибирать в доме, стирать, мыть, скоблить и так далее. Свободного времени у меня почти не было, если не считать четырех часов в неделю у учителя и тех ночей, когда я корпела над его книгами, однако я почти не помнила иной, беззаботной жизни, и тетя заставляла меня каждый день благодарить Бога, что мне не пришлось спать под мостом или бродяжничать. Думаю, если б моя судьба пошла иначе, я бы в скором времени стала женой какого-нибудь вдовца с кучей ребятишек.
   Но Господь лучше знает, что предначертано каждому из нас.
   Не только войны опустошают землю, еще и болезни. Флюс, заворот кишок, лихорадка, чахотка -- много их, как святых на небесах. Не миновали они и наш дом: как-то зимним вечером -- мне в то время исполнилось двенадцать или тринадцать -- дядя вернулся румяным и возбужденным, словно ему подарили мешок, доверху набитый гульденами, но к утру он уже не узнавал никого из домашних и свалился с ног, горячий, как котел с кипящей водой. Болел он неделю, и каждую ночь я сидела у его постели, чтобы смочить пересохшие губы водой или поменять грязное белье, когда дядя не мог сдерживать своих естественных позывов. Мне казалось, что болезнь стоит рядом, обернувшись мохнатым зверем, прячется под кроватью; только зазевайся, и она схватит тебя за ногу и утащит в темные подземелья. Чтобы не было так страшно, я брала с собой книгу и читала вполголоса: прекрасные строки успокаивали меня, и теперь мне мерещится, что дяде это нравилось. Кажется, в те дни моей книгой были "Записки аравийского принца, надиктованные им Георгу фон Бургу, об удивительных обычаях и верованиях в Персии и сопредельных странах", которые дал мне учитель.
   В ночь дядиной смерти, под чад тускло горящей свечи, я читала ему о райских садах, что растут вокруг города в пустыне, но стоило мне перейти к описанию чудесной дороги, которая открывается путнику лишь раз в несколько лет, мне показалась удивительной и пугающей тишина, внезапно наступившая в душной комнате. Я оторвалась от книги. Душа моя все еще странствовала среди неведомой земли, и я не сразу поняла, что успела увидеть: дядина рука поверх лоскутного одеяла вздрогнула и замерла, и лицо переменилось, будто из него слепили маску, да так и оставили лежать поверх настоящего.
   Тетка Луиза наставляла меня каждый вечер: мол, если что-то произойдет, если дяде станет хуже, нужно бросить все дела и бежать за священником, чтобы тот успел дать отпущение грехов. Книга выпала у меня из рук; я не знала, что теперь делать: ведь я не успела, не позвала, забыла об умирающем.
   Я сползла с табурета и попятилась к двери.
   Единственная мысль зайчонком дрожала в моей голове: пойти к священнику сейчас, пока никто не узнал, что дядя помер, переложить часть обвинения на заснеженную дорогу, на священника, который был известен тем, что собирался по полчаса кряду, на плохую погоду, на злых бродячих собак, которые в тот год расплодились в городе. Может быть, я бы и поддалась порыву солгать, если бы смогла выйти из дома незамеченной, но тетка спала чутко, и как только я вошла в большую комнату над лавкой, послышался шепот:
   -- Что там, Камила?
   Я хотела сказать, что иду за священником, но ничего не смогла ответить; ложь комом забила горло.
   -- Умирает?
   Я покачала головой, потом кивнула, но она не видела меня в темноте и вскочила с постели.
   -- Отвечай немедленно, дурья башка! -- ее пальцы впились мне в плечо, и тетка как следует меня тряхнула. Слезы подступили к глазам, и я хлюпнула носом, так и не в силах ничего сказать, но она почувствовала неладное и бросилась наверх.
   Не помню, сколько прошло времени, пока я ходила за священником. Конечно, к тому времени, как я вернулась, было уже слишком поздно, и меня выставили успокаивать проснувшихся детей, пока святой отец за закрытой дверью сокрушался тетке Луизе, что такой хороший человек остался без отпущения грехов. Я прислушивалась к их разговору внизу, пока пыталась рассказать детям сказку. Когда священник с помощником ушли, забрав за свои труды самого жирного гуся, тетка выволокла меня вниз, в темную лавку, пахнущую воском и мылом, и отвесила сильную затрещину.
   -- Ты, -- она говорила спокойно, но руки у нее дрожали, и я сжалась в ожидании еще одного удара, -- маленькая поганая тварь. Мы кормили тебя. Отнимали у себя хлеб. Чем ты отплатила? Мой муж помер, как пес, -- она вцепилась мне в плечи, и в ее взгляде плескалась злоба. -- Из-за тебя! Грязная, неласковая девчонка! Тебя надо было оставить на улице.
   Я попыталась возразить ей и молила о пощаде, но она не слушала и ярилась все хуже, пока, в конце концов, не схватила ремень и не выпорола меня так, что после я не могла сидеть дня два. Но и после этого тетка не успокоилась: она следила за каждым моим шагом, почти не кормила и доводила до слез придирками, хоть я и пыталась приластиться к ней. Злосчастную книгу она пыталась разорвать и сжечь, но здесь я уперлась так, как только могла. Она осыпала меня ругательствами и ударами, обзывала грязным зверенышем, грозила, что не будет держать меня в доме, и в конце концов, меня вырвало прямо перед ней на пол. После этого она будто лишилась дара речи и взглянула так презрительно, словно я действительно покрылась шерстью.
   -- Чего еще от тебя ждать? -- припечатала она и, не теряя больше времени, взяла меня за руку, чтобы запереть в чулане под лестницей, где по ночам шуршали крысы.
   Тетка не торопилась меня выпускать. Детям она сказала, что я плохо себя вела и заболела; соседям же, заглядывавшим с соболезнованиями, говорила, что у меня случился припадок. Я боялась даже пикнуть в заключении, чтобы не злить ее лишний раз, и надеялась, что она скоро смилостивится и простит меня.
   Прошли дядины похороны, но для меня ничего не изменилось. Каждый вечер мне приносили немного воды и еды; как раз, чтобы хватило, чтобы не умереть с голоду. Вместо тарелки тетка заворачивала пищу, будь то каша или хлеб, в вырванные из книги страницы, и всякий раз мне было больно, как будто чудесные дворцы Персии были осквернены и покрылись плесневелой корочкой.
   Через несколько дней она все-таки сжалилась надо мной и отворила дверь чулана. Я жмурилась и отворачивалась от яркого зимнего света и чесалась от укусов насекомых, которых здесь водилось в преизбытке.
   -- Я написала твоему троюродному дяде, -- сухо сказала тетка. -- Он приедет через пару недель и заберет тебя. Живи как хочешь, я не желаю тебя больше знать.
   Я ничего ей не ответила, да и что мне было говорить? Словно тугой клубок сплелась вокруг меня тишина. К учителю я больше не ходила, потому что не знала, как рассказать о судьбе его книги, моим двоюродным братьям и сестрам было строго-настрого запрещено разговаривать со мной. Оставалось только прилежно работать, и потихоньку мне становилось легче, когда посуда блестела, полы были намыты, а одежда зашита и заштопана. Помогало лучше молитвы, лучше задушевного разговора - любить, как говорила тетка, я все равно не умела. Я стала дичиться старых знакомых, а если меня о чем-то спрашивали, отвечала односложно и старалась исчезнуть, чтобы никому не портить настроение своим угрюмым видом.
   Далекий родственник приехал через месяц, рано утром. Я как раз чистила очаг перед тем, как разжечь огонь и готовить завтрак. Февральское солнце хмуро заглядывало в мутное окно, и я так увлеклась работой, что не услышала ни тихого разговора в лавке, ни того, как открылась дверь позади.
   -- Вот эта девочка? -- послышался мужской голос, и я вздрогнула и опрокинула ведерко с угольками, которые еще можно было использовать для растопки.
   -- Да, господин, -- елейно отозвалась тетка, и тут же больно пнула меня носком туфли по голой лодыжке. - Вставай же, поздоровайся со своим дядей.
   Я неловко поднялась и повернулась к ним. Наверное, я здорово испачкалась в саже, потому что незнакомый, хорошо одетый господин насмешливо приподнял бровь, разглядывая меня в лорнет.
   -- Настоящее дитя земли и огня, - усмехнулся он и добавил несколько слов на чужом языке.
   Тетка вспыхнула и привлекла меня к себе, чтобы вытереть передником мое лицо.
   -- Она очень работящая, -- сварливо заметила она, и я удивилась. Она сняла с меня чепчик и добавила:
   -- Поглядите, какая крепкая для своего возраста!
   -- Моя дорогая, - небрежно обронил тот, кого она назвала дядей, внимательно рассматривая меня с головы до ног, -- крепость -- это не главное. Покажи-ка зубы, -- потребовал он у меня, и я послушно оскалилась.
   Рукой в перчатке он залез мне в рот, не погнушавшись потрогать: качаются ли у меня зубы, нет ли дырок.
   -- Она пышет здоровьем, -- вставила тетка Луиза, и незнакомец хмыкнул.
   -- На лицо, -- досадливо ответил он, -- на лицо не очень.
   -- Но она еще вырастет!
   Я не понимала, почему им так важно мое лицо и здоровье, но не решалась подать голоса.
   -- Кот в мешке! -- возразил ей дядя.
   -- Но вы заберете ее?
   Вместо ответа он стянул перчатку и похлопал меня по щеке.
   -- Пожалуй, -- после паузы ответил он, и на лице у тетки отразилось облегчение. Мне стало грустно, что она так сильно желает от меня избавиться, но вместе с тем робкий интерес поднял голову внутри меня: кто этот богато одетый господин и чем он занимается? Может быть, и я тоже буду ходить в шелках? А потом, как-нибудь невзначай заеду в этот город, скажем, в гости. К моей карете подойдет тетя, и я величаво дам ей флорин или гульден...
   Додумать я не успела, мне велели собирать скарб, и когда я уходила наверх, я оглянулась. Белая перчатка, которой он проверял мои зубы, сиротливо валялась на полу, и важный гость ничуть об этом не заботился. Должно быть, он был очень богат, смутно думала я, но зачем ему такая обуза в моем лице?
   Прощай, лавка!
  
   Глава вторая
  
   Когда я села в карету со своим скромным узелком, никто не провожал меня. Я робела поднимать глаза на дядю, да и сам он был чересчур задумчив почти всю дорогу. Из кратких обрывков его фраз я поняла, что ехали мы в большой город, где-то на другом конце королевства, и страх и интерес попеременно боролись во мне, когда я глядела из-за занавески кареты на стремительно убегающие деревья и кусты по обочинам дороги.
   Непривычней всего было сидеть без дела. В моем узелке лежала вышивка и старые чулки, которые требовали починки, но ни шить, ни вязать, ни вышивать в карете не получалось. Я вытащила шерстяной чулок, пятку у которого проела моль, и дядя тут же встрепенулся.
   -- Что это? -- с отвращением спросил он.
   -- Ч-чулок, господин.
   Дядя смерил меня с головы до ног презрительным взглядом, и я вжалась в спинку сиденья.
   -- Тебе не пригодится такая рвань! -- я не успела ничего сказать, и чулок был вырван из моих рук и полетел в окно. Дядя торжествующе захлопнул створку и сел на место. -- Ты будешь носить одежду получше. Посмотри на себя! Твои юбки коротки! А чепчик? Из чего его сшили?
   Я промолчала. Платье действительно жало мне в рукавах и сильно натягивалось на спине, хоть я и надставляла его тканью с подола. Мне хотелось сказать, что это моя единственная одежда, и не все могут купить новой, и несправедливо судить человека за то, как он одевается, но разве этот хорошо одетый господин понял бы меня?
   -- Ничего, -- уже равнодушно сказал он, -- теперь ты заживешь иначе.
   -- У вас? -- наконец осмелилась спросить я.
   -- У меня? -- он рассмеялся, прикрывая рот кружевным платком. -- Нет. Это было бы слишком предосудительно. Я отдам тебя на воспитание.
   Я нахмурилась.
   -- Хорошей женщине, не бойся, -- пояснил он. -- У нее все как сыр в масле катаются, если ее слушать. Хорошо одеваются, хорошо едят. Подарки, поклонники...
   Дядя задумался и заулыбался, но мне стало холодно. Должно быть, ветер задувал в щель каретной дверцы.
   Мы приехали в город вечером, и дядя обронил, что это Буда, столица. Несмотря на поздний час, по улицам гуляли разодетые господа и дамы, продавцы разноголосо расхваливали свои товары, и я, забыв о приличиях, приоткрыла занавесь и глазела из окна кареты на величественные большие дома и красивые вывески. Новые впечатления захватывали дух, и я даже не заметила, как мы остановились и куда приехали.
   Внизу, у входа в дом с вензелем над дверьми, нас встретил горбун с фонарем. Молча он проводил меня в комнату наверху, совершенно не удивившись моему появлению, и сон и усталость почти сразу же сморили меня, не успела я снять платье.
   Утром я проснулась от стука в дверь и резво скатилась с узкой кровати. От волнения корсетный шнурок выскальзывал из рук, и я еле-еле справилась с одеждой. Внизу уже ждал роскошный завтрак: вареное яйцо, восхитительная сладкая булочка с кубиком замороженного масла, кофе с сахаром и молоком, который я пробовала только по праздникам, и три тонких поджаренных ломтика ветчины. Дядя нетерпеливо щипал дорогой тепличный виноград, похожий на кошачий глаз, и хмуро глядел, как я медлю, не решаюсь нарушить красоту этой тарелки. Наконец он тяжело вздохнул, и я поняла, что сейчас он прикажет уносить завтрак, потому и принялась уплетать его за обе щеки. На дядином лице играла странная улыбка: сейчас бы я назвала ее опасно-мечтательной, но тогда я вовсе не понимала, почему он улыбается, и несмело улыбнулась ему в ответ.
   После завтрака горбун принес мой старый плащ и накинул мне его на плечи. Дядя разгладил манжет кружевной рубашки и мельком взглянул на меня.
   - Сейчас мы пойдем к твоей опекунше, -- заметил он и посмотрелся в зеркало, чтобы поправить шейный платок. -- Запомни, ты должна произвести на нее хорошее впечатление. Если ты ей понравишься... -- он запнулся и пожевал тонкие губы. -- Она будет к тебе особо благосклонна. В твоих интересах, девочка, чтобы это было так.
   -- Камила, господин, -- еле слышно проговорила я. Кольцо с бирюзовым камнем на его пальце блестело в утреннем солнечном свете.
   -- Что?
   -- Меня зовут Камила.
   -- Я помню, как тебя зовут. Дурочка, -- холодно обронил он. -- Мы познакомимся потом поближе.
   "Да, но я же не знаю вашего имени, -- хотелось возразить в ответ. -- Вы так его и не назвали". Вместо этого я поплотней завернулась в плащ, и горбун приотворил передо мной двери.
   Карета тряслась по грязной февральской мостовой, пока не остановилась у роскошного трехэтажного дома. Подумать только, перед ним раскинулся собственный сад! Сейчас он был непригляден, как будто в нем росли метелки, но весной здесь, должно быть, расцветали дивные цветы, и под листвой деревьев можно было укрыться от солнца, и я надеялась, что мне будет позволено выходить в него.
   -- Не забывай делать книксен, -- заметил тот, кто называл себя моим дядей. -- И не возражай, чтобы тебе не говорили. Когда отвечаешь на вопросы, всегда добавляй "госпожа". Твоя будущая опекунша -- знатная особа.
   Я не ответила, но внутри меня все сжалось от страха. Мне еще не доводилось видеть близко знатных особ, и я представляла себе ослепительно красивыми и высокими, благоухающими дивными духами. Рядом с ними я казалась себе уродливой и мрачной карлицей и сразу же оробела.
   Дядя засвистел прилипчивый мотивчик, рассеянно глядя по сторонам; и мне стало немного грустно, потому что и ему моя персона -- обуза и головная боль. "Ничего, -- утешала я сама себя, -- все еще наладится". Мне представилось, что моя будущая опекунша добрая и милая женщина, которая всегда мечтала о дочке, и мы будем жить душа в душу, любуясь летними вечерами садом и принимая гостей.
   Дверь нам открыла служанка, очень нарядная и накрашенная. Она взглянула на меня лишь мельком, и все ее внимание пришлось на дядю. Она шутила с ним и заигрывала, и он с удовольствием поддерживал ее шутки. Если бы я осмелилась так себя вести у тетки Луизы, она бы выпорола меня. В глубине коридора дремал человек, могучими плечами напоминавший медведя.
   Я огляделась: здесь не нуждались в деньгах и наверняка каждый день ели досыта. На оштукатуренных стенах парили румяные толстенькие ангелочки, чуть аляповатые, но проказливые. Рядком стояли изящные стулья, а над ними висели картины. Большинство из них посвящалось любви: на одной из них человек с лошадиным телом уносил вдаль пышнотелую девицу, на другой - кудрявый юноша с рожками заигрывал с полупрозрачной, но симпатичной девицей, наполовину высунувшейся из воды. Некоторые из них были прикрыты занавесью, и я удивилась -- отчего.
   -- Не стой столбом, -- велел мне дядя и легонько подтолкнул в спину. -- Она стесняется, -- пояснил он.
   -- Это ненадолго, -- хихикнула девица и ущипнула меня за щеку. Она была выше меня на две головы, упитанная и румяная, с яркими голубыми глазами. Наверное, я бы даже могла назвать ее красивой, если бы не жесткий и холодный взгляд. -- Как ее зовут?
   Она подчеркнуто обращалась поверх моей головы, словно я была животным или вещью. Дядя замялся, и я поняла, что он опять забыл мое имя.
   -- Камила, -- ответила я, и служанка с удивлением на меня посмотрела, будто поразилась, что я умею говорить.
   -- Проводи нас к мадам. Она ждет нас, -- поспешно заметил дядя. -- Мы позже с тобой потолкуем.
   Девица кокетливо улыбнулась ему, и мы поднялись по лестнице на второй этаж.
   Мадам приняла нас в спальне, полуодетая, сонная, и первым делом дядя опять больно подтолкнул меня в спину, чтобы я сделала книксен, а затем приложился поцелуем к ее руке.
   -- Рад вас видеть, мадам, -- пробормотал он. Руку дядя отпускать не торопился, и мадам отняла ее изящным, точно выверенным жестом. Я смотрела на нее во все глаза, еще никогда мне не приходилось видеть женщин так сильно накрашенных, тем более с утра. Ее лицо напоминало гладкую маску, и белая пудра смягчала острые черты. Губы, румянец, веки, брови -- все казалось нарисованным, как будто с утра ее уже посетил художник. Она улыбалась ему, но, кажется, из вежливости, потому что глаза у нее были сощурены и глядели насторожено.
   -- Я привел вам девочку, как вы и хотели, -- продолжил дядя. -- Катарина, подойди ближе!  
   "Камила", -- хотела было поправить я, но благоразумно решила помалкивать. Я подошла ближе и сделала книксен, не поднимая глаз. Теплая рука скользнула по моей щеке.
   -- Посмотри на меня, милая, -- голос у мадам звучал вкрадчиво, мягко, как кусочек бархата, которым учитель чистил сапоги. Я повиновалась, и она легко провела по моему лицу ладонью.
   -- Ее родители умерли, мадам, -- вставил дядя, и я вздрогнула. Пальцы замерли, и мадам привлекла меня к себе, в гущу ароматов и тканей.
   -- Бедное дитя, -- грудным голосом проворковала она. Чепчик слетел с моей головы, и я почувствовала, как меня гладят по заплетенным волосам; в глазах защипало от подступающих слез. -- Как тебе должно быть плохо и одиноко...
   Я кивнула в лиф ее корсета, и она отстранила меня.
   -- О Боже, тут настоящий фонтан! -- воскликнула мадам и вытерла пальцами мне слезы. -- Не смей плакать, от этого портится кожа и выцветают глаза!
   -- Взгляните, как она хорошо сложена, -- дядя расхваливал меня, будто торговец на базаре. -- Она вынослива и сильна для своих лет, привычна к любой работе...
   -- Здесь ей не придется работать, -- пропела мадам и потрепала меня по щеке. -- Только удовольствие, слышишь меня моя дорогая? Это дом для удовольствий.
   -- Так вы берете ее?
   -- Да, -- после некоторого колебания согласилась та и позвонила в колокольчик. -- Дитя мое, Мария покажет тебе твою комнату. Будь хорошей девочкой, и мы с тобой поладим. А с вами, господин, нам надо еще обговорить самый важный вопрос...
   -- Деньги? -- прямо спросил тот, и на нарисованном лице графини проявилась досада.
   -- Зачем же так грубо, друг мой? -- укоризненно произнесла она, и они обменялись понимающими взглядами; стало ясно -- знакомы они были уже давно.
   В комнату вошла Мария, но это была не та служанка, которая встретила нас внизу. Одетая в господское платье, гладко причесанная, смуглая, как уголек, и хорошенькая, как котенок, она присела перед госпожой.
   -- Что прикажете, мадам? -- бойко спросила девица. Она быстро оглядела меня с головы до ног и высокомерно поморщилась.
   -- Проводи свою новенькую подругу, -- велела графиня и очаровательно мне улыбнулась. -- Потом я позову ее к себе. Побеседовать с глазу на глаз.
   Дядя рассеяно кивнул на мое вежливое прощание, и мы вышли вон. Когда закрывалась дверь, я еще успела услышать недовольный голос графини, но она заговорила на незнакомом языке, и понять мне ничего не удалось. Марию тоже как подменили, за дверью с нее слетела вся шелуха вежливости и угодливости, и хоть девочка была ненамного старше, она глядела на меня свысока и, кажется, презирала за что-то, чего я никак не могла понять.
   Мы шли по коридору молча, и я удивлялась роскоши, царившей в этом доме. Бронза и позолота, шелк и дерево -- мне никогда не доводилось видеть подобной роскоши не в церкви. Когда мы поднимались по лестнице, Мария наклонилась к моему уху и шепнула:
   -- Радуешься? Думаешь, будешь жить в достатке?
   -- Н-нет, -- я не лукавила, потому что не успела понять случившихся в моей жизни перемен. Но теперь, когда Мария заговорила об этом, на смену сомнению пришло удивление: неужели мне повезло и это не сон? Мне не придется заботиться о чужих детях и помогать по хозяйству?
   -- У тебя будет собственная постель, -- она обогнала меня на две ступени и насмешливо поклонилась, -- а на завтрак -- кофе со сливками или шоколад!
   -- Я никогда не пробовала шоколад, -- от обиды меня кинуло в жар. Она смеялась надо мной, но я ничего ей не сделала.
   -- Тут тебя всем накормят, -- огрызнулась она и взбежала на самый верх, чтобы обернуться ко мне и взглянуть сверху вниз. -- И шоколадом, и розгами. Даром тебя, что ли, купили?
   -- Купили? -- я остановилась, схватившись за перила.
   -- За гульдены, дуреха! -- Мария засмеялась. -- Ты действительно так глупа? Здесь всех купили, и каждую монету придется отработать.
   -- Я умею работать, -- я оглянулась. Мне хотелось назад, к мадам, и попросить дядю не оставлять меня здесь, но Мария зловеще заметила, чтобы я даже думать не смела вернуться назад.
   -- Пустая голова! -- воскликнула она и властно поманила меня за собой. -- Поднимайся! Покажу тебе, куда ты попала.
   Я послушалась, и мы поднялись на третий этаж, где перед нами оказалась одна-единственная дверь. Духота облепила меня, как только я вошла внутрь. Спертые и резкие запахи пудры для волос, духов, спиртного, пота и зверя ударили в нос, и я зажмурилась, чтобы продышаться.
   -- Вот, сестрички, -- злобно-весело заявила рядом со мной Мария, -- мадам прислала еще одну девку. Она так глупа, что воображает, будто ее взяли из милости!
   -- А тебе-то что до того? -- послышался звонкий девичий голос. -- Все мы здесь повязаны одним и тем же. А выйдем раньше или позже -- решит только пресвятая Дева.
   -- Ну уж нет, -- Мария толкнула меня, -- ну нет, я когда-нибудь сама стану хозяйкой!
   -- И устроишь всем веселую жизнь, куда как хуже мадам. Молчи уж, дай посмотреть на девчонку. Эй ты! Как тебя зовут?
   Обращались ко мне, и я приоткрыла глаза. Комнатенка с низким потолком не имела ничего общего с роскошной спальней графини, гораздо больше она напоминала монастырский лазарет. Стены, выкрашенные в табачный цвет, ряд незаправленных больших кроватей, где спали по двое и трое, одежда и парики на крючках, мятые рисунки и литографии по пфеннигу за штуку на стенах -- мне показалось, что, поднявшись по лестнице, мы попали мистическим образом в иной дом. Десяток девиц разных возрастов беззастенчиво рассматривали меня, и почему-то захотелось прикрыться.
   -- Камила, - тихо ответила я.
   -- Как?
   -- Камилла? Камилльхен?
   -- Да ты унгарка с юга?
   -- У нас таких имен не бывает, не надо!
   -- Она, наверное, влашка!
   -- Или силезка, там, говорят, девки караулят женихов прямо у ворот и берут в мужья даже кривоногих.
   -- Она такая мастерица, -- перекричала всех Мария, -- пока мы шли, заявила, что умеет работать лучше нас вместе взятых!
   Они раскраснелись от смеха, звонко, словно щелчок деревянных четок, перебирая оскорбительные догадки о моем происхождении, и изредка поглядывали на меня, мол, как ты на это ответишь, а? Но говорить не хотелось. Обида и ярость подступали к горлу, и я чувствовала, что стоит только открыть рот, как все чувства выльются наружу, и только бессильно сжимала кулаки.
   -- Вы разгалделись как сороки, -- сонно донеслось из-под одеяла, и из-под него показалась копна светлых кудрявых волос, а вслед за ними и миловидное личико. Несмотря на утреннюю помятость, девушка напоминала фарфоровую куколку. -- Сейчас придет старуха и всыпет всем розог.
   -- Всех она трогать не будет, -- возразила ей длинная женщина со впалой грудью; мне она показалось очень старой. -- Кто же будет работать?
   -- А пусть Камилльхен за всех отдувается, -- ехидство в голосе Марии казалось едким, как мыло, попавшее в глаза.
   -- Фу, Мария, -- красавица потянулась и сладко зевнула. -- Отстань от девчонки, ей и так будет несладко. У нее на лице написано, что она ничего не понимает. Иди ко мне, Ками.
   Она похлопала по матрасу рядом с собой, и я недоверчиво на нее взглянула.
   -- Иди, иди, я тебя не укушу.
   Мою спасительницу звали Аранка, но она разрешила называть ее Ари, и пока она рассматривала меня, точно игрушку, я исподтишка любовалась ее узким и нежным лицом; подобное мне довелось видеть только один раз в церкви, да и то не у женщины, а у статуи святой Катерины. Все быстро потеряли ко мне интерес, принявшись обсуждать какое-то платье и какого-то господина, который с этим платьем что-то сотворил непотребное, и только Мария недовольно время от времени глядела в мою сторону. Аранка расчесала и уложила мне волосы, приговаривая, что они у меня такие густые и пышные, мол, позавидует любая госпожа. Видно, в ее характере было делать все наоборот, потому что после возни с прической она отдала мне свою запасную рубашку, в которой я утонула, а с ней - восхитительную льняную зеленую юбку, корсетный верх на шнуровке спереди и подвязки для чулок с вышитыми на них розочками. Понятное дело, новый наряд, наверное, смотрелся на мне потешно, но я была так благодарна своей новой подруге, что сияла, как начищенный кофейник. Мне очень хотелось ответить ей тем же, но я никак не могла догадаться, что может быть нужно этой принцессе, по ошибке попавшей в колодец с жабами.
   -- Она будет спать на месте Шарлотты, -- крикнула через всю комнату Мария, и ее темные глаза, казалось, прожгли меня насквозь. -- Самое место для Камилльхен, зараза к заразе не пристанет!
   -- Зараза? -- я подняла взгляд на Ари, и та замешкалась, прежде чем ответить.
   -- Шарлотту от нас увезли, к ней хворь пристала.
   -- И она от нее померла, -- добавила Мария, но все-таки перекрестилась при этих словах. -- Но ты такая грязная, Камилльхен, что тебе все нипочем.
   -- Не слушай ее, -- ласково посоветовала моя новая подруга. -- Мы поменяли ее простыню и проветрили покрывало...
   Я промолчала, хотя мне стало не по себе. Спать на месте умершей? По спине забегали мурашки, и мне опять вспомнилась ночь у дядиной постели.
   -- Сейчас госпожа Рот принесет нам поесть, -- продолжала Ари, поглаживая меня по плечам. -- Будь с ней вежлива и любезна, она скора на расправу. Говорят, она запорола не одну девушку на своем веку, но я этого не видела. Это твой первый дом, Ками?
   Я пожала плечами.
   -- Да нет. Я жила у дяди с тетей. Но дядя умер, -- шепотом ответила я. -- Тетка Луиза отдала меня богатому родственнику, а он привез сюда. Наверное, здесь не очень дорого жить?
   -- Плата здесь -- сама жизнь, -- Ари мрачно оскалилась, а потом взглянула на меня. -- Погоди, ты думаешь, твой родственник заплатил, чтобы тебя сюда отдали?
   -- Да, -- начала было я, но вспомнила возглас Марии: "Всех здесь купили!" и осеклась. Трудно мне было задать следующий вопрос, труднее некуда, потому что ответ витал на поверхности, и я уже чувствовала его кожей. -- Разве нет?
   -- Это не школа и не работный дом, -- она говорила неохотно, но твердо, как будто эти слова зрели в ее душе давно и сейчас принесли свои плоды. -- Мы не ходим ни в церковь, ни в гости, у нас нет родственников, нет друзей и нет будущего. Бедная, глупая девочка.
   -- А как же исповедь и причастие?
   -- У нас здесь свои исповеди и свои причастия... Вечером в этот дом приходят мужчины и женщины, и каждый из них волен делать с нами, что хочет, понимаешь?
   Я упрямо мотнула головой. Мне не хотелось понимать и принимать, мне хотелось проснуться.
   -- Но я не хочу! -- отчаянно шепнула я.
   -- Никто этого не хочет, -- равнодушно ответила Ари. Лицо ее потускнело.
   -- А если убежать?
   -- Дурочка. Куда тебе идти? Умирать от голода на улице? Не мадам, так кто-то другой воспользуется тобой, здесь хоть кормят и иногда дарят подарки... А еще тебя поймают и высекут за непокорность или посадят в тюрьму. Никто не будет покрывать тебя, ясно? Никому здесь нельзя доверять.
   Я кивнула. Мне хотелось спросить, почему же она так тепло приняла меня, если говорит о том, что все здесь настороже? Не легче бы было не обращать внимания? Может быть, я бы и спросила, но в комнату вошла старуха в черном с плотно сжатыми губами. В руках у нее была корзинка, накрытая несвежей холстиной.
   -- Госпожа Рот, вы так чудесно выглядите, у вас новое платье... -- льстиво донеслось со всех сторон. Каждая из девиц пыталась задобрить старуху, но чем больше звучало комплиментов, тем больше старуха морщилась, как будто у нее болел зуб.
   -- Ешьте, -- коротко велела она и поставила корзину на кровать. Под холстиной оказался нарезанный грубыми, неровными ломтями хлеб, смазанный маслом, и немного репы. Судя по лицам девушек, яство было не слишком вкусным, и кто-то даже осмелился недовольно что-то пробормотать.
   Старуха хмуро оглядела комнату и поманила меня к себе.
   -- Мария! -- окликнула она, выискав взглядом мою мучительницу. -- Проводи ее к мадам.
   Мария прикусила нижнюю губу и отложила свой недоеденный хлеб. Она с ненавистью взглянула на меня, но промолчала. Госпожа Рот больно сжала мое плечо сильными и костлявыми пальцами, как будто предостерегала от глупостей.
   -- Идем, Камилльхен, -- ангельским голоском пропела Мария. Мне хотелось перекусить, пусть хлебом и маслом, но ослушаться я не посмела.
   Тот, кто назвался моим дядей, уже уехал, и мадам коротала время за письмами. Сейчас в ее комнате гуще пахло духами, но совсем не так приторно и противно, как в девичьей.
   -- Ты уже познакомилась со своими товарками? -- спросила она и чуть наклонила голову в ответ на наши почтительные книксены.
   -- Да, мадам.
   -- Подойди ко мне, -- велела она, и я оробела вновь оказаться рядом с ней, но повиновалась. Теперь-то мне было ясно: она чудовище, совсем как горные карлы из старых поверий, они тоже похищали детей и заставляли их работать внутри горы.
   -- Наверное, ты сейчас полагаешь, что жизнь твоя кончена, так? -- неожиданно ласково спросила мадам и взяла меня за подбородок своими ухоженными тонкими пальцами.
   Я помотала головой, затем кивнула, и она еле заметно улыбнулась.
   -- Это не так, дитя мое. Многие девушки хотели бы оказаться на твоем месте. У тебя есть кровать, есть крыша над головой, еда. О тебе будут заботиться. Если ты будешь вести себя хорошо, то тебе будут дарить подарки. Может быть, какой-нибудь господин полюбит тебя и заплатит мне, чтобы выкупить тебя.
   Мария вздохнула, но госпожа не повела и бровью, разглядывая мое лицо.
   -- Женщина должна сама распоряжаться своей судьбой и своим телом, -- продолжила она. -- Слушайся меня и госпожу Рот. Скажи мне, -- неожиданно спросила она, - ты еще девственница?
   Я покраснела и кивнула.
   -- У тебя уже когда-нибудь шла кровь снизу живота?
   -- Н-нет, мадам, -- я удивленно пожала плечами.
   -- Нет? -- бровь красиво изогнулась на ее напудренном лице. -- Болела ли ты плохими болезнями?
   -- Не знаю, мадам, -- и я действительно не знала, что именно она имела в виду. -- Я не болела ничем, мадам.
   -- Хорошо, -- она наконец отпустила мой подбородок. - Тебя еще осмотрит доктор. Не знаю, придет ли он сегодня... Но до его прихода не спускайся вниз, я не хочу неприятностей.
   -- Да, мадам.
   Говорят, что все происходит к лучшему, и любой злой поступок может обратиться к добру. Спускаться вниз мне не пришлось ни сегодня, ни завтра, ни в какой-то из других дней, и до сего дня я благодарна за это Марии, которая держала ушки на макушке весь наш разговор с госпожой; трудно гадать, как бы повернулась моя жизнь, если бы не ее ненависть.
   -- Даже не рассчитывай, что кто-то полюбит тебя, Камилльхен, -- прошипела она мне на ухо, как только мы вышли за дверь. -- Сомневаюсь, что кто-то взглянет на твое лицо дважды.
   Она больно толкнула меня. Я не понимала, почему Мария на меня так взъелась, словно встретила давнего врага на узкой дорожке, но она меня вконец разозлила.
   -- Ты-то точно никому не нужна, -- заявила я. -- Сколько бы у тебя ни было денег, и как бы ты не одевалась, у тебя на лице все равно одна злоба.
   -- Тебе бы стоило заткнуть свой поганый рот! -- она была чуть выше и сильней меня, но мне так надоело молчать, что я даже и не думала ее слушаться:
   -- Да неужели? Тебе просто обидно, потому что я говорю правду.
   Она вцепилась мне в волосы, и от боли у меня на глазах выступили слезы.
   -- Проси прощения, -- приказала Мария, навалившись сверху. Она прижала меня к стене, и я больно ударилась спиной, -- не то я вырву твои жидкие волосенки! Ну?
   Я молчала, и она тряхнула меня.
   -- Глупая курица, -- ей удалось повернуть мое лицо к себе. -- Я уж позабочусь, чтобы мадам держала тебя на черных работах, пока ты не подохнешь. Ненавижу таких, как ты. Хитрые твари, притворяются простушками. Да, мадам! Нет, мадам! -- передразнила она меня. -- А сама зыркает по сторонам, молчит, будто так и надо, да еще и нашла себе защитницу! Лобзайся с ней в десны больше, тоже заболеешь нехорошей болезнью...
   Она не успела договорить. Мария была так уверена в своей силе и власти, что даже не могла подумать, что я буду защищаться. Когда Мария заговорила об Ари и сильней дернула за мои волосы, в глазах у меня потемнело, и мне захотелось причинить ей боль в десять -- нет, в сотню! -- раз большую. Не раздумывая, я ударила ее лбом в нос со всей силы; Мария громко взвизгнула от боли и отпустила меня; по ее лицу потекла кровь.
   -- Мой нос! -- гнусаво вскрикнула она и отпустила меня, опасаясь, что кровь попадет на платье. Изо рта ее посыпались оскорбления, и когда Мария назвала меня выкормышем дикой жабы, я накинулась на нее с кулаками.
   Что было дальше, скрылось в каком-то тумане: кто-то оттаскивал меня от Марии, хотя я брыкалась так, что слышался треск ткани, госпожа Рот прошлась по моим ребрам палкой, мадам насмешливо качала головой, и поднялся такой шум и гам, что я плохо соображала, где нахожусь. Опомнилась я только в темном подвале, куда меня насильно затолкала старуха, чуть не сломав мне оба запястья.
   -- Сиди здесь! -- велела она из-за двери, и ключ дважды повернулся в замке. -- Змееныш! Завтра потолкуем.
   Меня тошнило от побоев, боли в ребрах и от собственной дерзости. Никогда я не думала, что могу быть столь бешеной, и теперь, после всплеска злобы, на меня навалилась усталость. Понимание, почему слова Марии так больно отдались в сердце, ускользнуло сквозь пальцы, и я неожиданно расплакалась, а потом меня вырвало чем-то белым прямо на пол. Я свернулась калачиком под дверью и затихла. Благословенный сон пришел ко мне и принес забвение.
  
   Глава третья
  
   Пронизывающий холод разбудил меня, и я, кряхтя, как старуха, приподнялась на локтях, чтобы пошарить в темноте: вдруг найду, чем укрыться? Сверху слабо доносилась развеселая музыка клавесина, но ее заглушали капающая вода и шорох где-то в глубине подвала. Я зажмурилась, ясно представив мертвяка, крадущегося ко мне. Под пальцы неожиданно попалось что-то мягкое, теплое, покрытое жесткой короткой шерстью, и оно быстро выскользнуло прочь, клацнув зубами рядом с моей ладонью. Я вскрикнула от неожиданности и затаилась; у меня не было сил бежать. Крыса, к счастью, тоже не собиралась на меня нападать и исчезла во тьме.
   Мне показалось, будто старуха вернулась через сотню лет, когда замолкла музыка и умер смех. Она так брезгливо поджимала тонкие губы, пока разглядывала меня при мутном свете свечи, словно я превратилась в одну из бурых крыс, копошившихся в подвале. Мы молча глядели друг на друга, не отводя взгляда, после чего она скрипучим голосом приказала мне встать. Мне пришлось схватиться за стену, и я чуть не опрокинула поганое ведро у двери; госпожа Рот отвесила мне крепкую затрещину, не говоря ни слова, и вытолкнула вверх по лестнице в коридор.
   На этот раз мадам принимала меня не в будуаре, но в столовой, за накрытым к завтраку столу. Нарядная и чистенькая, она скрестила пальцы на шелковой шнуровке платья и с укором взглянула на меня снизу вверх, вольготно развалившись в кресле. Слева и справа от меня по тогдашней моде на стенах висели зеркала в тяжелых рамах, и стоило мне только оторвать взгляд от носков своих старых разношенных туфель, как в глаза бросалась растрепанная, неумытая девчонка с опухшим от слез и побоев лицом. Мадам не торопилась начинать разговор и нарочито медленно потянулась взять ягодку сладкой тепличной земляники.
   -- Твой опекун, -- наконец неторопливо пропела она, и ее голос лился медом и бальзамом; и ягода в ее руке напоминала мне кусочек мяса, -- говорил, будто ты милая и добрая девочка. Что же получается? Ты ввела в заблуждение этого достойного человека?
   Я покачала головой.
   -- Он не мой опекун, -- голос у меня стал хриплым и в конце фразы позорно сел.
   -- Вот как. И это твоя благодарность, что о тебе позаботились?
   Я дернула плечом, и мадам неодобрительно вздохнула.
   -- Удивительно, как неблагодарны люди, -- печально произнесла она, и в другое время мне стало бы стыдно. -- Скажи мне, Катарина, зачем ты накинулась на несчастную Марию?
   -- Меня зовут Камила, -- твердо сказала я. -- Камила -- и больше никак.
   Она закатила глаза и так вздохнула, что мне стало ясно: ей совершенно все равно, как меня зовут. Наверное, она не хотела терять заплаченные за меня деньги и боялась того, что я устрою подобное какому-нибудь гостю.
   -- Я могла бы тебя выпороть до крови, -- колокольчиком звенел ее голос, -- но мне жалко тебя, упрямая девчонка. Что бы ни говорили люди, розги не всегда заставляют ребенка раскаяться. Я верю, что твое сердце еще не закостенело...
   -- Закостенело, -- быстро вставила я. Лицо у меня пылало, и я сжала кулаки.
   -- Ты мне дерзишь, -- спокойно ответила мадам. -- Что ж, придется взяться за твое воспитание. Подойди сюда.
   Я послушалась, не ожидая никакого подвоха. О, как я потом жалела, что не была умней! Этой женщине нельзя было верить, ее ласка жалила, как укус гадюки. Когда я встала рядом с ней, мадам отвесила мне пощечину, и я очень крепилась, чтобы не расплакаться.
   -- Ты не будешь спать в общей спальне, -- холодно заметила хозяйка. -- С этих пор твое место на чердаке. Еды ты будешь получать вдвое меньше, чем остальные, пока не раскаешься. К чистым людям я пока пускать тебя не хочу и не буду. Конечно, я могу сломать тебя быстро с помощью хороших знакомых, но одна девчонка после такого покончила с собой. На глазах у двоих гостей. Пожалуй, мне больше не нужны такие неприятности.
   Если я была готова к угрозам, побоям и оскорблениям, то последняя фраза прозвучала для меня как похоронный колокол. Мадам действительно не волновала ни моя жизнь, ни я сама, и ее скупые слова открыли мне эту простую истину, как будто я стояла перед входом в кладбищенскую пещеру. До того наивность моя не знала границ, ведь я еще осмеливалась думать, что кто-то обо мне беспокоится и хоть как-то позаботится. Увы, любая мошкара привлекала больше внимания, чем я, и ничтожнейшее из насекомых обладало свободой, которой я была лишена.
   Старуха отвела меня наверх, и на этот раз я оказалась запертой на чердаке, под скошенной крышей. Летом, наверное, здесь было даже приятно, но сейчас в щели маленького подслеповатого окошка задувал ветер, а кое-где через дыры в черепице затекала вода, и доски пола скукожились и почернели. Я хотела прибраться, но все тело болело и ныло при каждом движении, оттого пришлось оставить благие намерения. Вместо того я прислонилась к теплой печной трубе, завернулась в тонкое покрывало, которое, наверное, должно было служить мне матрасом, и вновь задремала.
   Когда солнце показалось над соседним домом, в дверь осторожно постучали. Я неохотно проснулась и моргнула: не померещился ли мне стук?
   -- Камильхен? -- тихо-тихо, еле слышно позвал меня кто-то. -- Камильхен, ты тут?
   Сердце радостно подскочило к горлу. Ари! Она все-таки пришла ко мне. Я выскользнула из своего укрытия, перемогая боль, и прижалась к дереву двери.
   -- Я здесь, -- шепнула я в ответ, невольно улыбаясь во весь рот.
   -- С тобой все в порядке?
   -- Да... Только немного холодно, -- мне хотелось сказать ей, как я рада, и как здорово, что она не забыла меня, несмотря на то, что я избила Марию, и еще многое, но все слова казались глупыми и пустыми, поэтому я молчала, прислушиваясь к ее дыханию.
   -- Хорошо. Мадам не велела ходить к тебе, -- она замолчала, и мое сердце екнуло: Аранка не послушалась мадам ради меня! -- Но я хотела сказать: ты - молодец, Камильхен. Мария -- дрянь, так ей и надо, но она тебе этого не простит. Будь осторожней хоть несколько месяцев, а там... -- она замялась. -- Может быть, что-то изменится.
   -- Что может измениться?
   -- Я расскажу тебе потом, Камильхен. Не падай духом. Мне надо возвращаться, пока никто не заметил, что я здесь.
   С той стороны зашуршало, и из-под двери с шорохом высунулся краешек плоской жестяной коробки.
   -- Возьми, -- шепнула Аранка. -- Мне принесли сегодня ночью... В подарок. Леденцы.
   Я вытянула коробочку, и с цветастой крышки на меня надменно взглянул венгерский гусар, посасывающий кончик изогнутой трубки. Пахло от подарка замечательно, цветочно-сахарным, волшебным, хотя, наверное, мне просто сильно хотелось есть, ведь после дядиного завтрака прошли уже сутки.
   -- Спасибо, -- сказать, что я была ей благодарна, значило ничего не сказать. Ничего нет приятней одинокому сердцу, чем знак расположения, и в тот момент я любила ее всей душой, как только может любить тот, кто впервые узнал это чувство.
   Она оставила меня, и я съела два леденца, а затем еще один. В коробочке нашлась карточка торговца, и мне нравилось перечитывать ее раз за разом, словно за банальными словами о сладостях и специях, за обычной фамилией лавочника таилось признание дружбы. Коробку я спрятала в дальнем углу, там, где под навесом крыши клочками торчали стружки от деревянного настила; вряд ли госпожа Рот стала бы там что-то искать, не говоря уже о мадам!
  
   Глава четвертая
  
   Дни потекли размеренно и скучно: по-прежнему меня запирали на весь день и вечер, никто не разговаривал со мной, кроме госпожи Рот, которая открывала уста только для того, чтобы отругать или отчитать меня за что-нибудь. Редко, под утро, ко мне приходила Ари, и иногда нам удалось выгадать четверть часа, чтобы поговорить и посекретничать. Ее тайна вскоре открылась: один из ее постоянных гостей думал о том, как выкупить ее у госпожи, или же похитить, если та не согласится. Он носил моей подруге гостинцы и подарки, и та щедро, как могла, делилась ими со мной.
   Выпускали меня из моего заточения только по утрам, когда работа кипела, и каждые руки были на счету. Кроме меня и госпожи Рот, в доме жила еще старая глухая кухарка с мужем, о котором я слышала, что его ранили в низ живота, и теперь он не может называться мужчиной. Он сторожил дом, чинил крышу, таскал воду, ездил за дровами, углем и припасами, но жил в каком-то своем мире, как будто не существовало ни его глухой жены с губами, сложенными в куриную гузку, ни этого дома, ни ежедневной изнурительной работы. Меня он тоже не замечал, но к этому мне даже не пришлось привыкать.
   Наоборот, за стиркой и уборкой я была рада, что никто, и особенно мадам, не обращает на меня ни малейшего внимания. То, что рассказывала о ночной жизни Ари, мне казалось невыносимым, и я думала, что на ее месте не смогла бы проводить так каждую ночь. Изредка, впрочем, воспитанницы мадам уезжали в гости, но, как сказала мне со смешком Ари, дома хотя бы и стены помогают, а там -- ходишь по краю, скажешь что-то не то -- засекут, сделаешь не по желанию -- никто не защитит тебя.
   Прошло несколько месяцев, и я уже начала думать, что так оно будет всегда, и примирилась с жизнью в этом доме. Меня не трогали, и не было ничего лучше этого, даже ненависть Марии отошла назад, будто за занавес. Она все время старалась унизить или ударить меня при редких встречах, нарочно оставляла грязь и наушничала мадам, пользуясь ее благорасположением, о моих выдуманных проступках. Но госпожа словно забыла обо мне, и беспокойство мое задремало. Аранка была права в наших ночных разговорах: жить можно везде и привыкнуть ко всему.
   Девушки в этом доме менялись: кто-то незаметно исчезал, иногда появлялись новые. Один раз я видела не то юношу, не то девушку, и шептались, что он во всем одарен дважды, как сросшиеся люди из мифов, и, в отличие от нас всех, он расположился в доме по-царски, сама мадам ублажала его. Но и это существо исчезло в вихре шелка, капризно изогнуло рот и пропало. Думаю, кто-то купил его, потому что потом в доме появлялись новые товары, дорогое вино для гостей и недешевые закуски. Если верить Ари, то гости здесь тоже бывали важные, из тех, что вершат судьбы мира. Я до сих пор помню ее взволнованный, чуть картавый голос, когда она рассказывала об обещаниях одного знатного сановника, который намекал ей, что исполнит любое ее желание, в обмен на кое-что. Когда же я спрашивала, что именно ему нужно, она только смеялась и твердила, что мне рано об этом знать, но придет время... При этих словах моя подруга погрустнела. Ее возлюбленный тратил деньги на карты и вино, да еще и платил госпоже за каждый визит и никак не мог скопить нужной суммы на выкуп. Похитить ее, как я сейчас понимаю, он не решался, и по рассказам он представлялся мне слабовольным и бессердечным человеком. Впрочем, сейчас я уверена, что Аранка и сама видела это, однако каждой девушке в подобном месте нужна надежда на чудо.
   Как-то под утро, в конце мая, она по секрету рассказала и о том, что мадам, по слухам, готовит мне что-то особенное, и медлит она лишь потому, что ждет, когда придет мое время стать женщиной, поэтому я должна молчать, посоветовала мне подруга, если у меня пойдет кровь снизу живота. Я так удивилась, что не смогла ей ничего ответить на это, но теперь мне стало ясно, почему госпожа Рот каждое утро, как ищейка, придирчиво рассматривает мою худую постель. Еще Аранка поведала мне, что Мария носит под сердцем дитя, то ли нарочно не приняла снадобье, ослабляющее мужское семя, то ли оно не подействовало. Я не любила Марию, и мне казалось, что она действует по расчету. Ари согласилась со мной, ведь моя ненавистница как-то обмолвилась, что хотела бы получать деньги с какого-нибудь знатного лопушка, якобы воспитывая его ребенка, и подруга с горьким смехом добавила, что Мария глупа как пробка, если думает, что ее планы сбудутся. Но когда я спросила, что может сделать ей и ребенку мадам, как узнает, Ари опять промолчала.
   Иногда она приходила ко мне выпивши, и тогда мне хотелось заткнуть уши, потому что из ее уст лились такие грубые слова и столь черное отчаяние, что мне хотелось перевернуть весь дом, разрушить его до основания. Но что я могла? Мне оставалось только мечтать вслух, будто она богатая госпожа, а я ее служанка, и мы живем в одном доме, ни в чем не нуждаясь, и никакие мужчины даже не пытаются попасть к нам в гости. Она слушала меня, затаив дыхание, и в такие мгновения мне казалось, что я гораздо старше ее. А еще стыд одолевал мою душу, жгучий, как молодая крапива. Ведь ей приходилось выносить такое, о чем нельзя рассказывать, а я... Я жила припеваючи в своей каморке и получала только тумаки от госпожи Рот.
   После подобных разговоров Ари уходила спокойная, но мне часто снились кошмары: что война, в которой погиб отец, вновь началась, что наш дом, который я не помнила, горит, и мать пытается накрыть меня, чтобы спасти от пожара, но сгорает сама, что названный дядя и тетка Луиза, одетые в крысиные шкурки, пляшут у костра, как пьяные крестьяне, что Мария топит меня в лунке замерзшего пруда. Именно этот сон привиделся мне на рассвете, когда госпожа Рот быстро вошла ко мне на чердак, бледнее своего накрахмаленного чепца. Я еще не успела встать, и она выволокла меня из моей постели, выпростав из одеяла.
   -- Одевайся и иди за мной! -- приказала старуха, нависнув надо мной, как скала. Мне хватило одного взгляда на ее крепко сжатые губы, чтобы не спрашивать, что случилось.
   Я накинула платье, и госпожа Рот даже не дала мне времени затянуть шнуровку. Откуда-то снизу донесся утробный стон, но быстро оборвался, и по спине у меня пробежали мурашки.
   Старуха замерла, прислушиваясь, но быстро пришла в себя и вытолкала меня из комнаты.
   -- Не стой столбом, -- прошипела она. -- Шевели ногами!
   Я больно ушиблась о косяк двери, но ничего не сказала.
   Она привела меня в полутемную душную комнату, где остро пахло потом и кровью, и сунула мне в руки корытце с теплой водой. Окно было плотно занавешено, и при свете свечи я никак не могла рассмотреть, кто лежит на постели и глухо стонет, стиснув светлый жгут простыни в зубах. Рядом с кроватью стояла кухарка, вытирая окровавленные руки о тряпицу. Она поглядела на нас, но ничего не сказала, и корытце ходуном заходило в моих руках.
   -- Что тут? -- хмуро спросила старуха, и глухая уставилась на ее губы.
   -- Помрет, -- наконец равнодушно отозвалась она, отводя светлые пустые глаза. -- Много крови вышло.
   Госпожа Рот сплюнула на пол и повернулась ко мне. Она с отвращением взглянула на мои пальцы, но улыбнулась, и ее большие зубы некрасиво выступили вперед. Мне показалось, будто она готовится что-то перегрызть.
   -- Вылей воду и все, что в ней, на заднем дворе, -- велела она неожиданно кротко. -- Но гляди, чтобы тебя никто не увидел. Будешь умницей -- я тебя награжу. Потом возвращайся сюда.  
   Перевоплощение в ангела пугало едва ли не больше всей крови и грязи этой комнаты, но спорить я не стала - велика ли трудность вылить воду? Боком я вышла прочь. В доме было уже тихо; все ночные гости разошлись до вечера, а девушки уже наверняка спали. Никем не замеченная, я выскользнула через черный ход, и зажмурилась от яркого солнца. Листва в саду шелестела под свежим утренним ветром, и капли вчерашнего дождя сверкали под рассветным солнцем, но я свернула в сторону каменной пристройки, где жили кухарка и привратник.
   Воду обычно выливали, где придется, чаще всего на траву -- ведь вода есть вода, и растениям она только на пользу, но все же я отошла подальше. Корытце не было тяжелым, и потому мне не пришлось размахиваться, чтобы вылить его содержимое, но я оторопела, когда к моим ногам упало что-то мягкое, сморщенное, красное, как вылинявшая кукла, как только родившийся щенок.
   Корытце выпало из моих рук, и я опустилась на колени.
   Существо было мертво, не шевелилось, не дышало. Зеленая блестящая муха присела на его округлый лобик, потирая лапки, и я отогнала ее, не зная, что делать дальше. Оставить его здесь я не могла и не могла придумать, как спрятать его, надо ли прочесть молитву? Ужас накрыл меня, и только сейчас стали ясны слова о том, что некто умирает там, в доме. Вот она, смерть, передо мной, зеленая муха, жадно возвращающаяся, чтобы выпить последние соки жизни.
   Я завернула трупик младенца в юбку, преодолевая страх и брезгливость, и поднялась. Прикасаться у нему было противно, и казалось, что его пустые, широко распахнутые глаза глядят на меня даже сквозь плотную льняную ткань. Минуту я постояла без единой мысли в голове, ощущая тяжесть в подоле, и только потом решилась пойти в цветник, где земля всегда была рыхлой и ухоженной.
   Как я ненавидела себя, и боялась смерти, и жалела несчастное дитя, рожденное в доме, где не было места счастью, пока разрывала землю там, где отцветали пышные разноцветные тюльпаны. Их легче было вынуть из земли, не повредив корни луковичек, а затем посадить обратно, и еще я думала о том, что этот неведомый ребенок слишком большой, и лучше бы, если бы его ручки и ножки были отдельно, потому что иначе все заметят, что тюльпаны пересажены. Мысли эти казались мне самой такими расчетливыми и холодными, что часть моей души беззвучно кричала, что я чудовище.
   Я вернулась в дом через полчаса, но госпожа Рот даже не отругала меня, только вытерла мне лицо своим передником, от которого пахло затхлостью. На нем остались темные следы, должно быть, я перепачкалась и не заметила этого. Кухарка уже исчезла, и женщина на кровати больше не стонала и не двигалась.
   -- Оставайся здесь, -- велела мне старуха. -- Скоро придет доктор.
   Я молча вцепилась в ее юбки, чтобы она не покидала меня, не оставляла наедине с умирающей, кто бы там ни был, но госпожа Рот безжалостно оторвала меня от себя и велела не дурить. Слова свои она подкрепила пощечиной и ушла вниз, на всякий случай заперев дверь.
   Когда ее шаги затихли, в комнате стало так тихо, что я услышала, как кровь шумит у меня в голове. Умирающая издала невнятный тонкий полустон-полувздох, и я, наконец, решилась подойти ближе к изголовью, чтобы поправить свечу, накренившуюся набок. То и дело я поглядывала на кровать, потому что боялась обнаружить там труп, боялась, что она протянет руку и схватит меня, и кто-то скажет, что я опять не уследила, не помогла, и еще одна душа отправится в ад.
   Из-за меня.
   Мои пальцы так дрожали, что, когда я поправляла свечу, капля воска упала мне на указательный палец, и я отпрянула и наткнулась на кровать. Окровавленная простыня упала на пол, и мне пришлось поднять ее, чтобы укрыть худенькое тело умирающей. Только тогда я наконец увидела ее лицо, но не сразу узнала.
   Она была еще жива и глядела на меня из-под полуприкрытых век, и это был взгляд обиды и недоумения. Наверное, поэтому вспышка озарила мою память, и в этом измученном лице показались знакомые черты Марии. Она скривила губы, как будто хотела что-то сказать, но сил уже не было, и с ее уст лишь слетел слабый звук. Чувство жалости подтолкнуло меня наклониться к ней, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Я забыла всю нашу ненависть, и мне хотелось помочь ей, потому что никто не должен был умирать в этом мире, но почему-то опять выходило не так.
   -- Я слушаю тебя, -- шепнула я и погладила ее по жестким темным волосам, но в ее взгляде мелькнула тень привычной вражды.
   -- Ненавижу, -- еле слышно выдохнула она, и ее глаза были красноречивей любых слов. Ей не хотелось умирать, и Мария имела право меня ненавидеть, потому что я оставалась здесь, а она уходила, падала к вечным мукам ада, непрощенная и нераскаявшаяся, а все ее желания и планы на жизнь превращались в ничто. В моей души не было радости, что моя соперница получила то, что я ей в сердцах пожелала, и ее проклятие не напугало и не задело меня. Печаль - вот что я чувствовала. Жизнь так коротка, а пропасть смерти - рядом, и на месте Марии в следующий раз могу оказаться я, если останусь здесь. Мне было грустно от того, что она уходит в ненависти, но у меня не было слов, чтобы рассказать об этом, и я лишь взяла ее холодеющие руки в свои и начала читать молитвы, чтобы облегчить ей встречу с тем Неизведанным, что предначертано каждому.
   Свеча трещала и чадила, и с каждым витком темного дыма исчезала жизнь. Мне хотелось, чтобы время остановилось, чтобы кто-то пришел, но оно было беспощадно, и мы оставались вдвоем, пока наконец я не услышала слабый вздох и не замолчала на полуслове. Теперь я была одна в комнате, и пустота в ней давила на плечи.
   Не помню, сколько прошло времени до появления госпожи Рот и доктора, которого я так до сих пор и не видела. Он тяжело дышал, пока взбирался по лестнице, и ступеньки скрипели, стонали и попискивали под его весом. Старуха отперла дверь, и если раньше на ее лице было написано недовольство, то сейчас оно сменилось на угодливость. Доктор был похож на старого толстого пса, которого закормила хозяйка, и пудреный паричок, который сидел над его распаренным лицом, подобно грелке на раскаленном чайнике, напоминал собачьи уши.
   -- Она здесь, господин доктор, -- голос госпожи Рот прозвучал торжественно как колокол.
   Я отпрянула от мертвой, но они точно и не заметили меня. Доктор брезгливо отодвинул край покрывала и со вздохом сел на постель. Из-за рукава он вынул белоснежный кружевной платок и промокнул им вонючий пот.
   -- Мертва, верно? -- наконец спросил он и потянулся осмотреть тело. Госпожа Рот взяла меня за плечи и отвела в сторону.
   -- Мертва. Ай-ай, как же она так неосторожно? Она казалась мне умной девушкой, а тут... - подтвердил свои собственные слова доктор через несколько минут и тут же потерял интерес к телу несчастной. -- А это что за хорошенькая девочка?
   Я поняла, что он говорит обо мне, только когда старуха неохотно ответила:
   -- Это Камила, моя помощница. Вы заберете тело?
   -- Отчего же не забрать, заберу, - рассеянно ответил он, разглядывая меня с головы до ног. Подбородок его затрясся, и доктор утробно рассмеялся. -- Как все-таки шутит Провидение! Воистину мы предполагаем, а Бог располагает нами по своему усмотрению. Ведь скорее умереть должны были вы или я, правда, моя милая?
   Его слова госпоже Рот не понравились, и ее улыбка застыла в оскале.
   -- Подойди-ка сюда, дитя мое, -- он обратился ко мне, и я повиновалась. Доктор поставил меня перед собой и взял за подбородок. -- Вы возьмете ее вместо Марии?
   -- Там видно будет, господин, -- уклонилась от ответа старуха. -- Она слишком дерзка и непокорна, чтобы хорошо работать. Вначале надо выбить из нее дурь.
   -- Зачем выбивать? Надо действовать лаской, --возразил доктор и потрепал меня по щеке. Его прикосновения показались мне похожими на холодную жабью кожу. -- Когда она созреет, не забудьте обо мне.
   -- Конечно, господин доктор, -- их взгляды скрестились на мне, и мне почудилось, как я плавлюсь под ними. -- Но нам надо обговорить цену. На тело, -- со значением добавила она. -- Может быть, вы отведаете вина?
   Его поглаживания спустились ниже, к моей шее, и я вздрогнула. Кажется, сейчас я впервые была благодарна госпоже Рот за ее слова. Рука исчезла.
   -- Вина... Вино -- это хорошо, особенно, если пить его в компании с умной и красивой женщиной. Ведь я могу рассчитывать на тет-а-тет с мадам?
   -- Да, господин. Камила пока уберет и обмоет тело. Слышишь? -- она наконец обратилась ко мне напрямую. -- Замой белье и поменяй солому в матрасе, иначе она начнет вонять. Прачка ничего не должна знать. На вас и так уходит немало денег, чтобы приплачивать еще и ей.
   Я вновь вздрогнула. Мне не хотелось вновь трогать мертвое тело, и я не знала, как нужно обмывать трупы, но возражать я не осмелилась.
   Доктор тяжело поднялся, подарив мне на прощание еще один туманный и масленый взгляд, но я уставилась на его толстые пальцы, поросшие жесткой темной шерстью, точно кабаньей щетиной, и меня передернуло. На мое счастье, они ничего не заметили, занятые своим разговором, и вышли вон. Дверь мягко закрылась за ними, оставляя меня в мире мертвых.
   Я принесла с кухни еще воды и подоткнула юбки, чтобы не испачкать их в крови. Не думать о Марии. Не думать о смерти. "Это просто работа", -- твердила я себе, но то и дело поглядывала на открытые глаза той, кто ненавидела меня пуще неволи, и в сердце рос и жирел страх. Наверное, только тогда я поняла, что смерть поджидает нас за каждым углом, и рано или поздно кому-то придется обмывать меня. Будет ли моя душа на небе, как говорят в церкви, или она будет таиться где-то неподалеку, чтобы сбивать с толку невинных детей? Я поежилась, представив себе, что я исчезну из этого мира, и никто не пожалеет обо мне, и чуть не опрокинула ведро с водой. Позади меня что-то мягко упало на пол и зашуршало. Дрожащими руками я перекрестилась и обернулась, стараясь дышать глубже: старая полосатая косынка упала с крюка, как будто кто-то походя сорвал ее.
   Я подняла ее и повесила назад. Когда я повернулась спиной к постели с мертвой, мне показалось, что в спину мне пристально смотрят холодные глаза, и невольно закопошились мысли: Мария-то точно витает где-то поблизости. Куда бы еще она могла деться, без покаяния и отпущения грехов?
   Я стянула с нее покрывало и бросила его на пол.
   Ее тело пугало меня: с виду живое, но уже холодное, как колодезная цепь. Стиснув зубы, я обняла ее, точно сестру, чтобы стянуть с нее рубаху; внизу она уже стояла колом от засыхающей крови. От сладковатого запаха мутило, и мне показалось, что даже ее кожа начала лосниться, как будто пропиталась кровью. Я споро вытянула простыню и разложила ее на полу, чтобы перенести туда мертвую, но она была слишком тяжела для меня, и я быстро выбилась из сил.
   Она глядела в потолок с безвольно приоткрытым ртом, словно тянула долгое, удивленное "о". Я разорвала ее рубашку, забыв о том, что наказывала госпожа Рот, и только когда намочила тряпицу в воде, окончательно поняла, что для Марии больше никогда ничего не будет.
   Слезы сами выступили у меня из глаз, но разревелась я позже, когда закончила ее обмывать. И тогда я поняла, что мне надо спасаться из этого дома, отсрочить тот момент, когда я тоже стану продажной девкой, но у меня никак не получалось придумать -- как.
  
   Глава пятая
  
   Марию увезли на следующее утро. На рассвете, когда все ночные звуки в доме стихли, я видела из своего окна противного доктора с тростью из слоновой кости, и его слуг, которые грузили на телегу большой ящик.
   В доме ничего не изменилось с исчезновением Марии, словно ее и не было никогда. Только госпожа Рот два дня приносила мне сладких пряников, точно в благодарность. Я не хотела их есть, но все же ела, потому что голод не тетка, и у меня не хватило воли выбросить их. Пряники эти были кровью мертвого ребенка, на чьем теле теперь росли тюльпаны, застиранными мной простынями. Виной они моей были, вот как.
   Мне не удалось ни с кем поделиться своими переживаниями. Аранка целыми днями отсыпалась, а вечером все начиналось сначала; она пила, чтобы забыть ночь, но ночь неотвратимо наступала вновь. Я с ужасом ждала своей очереди войти в ночные комнаты, и даже малодушно думала о том, чтобы покончить с собой, но никто не теребил меня и не заставлял принимать решений.
   Июньским днем я развешивала во дворе белье после понедельничной стирки. Чистое, пахнущее свежестью, оно неприятно липло к рукам и лицу, и свежий ветер, как нарочно, дул в мою сторону. На траве лежала Мушка, черная толстая кошка госпожи, и желтыми глазами пристально глядела на трепещущую ткань. Я не прогоняла ее; наоборот, я любила ее, а она отвечала мне взаимностью и иногда даже просилась на руки.
   Но стоило мне отвернуться к корзине, и маленькая бесовка набросилась на край простыни, оказавшейся преступно близко от нее. Я ахнула и зашипела на нее, и кошка кубарем спаслась под ближайший куст.
   -- Милая девица, -- послышался знакомый мужской голос со стороны дома. -- Твоему шипенью позавидовала бы любая кошка.
   Жар опалил меня с головы до ног; доктор вернулся!
   -- Господин доктор, -- к счастью, госпожа Рот побоями смогла меня выдрессировать так, чтобы не показывать, что творится на душе. Я повернулась к нему и сделала быстрый книксен, стараясь глядеть только под ноги. -- Вы ищете кого-то?
   Доктор вытащил из-за обшлага рукава платок и промокнул им лоб. Он ничуть не похудел с нашей последней встречи, даже наоборот -- ткань камзола натянулась на обширном брюхе, и одна из блестящих пуговиц грозила оторваться при каждом движении толстяка. Я глядела на нее, размышляя, как не повезет тому, кто случайно окажется в тот миг рядом.
   -- Я пришел к тебе, -- он выдохнул, и я перевела взгляд на его лицо.
   -- Ко мне? -- переспросила я неуверенно, и невнятное подозрение забрезжило в душе.
   -- Твоя хозяйка хочет удостовериться в твоем здоровье, -- он подмигнул так, что жирная щека затряслась, как студень из свиных ножек. -- Она хотела послать за тобой, но я подумал, что мне не помешает чуть-чуть пройтись. Прелестная погода, верно?
   Я пожала плечами: погода меня не интересовала. Гораздо больше меня обеспокоило то, что мадам решила мной заняться. Доктор неверно истолковал мое молчание и приподнял бровь, слишком черную на напудренном лице:
   -- Ты боишься меня, Камила?
   -- Немного.
   Он довольно засмеялся и подошел ближе. От него сильно разило потом и духами: смертоносное сочетание в жаркий день.
   -- Не надо меня бояться, милая. Ты мне нравишься, девочка. Сразу понравилась, как увидел. И я желаю тебе только добра, по-отцовски, -- доктор говорил вкрадчиво, опутывал меня паутиной из слов. Еще недавно я бы кинулась в ноги тому, кто стал бы обещать мне отцовскую заботу, но сейчас безоглядная вера во мне умерла.
   -- По-отцовски? -- опять переспросила я. Мне смутно померещилось спасение в его словах, но я не знала, как ухватить за хвост верткую мысль и как применить ее в деле.
   -- И никак иначе, -- торжественно произнес доктор и положил свою ладонь мне на щеку, легонько поглаживая мою кожу. Мне хотелось сбросить ее, но я пересилила себя и взглянула ему в глаза.
   -- И отец оставит дочь здесь?
   -- В мире много мест гораздо хуже, девочка. Поверь, тебе еще повезло...
   Я потупилась, изображая смущение.
   -- Вы мне нравитесь, -- слова прозвучали робко, как надо, и я надеялась, что ложь мне зачтется. -- Но ведь я не смогу быть вашей... дочерью.
   -- Почему? -- его рука замерла, и он склонился надо мной. От отвращения и приторного запаха меня затошнило.
   -- Потому что это будет нечестно, господин. Мадам говорила о моей судьбе, и мне ведь принимать не только вас, получается, что я вас обманываю... -- кажется, я несколько переборщила с наивностью, и он недоуменно замолчал.
   -- Это я могу решить, -- наконец ответил доктор, и тугой клубок внутри меня распустился: этот человек все же подумал, что я совсем глупа и понятия не имею о своем будущем. -- Чтобы никто тебя не трогал.
   -- Я была бы этому счастлива.
   В то время я и впрямь была наивной. Я думала, будто один нелюбимый мужчина лучше, чем много, как будто в этих делах есть выбор и можно заключить договор с совестью. Доктор казался мне спасением, и я совсем не гадала, в какую ловушку заведет меня это согласие.
   - Ах ты, маленький цветочек...
   Он прижал меня к себе, распустил завязки на моем чепчике, и что-то мокрое, неприятное, теплое ткнулось мне в ухо, оставило склизкий след от мочки до кончика. Мне хотелось умереть, исчезнуть, закричать, но я просто стояла столбом, не смея сопротивляться ему. К счастью, он быстро отстранился, верно, вспомнил, что здесь нас могут увидеть, и велел мне возвращаться в дом, удалившись наперед меня. Я развесила оставшееся белье, сунула чепец в карман и поплелась назад, так медленно, как будто каждая нога была сделана из свинца.
   На кухне я посмотрелась в ведро, чтобы увидеть свое отражение: раскрасневшуюся нескладную девчонку с непримечательным лицом. Слишком тонкие губы, нос широковат, большие глаза с темными полукружьями под ними, челюсть тяжела, а шея - как ножка одуванчика: никакого сравнения даже с покойной Марией, не говоря уже об Аранке. Мне хотелось вымыть себе ухо, которое целовал доктор, но при кухарке я не решилась.
   Наверху меня уже ждала госпожа Рот, сжимавшая сегодня губы особенно плотно. Доктор стоял посреди моей каморки, недоуменно оглядываясь, и на лице у него была написана брезгливость. Я опять сделала книксен, и старуха взяла меня за руку и грозно велела раздеваться.
   Я плохо помню, что было потом. Кажется, я успела только развязать завязки на юбке, когда воздух наполнился отвратительным запахом пота, и во рту у меня пересохло от страха и волнения. Комната неожиданно потемнела и пошла ходуном, и после этого я упала в обморок, словно избалованная госпожа.
   Очнуться мне пришлось в почти полной темноте, только тусклый огонек свечи дрожал далеко от меня. Кто-то хрустел яблоком, и я попыталась приподняться на локтях. Мир сдвинулся, сомкнулся в границах; свеча оказалась совсем рядом, и я увидела милое лицо Ари, которая читала какую-то тонкую книжонку.
   Я хотела позвать ее, но голос меня не слушался. Подруга подняла голову на мой тихий писк и отшвырнула книгу прочь, чтобы подойти ко мне. Она вновь была выпивши, но ее пальцы были так ласковы, так нежны, что мне захотелось заплакать.
   -- Как мы себя чувствуем? -- заворковала она надо мной. -- Ты всех напугала, дурочка, когда решила притвориться мертвой!
   -- Мне плохо, Ари, -- деревянным голосом проговорила я, и изнутри вновь поднялось утреннее ощущение липкости и мокрости.
   -- Это еще не плохо, -- бодро возразила Аранка и понесла к моим губам ковш воды, смешанной с водкой. -- Плохо, когда валяешься в грязи, а руки-ноги отнялись. Рассказывай, что случилось, моя козочка!
   Я хотела ей ответить, но закашлялась от неожиданной крепости напитка. Слезы подступили к горлу, и я наконец-то разревелась. Она ласково обняла меня, приговаривая слова утешения, и сквозь слезы я призналась в том, что я -- грязная лгунья, и в том, что обманула доктора, и в том, что не могу больше жить здесь.
   -- Глупенькая моя подружка, -- весело заметила она, запустив пальцы в мои волосы, -- ты -- расчетливая коза, но коришь себя за это! Мне бы такую голову, как у тебя! Подумать только, окрутить нашего кабанчика... -- Аранка с восхищением поглядела на меня и прижала к груди. -- Он трусоват, но, если его распалить... Ты удачно упала, лишила его возможности тебя пощупать. Теперь он точно будет тебя добиваться, -- и она прибавила еще несколько грубых выражений о характере и внешности доктора.
   -- Я не хочу, Ари, -- с мольбой сказала я. -- Я хочу исчезнуть отсюда.
   -- Все хотят исчезнуть отсюда, -- коротко хохотнула она и склонилась к моему уху. -- Поводи его за нос месяц, Камильхен, если тебе так невмоготу терпеть его. Через месяц я уйду отсюда, и, если у меня все получится, я позабочусь о тебе. Дожить бы только... --неожиданно тоскливо заметила она. -- Мне так все осточертело здесь, а сука-мадам не отдает мне моих денег даже на выпивку.
   Я крепко обняла ее и услышала, как под рубашкой бьется ее сердце.
   -- Бог не оставит нас, -- робко заметила я. От ее кожи так вкусно пахло, несмотря на резкий запах водки, и вся она была такая чистенькая, такая красивая, что мне хотелось быть рядом с ней всегда и никогда не расставаться.
   -- Тебя -- может быть, -- охотно согласилась Аранка, хотя я почувствовала, как напряглись ее руки, когда я сказала о Боге. -- Но я для Него та еще грешница. Здесь бы пожить вдоволь. Для чистой компании мы не вышли лицом.
   -- Ты-то вышла! -- вырвалось у меня, и я откинулась назад, на жесткую постель. Ари долго молчала, а затем криво усмехнулась.
   -- Если б родилась у другой матери. Но это все в прошлом, вот что, Камила. Давай думать о будущем. Пока ты валялась в горячке два дня, госпожа Рот чуть не сгрызла от злости свои башмаки -- ей пришлось переделывать за тебя всю работу.
   - Два дня! - ошеломленно вздохнула я, глядя на руки Ари. Она то поправляла мне одеяло, то искала невидимую нитку на своем подоле, словно никак не могла придумать, куда же ей себя деть. Она редко говорила о своем прошлом, даже когда напивалась, и в полумраке мне сейчас казалось, что я причинила ей боль -- так искажалось ее лицо.
   -- Два дня, -- подтвердила Аранка, улыбаясь. -- Видела бы ты, как хлопотал твой толстячок! Он заявил нашей старухе, что у тебя незрелый организм, и тебе вредно волноваться. А она ему выдала, что тогда мадам выгодней продать твое тело на благо медицине, чем кормить задарма. Что ты работаешь на нас всех, об этом она не помнит, и как ты обожгла руки при стирке, и как тебе приходится чистить дом после блевотины гостей, и все прочее. Раньше она сама не гнушалась это делать, а теперь от важности позабыла.
   -- Не надо, Ари, -- мне стало страшно, вдруг госпожа Рот стоит за дверью? Ведь она не забывает обид и может опять избить или посадить в подвал. -- А что значит продать на благо медицине? Как продают здесь -- я понимаю.
   -- Это если ты умрешь, -- веселость опять слетела с нее, как осенняя листва. -- Редко кого из девушек, у кого нет денег, хоронят по-человечески. Тело отдают доктору, а он его режет. По-всякому. Мне рассказывали, что одна девица просто крепко спала, а очнулась уже под ножом. Он только-только вырезал ей сердце, поднял его рассмотреть, и тут она открыла глаза! -- Ари скорчила страшное лицо и принялась меня щекотать.
   -- Ай! -- взвизгнула я и попыталась завернуться в покрывало, но от ее пальцев скрыться было трудно. Она щекотала меня, пока мы вместе не упали на пол, раскрасневшиеся от смеха.
   -- Ты нарочно меня напугала, да? -- спросила я ее, когда она помогла мне встать, и мы взялись за концы простыни, чтобы ее вытряхнуть. В голове у меня звенело и наконец-то захотелось есть.
   -- Конечно, -- без запинки ответила она, и от сердца у меня чуть отлегло. За окном начал заниматься яркий рассвет, и мы потушили свечу, чтобы еще немного поболтать в нашем сумеречном мире.
  
   Глава шестая
  
   Когда болезнь, вызванная припадком, окончательно прошла, я стала замечать, что госпожа Рот относится ко мне с опаской и подозрением, словно я была зверенышем, который мог укусить в любой момент. Я пыталась работать еще усердней, -- не для того, чтобы ее задобрить, нет, -- но тем мрачнее становился ее взгляд. Обещанная свобода вдохновляла и окрыляла меня, и я невольно поддавалась мечтам о том, как дальше сложится жизнь; мне представлялись невнятные тени, которые обещали обо мне заботиться, и теплое чувство нужности кому-то, нужности просто так, не заради денег или власти. Вдвое тяжелей приходилось потом возвращаться в этот полутемный мир -- драить и чистить, выбивать грязь да замывать людские испражнение. Тогда я и поняла, что с дешевой ткани, как бы красиво она не выглядела издалека, труднее вывести пятна; но еще я поняла, что ведь и с душой дело обстояло не лучше, и это причиняло мне боль. Ведь моя душа была дрожащим на ветру пухом - куда подуй, туда и полетит.
   То, что творилось по ночам, и пугало меня, и завораживало. Запирать меня перестали, но после того, как в мою комнату чуть не вломился какой-то пьяный, я стала придвигать матрас к двери и держать рядом с постелью ночной горшок с водой. Теперь никто не смог бы застать меня врасплох, но из щели под дверью поддувало прямо в спину, и все ночные звуки были слышны так ясно, словно я стояла в самой их гуще. И крики, и стоны, и пьяная бравада, и непристойности, и музыка -- какофония неизвестного, неиспытанного, и что-то сладко екало в животе. Иногда внутри меня поднималась темная усталость, и тогда про себя я завидовала Ари и остальным -- им не приходится работать, и они едят вкусные вещи, и пьют вино, и хорошо одеваются, и каждый вечер у них как праздник. Ведь я бы тоже могла быть одной из них, и не портить руки работой, и не зашивать чужое белье по вечерам при тусклом свете масляной лампы, пока глаза совсем не заслезятся, и не заломит спину. Но потом на память мне приходил поцелуй доктора, противный, как холодная змеиная кожа в руках, и это было моим собственным горшком с водой, который возвращал мне здравость рассудка.
   Не обходилось и без бед. Однажды ночью некие господа сильно напились (я как-то слышала, когда стирала в чулане, что госпожа Рот говорила мадам, что на спиртном удается сделать немало денег, и нужно покупать его больше, и больше подавать, чтобы включать его в счет) и сцепились друг с другом. К счастью, у мадам было правило не пускать в дом никого с оружием, и оно тщательно соблюдалось, иначе не обошлось бы еще без одной смерти. В ту ночь, когда после драки в дом явился капитан стражи, мне открылось, что за домом присматривают, и стало ясно, если что -- защиты от них не дождешься, да и просто так не убежишь.
   Каждое утро мой день начинался с того, что я спускалась вниз, на кухню, прибранная и причесанная, чтобы взять свой скромный завтрак. Кухарка к тому времени обычно уже приходила и сердито гремела сковородками, пока готовила еду на день.
   То июльское утро не было исключением, разве что госпожа Рот чуть-чуть прихворнула и со вчерашнего дня скупо жаловалась на то, что перед глазами у нее мельтешат какие-то мушки. На завтрак мне досталось немного пшенной каши со шкварками и -- неслыханная роскошь -- вареная верхушка куриного яйца. Аппетит в те дни у меня был хорошим, потому даже после еды в животе ныло и крутило в жажде перекусить чем-нибудь еще. Пару раз я была близка к тому, чтобы украсть чего-нибудь из кладовой: кольцо колбасы, сушеной рыбы, масла, меда - все равно, но страх перед старухой и собственной совестью останавливал меня. Ходить мимо запертой двери, за которой лежали все эти богатства, было невыносимо: самый тонкий нюх у голодного, а миновать ее приходилось часто: то за водой для уборки гостевых комнат, то за тряпками, то с бельевой корзиной. Сменить белье, проветрить, убрать беспорядок, замыть пятна на полу и стенах -- однообразная и утомительная ежедневная работа, и к третьей комнате из шести я обычно уже переставала понимать, что делаю, а ведь была еще гостиная зала внизу, где пили и пачкали больше.
   Когда я очередной раз торопилась мимо кладовой, в блаженную пустоту моей головы ворвался плач: тихий, с подвываниями, похожий больше на стон. Вначале мне показалось, что он звучит на улице, но потом я поняла, кто-то плачет там, за дверью. В руках у меня были простыни, которые надо было отнести на кухню и там замыть от вина и семени, но все-таки я в нерешительности остановилась -- плакать могла такая же девица, как я. Ее могли избить и запереть в кладовой, или она сбежала от чересчур страстного любовника, или ей хотелось покончить с этой жизнью, и сердцем я понимала ее, хотя вряд ли выразила бы это вслух. Сейчас я бы нашла нужные слова и дельный совет, но тогда я почти ничего не знала о жизни: глупая девчонка, которая думала о том, что в мире царит добро, и если существует зло, то только оттого, что Богу отвели глаза.
   Я смяла белье и прижала его к себе, подкралась к двери и чутко прислушалась. Плач затихал, и я потянула ручку двери на себя. На удивление, она не была заперта. Неужели госпожа Рот в болезни забыла о том, чтобы закрыть ее на ключ?
   Здесь было темно и одуряюще пахло едой; я поспешно проглотила липкий ком слюны, который быстро собрался на языке. Едкий запах дыма опилок, закапанных мясным жиром, чаровал меня, и хотелось сорвать один из плотных, толстеньких кругов колбасы с крюка и вцепиться в него зубами, смакуя каждый кусок. Я тряхнула головой, чтобы прочистить разум, и тихонько позвала:
   -- Кто тут?
   Плач умолк, и долго не доносилось ни единого звука. Я чувствовала себя неуютно и глупо, как будто разговаривала с пустотой, но, когда подумала, что стон мне померещился, кто-то зашевелился в темноте за бочкой с картофелем и еле слышно вздохнул.
   -- Я не буду тебя бить и ругать, -- я пыталась говорить ласково, как умела, и сделала шаг вперед, стараясь нащупать товарку в темноте. -- Ты что-то натворила? Я никому не скажу. Эй! Выходи.
   Вместо ответа послышался судорожный всхлип, и я, наконец, нашарила одной рукой чью-то непокрытую головенку с мягкими, как пух, волосами, связанными в косичку. Девочка отпрянула от меня, вжавшись в каменную стену, и я присела на корточки, сбросив белье на пол.
   -- Что ты здесь делаешь?
   -- Ничего! Не трогай меня, -- голос девчонки осип от слез, но в нем слышалась решительность, и я отдернула руку.
   -- Даже и не думала, -- мне стало обидно; редко, когда я выказывала участие, и неожиданно было слышать в ответ злость. -- Если тебя здесь найдут, то выпорют.
   -- Я не боюсь порки!
   -- Если б не боялась, не пряталась бы, как клоп.
   -- Ничего ты не понимаешь, -- буркнула она и повернула ко мне бледное лицо, еле различимое в темноте. -- Я не могу выходить. Меня, наверное, ищут.
   Я пожала плечами.
   -- Чем дольше ищут, тем будет хуже.
   Девочка затихла. Она вдруг уткнулась мне головой в юбки, так, что я чуть не упала.
   -- Ты... Ты служишь здесь? -- внезапно спросила она.
   -- М-м-м, -- я неопределенно пожала плечами. У меня не было ответа на этот вопрос, потому оставалось только мычать.
   -- Выведи меня отсюда. Он заснул, -- глухо донеслось сквозь ткань.
   -- Кто?
   -- Ну он. Господин.
   -- Какой господин?
   -- Мой господин, -- она вздрогнула, и я помешкала, но погладила кудрявую головенку. Кажется, девочка была младше меня. На два года, три или больше -- сказать точно я не могла.
   -- Он тебя... м-м-м... обижал?
   -- Нет! Меня никто не может обидеть.
   Я вздохнула.
   -- Тссс, тихо, -- я оглянулась на светлеющую щель в двери. -- Тогда почему ты убежала?
   -- Он делал мне плохо. Украл меня. Угрожал. А теперь уснул. И молчит. А я хочу домой, и мне нужны деньги.
   -- А где ты живешь?
   Она засопела и, наконец, неохотно созналась в мои юбки:
   -- Я не помню. Я есть хочу.
   Я беспомощно погладила ее по плечам. Что я могла сделать? Еды у меня не было, кроме нескольких леденцов, которые принесла мне Ари. И кем был спящий гость наверху? Проще всего было бы рассказать о девчонке госпоже Рот и не заботиться ни о чем, но нечто внутри меня категорически не желало этого делать, сопротивлялось, цепляясь за жалость к замученному и перепуганному ребенку. Ведь если она попадет к старухе, та ее просто так не отпустит.
   -- У меня есть леденец наверху, -- я все-таки решила не оставлять девчонку в беде. -- Хочешь? Потом принесу тебе хлеба.
   -- Ты не врешь?
   -- Нет, -- я поднялась и забрала белье, от неудобной позы у меня затекли коленки. - Клянусь святой Катериной! Идем со мной. Но ты должна вести себя тихо.
   -- Я -- мальчик. Прекрати звать меня по-девчачьи, -- угрюмо пробормотал ребенок и поднялся, цепляясь за мои юбки. На свету стало видно, что мальчик прехорошенький, как ангелочек с церковной росписи, и лет ему исполнилось семь или чуть больше. Лицо его было перепачкано в белой пудре от парика, темной пыли от сажи и слезах; на щеках, точно пересохшие ручьи, виднелись следы рыданий. Тихо ходить он не умел, и каждый раз, когда он топал слишком громко, у меня замирало сердце. Когда мы поднимались по лестнице, я старалась идти неслышно, чтобы никто не заметил моего удивительного найденыша.
   Когда мы поднялись наверх, я дала ему леденец, и он, удивленно приподняв брови, совсем как взрослый господин, принялся осматривать мое убежище на чердаке.
   -- Так ты служанка! -- бестактно заметил он.
   -- А ты ждал графиню? -- Мне стало и обидно, и весело: тоже мне важная птица залетела в кладовую! -- Ты сам-то невесть кто.
   Он гневно нахмурился и обиженно отвернулся от меня. Его бархатная курточка с кружевами выглядела нелепо среди моей скромной бедности. Мальчишка напоминал щегла, которого заперли в дешевом ящике вместо клетки.
   -- Без лишней надобности не ходи по комнате, -- наставительно сказала я и достала из укромного местечка жестянку с дешевыми леденцами. -- Ничего не говори, кто бы ни был за дверью. Если что, прячься в моей постели.
   -- А что мне здесь делать? -- после долгой паузы спросил он, сморщив гладкий лоб.
   -- У меня есть пара лубков и старая Библия, -- неуверенно ответила я. Он поставил меня в тупик; мне всегда было что делать, даже если не хотелось. Мальчишка вздохнул так картинно, что я невольно заулыбалась и протянула ему жестянку. -- Вот возьми. Но лучше не ешь их все сразу. Зубы заболят или живот. Вечером придумаем, как с тобой поступить. А пока разузнаю, что с твоим хозяином.
   -- Как тебя зовут? -- он шагнул следом за мной, когда я повернулась к двери. Жестянку он прижал к груди, будто боялся, что я передумаю.
   -- Камила, -- просто ответила я. -- А ты?..
   -- Якуб. Иоахим Иоганн Якуб Эрнст. Возвращайся быстрей! - Он спохватился, что приказал мне, и уже доверительно добавил, вскинув на меня ясный взгляд: -- А то мне страшно одному.
   -- Ладно.
   Глупо было брать его к себе, думала я, пока спускалась назад с перепачканным бельем. Не могу же я держать его все время взаперти! А если он будет спать на моем месте, где тогда спать мне? На голом полу без покрывала? И чем его кормить? Нельзя же выгнать Якуба на улицу, чтобы он стал жертвой бродяг... Как ни крути, выходило плохо, и я вздыхала и хмурилась.
   Оставалось убрать еще две комнаты, и в одной из них, наверное, был тот человек, которого Якуб звал господином. Внутри меня теплилась слабая надежда, что он просто ушел или крепко уснул, но с каждым шагом во мне крепла уверенность: это не так.
   Кислый запах разлитого вина слабо чуялся в коридоре. Я ненавидела отмывать белье и оттирать дерево от винных пятен, вывести их было трудно, и госпожа Рот всегда ругалась на меня и мои кривые руки. Вином и рвотой пахло из-под дверей одной из неубранных комнат, и я неуверенно отворила тяжелую дверь и тихо вошла внутрь, в винную темноту.
   Тяжелые занавеси с ночи были плотно задернуты, чтобы никакой случайный зевака не смог подсмотреть, что творится в доме, и первым делом я подошла к окну, ежась от неприятного звука прилипавших к грязному полу туфель, и распахнула створки, чтобы впустить в комнату свет и воздух. Я с наслаждением высунулась наружу - воздух со двора не отличался свежестью и отнюдь не был ароматен, но по сравнению с тем чадом, что клубился в доме, казался райской амброзией. Но если говорить совсем откровенно, мне было боязно оборачиваться.
   Мне показалось, будто что-то мазнуло меня по ноге, легкое, как паутинка в лесу, и я вздрогнула, хватаясь за подоконник. Сердце ухнуло вниз и подскочило к горлу. Я с опаской обернулась, но ничего не заметила, лишь только шелковый бант от чулка валялся неподалеку. Я присела и взяла его в руки, оттягивая время, стараясь не глядеть на кровать. Краем глаза я видела, что на перине лежит человек, и я боялась его побеспокоить.
   Уговаривать себя пришлось долго, но только я набралась смелости, как увидела, что из-под покрывала торчит волосатая мужская нога, и вся моя решимость вышла прочь вместе с выдохом. В памяти всплыли слова Якуба: "А теперь он уснул. И молчит".
   -- Господин, -- негромко и почтительно позвала я. Мой голос в тишине звучал хрипло и резко, как вороний крик. -- Уже поздно, господин. Вам надо уходить.
   Признаться, иногда бывало, что друзья мадам оставались погостить на следующий день, а один раз некий богатый торговец провел в доме неделю, опекаемый всеми девушками... Но всякий раз госпожа Рот наказывала мне, чтобы я не попадалась лишний раз на глаза господам и даже освобождала от работы. Сейчас же меня никто не предупредил, и часть меня уже знала сразу: без неприятностей не обойтись.
   Человек в постели молчал. На его большой палец присела муха, потирая лапки, и я затаила дыхание: вот-вот он сгонит ее! Но он не пошевелил ни единым мускулом, и тогда я осмелилась дотронуться до его ступни. Она была холодна, как снег в горах, и я отскочила от кровати, как будто увидела в ней шипящую гадюку.
   Не думая, не рассуждая, я вытерла пальцы бантом. Незнакомец был мертв или заснул мертвым сном, о котором иногда шептались девушки, когда размышляли о том, как можно спастись от этой жизни. А вдруг госпожа Рот подумает, что это я его убила, и меня посадят в тюрьму? Меня зазнобило, и только усилием воли я загнала страх куда-то внутрь. Из-под сбившегося покрывала виднелись лишь край его лба и ежик темных волос; парик валялся рядом на подушке. Или, может быть, гость просто сильно пьян?
   Я опять подкралась к нему и потянула на себя покрывало. Оно медленно сползло, и показался выпученный глаз, смотревший в потолок, а за ним и все потемневшее с просинью лицо. На углах губ незнакомца застыла коричневая рвота, и я отвернулась, чтобы не глядеть туда, чтобы не стошнить самой.
   -- Тихо, Камила, -- я ущипнула себя за локоть. Мне было никак не сообразить, за что хвататься и что делать. -- Надо... кого-то позвать...
   Госпожу Рот или мадам. В конце концов, это не мое дело, мне нужно только убрать комнату и все.
   Я беспомощно огляделась. Вещи мертвеца валялись где попало, но у кровати одиноко стояла щегольская маленькая шелковая туфелька с бантом и белым камушком. Меня точно ударило изнутри: она наверняка принадлежала Якубу, и, если я хочу спасти этого мальчишку и сохранить его присутствие в тайне, надо забрать все, что может указать на него. Благоразумие подсказывало, что я затеяла опасную игру, но я спрятала туфлю в подол юбки, не рассуждая, что может мне грозить, если ее у меня найдут. Под кроватью нашлась вторая, рядом с мужскими кюлотами. Мне показалось, что карманы их были плотно набиты, и я вытащила штаны на свет. В передних карманах лежало несколько монет: три гульдена, два талера и несколько крейцеров, в заднем -- сложенное втрое письмо. Я не стала читать его, но взяла с собой - как знать, о чем там толкуют? Деньги я тоже взяла, под причитания моей неспокойной совести, но мертвому они были уже не нужны, а вот Якубу могли еще пригодиться. С совестью мы полюбовно решили, что я оставлю здесь кольца и украшения, в конце концов, это уже точно будет воровством, а деньги... Что деньги! Монеты - как сестры гулящих девиц, побывали во многих руках.
   Пока я обыскивала мертвого, как мародер на поле боя, мне все время казалось, что он затаился и подстерегает меня, ждет момента, чтобы протянуть ко мне руку, засмеяться и схватить... Выскочи в тот час из угла мышь, я бы сошла с ума от страха. Даже госпожа Рот и возможное наказание пугали меня меньше, чем незримое присутствие души умершего.
   С облегчением я выскользнула из комнаты и только тут прошептала слова молитвы -- за умершего и за себя. Быстро и тихо я вернулась к себе на чердак, где спал Якуб, завернувшись в мое лоскутное одеяло, и спрятала все неправедно добытое среди соломы. Наверху картаво курлыкали голуби, и я остро им позавидовала: вот у кого нет ни бед, ни хлопот.
   Чтобы вернуться назад, пришлось наскрести остатки мужества. Проще всего было бросить все, разрыдаться и отдаться на волю судьбы -- пусть будет, как будет, но отступать некуда, да и самое страшное ждало меня впереди: как принести старухе весть о мертвеце?
   Госпожа Рот была у себя, и из-за двери ее комнаты не доносилось ни звука. Я постучалась, спешно проглотив слюну, и слабый голос пригласил меня войти.
   Занавеси были плотно задернуты, и у кровати стояла миска с водой. Старуха лежала на кровати с мокрой тряпкой из сурового полотна на лбу, и над ней парил удушливый запах фиалок, такой резкий, что у меня заболела голова.
   -- Что тебе надо? -- неприязненно спросила госпожа Рот, не открывая глаз.
   Я подошла ближе и сделала быстрый книксен.
   -- Госпожа Рот, там...  -- я замялась, не зная, как начать рассказ.
   -- Не стой столбом, -- велела она. -- Что там?
   -- Там остался один из гостей.
   -- И что? Он не желает уходить?
   -- Он... Он помер, -- я окончательно притихла.
   Старуха приподнялась на локтях и недобро окинула меня взглядом. Ее всегда убранные волосы сейчас растрепались вокруг налитого кровью лица.
   -- Помер? -- недоверчиво переспросила она. -- Маленькая ведьма! Мне надо взглянуть самой.
   Я опустила глаза, бормоча невнятные и сбивчивые извинения, но вряд ли старуха меня слушала. Она спустила ноги с кровати, нашаривая туфли ногой в колючем шерстяном чулке, и поморщилась.
   -- Поди вон отсюда, -- велела она наконец, прервав меня на полуслове. -- Заканчивай уборку и иди к себе. В ту комнату не заходи. Ты ничего не видела, поняла?
   -- Да, госпожа, -- робко ответила я, хотя во мне было больше радости, чем робости, и попятилась назад.
   -- Держи язык за зубами, -- донеслось до меня от кровати, и я кивнула и взялась за медную ручку двери. Болтать мне все равно было почти не с кем.
   Убиралась я долго, но не из-за тяжести работы: это любопытство заставляло меня прислушиваться к звукам из комнаты мертвеца. Оттуда доносились шорохи и осторожные шаги, и мое воображение показывало мне, как мертвец ходит по комнате, разыскивая мальчика и свои деньги. Стало так страшно, что я начала вполголоса молиться, как деревенский дурачок у церкви, и в такт словам оттирала пол.
   Страх все еще не отпускал меня, когда я наконец закончила домашнюю работу, поела и помогла кухарке почистить овощи. Страх не отпускал, пока я поднималась по лестнице к себе, и я напредставляла себе, что Якуба уже нет; будто кто-то забрал его с собой - госпожа Рот, или мадам, или его мертвый хозяин.
   Мальчишка был на месте, и он уже успел оторвать несколько лоскутов от моего одеяла. Как только я вошла в комнату, он требовательно и капризно заявил:
   -- Я есть хочу!
   -- Я кое-что принесла, -- заверила я. От своего обеда мне удалось сохранить ломоть хлеба, и пока кухарка не видела, я выковыряла из него верхушку мякиша и положила туда половину своей порции каши и пару ломтиков сушеного мяса. Якуб открыл рот, как голодный галчонок, не сводя с меня своих карих глаз, и принялся терпеливо ждать, пока я достану еду из-под передника.
   -- На, -- я положила хлеб перед ним. Не кормить же его с рук, как маленького?
   -- Что это? -- с подозрением спросил он и закрыл рот.
   -- Хлеб, каша и мясо.
   -- Плохо пахнет, -- недовольно заметил мальчишка, но набросился на еду, как будто не ел несколько дней.
   Я пожала плечами и присела с ним рядом, подоткнув юбки. Когда он жевал, его оттопыренные уши шевелились, и я невольно улыбнулась.
   -- Сядь ко мне поближе, -- велела я ему и достала из кармана гребешок. -- Мне нужно тебя расчесать. Ты будто стоял на голове в мусорной куче.
   Он презрительно повел плечом, но я привлекла Якуба к себе и распустила атласную ленту, которой были связаны его волосы. Во мне чуть шевельнулась зависть: они были такими гладкими, тонкими, цвета потемневшей позолоты в ризнице; мои, непослушные и темные, как старая древесина, казались рядом грубыми и жесткими, как войлок.
   -- Расскажи мне еще о себе и своих родителях, -- попросила я, перекидывая гребнем одну золотистую прядь за другой. Страх наконец отпускал меня, дышать становилось легче, и мертвец покинул мои мысли. -- Как ты жил?
   Якуб опять дернул плечом, затолкал остатки еды себе в рот и облизал грязные пальцы. Он зорко взглянул на полы своей курточки: не осталось ли там крошек, и вздохнул.
   -- У меня было много игрушек. Солдатики, ружье, три сабли, книжки с картинками, -- сообщил он из-под моей руки. -- И Подковка. Это такой маленький конь.
   -- Игрушечный?
   -- Настоящий! Деревянный у меня тоже есть, но я случайно сломал ему шею. Слуга отца брал меня с собой на конюшню, и я кормил его морковкой.
   -- Слугу? - я не удержалась глупо сострить, и Якуб обиделся.
   -- Говори тебе чего! -- буркнул он и попробовал высвободиться.
   -- Не сердись и не ерзай, -- велела я ему. -- А то задену гребнем по ушам, будешь знать. Значит, твой отец... м-м-м... капитан?
   -- Генерал! У него в подчинении был целый полк солдат, -- Якуб вздохнул. -- Он пару раз брал меня с собой на смотр. Так интересно: они лучше игрушек! Выполняют приказы. Стреляют, бегают, и такие нарядные! А один раз я был в Вене, -- он замолк и скосил на меня блестящий глаз. Я сделала вид, что не понимаю его хвастовства и продолжила его расчесывать.
   -- Один раз я был в Вене, -- с нажимом повторил он, чтобы все-таки меня проняло, и продолжил, -- И сидел в седле императорской стражи. А оно все в золоте, и пятнистая леопардовая шкура, и бархат...
   Я слабо себе представляла, как выглядит леопардовая шкура, и представила себе усохшую клячу, похожую на ту, которая привозила дяде муку с мельницы, и вместо неведомого леопарда попона на ней была из кошачьей полосатой шкурки.
   -- Ты мне не веришь? -- беспокойно спросил Якуб, встревоженный моим молчанием.
   -- Верю, -- ответила я просто.
   -- А кто твой отец?
   -- Он был солдатом, -- я не соврала, и это было единственным, что я о нем знала. -- Он погиб.
   -- А мать?
   -- И мама умерла.
   Якуб неловко поерзал и засопел.
   -- У меня был пес, он тоже умер, -- наконец ответил он. -- Я его сильно любил.
   -- Как тебя украли? -- мне не хотелось говорить о смерти, и вспоминать о родителях.
   -- Меня нянька увезла, - сказал он. - Я помню, мама хотела выгнать ее за воровство. Потом я жил у господина Часовщика и лазил в печные трубы и окна, отворял двери. А потом он умер, и меня подобрал его сын. И продал потом хозяину.
   Якуб так спокойно об этом говорил, что мне стало печально. Если хозяин привел его в веселый дом, не стоило интересоваться, что ему пришлось пережить.
   -- Но я скучаю по отцу, -- добавил он грустно. -- И по маме.
   -- Как звали твоего отца? -- я отложила гребень и завязала его волосы в хвост.
   -- Эрнст-Фридрих.
   Кажется, фамилию спрашивать было бесполезно.
   - А тебе нравилось то, что ты делал у своего... хозяина? - осторожно спросила я.
   Он передернулся, и такое отвращение заплескалось у него в глазах, что я крепко обняла Якуба, хотя ему это вовсе не понравилось, и он уперся кулаками мне в плечо.
   -- Не отвечай, -- попросила я тихо. -- Тебе... не придется возвращаться.
   -- Мне некуда больше. Он одевал меня и кормил.
   Я вздохнула. Как его оставить на произвол судьбы, этого глупого птенца?
   -- Пока побудешь здесь, но веди себя тихо. Не след никому знать о тебе.
   Он засопел и высвободился из моих рук.
   -- Здесь скучно одному.
   -- Но ты же хочешь домой? Я придумаю, как быть. Может быть, мы вместе убежим, -- при этих словах меня словно окатило горячей водой. В этом доме -- плохо, но неизвестность может оказаться гораздо хуже.
   -- Ты же девчонка и служанка, -- с пренебрежением отозвался Якуб. -- Всем известно, они -- трусихи. Куда им убегать!
   -- Дурак, -- огрызнулась я, и его маленький кулак пребольно вонзился мне в бок, чуть не сломав деревянные планки корсета.
   -- Сама такая!
   Я отвернулась от него и задумалась. Наверное, стоит рассказать все Ари; она сама рассказывала про того юношу, что он из хорошей семьи, и готов ради нее на многое. Может быть, когда они уйдут, они смогут взять с собой и Якуба? Меня она обещала выкупить, но я еще потерплю: и доктора, и госпожу Рот. А за Якуба щедро заплатят, если он не наврал про отца и про леопарда. Но Аранка становится слишком болтливой, когда выпьет. Не расскажет ли она кому про очередной секрет этого дома?
   Я покосилась на Якуба. "Секрет этого дома" принял оскорбленный вид и так смешно хмурил тонкие брови, смутно похожий надменным выражением лица на канцлера императрицы, чьи портреты иногда попадались в газетах, что я опять заулыбалась.
   К наступлению ночи мой голос осип и сел. Никогда еще мне не приходилось столько говорить, рассказывая вполголоса сказки, которых требовал от меня неугомонный гость, постоянно заинтересовывать его, чтобы он сидел на одном месте и не пытался бегать по чердаку. Здесь мне помогли истории, до которых я была большой охотницей: о чертях и благородных разбойниках, о королях и королевах старых времен, о горных карлах и прекрасных девицах. Я рассказала ему про юные годы Давида и про четырех юношей в огненной печи (Якуб был восхищен), про Самсона и Далилу (Якуб с пренебрежением отозвался о девчонках), про дружбу Давида и царского сына Ионафана (эта библейская притча понравилась ему больше всего). Все истории из книг, что приходили мне на память, заканчивались хорошо, и я думала, будто сочиняли их люди умные, опытные; значит, и в жизни все будет хорошо. Рано или поздно Бог увидит, как мы страдаем, и вознаградит нас. В конце концов, Якуб задремал, положив голову ко мне на колени, и я укрыла его своей широкой льняной косынкой, чутко прислушиваясь к звукам снизу, и заметила, как заснула сама.
  
   Глава седьмая
  
   Под утро я проснулась от холода и неудобной позы. Запрокинутую шею ломило, плечи грозили отвалиться, а ноги затекли, потому что даже во сне я боялась пошевелиться, чтобы не разбудить Якуба. Утренний бледный свет сочился из окна, и лицо у мальчишки было таким безмятежным, что мне жалко стало его будить. Я осторожно перенесла его на худой матрас, и он, не просыпаясь, закутался в покрывало, став похожим на большого червяка. Я немного посидела над ним, прислушиваясь к ровному дыханию, и пошла вниз умываться.
   Свет на крутую лестницу попадал лишь из подслеповатого окошка, и потому я не сразу заметила, что на ступенях кто-то сидит. Я ойкнула, когда наступила на мягкую ткань, и голос Аранки в рассветных сумерках прошипел снизу "Тссс". Она обняла меня за талию и усадила рядом с собой -- от нее пахло вином, духами, пудрой и потом: запах притягательный и отвратительный одновременно.
   -- Что случилось? -- шепотом спросила я. Вместо ответа подруга прижала меня к себе, и я чувствовала, как бьется ее сердце под легкой рубашкой.
   -- Меня тошнит, -- пробормотала она мне в волосы. -- Никогда это все не закончится. Я принесла тебе подарок, козочка.
   Она насильно всунула в мою руку полотняный тяжелый сверток. Если судить по весу, в нем были деньги и немало.
   -- Каждая монета оплачена моей спиной и задницей, -- почти весело сказала Аранка. -- Как я покажусь гостям на этой неделе? Старуха меня съест заживо.
   -- Так отдай ей эти деньги, -- робко посоветовала я, но Ари сухо рассмеялась, как будто горох протрещал в банке.
   -- Она жадная, как голодная кошка. Думаешь, ее можно задобрить? Нет уж, положи ей палец в рот, и она откусит все пять, и потребует добавки.
   Я обняла ее. Под пальцами я почувствовала что-то мокрое, и под косынкой на плечах я нащупала длинный вспухший след, как от плети.
   -- Тебе надо поспать, -- несмело предложила я. -- Хочешь, я провожу тебя?
   -- Я не хочу спать, -- равнодушно сказала она. -- Мне так больно, Камильхен... Я пила, чтобы заглушить боль, пила и смеялась, но теперь все лезет обратно.
   -- Как же ты сидишь? -- я отдернула руку, мне не хотелось, чтобы ей было больно. Если б я только могла забрать у нее часть страданий!..
   -- А в душе больней, козочка, -- просто отвечала она. -- Даже вино не помогает. Я хотела тебя увидеть, Ками. С тобой легче.
   Я промолчала. Мне было приятно слышать ее слова, но сердце у меня разрывалось. И Якуб, еще был Якуб, которого тоже надо было спасать. Она молчала тоже, чуть раскачиваясь на ступенях.
   -- Может быть... -- нерешительно предположила я и выпалила, как на духу: -- Если придет твой жених, то он, может, увидит, как тебя мучают, и заберет с собой?
   -- Вряд ли.
   -- Но почему?
   -- Потому что он вовсе мне не жених, - с ожесточением произнесла она. -- Кто он и кто я? Он развлекается с красивой шлюхой, вот и все.
   -- Но ведь ты любишь его.
   -- Не знаю.
   "А меня?" Этот вопрос вертелся у меня на языке, но я не посмела его задать. Вместо этого я сказала вот что:
   -- Главное, чтобы он спас тебя. Потом можно думать дальше.
   -- Моя маленькая серьезная козочка, -- пропела Аранка мне на ухо. -- У тебя все так просто!..
   -- Скажи, -- я почти не обиделась на ее слова, -- а если бы ты случайно встретила несчастного человека, ты бы помогла ему? Ну если он совсем беспомощный и без тебя пропадет?
   -- Нет, -- после долгого раздумья ответила она. -- Что мне до этого человека! Никому, кроме тебя, Камильхен, нет до меня дела. Вот и мне нет дела ни до кого, кроме тебя.
   Я потерлась носом о ее плечо. Мне хотелось сказать ей что-то важное, то, что услышать ей будет нужней всего, но я не знала что, да и говорить толком не умела.
   -- Перевязать тебя? -- робко предложила я, но она покачала головой и вытерла пальцами глаза.
   -- Я уже, -- Ари погладила меня по голове и продолжила с неожиданной злобой. -- Этот-то подлец, -- она назвала его гораздо хуже, и я зажмурилась от такого ругательства, -- когда увидел, что наделал, перепугался, даже на человека стал похож. Ты бы видела его глаза! Они чуть не выкатились из орбит! Думаю, был бы в руке у него нож, он бы мне и горло перерезал, пока имел меня. Сказал, что еще раз придет, после того, как взял с меня обещание никому не говорить о том, что он делал. Только мне кажется, он чересчур мало дал денег.
   Я крепко прижала сверток к себе; он словно жег пальцы.  
   -- Не ходи к нему больше, -- мой голос дрожал. Нечего было и думать, чтобы рассказывать ей о своей беде. Да и разве это беда?
   -- Посмотрим, -- глухо ответила она.
   Как я ни старалась, мне не удалось утешить ее в то утро. Аранка вскоре ушла, а я вернулась назад, в свою комнату, чтобы пересчитать и спрятать деньги. Подруга была не права, монет в свертке лежало немало, если мерять их хлебом и вином: несколько гульденов и немного серебра. Я в жизни не держала столько в руках! Но на золото не купишь пилюль от душевной боли, наоборот. За золото меня продали дважды, украли Якуба, умерла Мария, страдает Ари, но стал ли кто счастлив? Даже мадам не была счастлива, хоть и могла сытно есть, и сладко спать, и выбирать любовников по своему хотению. Я положила деньги в коробочку из-под леденцов; к счастью, Якуб не проснулся. Мой чердак постепенно превращался в склад, чересчур много было на нем спрятано. Мне это не нравилось. Чем больше тайн, тем легче им выйти наружу.
   После обеда меня позвала к себе мадам. Я не знала, зачем понадобилась ей, и целый ворох догадок рассыпался передо мной: бери любую. Покарать или похвалить? Выгнать или поощрить? Я привела себя в порядок, прежде чем идти к хозяйке, умылась и поправила чепчик, и кухарка заодно поручила мне отнести госпоже поднос с кофе и пирожными. Мелкими шажками я зашла в гостиную, поставила поднос на столик и сделала книксен.
   Госпожа была не одна. Рядом с ней на диване сидел капитан стражи, и судя по ее обольстительным взглядам в его сторону, он пришел с неприятным разговором. Я уставилась на его щеку, на которой вокруг одного большого шрама темнели мелкие, как от дроби, и капитан ответил мне тяжелым взглядом оловянных глаз. Он был одет в неприметный черный мундир, обсыпанный на плечах пудрой.
   -- Вот та девочка, которая нашла тело несчастного, -- колокольчиком прозвенел голос мадам, и она кокетливо нагнулась к принесенному подносу. -- Уверена, она расскажет все, что знает.
   Шпоры на сапогах звякнули, когда он переменил позу. Госпожа подавала мне знаки подойти ближе, но я стояла столбом, не в силах сдвинуться с места. Под взглядом капитана мне хотелось спрятать лицо и руки, но я не смела суетиться, чтобы он не подумал, будто я что-то скрываю.
   -- Не молчи же! -- в нетерпении воскликнула мадам, когда тишина затянулась. Она дернула плечом и гневно взглянула на меня, и мне показалось, что в глубине госпожа боялась. Совсем другим, кротким и виноватым голосом она обратилась к гостю: -- Она не слишком развита, капитан. Вы понимаете, все мои девочки... -- она так красноречиво промолчала, что я покраснела и опустила голову.
   -- Я убиралась, -- наконец у меня получилось кое-как собраться с мыслями и ответить. Капитан морозил меня своим взглядом и не говорил ни слова. -- А в одной из комнат лежало тело. Я потрогала его и ушла к госпоже Рот. Вот и все.
   -- Все? -- голос у него оказался гулким и низким, как церковный орган. -- Все ли? Что было в комнате?  -- он неожиданно схватил меня за руку и сдавил запястье так, что я вскрикнула.
   -- Ничего!
   -- Вещи, деньги, еще что-то?
   -- Я не помню, отпустите... -- от боли у меня выступили слезы, и я с мольбой взглянула на госпожу. Та отвела взгляд, будто не происходило ничего особенного, и тщательно очищала ноготком невидимое пятнышко на платье.
   -- Ты убиралась там, -- от него пахло луком и пивом; он все сильней выкручивал мне руку. -- Ты должна помнить, что убирала.
   -- Рвоту и грязь! Разлитое вино! -- я молилась, чтобы боль прекратилась, или пусть еще чуть-чуть, и я бы перестала ее чувствовать. Я схватилась за его ладонь, как будто могла разжать пальцы, но все было бесполезно.
   -- Не покалечьте мне ее, -- озабоченный голос госпожи донесся словно из-за пелены тумана. Мне казалось, что мое запястье сейчас хрустнет и сломается.
   -- Я ничего не видела, клянусь вам! -- мне представилось лицо Якуба, но я не знала, насколько меня хватит, чтобы не рассказать о нем. -- Я вас сейчас укушу!
   Хватка ослабла, и капитан расхохотался.
   -- Упорная девка, -- заметил он и откинулся назад. Я прижала покалеченную руку к себе, баюкая ее, как одного из теткиных детей. -- Но лживая, как и любая шлюха.
   Госпожа самолюбиво дернулась, но промолчала.
   -- Где деньги? -- хмуро спросил он у меня.
   -- Я не видела никаких денег, господин капитан, -- слезы потекли у меня по щекам, и я вытерла нос, в котором защипало.
   -- Они должны были быть.
   -- Я ничего не знаю! -- помотала я головой. - Клянусь Пресвятой Девой! Я просто убиралась...
   Дева Мария простит мне эту ложь. Как я могла отдать Якуба этому капитану с квадратным лицом, похожему на пса?
   -- А еще все в доме видели, как кавалер привел сюда мальчишку, -- раздельно и коротко сказал он. -- Никто не видел, как он исчез. Когда последняя из ваших шлюх ушла, он еще был здесь, и кавалер был жив. Окна были закрыты?
   Я мелко закивала.
   -- У двери привратник, -- поспешила заметить мадам. -- Он не выпустит, если кто не заплатил. А черный вход по ночам заперт, и ни у одной из девочек нет ключа .
   Я похолодела. Стоит им только подняться на чердак, и все раскроется. Я молила Бога, чтобы они оставили меня в покое и отпустили, но капитан встал, и я попятилась. Я бы убежала, если бы могла, но он держал меня крепко.
   -- Проводи меня к себе, -- велел он, глядя на меня сверху вниз.
   -- Но как же кофе? -- мягко спросила госпожа, и я с благодарностью глянула в ее сторону. Но надежда тут же развеялась, потому что капитан покачал головой.
   -- Кофе подождет, -- процедил он и подтолкнул меня. -- Остынет -- не беда.
   Госпожа откинулась в кресле. Она закрыла глаза, но мне казалось, что она видит меня насквозь: мой страх, мою неуверенность.
   -- Я провожу вас, -- наконец произнесла она так, словно подобные вещи были выше ее сил, и встала. Госпожа равнодушно скользнула ладонью мне по щеке, будто хотела успокоить. Не думаю, чтобы она боялась за меня. Мне кажется, она страшилась, что капитан увидит что-нибудь, что ему не стоит видеть. Хоть стража и охраняла этот дом, я знала, что были вещи, о которых они не ведали: иногда здесь скрывали похищенных и разбойников, награбленное и украденное.
   Под конвоем я подошла к двери. Внутри меня точно ворочался темный колючий клубок, и мне хотелось убежать, только бы не видеть лица Якуба, когда он поймет, что я обманула его.
   -- Даже и не думай, -- ровно проговорил за спиной капитан, как будто читал мои мысли, и я низко наклонила голову.
   Наша похоронная процессия поднялась по лестнице, и пока мы шли по коридору, я слышала за дверями девичьей спальни шорох; они наверняка подсматривали за нами. У дверей своей каморки я замешкалась. Капитан грубо взял меня за плечо и встряхнул так, что у меня лязгнули зубы.
   -- Пошевеливайся, -- велел он, и госпожа еще раз тяжело и неодобрительно вздохнула. Я с ненавистью взглянула на его шрам, и капитан усмехнулся. Он знал, что я сделаю, как он скажет, потому что у меня не было другого выхода. Но вместо того, чтобы войти внутрь, я открыла рот и наградила его одним из тех слов, которыми Ари ругала своих посетителей, когда сильно выпьет. Шрам резко покраснел, и капитан отвесил мне такую затрещину, что я пошатнулась и больно ударилась о косяк затылком.
   -- Я тебя убью, если будешь распускать язык, -- пообещал он спокойно, отстранил меня и отворил дверь. Я рванулась к нему, чтобы броситься ему в ноги, но что-то не пускало, будто я зацепилась за гвоздь. Я обернулась, это госпожа схватила меня за юбки, и ее напудренное лицо белело в темноте коридора, точно луна. Она ничего не сказала, но я затихла под ее взглядом, и госпожа завела меня внутрь.
   Какой убогой показалась мне моя комнатенка сейчас, когда я взглянула на нее чужими глазами! Бедной, нищей и грязной, хоть я старалась прибираться каждый день. Капитан встал посередине и, словно ищейка, рассматривал смятое покрывало, валявшуюся на полу книжку Аранки, сложенную для починки одежду девушек, и, как у ищейки, его большие ноздри раздувались от гнева или нетерпения. Он наклонился и поворошил платья, отбрасывая их в стороны, словно это было тряпье, и выудил из середины что-то небольшое. Когда капитан выпрямился, я увидела, что между его пальцами зазмеилась лента, которой я связывала Якубу волосы, но сам мальчишка бесследно пропал. У меня вырвался облегченный вздох, и я даже нашла в себе силы горделиво вскинуть голову, за что тут же получила подзатыльник от госпожи. Комок слез опять поднялся к горлу, но я не заплакала.
   -- Это все твои вещи? -- спросил капитан, не оборачиваясь. Я равнодушно пожала плечами. В меня точно вселился бес. Мое упрямство наверняка раздражало этого человека, и я знала, что он действительно может меня посадить в тюрьму или свернуть шею, но на меня напала глупая гордыня и радость, что Якуб каким-то чудом убежал.
   -- Я с тобой говорю, -- он повернулся и подошел ко мне; острый запах пропотевшего сукна и пудры ударил мне в нос.
   -- Да, -- наконец ответила я. Мне трудно было выдержать его взгляд.
   -- Да, господин капитан, -- с нажимом поправил он.
   -- Да, господин капитан, -- послушно повторила я и взглянула на него так, словно хотела убить на месте. Да я и хотела, чего уж таить греха.
   Угол его рта дрогнул, но он ничего не сказал. Мадам взяла меня за плечи и поставила перед собой, словно живой щит, а я пристально следила за тем, как он осматривает все углы чердака, и всякий раз задерживала дыхание, когда капитан подбирался слишком близко к моим тайникам. Пальцы госпожи впивались мне в плечо все сильней и сильней, но я не чувствовала боли.
   Когда он нашел большую коробку из-под леденцов с деньгами Аранки, у меня закрутило в животе и стало так плохо, что я испугалась, что сейчас упаду в обморок. Мешочек с деньгами глухо упал на пол, как только он приподнял крышку, и вся взгляды скрестились на нем.
   -- Вот так так, -- почти весело проговорил капитан и поднял кожаную колбаску двумя пальцами. -- И что же там внутри?
   Я опять дернула плечом: не знаю, мол. Он хмуро на меня взглянул, развязал шнурок и высыпал содержимое на пол, но вместо перезвона монет, когда они ударяются друг о друга, вновь послышался глухой стук, и на полу оказалась груда мусора: деревянная кукольная голова, три костяных пуговицы, погнутый гвоздь и свинцовые шарики, похожие на те, которые использовала для гадания тетка Луиза. Капитан в недоумении уставился на эти сокровища, и на его лице застыла такая растерянность, что от волнения на меня напала смешливость. Госпожа сильно тряхнула меня, оборвав неуместный смех, и мои зубы громко лязгнули.
   -- Теперь вы убедились, мой капитан, -- мелодично протянула она (я так и видела, каким нежным взглядом мадам смотрела на этого человека поверх моей головы), -- эта девочка ничего не знает.
   -- Да ну? -- капитан опять уставился на меня немигающим взглядом, но я его уже не боялась.
   -- Она рассказала вам правду. Пойдемте, я напою вас кофе. В конце концов, должны же вы отдыхать от вашей службы, господин капитан... Антон, если вы позволите вас так называть. А ты, Камила, останься пока у себя. Ты мне понадобишься позже...
   Капитан больше не смотрел на меня, как будто я исчезла для него. Он молча вышел прочь, и рука госпожи отпустила мое плечо. Легкий аромат духов коснулся моих ноздрей, и мадам шепнула мне на ухо, наклонившись:
   -- Не вздумай что-нибудь выкинуть, мерзавка. Я не желаю терпеть от тебя убытки и неприятности.
   Она ущипнула меня и ушла, не забыв запереть за собой дверь на ключ. Рука, которую выкручивал капитан со шрамом, мерзко ныла, и я на негнущихся ногах дотащилась до окошка, чтобы прислониться пылающей щекой к прохладному стеклу. Я не понимала, куда мог деться Якуб, откуда взялось барахло в моей коробочке, и почему капитан так на меня взъярился. По стеклу с той стороны ползла божья коровка: красная с черными пятнышками. Когда-то мама мне говорила, что это жучок Пресвятой Марии, и он приходит, чтобы передать от нее радостную весть, или же, наоборот, забрать заветное желание. Я провела пальцем по стеклу, но загадать желание не успела, потому что позади меня гулко упало что-то тяжелое. Божья коровка расправила крылья и взлетела, оставив меня в одиночестве. Я быстро обернулась, ожидая самого неприятного, что еще только могло случиться, но наткнулась на лучистый и довольный взгляд Якуба.
   -- Господи... -- растерянно проговорила я. Он был весь встрепанный, в соломе, смоле и опилках, зато улыбался во весь рот. Невольно я взглянула наверх, где под самой крышей лежала большая балка, и он тут же самодовольно подтвердил:
   -- А я прятался наверху за печной трубой и услышал ваши шаги. Мне хотелось тебя напугать.
   Я беспомощно взглянула на него и неожиданно разревелась. Слезы текли и текли по щекам, и у меня не было сил их вытирать. Якуб растерялся и бестолково затоптался рядом, иногда тыкая мне в лицо то платьем с пола, то краем своей курточки. Он хотел помочь, глупый мальчишка, но вот беда - совсем не знал как. Я стекла по стене на пол и закрыла глаза. Мне хотелось исчезнуть, не существовать, чтобы не знать больше никого и ничего, но вместо блаженного неведения мне на голову полилась холодная вода. Сидеть и жалеть себя тут же перехотелось, зато появилось жгучее желание надрать Якубу уши.
   -- Ах ты, маленький негодяй! -- я встала и грозно топнула на него ногой, не заботясь, что нас могут услышать. Якуб взглянул на меня и попятился, старательно скрывая свое лицо. Плечи у него подозрительно задергались, и я вначале подумала, что он плачет. Но нет! Глупый мальчишка запихнул себе в рот край кружевного шейного платка и весь дрожал от беззвучного смеха. В руке он держал оловянную кружку, из которой щедро меня полил, как майский дождь -- посевы.
   Я обиделась, разгневалась и хотела уже как следует отшлепать его, но стоило мне подойти к нему, на меня тут же уставилось мое отражение; кружку я сама начищала до блеска. Мало того, что все мои черты исказились до смешного; я увидела, что чепчик сидит у меня на макушке некрасивым блином, во все стороны из-под него вылезли непослушные волосы, а нос, кажется, распух, как слива! Я представила, как выгляжу со стороны, и я прыснула от смеха, а Якуб, глядя на меня, затрясся еще больше, похрюкивая через ткань. Я обняла его, и мы захохотали, как два дурачка на представлении бродячего театра, пока наконец я не почувствовала, что вновь могу разумно рассуждать.
   -- Куда ты дел мои вещи? -- спросила я у него требовательно. Мне стало легче, как будто смех и слезы вычистили все внутренности души.
   -- Какие такие вещи? -- невинно спросил маленький прохиндей.
   --  Которые лежали в коробке из-под леденцов.
   -- Ах, эти... -- ему явно хотелось потянуть время.
   Я не сводила с него взгляда, и он опустил глаза.
   -- Мне нужна была жестянка, -- нехотя признался Якуб и подковырнул туфлей половицу. -- Я видел, что ты ночью прятала в нее мешочек. Я хотел выкинуть его из окна.
   -- Как из окна? -- меня охватило отчаяние, и я схватила его за плечи. Боль в руке неприятно напомнила о себе. -- Зачем?
   Якуб потупился и угрюмо помолчал.
   -- Потом я придумал сбивать им крыс, чтобы они не бегали по балкам, -- со вздохом сказал он, когда счел, что молчания достаточно, чтобы ответить на мои вопросы. -- Но он оказался слишком тяжелым. И очень громко падал. Поэтому я подвесил его под потолком и кидал в него пуговицами. И из десяти раз попал девять!
   Я закатила глаза, совсем как мадам.
   -- Очень рада вашим успехам, сударь, -- великосветски заметила я и сделала книксен. -- Но теперь вы полезете наверх, достанете его и принесете мне назад. А потом, заруби себе на носу, сидеть тебе придется тихо, иначе вернется капитан и заберет тебя с собой. И отдаст каким-нибудь злодеям!
   Последнее я добавила зря. Якуб сник и помрачнел. Он беспрекословно залез наверх и долго там копошился, роняя вниз солому и опилки. Когда он спрыгнул на пол, я заметила, что глаза у него на мокром месте, но говорить ничего не стала.
   Мы перепрятали мешочек, а жестянку я великодушно подарила Якубу, хоть мне и жаль было с ней расставаться. Мы уговорились, что если он услышит шаги, то вновь спрячется наверху; вряд ли кто будет искать его там. Мадам все не возвращалась, никто не отпирал нам дверь, и если сначала я радовалась этому, то потом нам захотелось пить и есть, и радость уступила место беспокойству. Якуб крепился как мог, но его терпения не хватило надолго, и он принялся баловаться: путал мне нитки, пока я шила, прятал ножницы. У меня не хватало сил на него сердиться, поэтому я посадила его распускать дырявые вязаные чулки и сматывать нить в клубки, пообещав от отчаяния, что чем лучше он сделает работу, тем вкуснее будет ужин. Не знаю, о чем я думала, но во всяком случае на время мне удалось его угомонить.
   Вместо мадам к вечеру явилась старуха. Она забрала починеную одежду и холодно назвала меня маленькой дрянью и другими грубыми словами. В промежутке между ругательствами госпожа Рот успела сказать, что капитан считает меня воровкой и убийцей, и мадам склонна с ним согласиться, и что с таким лицом и характером, как у меня, зарабатывать я могу не в хорошем доме, а у нищих. Она назвала сумму, которую названный дядя получил за меня, и у меня по спине побежали мурашки - я не могла даже представить такого количества денег. Хуже всего было то, что моя работа никак не покрывала затраты на одежду и еду, и долг перед мадам увеличивался. Мне стало от этого так тошно, что я просто опустила голову и ничего не ответила.
   Госпожа Рот взяла меня за подбородок жесткими и холодными пальцами.
   -- Ты проглотила язык? -- недружелюбно спросила она. Я молча глядела на нее, на грязную прядь волос, смазанную маслом, на белоснежный чепец с черной вдовьей лентой, на птичьи черные глаза и крючковатый нос. -- Что за девка! Смотрит, как будто ненавидит.
   -- Я не убийца, -- тихо возразила я.
   -- В этом доме знают, что ты закопала в саду, -- ногти у госпожи Рот были острые, и мне стало больно, когда она сдавила мой подбородок. -- Или ты думаешь, что ты чище всех, раз не ложишься под мужиков? Мадам долго терпела тебя, несносная девчонка, жалела тебя, и ты платишь ей только неприятностями.
   Я покачала головой: "нет, это не так" и сжалась, ожидая удара. У меня не укладывалось в голове, как можно все так перевернуть? Это ведь она приказала унести и похоронить невинного младенца! Младенца, который до сих пор снился мне по ночам! Но пальцы отпустили мое лицо, и старуха фыркнула.
   -- Отвратительное, упрямое создание! Сегодня на ужин получишь мало.
   Она пристально посмотрела на меня, и я спохватилась и низко присела перед ней. Почему-то ей это тоже не понравилось, и она все-таки отвесила мне оплеуху, после чего ушла вместе с бельем.
   -- Тебе больно? -- донеслось сверху, из темноты, где прятался Якуб. Я медленно покачала головой, потирая щеку и ухо. Теперь у меня распухло не только запястье.
   -- Можно, я кину в нее чем-нибудь, когда она придет? -- спросил Якуб.
   "А толк? Тебя заметят, вот и все" -- вертелось у меня на языке, но он не дождался моего ответа и снова принялся ныть.
   -- Мне хочется уйти отсюда, -- капризно протянул он. -- Когда мы уйдем?
   -- Скоро, -- уклончиво ответила я, и Якуб завздыхал, как старый дед.
   -- Ты всегда так говоришь, -- попенял он. -- Как будто это значит "никогда".
   -- Сиди тихо, -- мне не хотелось отвечать на этот вопрос, потому что в его словах скрывалась правда. Мне было страшно уходить, я не знала, куда нам идти, и в сердце теплилась надежда, что кто-нибудь разрешит наши беды одним мановением руки. Можно, конечно, и не одним. -- Старуха скоро вернется с ужином.
   Госпожа Рот не обманула, на ужин нам достались вчерашние объедки, так мало, что не хватило бы наесться и котенку. Я оставила себе корочку, а остальным поделилась с Якубом, и глядела, как он жадно хватал пальцами куриные косточки, на которых еще оставалось мясо, и с причмокиванием обсасывал их до блеска. Он так аппетитно облизывал пальцы, что мне невольно хотелось вздыхать. Я дотрагивалась языком до кисловатого поджаристого хлеба за щекой, но голод не утихал, наоборот, желудок требовал еды еще и еще, потому спалось мне в ту ночь плохо.
   Луна заглядывала в окошко, и со своего места у двери в ее белесом свете мне было видно каждую щербинку на половицах. Под полом копошились крысы, и больше всего я боялась, что какая-нибудь из них укусит Якуба. Он может закричать спросонья, и прости-прощай наша тайна. Он свернулся рядом на матрасе и изредка стонал во сне, но, когда я наклонялась к нему, чтобы успокоить, мальчик вздрагивал и быстро что-то бормотал на тарабарском языке. Я глядела на его белобрысую в лунном свете макушку и снова думала о побеге; вплоть до того, что нафантазировала, как выношу Якуба в бельевой корзине из дома во двор и помогаю ему перебраться через стену, но что он будет делать дальше -- один?
   Комар тонко запищал над ухом и присел на мочку уха. Я натянула одеяло до самого носа, чтобы спрятаться от назойливого насекомого, и в темноте мне вспомнился доктор, который показывался теперь нечасто, но всякий раз старался улучить момент и поговорить со мной, поговорить в его понимании, не в моем. Мне казалось, что они с госпожой крупно повздорили, во всяком случае, каждый раз, как мы оставались наедине, неизменно рядом появлялась старуха и тут же давала мне различные поручения, чтобы услать подальше. Аранка говорила мне, что он сначала хотел выкупить меня, потом заплатить, чтобы я была с ним, но, похоже, госпожа на это не согласилась.
   Я перевернулась на спину. Потолок темнел вверху; и я представила себе, что превращаюсь в птицу, и нахожу дыру в крыше, и протискиваюсь сквозь нее, ломая перья, и ветер подхватывает меня и несет в счастливую страну, о которой я раньше читала в книгах. Якуб ткнулся лбом мне в бок, и я поправила на нем покрывало. Интересно, далеко ли отсюда живет доктор? Если я ему нравлюсь, может быть, мне будет лучше у него? Я вздохнула и вздрогнула, вспомнив его мокрые поцелуи. У доктора нас легко найдут, сказала я себе. Ну и что, возразила я, не в тот же день. За день легко можно скрыться. Не лучше ли скрыться сразу, поинтересовалась я у себя. Без чужой помощи не выбраться, скептически ответила я. Да еще и вдвоем!
   Внизу открыл дверь на лестницу, и в щель под дверью потянуло холодом с запахом вина и звуком смеха.
   Но как заставить доктора вывести нас?
   Я укуталась в покрывало плотней и представила саму себя, свою невидимую собеседницу. Эта я была взрослей и умней, она ничего не боялась, и, в отличие от меня, она была красивой и знала это.
   Тебе надо обмануть его, последовал жесткий ответ. Подгадать момент, когда он приедет и уехать с ним. Соблазнить его деньгами, которые могут заплатить родные Якуба. Притвориться покорной и влюбленной. Пусть он только достанет одежду для Якуба, чтобы он выглядел обычным мальчишкой, а не дворянчиком в изгнании.
   А как быть с моим нарядом, с любопытством спросила я.
   Украсть, пришло решение после паузы.
   Почему не одолжить?
   У кого? Аранка может выдать тебя.
   Она не такая.
   Пьянство и зависть могут оказаться сильней нее.
   Я поежилась. Неприятно было думать о подруге плохо, но где-то в глубине души я знала, что та Камила права. Ари все равно на других, она сама говорила об этом, и что может прийти ей завтра в голову, я не знала. Особенно если ее надежды на спасение рухнут.
   Когда?
   В ближайшем времени, но не завтра. Завтра надо держаться ниже воды и тише травы, как обычно. Нельзя вызывать подозрений у старухи.
   Как же мне встретиться с доктором, чтобы убежать? -- с тоской спросила я у темноты, но вторая Камила больше не отвечала мне.
   Якуб опять пробормотал что-то в тишине, и я обняла мальчишку. Непривычное чувство коснулось сердца; жизнь Якуба зависит от меня, и от меня -- его будущее. Как будто кто-то подкинул камень в корзину с бельем: и идти неудобно, и бросить корзину нельзя, и выкинуть лишний груз на ходу некогда. Страшно не донести; и себя погубить, и его.
  
   Глава восьмая
  
   На следующее утро я была воплощением покорности, и во взгляде госпожи Рот мелькало довольство, хоть она и ходила за мной по пятам, не гнушаясь всякий раз бить, как только я, по ее мнению, начинала отлынивать от работы. Мне хотелось надеть ей на голову ведро с грязной водой и кинуть в нее тряпкой, но каждый ее удар или пинок возвращал меня в осязаемый мир; увы, я была слишком слаба, чтобы как-то ей противиться. Но мое послушание ей понравилось, и через пару дней, кроме обычной миски похлебки из всего, что есть в доме, мне достался кусок вишневого, рассыпчатого пирога. О, как он пах! Я думаю, мертвый бы воскрес, если б почуял его запах. Госпожа Рот дала мне милостивое разрешение съесть его у себя, не на кухне, и я побежала наверх со всех ног, чтобы удержаться и не отломить от него кусочек. Якуб за эти дни совсем поник и постоянно канючил, что голоден; я боялась, что он не послушается меня и попробует выбраться с чердака, чтобы украсть еды. Место заключения ему осточертело, и теперь он все чаще баловался: то ловил крыс, чтобы дрессировать их в моей постели, то надергал ниток из своей рубахи, насмолил их и подвесил к печной вьюшке. Ночью поднялся сильный ветер, и хитрое приспособление пронзительно засвистело, завыло и застонало - так неожиданно и громко, что у меня душа ушла в пятки. Но когда я заметила, что Якуб давится от смеха, пока меня трясет от страха, я выдрала его за уши, и он смертельно на меня обиделся. Хорошо, что внизу никто не слышал его проделок; в дневной тишине она бы выдала нас с головой.
   Я прижимала к себе тарелку с пирогом, словно это была величайшая ценность, дороже золота и серебра, но вернуться на чердак незамеченной не успела -- на лестнице пахло знакомыми духами. И верно, у двери меня ждала Аранка, на удивление трезвая, но изможденная донельзя.
   Она привлекла меня к себе, и я с удовольствием зарылась в мягкий лен ее платья. Рядом с ней мне было хорошо и спокойно.
   -- Почему ты не спишь? -- первым делом спросила я. Мне хотелось побыть с ней, но за дверью маялся голодный Якуб, и я беспокоилась, как бы он чего не устроил. Аранка бездумно отщипнула у меня пирога. Я проводила ее пальцы взглядом, но ничего не сказала. У меня заныл живот от голода.
   -- Хотела повидаться, -- нарочито весело сказала она, но взгляд у нее стал тревожным. -- И так все время сплю, пока заживает спина. Думала, хоть сейчас смогу отдохнуть, но старуха не дает. Ты бы знала, сколько к нам ходит старых козлов, которым нравятся раны! -- Аранка брезгливо стряхнула крошки от пирога с губ.
   -- У тебя что-нибудь болит?
   -- Не знаю, -- она пожала плечами. -- Душа у меня не на месте, Камильхен. Пустишь в свою обитель?
   Не дожидаясь ответа, Аранка распахнула дверь в мою комнату, и я в волнении прижала тарелку к себе, чуть не опрокинув на себя пирог. На полу врассыпную валялись старые пуговицы, которые я собирала для починки, а Якуб воображал имперской армией и командовал ею, разыгрывая на полу настоящие сражения доблестных австрийцев с пруссаками, англичанами и почему-то французами. Наш разговор спугнул его, но залезть наверх по уговору он не успел и теперь зарылся с головой в постель. Ари не заметила его и с любопытством воззрилась на пуговицы.
   -- А я думала, ты любишь порядок больше всего на свете.
   -- Это ветер, -- неловко оправдалась я. -- Они рассыпались.
   -- Ах, ветер! -- она пропустила мои объяснения мимо ушей и грациозно села на свое любимое место у окошка, словно птичка на жердочке. -- Иди сюда, Камильхен.
   Я поставила тарелку подальше от себя на пол, чтобы не было соблазна съесть пирог, и устроилась рядом с ней, настороженно прислушиваясь: не слышно ли дыхания Якуба. Аранка привычно болтала о всякой всячине, пока наконец не заметила, что я плохо ее слушаю и ерзаю, как на иголках.
   -- Похоже, это с тобой что-то случилось, -- вздохнула она. -- Тебя сильно били после капитана?
   -- Нет, как обычно. А он сам чуть не сломал мне руку.
   -- Похоже на него...  Он любит, когда девице больно, -- задумчиво подтвердила Ари.
   -- Он ходил к тебе?
   -- Конечно! Это же капитан стражи, он большой охотник до женщин. Правда, говорит, что ему некогда рассусоливать, поэтому честней дать денег и получить, что ему нужно. А он тот еще затейник...
   -- Ты всякий раз так спокойно об этом рассказываешь! -- вырвалось у меня, и я покраснела и уставилась в пол, но тут же вновь взглянула на нее: я боялась обидеть подругу.
   -- Все лучше, чем плакать, молиться и кричать, -- печально ответила она и повернулась к окну. Ее нежный профиль напоминал силуэт из темной бумаги, вырезанный рукой искусного мастера. Подобную красоту мне доводилось видеть лишь у статуй святых, не в жизни. Аранка словно подслушала мои мысли и продолжила:
   -- Знаешь, я так давно не была в церкви, -- она погладила меня по плечу и притянула к себе. -- Раньше мы часто ходили туда. Меня наряжали в новое чистое платье, священник всякий раз благословлял меня и говорил моим опекунам, что за мной нужно присматривать, потому что дьявол не дремлет. Старый дурак! Но тогда я на него не злилась. Я боялась адского огня и обещала всем, что буду примерной и достойной девицей. Помню, тогда я мечтала выйти замуж и растить кучу детишек и давала себе обеты жить скромно и богобоязненно! В детстве всегда обещаешь себе невыполнимое, Камильхен. Бог и дьявол распоряжаются нами, как желают. Хотя что я? -- ее взгляд прояснился, и легкая улыбка, появившаяся во время рассказа, погасла. -- Ты ведь не поймешь. Сама же еще ребенок.
   -- Я не ребенок, и я все понимаю, -- и я опять поерзала. Якуб фыркнул под одеялом, и я волновалась за него. Он подглядывал за нами; я видела, как ползет и шевелится ткань покрывала. Аранка с сомнением взглянула на меня, но продолжила:
   -- Я давно там не была; не могу туда войти. Все мои исповеди теперь происходят иначе, -- повторила она давнишнюю жестокую фразу, -- а молитвы... Я молюсь Деве Марии утром и перед сном, но все мои просьбы лишь о счастливом дне и спокойной ночи; большего мне не надо. Ни платьев, ни лакомств, ни денег. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь тонкая, как нить на веретене, и вот-вот она оборвется. Знаешь, бывают такие дурные предчувствия?
   -- У меня не бывают, -- осторожно заметила я, и она потрепала меня по голове.
   -- Наверное, я -- ведьма или ворожея! -- Аранка невесело засмеялась. -- Если что случится, Камильхен, то возьми мои деньги, которые я приносила. Пусть они будут у тебя, не отдавай их старухе. И, если у тебя получится выбраться в церковь, то вспомни меня, хорошо?
   -- Не говори так, -- я даже забыла про Якуба, и живот опять заныл, но уже сильней и ниже. -- Ничего не случится!
   Подруга пожала плечами: может быть -- да, может быть - нет, и переменила тему.
   -- Сегодня ко мне придет твой толстый свин доктор, -- поддразнила меня Аранка. -- Не хочешь с ним повидаться?
   -- Ой, нет! -- невольно вырвалось у меня. Но мои ночные раздумья дали о себе знать, и я поправилась. -- То есть, я хотела сказать, да...
   Ари посмотрела на меня с удивлением и погрозила мне пальцем.
   -- Чувствую, ты что-то задумала, -- сказала она, но осуждения в ее голосе не было. -- Принести тебе травки, что помогает от зачатия? Она помогает, но не давай ему дойти до самого конца, поняла? Ты ему нравишься, но младенец не нужен. Да и ты не родишь, наверно...
   Теперь она говорила уже деловито, точно речь шла о штопке или мытье полов, но от ее слов я залилась краской, и захотелось провалиться сквозь пол.
   -- Принеси, -- мои слова прозвучали слишком тихо, и Аранка обняла меня за плечи. Мы долго сидели, обнявшись, и мне не хотелось, чтобы это мгновение кончалось. Все-таки я очень ее любила.
   -- Все будет хорошо, -- шепнула она и потерлась носом о мою щеку. -- Если что-то кончается, то начинается что-то новое.
   -- А у тебя был ребенок? - я никак не могла избавиться от назойливых мыслей. Аранка застыла.
   -- Не спрашивай, -- ответила она неохотно и отстранилась. -- Много чего было, но вспоминать об этом неохота.
   Я вспомнила младенца Марии и вздрогнула. Аранка высвободилась из моих рук и встала.
   -- Я скоро вернусь с травкой, -- пообещала подруга, но я видела, что она не на шутку расстроилась, как будто мне удалось ткнуть ее в самое больное место души.
   Как только она ушла, из покрывала, точно юркая ящерица, выбрался Якуб. Я не сразу заметила, что он глядит на пирог жадными глазами, нетерпеливо облизывая губы.
   -- Ешь, -- вздохнула я и кивнула в знак разрешения. Он схватил тарелку и положил ее к себе на колени, а потом двумя руками поднес пирог ко рту, но не кусал, а долго нюхал, прикрыв глаза. Мне стало смешно.
   -- Не балуйся с едой, -- строго, как тетка Луиза, приказала ему я.
   -- Я не балуюсь, -- возразил он. -- Я хочу лучше его запомнить, когда съем.
   -- Ешь весь.
   Якуб просиял и, забыв о своих манерах, которыми хвалился, начал жадно есть. Когда в руке у него осталась одна поджаристая, рассыпчатая корочка, он неуверенно остановился и вытер рот шейным платком.
   -- А ты? -- тревожно спросил Якуб и ткнул в меня корочкой.
   -- А я не хочу.
   Это было правдой. Живот так ныл и болел, что мне хотелось только лечь и не двигаться.
   -- Ты неважно выглядишь, -- авторитетно заявил Якуб, после того как доел, собрал все крошки от пирога и облизал пальцы. Взгляд у него стал осоловелым, и он чуть не облился водой из кувшина, когда взял его, чтобы попить.
   -- Ой, умеете вы подбодрить, господин врач! -- мне стало и смешно, и захотелось огрызнуться, и я подтолкнула его прочь. -- Иди прячься, глупый мальчишка, пока не вернулась Ари.
   Он послушался и, как совенок уставился на балку, где прятался от капитана. Сил и охоты лезть у Якуба не нашлось, и он неохотно залез в постель, но не угомонился. Из-под покрывала донесся сдавленный шепот:
   -- А почему ты расстроилась? У тебя будет ребенок? А что за доктор?
   -- Не твое дело, -- вконец рассердилась я. -- Ты вообще должен был заткнуть уши и не подслушивать! Это девичьи дела, и мальчишек они не касаются.
   -- Не больно-то и хотелось, -- проворчал Якуб и затих.
   Аранка взаправду скоро вернулась и принесла, что обещала. Она подробно рассказала, расставляя пузатые жестяные коробочки с сушеными травами, как их заваривать и когда пить, если я не хочу попасть в беду, и поклялась, что приведет ко мне доктора, как только он явится сегодня ночью. Я до сих пор помню ее звонкий и нежный голос, когда она попыталась рассмешить меня, но, увы, развеселить ей удалось только Якуба, который, как ни сдерживался, все-таки громко хрюкнул после истории о священнике и веселой вдове.
   -- Кто это здесь? -- после долгой паузы спросила Ари. Она нахмурилась и насторожилась.
   -- Никого, -- быстро ответила я, но мне не удалось ее обмануть.
   -- Не обманывай меня, -- серьезно сказала она. -- Кого ты прячешь? Бродячего кота?
   Я закусила губу, чтобы не отвечать. Мне не хотелось врать, и я не поднимала глаз от пола, пока она шла к моей постели. Быстрым движением она откинула покрывало, и Якуб застенчиво взглянул на нее из своей темной норы.
   Аранка присела рядом с ним. Она ничего не говорила, только рассматривала его, как диковинку, и он сильно засмущался ее взгляда. Живот у меня болел все сильней, и я просто глядела на них, не пытаясь чего-нибудь сделать или пояснить.
   -- Я красивая? -- неожиданно спросила она у Якуба, и тот покраснел, а потом с трудом кивнул. Ари усмехнулась и потрепала его по немытым локонам.
   -- Давно ты тут? -- я видела по ее напряженной позе, что она крепко затаила на меня обиду.
   -- Давно, -- доверчиво признался он и вцепился в ее юбки. -- А ты не отдашь меня капитану?
   -- Стоило бы, -- после долгой паузы ответила Ари. Она не глядела в мою сторону. -- Но мне не хочется, чтобы ту глупую девчонку, -- и она кивнула на меня, -- били и морили голодом.
   -- А она... -- начал было Якуб, но Ари закрыла ему рот ладонью.
   -- Не рассказывай мне ничего, -- приказала она. -- Чем меньше людей знает о произошедшем, тем лучше для вас обоих.
   Он глядел на нее, как зачарованный, и мне стало обидно. Ведь это не Аранка, а я забочусь о нем! У меня перехватило горло, и захотелось плакать. Она молча перебирала его волосы, глядя в никуда остановившимся взглядом, а потом тряхнула головой, словно что-то решила.
   -- Знаешь, Камила, ты сваляла дурака, -- наконец сказала она, но по ее голосу я поняла, что она ничего не расскажет госпоже Рот. -- Не можешь же ты прятать мальчишку здесь месяцами?
   -- Его надо спасти, Ари...
   -- Какой же ты еще ребенок, -- вздохнула она. -- Вы хотите бежать? Как?
   Я пожала плечами. Я сама еще не знала толком -- как.
   -- Эх, вы... -- печально произнесла она и отцепила от себя Якуба. Он по-прежнему не сводил с нее глаз. -- Бегите быстрей, пока никто не узнал и не проговорился.
   -- Ты ведь не расскажешь никому? -- с мольбой спросила я, от всей души надеясь, что она ответит "нет".
   -- Не знаю, -- донеслось до меня, и будто холодный ветерок коснулся моих рук. -- Не могу ничего обещать.
   С этими словами она поднялась и ушла. Якуб глядел ей вслед, раскрыв рот, встрепанный и раскрасневшийся, похожий не на генеральского сына, а на дворового мальчишку.
   -- От нее так вкусно пахнет, -- заявил он. -- От тебя никогда так не пахнет.
   -- Это все духи, -- мрачно ответила я.
   -- Я вернусь домой и попрошу отца купить тебе бочонок духов, -- милостиво пообещал он мне.
   -- Глупый мальчишка... -- я хотела добавить, что духи мне ни к чему, но не было сил объяснять.
   -- Ты не веришь? Мой отец может купить весь этот дом! -- Якуб не на шутку расстроился, но я только вздохнула.
   -- Верю. Как встретим его, обязательно потребую с него за тебя денег, -- я с трудом встала сама. -- Поспи, я схожу вниз, пока меня не хватились. А то придет старуха, и ты тут.
   Я пощекотала ему пятку в штопанном чулке, и он снова спрятался под покрывало.
   Весь оставшийся день утонул в мареве; я плохо соображала, что делаю, живот болел все сильней, и моя рассеянность окончательно разозлила госпожу Рот. Она больно стукнула меня по спине поленом и обозвала белоручкой, которая задирает нос. Глаза у меня были на мокром месте, но я не заплакала, и это разозлило ее еще больше. Она пообещала перестать меня кормить и жалеть, чтобы я поняла, как зарабатывают свой хлеб. Можно подумать, я когда-нибудь видела от нее жалость!..
   Пробило пять, и я вернулась к себе. Перед решающим ночным разговором надо было поспать, но от волнения мне не спалось. Я не представляла, как мы пройдем мимо привратника, и надеялась на хитроумие доктора. Брать с собой я ничего не решилась, кроме, конечно, денег, и для них я пришила на свой пояс третий карман. Юбки на мне теперь бесстыдно оттопыривались сзади, и ходить было неудобно: при каждом шаге плотно набитый карман увесисто поддавал мне по заду, но зато никто не смог бы украсть наших денег. Часть из них я после долгих раздумий решила оставить в тайнике, о котором знала Аранка. Мне было стыдно, что я ограбила ее, но я пообещала себе, что когда-нибудь разбогатею, найду ее и верну все до последнего хеллера.
   Якуб помогал мне, как мог, но толку от него было мало. Он не знал ни города, ни людей, ни даже как можно зарабатывать деньги честным трудом! Хотя чего я ждала от ребенка, который никогда не жил один, не нуждался и не голодал, если не считать нашего сиротского времяпровождения на чердаке?
   Мы легли спать, когда внизу только-только послышался смех. Мне не хотелось думать о докторе, но я все время вспоминала его толстые пальцы и слюнявые поцелуи, и при одном воспоминании о них сон ускользал прочь. Я говорила себе, что это ничуть не хуже, чем вытирать блевоту, просто работа ради спасения и ради Якуба, но убедить себя в этом не могла.
   Заснуть мне так и не удалось, я то погружалась в дрему, то просыпалась от громких звуков снизу. Каждый раз мне казалось, что это пришла Аранка, и я подскакивала с сильно бьющимся сердцем. Когда она взаправду постучала в дверь, первым ее услышал Якуб и стукнул меня кулаком в спину.
   -- Кто там? -- окликнула я, на всякий случай нашаривая туфлю, чтобы прогнать незваного гостя, но из-за двери донесся голос Ари, и я отворила ей. Она ворвалась точно ветер, в котором смешались запахи духов, шелка, вина, пота. Рукав ее платья был уже порван, и она даже не старалась поправить растрепавшуюся одежду.
   -- Доктор пришел, -- торжествующе сказала Аранка, остановившись посреди комнаты, и зачем-то принялась развязывать юбку сзади. Я во все глаза смотрела на нее, не понимая, что она делает.
   -- Вынь, -- велела мне Аранка, которой невмоготу было одной справиться с узлом, и повернулась ко мне спиной. За поясом юбки у нее была заткнута смятая одежда, и я вытащила у нее рубаху, коричневое маленькое платье и чепчик.
   -- Зачем это? -- спросила я, разглядывая вещи при бледном свете месяца, светившего в окно.
   -- Для маленького галантного льстеца, -- весело отозвалась подруга и кивнула на Якуба. -- Вон он как смотрит на меня!
   Якуб накинул одеяло на голову, чтобы было теплей, и беспокойно глядел на нас.
   -- Он утонет в этом, -- неуверенно сказала я. -- И они испачканы.
   Под пальцами я почувствовала липкие пятна. Они сильно и пряно пахли, как простыни, которые мне приходилось застирывать наутро.
   -- Это ничего, -- подбодрила меня Аранка. -- Надень на него платье поверх одежды. Я украла его у старухи, когда делала ей притирания, -- у нее пропасть всяких вещей, которые она надеется выгодно продать. Но это ее помершей дочки.
   Я схватила Якуба, который попробовал спрятаться, как только услышал о том, что его собираются нарядить в девчачью одежду. Он молча, но сильно брыкался, и я выбилась из сил, чтобы справиться с ним. Ари нетерпеливо пританцовывала рядом, но наконец ее терпение лопнуло, и она обняла непокорного мальчишку и что-то прошептала ему на ухо. Он фыркнул, но сопротивляться перестал. Я с завистью глядела на то, как она в два счета обрядила его, и на месте непослушного мальчишки появилась симпатичная девочка в чепце не по размеру, который постоянно налезал ей на нос.
   -- Жалко, я не смогла незаметно принести корсет, -- опечалилась Аранка. -- Но ты такой худой, платье на тебя налезло и без него. Впрочем, внизу все равно перепились. Главное, чтоб вас не облапали и не утащили в темный угол.
   Якуб хмыкнул и важно прошелся по чердаку, виляя задом.
   -- Я теперь не Якуб, а Якубина, -- пропищал он фальцетом. -- Где моя краска для губ?!
   -- Маленький развратник, -- пожурила его Ари, но мне показалось, что она улыбается. -- Пойдемте вниз, пока доктор не заволновался.
   -- И он с нами? -- спросила я, показывая на "Якубину", и он как будто наткнулся на стенку, остановился, открыв рот. Мне не хотелось, чтобы он видел, что со мной будет.
   -- Мы спрячем его внизу, -- пояснила Ари. -- Если все получится, бежать наверх может быть опасно. Доктор -- трус, его надо брать за шею сразу.
   -- Получится -- что? -- очень тихо спросила я, но она услышала и притянула меня к себе.
   -- Когда ты сказала, что согласна увидеть доктора, -- Аранка глядела мне в глаза и говорила очень серьезно, -- а потом появился этот мальчишка, который сейчас щеголяет в платье, мне стало ясно, ты хочешь воспользоваться случаем и убежать сегодня, сейчас. Я решила помочь тебе, украла одежду и обманула старуху. -- она выпустила меня, наклонилась ближе, и сладкие, мягкие губы коснулись моей щеки. Родной голос Ари шепнул:
   -- Не упусти удачу, козочка моя.
   Она подошла к двери и поманила Якуба за собой. Он подбежал к ней и схватился за юбку, изо всех сил выпячивая губы уточкой.
   Сердце мое хотело выскочить из груди. Я хотела сказать Аранке, что она добрей всех в мире, признаться ей в любви, поклясться, что сделаю для нее все, что она пожелает, но мне не хватало воздуха, и все восторженные слова так и остались лежать взаперти, в глубине моей души.
   -- Не бойся, Ками, -- мягко сказала Ари, неверно истолковав мое молчание. -- Я ничего ей не скажу.
   Я выдохнула и кивнула; что было еще говорить? Только молиться, чтобы все прошло хорошо.
   Гуськом мы спустились вниз. Я держалась в тени Аранки, Якуб шел за мной, крепко ухватившись за шнурки моего корсета. Я отдала ему деньги, чтобы доктор ничего не заподозрил, и Якуб был донельзя горд оказанным ему доверием. Воздух внизу можно было резать ножом, таким он был плотным: от приятного дыма, плывущего под потолком, от сладкого запаха вина, от шлепков, разговоров, смешков и стонов. Якуба мы оставили в темном закоулке под лестницей, где была маленькая дверка, и Ари, пряча меня за собой, провела через анфиладу комнат, где творилось такое, что мне казалось, будто я попала в хлев. Я старалась не смотреть на них, на все это красное, розовое, потное, но подруга не стеснялась. Пару раз ее звали присоединиться, хватали за руки, но она отшучивалась, что идет с подарком к любимому мужчине; меня же рядом с ней удостаивали лишь мимолетным взглядом, словно я и была тем подарком. Вздохнуть свободней мне удалось только в коридоре, который вел к дальним комнатам. Здесь уже было тише; потому что здесь уединялись надолго, не для быстрой случки. Ари подошла к двери одной из них и приобняла меня за плечи.
   -- Ничего не бойся, заходи внутрь, -- коснулся моего уха шепот, и я хотела еще раз сказать ей, что люблю ее, но не решилась. Аранка отошла от меня, отцепив мои пальцы от своей одежды, но я замешкалась перед дверью, не решаясь войти. Из соседней комнаты донесся мужской голос, и она, неохотно наклонив голову, покорно пошла на зов. Я оглянулась, она обернулась тоже, и такой Аранка осталась у меня в памяти; усталость и печаль на улыбающемся лице, золотистые, легко припудренные волосы, выбивающиеся из высокой прически, тонкие запястья, которым бы позавидовала иная герцогиня, нежные черты лица, как на полустертой фреске. Тот, кто звал, вышел к ней навстречу; длиннорукий, нескладный. Он крепко обнял Аранку за талию, склонился к ее лицу и неожиданно больно прикусил ей ухо, когда она прижалась к нему в ответ. Она вскрикнула и попыталась оттолкнуть мучителя, но он лишь засмеялся и прижал к стене. По шее у нее потекла кровь из мочки уха, и этот страшный человек принялся ее слизывать. Я выдохнула, и он тут же насторожился, уставился на меня светлыми, почти бесцветными глазами, и я замерла. Сердце билось у самого горла, норовя выскочить наружу. Он показался мне диким зверем: пьяным, безумным, опасным, и потому, когда он потерял ко мне интерес, благодаря ласкам подруги, я перевела дух. Аранка повлекла его за собой, с трудом оторвав его от ложбинки между грудями, и дверь за ними захлопнулась. Тогда я глубоко вдохнула, собрала все силы и проскользнула в спальню к тому, кто ждал меня.
   Доктор сидел на смятой постели в подштанниках и рубахе и чистил ногти перочинным ножом. Он так был увлечен этим занятием, что не сразу заметил меня, и только когда я осмелилась сделать несколько шагов к нему, поднял голову. Кажется, со времени нашей последней встречи он растолстел еще больше, и лицо его напоминало лепешку, посыпанную мукой, в которую пьяный повар засунул ради смеха две изюмины. Он встал мне навстречу, раскинув руки для объятий.
   Я зажмурилась, когда он обнял меня, и прижалась щекой к его груди. От него резко и кисло пахло, как от перестоявшей кадушки с тестом, и мне не нравился этот запах, не нравились его липкие противные слова, которые он шептал мне, и пальцы, беззастенчиво ощупывающие меня в самых потаенных местах, были мне противны.
   -- Подождите, -- голос меня не слушался, -- мне надо... Сказать вам.
   Доктор что-то одобрительно пробормотал, но не остановился, и мне окончательно стало нехорошо, когда я представила, что ему ничего не стоит сделать со мной все, что захочет, против моей воли. В живот точно воткнули железный штырь, и боль стала невыносимой. Я пыталась отталкивать его, но он лишь утроил свои усилия, и мне показалось, что сейчас он меня сломает.
   -- Пустите! -- от крика стало чуть легче, и он расцепил руки, с удивлением глядя на мое лицо.
   -- Если ты думаешь, что я обману тебя, -- обиженно сказал доктор, и его круглые и пухлые, как розовая ветчина, покрытая прозрачным жирком, щеки задрожали, -- ты ошибаешься. Я приготовил кругленькую сумму.
   Я мотнула головой, и он неверно истолковал мой жест.
   -- За ту шлюху я тоже заплатил. Или ты ревнуешь, моя хорошая, что я был с ней? -- он опять потянулся ко мне, но я предусмотрительно отступила назад.
   -- Нет. Заберите меня отсюда... -- мне хотелось произнести эти слова твердо, но получилось чуть слышно.
   -- Что? -- переспросил он и так высоко вскинул брови, что стал похож на грубо раскрашенную куклу уличного театра.
   -- Заберите меня к себе, господин, -- повторила я, не отрывая взгляда от расстегнутой на вороте его рубахи пуговицы. -- Я не могу быть здесь. Меня продали обманом!
   Он молчал и рассматривал меня сверху донизу.
   -- Я сделаю все, что вы хотите, -- не выдержав молчания, взмолилась я. Меня била дрожь, хотя в комнате было душно. -- Но не здесь. Старуха убьет меня. Она и так меня избивает.
   -- Расстегни платье, -- велел доктор, и я зажмурилась, но послушалась, путаясь в пуговицах на жакете и завязках от юбки. Когда я осталась только в чулках, корсете и старой, много раз чиненой рубахе, он взял меня одной рукой за ладони и медленно провел пальцем по плечу, где еще остались синяки от старухиных побоев, а потом снял с меня чепец и бросил его на кровать, чтобы потом вновь вернуться к моей шее и груди. Я чувствовала, как чужие пальцы дотрагиваются до сегодняшнего следа от полена, жмурилась и ежилась от холодных прикосновений к вспухшему, пульсирующему, горячему телу, когда он забирался ниже, под рубашку.
   Доктор ничего не говорил, только гладил меня, и я опять попробовала отстраниться. Он не выпускал меня, и я спросила дрожащим голосом:
   -- Вы боитесь?
   -- Нет, моя сладкая... Не могу я, холостяк, взять в свой дом девчонку. Пойдут слухи.
   -- А если вам заплатят за меня?
   -- За тебя? -- он неприятно хохотнул и прекратил ласки. -- Кто ты такая? Наследная принцесса? Будь со мной поласковей, моя глазастая девочка, и тебе не придется ложиться под других. Я долго уговаривал мадам, чтобы она не трогала тебя.
   -- Но вы можете получить много денег! -- на меня точно надвигалась черная земляная волна, которая готова была поглотить меня. Я навоображала себе Бог знает что!
   Он усмехнулся, отмахнувшись от моих слов, и слюнявые губы впились мне в шею. Мне хотелось стряхнуть его поцелуи, как гадкую мокрицу, но он прижал меня к себе так сильно, что я не могла даже пискнуть. Доктор направил мою руку куда-то вниз, где шевелилось гладкое, дрожащее, мокрое в гнезде из жестких волос, и дрогнувшим голосом велел мне погладить его. Вместо того, чтобы поддаться его желанию, я изо всех сил впилась ногтями в это твердеющее, и он тут же выпустил меня и грязно выругался.
   -- Я вас ненавижу, -- выпалила я в ответ и подхватила одежду с пола.
   -- Ты сейчас за это поплатишься, -- пообещал он сквозь зубы, прижимая руки к сокровенному месту. Разогнуться доктор не мог, и пока пытался справиться с болью, я выбежала из комнаты прочь, подхватив одежду и напрочь забыв про чепец. Старуха казалась мне меньшим злом, и я бросилась бы ей на шею, если б она сейчас попалась навстречу. Но даже тогда мне было понятно, что глупо открыто бежать назад, и я дернула на себя соседнюю дверь: только Ари могла меня утешить и понять, а ее любовника я готова была выставить прочь голыми руками.
   У изголовья кровати горела свеча, и в комнате было тихо -- видно, тот страшный человек уже успел сделать то, что хотел, и Аранка задремала. Я прикрыла за собой дверь, вытерла пот со лба и прислонилась к косяку. Живот у меня горел, а пальцы казались ледяными; я настолько ушла в свои переживания, что не сразу почувствовала тяжелый запах крови. Аранка лежала на животе с подушкой в обнимку, завернувшись в одеяло, и светлые волосы в беспорядке рассыпались по ее плечам. Я натянула одежду, опять путаясь в завязках, и тихонько позвала ее по имени, но она не отвечала.
   -- Проснись, -- попросила я. Мне хотелось плакать. -- Доктор не согласился. Что теперь делать?
   Я хотела обнять ее, но мои пальцы за ее плечом скользнули в мокрое, теплое, и я поднесла их к лицу -- темные! Они пахли, как корзина, которую утром приносили от мясника, и я, не соображая толком, что делаю, лизнула один из них. Это была кровь, которую мне раньше так нравилось поджаривать на сковороде и держать на языке, пока она не растает, и я опустилась на колени у изголовья постели, чувствуя головокружение и слабость.
   Аранка не шевелилась. Она была мертва.
  
   Глава девятая
  
   Не помню, сколько времени я провела у ее постели. Мне не верилось, что ее больше нет, но я знала это, хоть и не видела ее лица. Подушка пропиталась кровью, светлые волосы на ней потемнели и слиплись, но в моей душе все еще звучал ее веселый и ласковый голос, я отчаянно хваталась за недавние наши воспоминания, как утопающий за соломинку, боясь забыть их, упустить. Мне казалось, что я не плакала, но щеки у меня защипало от мокроты. На сердце же осталась воющая пустота, и в этот миг любой человек мог делать со мной, что вздумается; все мне было безразлично во внешнем мире.
   Высокая свеча надломилась, и огонек дрогнул. Тени словно подпрыгнули, окружая нас, и я судорожно вздохнула. Время назад не повернешь, но и принять ее смерть я не могла. Только что она наряжала Якуба и прятала его под лестницей, шутила со мной, желала мне удачи! Она была лучше всех, кого я знала, и вот теперь ее нет, и мир выцвел и опустел.
   Я попятилась на четвереньках назад, не в силах подняться и отвести взгляд от мертвой. Вдалеке послышался смех, и мне пришло в голову, что кто-то из девушек может войти и обнаружить нас, но страха не было. Деревянный изящный каблучок домашних туфель Аранки, неожиданно оказавшихся на моем пути, впился мне в голень, и боль окончательно меня отрезвила. Я больше не могла помочь своей возлюбленной подруге, но оставался еще Якуб, который верил мне и ждал меня. Я не хотела его подвести. Не имела права.
   Кое-как я поднялась на ноги, хватаясь за дверной косяк окровавленными пальцами. Я не могла смотреть на тело Ари и не могла отвести взгляда, но все же отвернулась, приоткрыла дверь и выглянула наружу. Ни доктора, ни убийцы. Никого. Только звуки животного веселья: все осталось по-прежнему, будто и не было ничего.
   Не знаю, что хранило меня, но я будто стала невидимкой, пока шла назад за Якубом: никто не останавливал меня, никто даже не обращал на меня внимания, словно на мне был знак убийства и насилия, защитный знак. Может быть, дух Аранки отвел глаза девкам и господам, ведь она любила меня. Внизу, в зале, раздавался возмущенный голос доктора и манерные ответы госпожи, но эти люди не трогали моего сердца, как будто нас разделяла река -- я на берегу, а они на дне.
   Якуб от скуки задремал под лестницей, прижимая сверток с деньгами к груди, и обрадовался моему приходу. Спросонья он принялся меня расспрашивать об Аранке, но я не слушала и не слышала, велела ему заткнуть рот и потащила к парадному входу. Один раз нам все-таки пришлось шарахнуться от подвыпивших дворян, но они только плеснули на нас вином и не стали останавливать, занятые своими девицами; всем было плевать на нас этой ночью, но я принимала это как должное.
   Снаружи, у распахнутых дверей стоял привратник. Он заложил руки за спину и время от времени позевывал, глядя на хмурое небо, которое то и дело заволакивало тучами, и пудра на его гладком парике блестела в свете фонаря. Я не знала, как миновать его, и остановилась. От неожиданности Якуб врезался в меня. К счастью, он промолчал, как подобает истинному дворянину, и только громко икнул, пока я сверлила взглядом широкую спину привратника в куцем камзоле. Он точно почувствовал наше присутствие и затоптался на месте, готовый в любое мгновение обернуться, но сверху неожиданно раздался оглушительный женский визг, и сердце у меня ушло в пятки.
   Даже после смерти Аранка помогла нам, и этот долг остался неоплаченным навсегда. Привратник встрепенулся, придержал оружие на боку и быстро зашагал к восточному крылу дома: уже не раз случалось, что негодяй, не желавший платить, пытался уйти через окно. Веселье стихло, и я услышала, как позади какой-то господин принялся громко высказывать возмущение, и девицы хором загалдели, пытаясь его утешить. Я потащила Якуба к дверям, и мы выбежали в ночь - одни-одинешеньки в этом городе, голодные, уставшие, но, кажется, свободные.
   Якуб то и дело порывался спросить меня о чем-то, но я шипела на него и упрямо шла вперед. Улицы становились все уже, дома все тесней лепились друг к другу, и какой-то пьяный долго свистел нам вслед, предлагая "милым крошкам прийти к нему и выпить". Я наградила его таким ругательством, что он ошеломленно замолчал, и только, когда мы свернули за угол, принялся поносить нас на чем свет стоит.
   -- Ты ругаешься, -- не без упрека заметил Якуб.
   -- Я волнуюсь, -- отрезала я. Но это была неправда; волнение ушло, уступив место жгучему беспокойству. Город уже спал, и только где-то вдалеке слышался цокот копыт и стук колес по брусчатке.
   -- А где Аранка? Почему она не убежала с нами?
   -- Не задавай глупых вопросов.
   -- Она хорошая, а ты противная. Куда мы идем?
   Я сильно дернула его за руку, и глупый мальчишка неожиданно залился слезами и заскулил, что я оторвала ему запястье. Больно ему, наверное, не было, просто Якуб устал и капризничал. Вдалеке показалась острая крыша церкви с венчавшим ее крестом, и я заявила ему, что мы идем в церковь, чтобы помолиться.
   -- Я хочу домой, -- мрачно ответил он и усилием воли перестал плакать. Мое сообщение не вызвало в нем восторга. -- Ты обещала.
   -- Помню я, что обещала...
   Я прикусила нижнюю губу и подумала, как бы повела себя сейчас Ари, и присела рядом с ним на корточки, вытерла ему лицо от слез, поправила нелепый чепчик и крепко обняла.
   -- Потерпи немного, -- попросила я весело, как сказала бы подруга. -- Мы переночуем в церкви или где-нибудь рядом, позавтракаем и пойдем искать твоего отца.
   -- Где? -- резонно спросил он. Я этого не знала и растерялась. Якуб совсем по-взрослому вздохнул и осуждающе-покровительственно протянул, потрепав меня по плечу:
   -- Женщина...
   Моему усталому разуму хватило сообразить, что две девочки будут выглядеть странно, если придут в церковь посреди ночи, да и Якуб уже неохотно передвигал ноги. Нам повезло, мы нашли старый каретный сарай, которым, похоже, давно никто не пользовался, натаскали остатков сена и устроились на ночлег. Запахи лошадиного пота, ременной кожи и сухой травы одновременно успокаивали и беспокоили меня - столь непривычными они были, так ясно говорили, что теперь мы свободны. Ветер выдул мох из законопаченных когда-то щелей между досками, и наверху я видела подмигивающую звезду. Мне было одиноко и страшно, потому я обняла крепче Якуба и закрыла глаза.
   Мне снилась Аранка, и мы гуляли по чудесному саду в солнечный день. На шее у подруги уже не было тех ужасных черных мушек, которые она клеила на любовные язвочки, и вся она была чиста, как будто истинный Божий свет коснулся ее. Мы говорили о чем-то важном, но я не запомнила ничего, кроме ее последних слов. Она сказала, что на самом деле не умерла, и это так меня растрогало, что я расплакалась у нее на плаче. Ари внезапно затрясла меня, словно хотела так странно утешить, но я плакала все сильней.
   -- Не реви же, Камила! -- Якуб теребил меня и толкал кулаком в бок, пока я лежала на животе в обнимку с пучком прелой соломы. От сна и слез бледное лицо Якуба казалось помятым. -- Я уже весь мокрый! И мы не сняли одежду на ночь. Меня кто-то покусал.
   Я еще раз хлюпнула носом и вытерла слезы косынкой. За окном уже светало, значит, было часов шесть. Высохшие слезы стягивали веки, и заболела голова, как всегда бывает после слез.
   -- Я есть хочу, -- опять пожаловался глупый мальчишка.
   -- Мы сходим в лавку и купим поесть. Ты ведь не потерял деньги? -- я постепенно приходила в себя, и уже привычная пустота уютно сворачивалась в душе. -- Только надо что-то придумать, если нас вдруг спросят, кто мы.
   -- Не буду я врать, -- буркнул он.
   Я закатила глаза. Иногда на Якуба нападало дурацкое упрямство.
   -- Тебя и не просят. Просто молчи! -- отрезала я. -- И не дури, ради Бога.
   Якуб надулся и отвернулся от меня, обняв колени под широкой юбкой. Чепец у него сполз на бок, платье перекрутилось и сбилось, и было видно, что под ним он носил что-то еще. Кажется, девочка при свете дня из него выйдет так себе, но его дворянская курточка с шитьем и кружевами вызовет немало вопросов. Я притянула его к себе и, как могла, поправила ему одежду. Несносный мальчишка отпихивал меня, но потом замер и ткнул мне под нос окровавленную руку.
   -- У тебя юбки в крови, -- со священным ужасом произнес он, и я еле успела перехватить его ладонь, чтобы он не вытер ее о платье. -- Тебя ранили?
   Я взглянула вниз. На складках юбки внизу живота проступило темно-коричневое пятно, между ногами было мокро, но я-то думала, что это ночной пот! Меня охватила паника, но, кажется, смерть прямо сейчас мне не грозила.
   -- Отвернись и зажмурься, -- попросила я Якуба, и тот послушался. Я отползла в темный угол и там с осторожностью потрогала себя, безуспешно пытаясь отыскать рану. Пальцы были в крови темной и яркой, подсохшей и свежей, она резко и сильно пахла, кровь щипала и стягивала кожу, и я невольно порадовалась, что худа настолько, что между бедрами можно просунуть палец, иначе ходить было бы трудно. Дрожащими руками я оборвала подол у нижней рубахи и вытерла кровь, которая, похоже, не собиралась останавливаться. Я сложила тряпицу вчетверо и положила ее между ног, чтобы кровь не просачивалась наружу. После долгих раздумий и сожалений о том, что надо было оставить передник, прежде чем идти к доктору, юбку я перевернула так, чтобы пятно оказалось на боку, и можно было бы прикрывать его рукой. С прорезями для карманов вышло нехорошо, и выглядела я как чучело, но деваться было некуда.
   -- Можешь поворачиваться, -- разрешила я, и Якуб тревожно на меня взглянул, но ничего не сказал. Мне показалось, что он испугался, но Якуб ничего не говорил, притих, отдал деньги и покорно вылез за мной из сарая. Кажется, нас никто не заметил, и мы, держась за руки, пошли к церкви, стараясь, чтобы нас ненароком не сбили с ног или не задавили. Больше всего я боялась, что Якуб потеряется, потому не отпускала его от себя ни на шаг.
   По дороге мы купили ароматный и пышный крендель. Я разломила его пополам, но мне есть не хотелось, а Якуб съел свою половину так быстро и так жадно облизал сладкие пальцы, что я без сожаления отдала ему оставшееся. За нами погналась лохматая бурая собака, почуявшая добычу, но мы прибавили шаг, и она отстала, чуть не попав под копыта всадника.
   По высокой лестнице мы поднимались медленно, и мне было не по себе рядом с разряженными дамами и господами; я казалась себе такой грязной, что боялась, будто меня выгонят из церкви или небесный огонь преградит дорогу. Чаша с водой оказалась для Якуба слишком высоко, и мне пришлось зачерпнуть святой воды для себя и для него, чтобы перекрестить нас обоих, но он оттолкнул мою руку и важно перекрестился сам. Я вздохнула. Все этот мальчишка пытался сделать назло!
   Мы вошли внутрь, и каменный святой Иштван с отбитым носом точно проводил нас взглядом, сложив пальцы в благословляющем жесте. Церковь, в которую меня водили дядя и тетя, казалась мне богатой и роскошной, но здешнее великолепие заставило меня оробеть и смутиться. Пение поднималось к высоким светлым сводам, и свечи на алтаре горели ровно и тепло, будто домашний очаг, и было их столько, сколько у госпожи не тратили и за полгода! Якуб потянул меня вперед, мимо исповедальни, мимо широких окон в мелкую решетку, к винтовым лестницам из темного камня, что вели на второй этаж, но я сделала лишь несколько шагов вперед и вновь остановилась, крепко сжимая ладонь Якуба. Пахло деревом и розами, и этот запах причудливо мешался с запахом мирры.  
   Я казалась себе такой маленькой здесь, но чувство одиночества исчезло, как будто кто-то смахнул его тряпкой, как я сама стирала пыль с мебели. Мы опустились на колени. Не знаю, молился ли Якуб -- он то и дело оглядывался по сторонам, разинув рот, как голодный воробей, -- но мне было о чем попросить Деву Марию, и я надеялась, что она услышит меня.
   Мне хотелось помянуть и родителей, и дядю, и Аранку, и Марию, и помолиться за брата, и за Якуба, и за тетку Луизу, чтобы она не была такой злой, и за то, чтобы госпожа Рот была наказана (хотя я не помнила толком, можно ли молиться об этом), и чтобы убийцу настигли самые страшные муки и кары, и чтобы доктор перестал делать то, что делает, и чтобы мы нашли отца Якуба, и мне удалось бы устроиться на чистую работу, служанкой в хороший дом, или, может быть, уйти послушницей в монастырь, и... Я молилась так отчаянно и так крепко, что не заметила даже, сколько прошло времени, а когда опомнилась, Якуба рядом уже не было.
   Дурацкий мальчишка! Я вскочила на ноги и огляделась, но народу в церкви прибавилось.
   -- Ищешь сестренку, дитя? -- мягкому, обволакивающему голосу хотелось доверять, и я взглянула на его хозяина, стоявшего надо мной. Плотный священник напомнил мне добродушного пса -- спокойный взгляд темных глаз из-под набрякших век, морщины, обвислые щеки, как собачьи брыли.
   Я кивнула.
   -- Она помолилась раньше, -- пояснил он. -- Ищи ее у выхода.
   Я кивнула еще раз и неловко присела перед ним. Мне хотелось быстрей бежать за Якубом, но священник остановил меня властным жестом.
   -- Тебе нужно чем-то помочь? Я не видел вас раньше.
   Я помотала головой. Мне хотелось довериться хоть кому-нибудь, и этот человек казался искренним, но я боялась. Может быть, весть о нашем побеге разнеслась по всему городу и нас ищут? Он молча перекрестил меня, и я поцеловала ему руку.
   Якуб выделывался на крыльце перед разряженными дамами, изображая из себя глупую девчонку. Он смешно шепелявил и рассказывал небылицы, мешая венгерскую и немецкую речь, и мне захотелось его стукнуть. Похожие чувства, кажется, испытывал и кавалер этих дам, который то и дело посматривал в сторону площади, где их ждал экипаж, но обе нарядные госпожи хохотали и поддразнивали Якуба, как будто он был забавной зверюшкой. Одна из них подозвала служанку, столбом стоявшую позади, и та достала из корзинки румяное яблоко и протянула Якубу. Тот схватил его, но удержать не смог, и оно упало прямо на каменное крыльцо, подскочив один раз. Молодая госпожа в зеленом шуршащем платье что-то шепнула спутнице, и плечи той затряслись от смеха.
   Я подошла поближе и сделала книксен. Как только Якуб увидел меня, он сразу съежился и угрюмо замолчал. Он подобрал яблоко и прижал его к груди побитым боком.
   -- Ради всего святого, позвольте мне извиниться за мою сестру! -- протарахтела я на одном дыхании и схватила Якуба за плечи. -- Надеюсь, она вам не помешала.
   -- Очень милая девочка, -- великодушно ответила молодая госпожа и добавила длинную фразу на незнакомом языке. Старшая достала из кружев и бантов золотой лорнет и принялась внимательно нас рассматривать, пока кавалер коротко что-то обронил вслух. Молодая госпожа покачала головой и успокоительно погладила его по руке.
   -- Твоя сестра сказала нам, будто вы потеряли родителей, -- проворковала она и наклонилась ко мне -- от нее так дивно пахло! Мылом, и духами, и свежестью. Я смутилась и опять разозлилась на Якуба: почему мне приходится разбираться, что именно он им наврал? Незаметно я ущипнула его за плечо, и он ойкнул.
   -- Мы ищем их, -- уклончиво ответила я и опустила глаза. Старшая госпожа внимательно разглядывала мои пальцы -- уже загрубевшие от работы, с застаревшим гладким шрамом от утюга, с коротко и неровно подстриженными ногтями. Мне захотелось спрятать руки, но я не посмела.
   -- Может быть, вы голодные?
   -- Нет-нет, госпожа. Мы вовсе не хотим есть.
   -- Неправда, -- вмешался Якуб, который даже задохнулся от такой невероятной лжи. -- Мы не ели горячего почти две недели!
   -- Две недели? - молодая госпожа подняла бровь и переглянулась со спутником. -- А что бы тебе хотелось поесть? -- голос ее остался таким же ласковым.
   -- Французского супу с сыром! И пирог со сливками. И куропаткой. И чтоб к нему был белый соус.
   -- Не попрошайничай, -- прошипела я ему на ухо, но Якуб только дернул плечом. Что за еду он выдумал? Белый соус, французский суп...
   -- Они такие худенькие, -- с расстановкой произнесла та, что постарше, и убрала лорнет в расшитый футляр. Она дотронулась до моей щеки, небрежно приласкав, и я покраснела. -- Как вас зовут?
   -- Камила.
   -- Якубина.
   Опять он приплел это дурацкое имя!
   -- Какие у тебя нежные щечки, Якубина! А какие ясные глазки! -- восторги старшей госпожи показались мне неискренними, хоть Якуб и был прелестным ребенком, особенно когда спал. -- Я хочу, чтобы эти дети поехали с нами, Иоганн! -- она повернулась к кавалеру, и тот послушно поклонился. -- Может быть, младшая девочка расскажет еще что-нибудь забавное, и ее можно показать гостям, вместе с тем карликом. Тем более, она так хорошо говорит по-немецки -- просто уникум! -- особенно если послушать ее сестру! Я думала, бедняки здесь говорят только на унгарском, если не на своем дикарском наречии.
   -- Ваша доброта не имеет границ, тетушка, -- кисло отозвался Иоганн. У него был длинный нос и вывороченные наружу губы, и он был напудрен и выбелен так, как не делала даже Аранка. -- Может быть, им хватит вынести немного еды с кухни и отправить прочь подобру-поздорову?
   Я бешено закивала, но, кроме служанки, никто этого не заметил. Ничего хорошего от знатных господ я не ждала, но на то они и господа, чтобы делать все по собственному разумению. После недолгих споров было решено, что нас все-таки нужно покормить, и молодая госпожа, которую звали Эммой фон Альтхан, взяла Якуба за руку. Он доверчиво прижался к ней и, как маленький князек в сопровождении свиты, важно пошел к карете, придерживая юбки. Я замешкалась. Мне не хотелось ехать с ними, а искушение оставить Якуба на их попечение было слишком сильным, но Иоганн обернулся и внимательно на меня посмотрел. Почему-то мне ясно представилось, как ревущий Якуб вылетает из дверей богатого дома, и следом за ним -- скомканное платье покойной дочки госпожи Рот. Я сжала губы и поспешила к карете.
   Мне помогли забраться внутрь, и здесь я совсем оробела: мягкие сиденья, шелковые занавеси из тонкой, воздушной ткани, легкий аромат чего-то цветочного и сладкого. Я осторожно присела на краешек сиденья, не осмеливаясь пачкать его, но служанка стукнула меня по колену и заставила сесть подальше, выразительно показав на свой нос мизинцем. Что это значило, я не поняла: то ли она хотела сказать, что я упаду и раскрою себе лицо, то ли мне надо вести себя тихо. На всякий случай я забилась подальше в угол и затихла там. Проклятые деньги впивались мне в поясницу, сидеть на них было неудобно, но ерзать я не осмелилась. Якуба посадили между двух дам, и он был этим доволен, маленький поросенок. Вначале он болтал без устали, но потом паузы между словами стали все длинней, все многозначительней, и сон сморил его. Я тоже начала зевать и прислонилась щекой к прохладной обивке: в карете было так мягко, и цокот копыт по булыжной мостовой, и шорох колес навевали спокойствие, что меня укачивало, точно в колыбели. Я задремала, балансируя между сном и явью, и тихий разговор незаметно вплелся в мою дремоту.
   -- Младшая особенно мила, Эмма, -- это говорила старшая госпожа. -- Похожа на твою покойную Мари, да утешит ее Господь в своем лоне.
   -- Да, в ней есть что-то благородное, -- голос госпожи в зеленом был печален.
   -- Ее сестра совсем на нее не похожа. Она выглядит, как прислуга. Это выражение лица! Как будто ждет побоев и одновременно готова укусить! А руки? Совершенно загрубевшие. Эта потрескавшаяся кожа, заусеницы... Мне стало нехорошо!
   Это мне стало нехорошо, когда она брезгливо произнесла эту тираду, и дремота отступила. Откуда-то словно подул холодный ветер, и я съежилась, стараясь удержать тепло. Да только холод шел изнутри, не снаружи.
   -- Может быть, ей пришлось быть служанкой, чтобы прокормиться. -- мирно заметила госпожа фон Альтхан. -- Вы слишком суровы, тетушка.
   -- Она подозрительная и грязная, -- настаивала старшая. -- Когда приедем, надо наказать служанкам проверить: нет ли у нее вшей. Нельзя вести в дом кого попало.
   -- У Якубины нет, я уже вижу, -- ласково возразила Эмма фон Альтхан, и я приоткрыла один глаз. Спящий Якуб прижался к ее плечу, и чепчик съехал набок. Она поправила ему волосы и погладила по щеке. -- Я думаю, что скажет Густав...
   -- А что он должен сказать, Эмма? Как истинная христианка, ты взяла покормить уличных сирот.
   -- Он скажет, я могла бы дать им денег.
   -- Деньги развращают, милая моя! Ты же не собираешься брать этих детей на воспитание?
   -- Н-нет, тетушка, -- неуверенно произнесла та. Мне подумалось, что для Якуба было бы неплохо, если б кто-то взял его в хорошую семью. Но ведь тогда надо рассказывать все от начала до конца, и его могут выкинуть прочь. Хорошо, если просто на улицу.
   -- Ох, не нравится мне твой вид, -- почтенная тетушка неодобрительно покачала головой. - Ты что-то замыслила, Эмма.
   Госпожа фон Альтхан промолчала. Иоганн тихо сидел напротив меня, сложив длинные руки на коленях. Он скользнул по мне холодным взглядом, когда заметил, что я рассматриваю его. Я не успела притвориться, что сплю, и мы уставились друг на друга. Его щека неожиданно дернулась дважды, и меня опять коснулась трусливая мысль: почему я не увела Якуба сразу?
   Карета остановилась, прервав нашу безмолвную дуэль взглядов, где я терпела поражение, и Иоганн вышел первым, чтобы помочь спуститься с подножки обеим госпожам и служанке. Якуба он просто-напросто снял, схватив подмышки, а я поторопилась спуститься сама. Мне не хотелось, чтобы меня кто-то касался.
   Дом, куда мы приехали, стоял на холме среди высоких деревьев, и позади нас, внизу, неспешно текла широкая река, блестевшая от солнца там, где не было барж и лодок. Церковь отсюда казалась совсем маленькой, а крыши домов в городе напоминали разноцветные заплатки, которые то и дело прятались за клочьями светлого дыма из труб. Воздух здесь был совсем другой, свежий и чистый, как будто его сдувало прямо с затянутых дымкой гор, поднимавшихся на горизонте. Или, может быть, я слишком давно не гуляла среди деревьев и забыла, как пахнет трава и листва там, где ее много.
   Иоганн велел мне пошевеливаться, но отвел нас не в господский дом, покрашенный в цвета мороженого с лимонным сиропом, как воскликнул Якуб, а на кухню, стоявшую отдельно. Госпожа фон Альтхан и ее тетушка проводили нас до середины парка. Юная госпожа никак не могли расстаться с глупым мальчишкой, -- видно, здорово он ей понравился, -- и этот маленький, милый негодяй скромно тупил глаза и строил из себя послушную девочку. Эмма фон Альтхан долго глядела нам вслед, не сводя глаз с Якуба. Тетушка наставительно выговаривала ей, но госпожа, кажется, ее не слушала, хоть и кивала головой.
   По пути Якуб то и дело дергал меня за юбки, восторг пьянил его не хуже вина, и он хотел поделиться своей радостью. То он увидел фонтан "как в отцовском саду", где юноша играл с дельфином, то дорогу нам перебежала стайка рыжих белок, и множество карих глаз подозрительно уставились на нас из-за соснового ствола, разыскивая угощение, то мы проходили мимо большого лабиринта из тщательно высаженных кустов... Якуб весь извелся, так ему хотелось кормить белок, плескаться в фонтане, побродить по лабиринту; его жалобы и восторг тронули даже неразговорчивого Иоганна, и тот оттаял, принявшись рассказывать о саде и его хозяевах. Я слушала его вполуха. Живот чуть отпустило, и мне наконец-то захотелось есть, да так сильно, что я невольно сглатывала слюну.
   К счастью, когда мы вошли в закопченную, пропахшую жиром, дымом и специями кухню, первым делом Иоганн распорядился, чтобы нам дали поесть, и служанки, мгновенно умолкшие при нашем появлении, угодливо раскланялись перед ним. Он оставил нас на попечение кухарки Донаты, такой краснолицей, как будто ее подержали в печи, и такой крупной, что даже мне она показалась горой, а Якуб на всякий случай попятился и спрятался за моей спиной. Как только Иоганн ушел, служанки окружили нас и принялись бесцеремонно разглядывать и расспрашивать. Надо сказать, что даже по сравнению с ними, мы были одеты бедно, и меня опять уколола уязвленная гордость, такая глупая и неуместная. Я почти не отвечала на вопросы, потому что была голодна и хотела поменять промокшую от крови тряпку, но мне было неудобно попроситься выйти, и я боялась, что меня забудут накормить. Якуб, по обыкновению, валял дурака, и, в конце концов, кухарка замахала на любопытных девиц руками и сказала, что мы, судя по нашему виду, умираем с голоду, и что таких отощавших детей на этой кухне еще не видали. Служанки недовольно отступили, но, похоже, мы разожгли их любопытство.
   Нас усадили за стол (Якубу пришлось подложить на табурет горшок, чтобы он мог дотянуться до ложки), и каждому поставили по тарелке горячего густого супа с кореньями, и вдобавок кухарка отрезала по толстому ломтю хлеба. У меня в супе даже оказался кусочек мяса с косточкой, и у меня даже замерло сердце от такой щедрости -- мясо мне доставалось только у дяди, да и то по праздникам.
   -- Ешьте. Пища сама в рот не прыгнет, - добродушно прогудела Доната. Она встала рядом с нами, скрестив на могучей груди большие руки. Мы с Якубом переглянулись, а потом одновременно заработали ложками, и у меня даже запищало за ушами. Служанки глядели, как мы едим, как будто мы были диковинными зверями.
   -- Посмотри-ка на младшую, -- шепнула одна из них, склонившись к уху товарки, -- ест ровно графиня.
   -- Да ты взгляни на ее пальцы!
   Якуб тоже услышал их слова и покраснел, но от супа не оторвался. Ел он действительно непривычно, очень аккуратно, и держал ложку, не как все обычные люди, в кулаке, а по-особому сложив пальцы. Чепчик сползал ему на глаза, но он лишь важно откидывал его назад.
   -- Вы открыли тут богадельню, красавицы? -- послышался веселый юношеский голос из глубины кухни, где был второй вход. -- Или это новые служанки? Госпожа Доната, со всем моим к вам уважением, вы спалили мое сердце жарким огнем своего очага! Угостите ли вы чем-нибудь вкусным страждущего человека, стоптавшего себе все ноги на дорогах Буды?
   -- Только половником по лбу, -- пробасила кухарка, но засмущалась и спрятала руки под передник. Служанки встрепенулись и вытянулись, мгновенно потеряв к нам интерес. На кухне появился темноволосый и смуглый юноша, похожий на цыгана. Он беззаботно улыбался, но взгляд у него был внимательным и цепким, особенно, когда он посмотрел на меня, словно хотел, как следует запомнить. За спиной он нес старый, потрепанный короб. Должно быть, этот юноша был одним из множества коробейников, торгующим лентами, пуговицами, старыми кружевами, может быть, любовными стихами или фривольными картинками. Такие иногда подходили к нашему дому в надежде подзаработать, и тогда девушки собирали свои нехитрые сбережения и посылали самую смелую поторговаться с ним, чтобы не заметила госпожа Рот.
   -- Из ваших рук и удар половника, как поцелуй Купидона, -- галантно поклонился коробейник и шаркнул ногой, обутой в старую туфлю. Он снял со спины короб и выпрямился, поглаживая себе поясницу.
   Служанки захлопотали вокруг него, как встревоженные наседки. Они усадили его за стол рядом с Якубом, налили полную кружку пива и поставили перед ним пирог с мясом. Кухарка тем временем забрала у нас пустые тарелки, чтобы наполнить их куриным рагу. Я не знала, как и благодарить ее, а Якуб сглотнул слюну и жадно принялся макать хлеб в подливу и смаковать каждый кусочек.
   -- Голодали? -- спросила тихонько кухарка, пока коробейник заигрывал с девицами. -- Одежда-то на вас приличная.
   Я кивнула. Якуб не видел нормальной еды с того дня, когда помер его хозяин; все, что мне удалось тайком пронести, -- не в счет. Она опустила руку мне на плечо, но я непроизвольно вздрогнула. Доната недоуменно выпятила пухлые губы и задумчиво покачала головой, но спрашивать больше ничего не стала.
   Коробейника звали Иштваном, и, пока мы ели, он с прибаутками расстелил на свободном краю стола тряпицу, на которую выкладывал свои сокровища. В отличие от других, он не совал ленты и кружева одним скопом, чтобы девушкам не пришлось в них копаться; каждую вещь он клал на стол с шутливыми замечанием, кому бы она пришлась к лицу, и неважно, что это было: пуговица, шнур или булавка.
   Обе служанки с визгом и хихиканьем прихорашивались, отнимая друг у друга ленты и кружева, и даже Доната, поджав губы, выбрала себе потемневший от времени носовой платок с напечатанными на нем картинками из жизни святого Мартина. Я неотрывно глядела на веселую суету, и мне нестерпимо хотелось купить чего-нибудь для себя, пусть бессмысленное и никчемное. Но деньги надо было поберечь, и я повернулась к Якубу, надеясь, что он не начнет выпрашивать себе подарка. Тарелка с недоеденной едой стояла прямо перед ним, и одной рукой он все еще держал ложку, на вторую же положил голову и чуть слышно посапывал, и постанывал. Глупый мальчишка осоловел от еды и спал прямо за столом! Про себя я вздохнула, хотя меня тоже клонило в сон.
   Я тихо встала, стараясь не привлекать лишнего внимания, и обошла стул, чтобы взять Якуба на руки, пока он не свалился со своего насеста. Он доверчиво ухватился за мою шею, так и не проснувшись, и я попробовала поднять его. То ли на меня напала слабость, то ли он так сильно прибавил в весе после еды, но я еле удержала его, и мне пришлось поставить его на пол. Иштван то и дело поглядывал на нас, а когда мы чуть не завалились на пол, он ловко снял горшок с табурета и похлопал по сиденью рукой. Я села рядом, и Якуб устроился у меня на коленях, по-прежнему прижимая к себе ложку.
   -- А ты хочешь чего, девица? -- коробейник глядел на меня серьезно, хоть и растягивал губы в широкой улыбке. -- Или твоя... сестра?
   -- У нас нет денег, -- просто ответила я. -- Госпожа Доната накормила нас из милости.
   -- Из милости, -- протянул Иштван. -- Так я тоже милостив. Хочешь, выбирай что-нибудь. Бесплатно отдам.
   -- Пусть вместо платы назовет себя, -- со смешком заметила одна из служанок. На правой щеке, когда девушка улыбалась, появлялась симпатичная ямочка, и я заметила, что Иштван поглядывает на девицу с интересом.
   -- Меня зовут Камила, -- мне даже не пришло в голову назвать другое имя. -- А это моя сестра.
   -- Камила... Вот, гляди сюда: желтый с красным -- нравится тебе? -- Иштван протянул мне пестрый шнур, и я взяла его. - Он тебе пойдет к лицу. Желтый, как лечебный Цветок-Кудряшка, как солнечный свет, красный - как кровь... Эй, ты что?
   Я хотела сказать ему, что он ошибается, что кровь на самом деле ржавая, темная, и коричневая, когда засыхает. Наверное, я переменилась в лице, потому что он нежно загнул мои пальцы, и я крепко схватилась за моток шнура.
   -- Да у нее, наверное, другие цветы на уме. Запах-то характерный, -- хихикнула одна из служанок, и вторая подхватила ее смешок. Я не поняла, о чем они говорят, но кухарка прикрикнула на них:
   -- Негоже смеяться над этим, да еще при мужчине!
   -- Ладно, -- Иштван сделал вид, как будто хочет убрать свой товар назад в короб. -- Раз уж от меня тут секреты, то отдавайте мой товар назад, красавицы!
   -- Мы заплатим тебе, погоди, -- наперебой запротестовали девушки. -- И прибавим по поцелую!
   Коробейник задумчиво почесал гладко выбритый подбородок.
   -- Королевское предложение, -- якобы решился он и картинно махнул рукой. -- Была не была! Вечно страдаю за свой отходчивый характер! Но от каждой по два поцелуя!
   -- Ишь чего удумал, -- Доната хлестнула его по голове свежекупленным платочком. -- Иди на улице к девкам приставай, а не в хорошем доме, пакостник!
   -- Слушаю и повинуюсь, госпожа Доната, -- он подмигнул девицам, которые все еще не могли угомониться. -- Клянусь, я не буду целовать их в доме! И тяжелая же у вас рука, прямо как у тетушки моей. Я-то подумал, Камила убийством напугалась, я ж о крови заговорил.
   -- Каким еще убийством? -- кухарка схватилась за необъятную грудь. -- Что еще случилось? Опять разбойники лютуют? В прошлом месяце вдову зарезали в своем доме, в позапрошлом -- священника ограбили, а сейчас -- что?
   -- Я хотела рассказать вам еще утром, госпожа кухарка, -- бойко заговорила служанка с ямочкой на щеке. -- Говорят, ночью девку гулящую убили в постели, и вроде подруга ее.
   -- Не подруга, а друг, -- поправила ее подруга. -- Виданное ли дело, ее избили же плетью и горло перерезали от уха до уха.
   Якуб заворочался у меня на коленях, и я спохватилась, что сильно сжала его в объятьях. По затылку у меня побежали мурашки. То есть, они думают, это я убила Аранку?
   -- Там говорят, все в крови было. Постель, стены, пол... Я слышала, даже отстирать ничего нельзя, сжигать будут, представляете? Старьевщик половину не взял, говорит, на бумагу уже не годно.
   -- Страсти какие, пресвятая Дева, -- пробормотала кухарка и перекрестилась. -- Хоть и гулящая она, но жалко, душа христианская.
   -- А мне -- нет, -- отрезала та, что с ямочкой, и я возненавидела ее. -- Хорошая девушка никогда такой не станет, значит, сама виновата. Известно кто к шлюхам ходит, на кого приличные девушки не смотрят или кто всяких извращений хочет...
   -- Ну-ну, -- успокаивающе сказал Иштван, как будто ему было не семнадцать, а семьдесят. -- Вот вы, женщины какие... Ничего не знаете, но уже все решили, сами себя напугали, сами осудили.
   Худо мне стало, как будто я уже оказалась в тюрьме. Даже если пересидеть здесь, куда идти дальше? Можно было добраться до юноши, что называл Аранку невестой, но зачем ему мы с Якубом? Слуги продолжили судачить о смерти моей подруги, выдумывая невероятные подробности, но ведь никто ничего не знал о ней, и мне казалось, что еще чуть-чуть, и я расплачусь или закричу. Я уткнулась лицом в чепчик Якуба, чтобы не видеть их. Хотелось бы мне так же легко заткнуть уши!
   На столе звякнули выложенные монеты, и Иштван с добрыми напутствиями отдал девушкам обновки. Они тут же принялись меряться, у кого платье к празднику будет нарядней, подначивая и поддразнивая друг дружку. Как две большие бабочки, обе служанки выпорхнули с кухни, и я крепче сжала подаренный мне шнур, из-за перевернутых карманов мне некуда было его убрать.
   Доната налила нам воды, разбавленной вином, и поставила кружки перед нами, прежде чем начать собирать посуду со стола. Она мурлыкала себе под нос незатейливую мелодию, пока легко ходила вокруг нас. Кости из наших тарелок отправились в миску для старьевщика, и Доната загремела ведром с водой, чтобы ополоснуть посуду.
   -- Ты издалека, Камила? -- неожиданно поинтересовался у меня коробейник. Говорил он тихо.
   Я кивнула, и Иштван взглянул на мой подол.
   -- А башмаки у вас не стоптаны, -- заметил он.
   Я тут же спрятала ноги под стол и опустила взгляд.
   -- Может быть, ты и обманешь господ, -- продолжил он, -- но не меня. Я из-под земли увижу, когда лгут, а когда правду говорят.
   Мне хотелось сказать ему, мол, можете идти и хвалиться этим дальше, но я опять промолчала.
   -- Думаешь, я пойду об этом рассказывать? -- Иштван дотронулся до моей руки, и я в замешательстве посмотрела на его смуглые пальцы. -- Бедняки должны держаться вместе, Камила. Но не вздумай в этом доме воровать. Хозяин -- важная шишка.
   -- Я не отвечаю злом на добро, -- я перехватила спящего Якуба по-другому, чтобы Иштван не касался меня.
   -- Здорово, -- он, казалось, ничуть не обиделся. -- Не все так могут. Ты думаешь, как старушка. Сколько тебе лет?
   -- Тринадцать.
   -- Совсем уже большая, -- Доната вышла во двор, и Иштван взглянул ей вслед, а затем наклонился ко мне ближе. -- Откуда вы сбежали?
   -- Мы не... -- я попыталась отодвинуться, но из-за Якуба не могла.
   -- Сбежали, сбежали. Я же вижу, что у тебя на коленях мальчишка, а не девчонка. Даже удивительно, что вас еще никто не поймал.
   -- От хозяев. Мы убежали от них, -- про себя я подумала, что он точно цыган, раз такой проницательный.
   -- А почему у тебя на подоле кровь? -- спросил он пытливо, и я наконец-то посмотрела ему в лицо. Иштван взял меня за плечо, и на моих щеках, кажется, можно было греть воду, так они вспыхнули.
   -- Я... У м-меня... -- мне никак не удавалось найти нужные слова, и язык точно заплетался. -- Т-ты не поймешь.
   Он отпустил меня и взял в руки узелок с деньгами. Иштван подбросил его дважды, прежде чем убрать под рубаху, и я ежилась, когда монеты глухо и сыро шлепали по его ладони.
   -- Может быть, -- согласился он. -- Только и другие не поймут. Я тебе дурного не хочу, -- повторил коробейник, и на смуглом лице появилась усмешка. -- Кровь плохо видна, не бойся. У меня просто глаз зоркий.
   -- Приходилось отмывать? -- тихо поинтересовалась я и склонилась над Якубом.
   -- Что мне только не приходилось! -- он засмеялся, и мне захотелось добавить, что я тоже смыслю кое-что в таких делах. Но я только вздохнула и сгорбилась.
   -- Если тебе нужно что, скажи мне. А то пойдем со мной. На воле веселей, чем в самом богатом доме.
   Я помотала головой. Якуб пошевелился у меня на коленях и шумно вздохнул.
   -- Меня учили не доверять цыганам, -- я покачала Якуба, как будто он был младенцем.
   -- А я и не цыган, -- в глазах у Иштвана заплясали чертенята. -- Я -- венгр. Наполовину. Причем на лучшую!
   Он хотел добавить что-то еще, но вернулась кухарка. Я схватилась за кружку, чтобы прервать наш разговор, и чуть не облилась водой от излишней спешки.
   -- Но-но, - проворчала Доната. -- Куда спешишь, торопыга? Пока господа не позвали, сиди сколько твоей душе вздумается. Я вас отмыла бы только да вычесала, чтобы насекомых господам не напускали.
   Я уставилась в кружку, чтобы не смотреть по сторонам. Иштван неспешно складывал свои пожитки.
   -- Зачем они нас приютили, госпожа Доната? -- спросила я. Мне казалось, что кухарка не услышит моего вопроса, но она услышала и повернулась ко мне, взмахнув оловянной плошкой.
   -- У госпожи фон Альтхан -- сердце доброе, храни ее пресвятая Дева. Пожалела вас, и вы ее пожалейте, не шумите и не безобразничайте.
   -- Мы скоро уйдем, -- сказала я кружке. -- Посидим немного и пойдем. Нам еще идти далеко.
   Краем глаза я заметила, как Иштван насмешливо вытянул губы. Доната подбоченилась.
   -- Да вы знаете ли, куда вам идти? Я думала, вы милостыню у церкви просили.
   -- Мы не просим милостыни, -- мне был неприятен этот разговор, и я быстро соврала: -- Мы идем к дяде моему. Наши родители умерли.
   Я назвала тот городок, где жила два года назад, но кухарка разахалась и всплеснула руками. Мол, и путь туда далекий, и разбойники на дорогах, а мы помрем от заворота кишок, и пусть лучше дядя сам нас забирает, и если мы хотим, то она, кухарка, знает одного грамотного студиоза, который за небольшую плату напишет нам письмо для нашего дяди. Я попыталась возразить, что у нас нет денег и ничего не надо, но она заявила, что не пожалеет даже своих сбережений, но не потому что она такая добросердечная, нет, а потому что Бог ее накажет, если она отправит беззащитных детей одних. К счастью для меня, Доната отвлеклась, когда вспомнила, что надо подкинуть дров в очаг да долить воды в суп, и Иштван шепнул мне на ухо:
   -- Ты взаправду не умеешь врать, Камила.
   Я отвернулась от него. Наверное, всю мою ложь действительно видно было издалека, но что еще оставалось делать? Не знаю, чем бы закончился наш разговор, но за нами вернулась одна из служанок, та самая, которая наговаривала на Аранку, с вестью, что госпожа хочет нас видеть. Девушка то и дело исподтишка посматривала на коробейника, но Иштван будто не замечал ее взглядов, не просил и поцелуя, только зубоскалил с кухаркой да глядел, как я управляюсь с Якубом. Глупый мальчишка спросонья раскапризничался, что хочет отлить, и я отвела названную сестренку во двор, к отхожему месту. Вначале он пытался возражать и заявлял, что пойдет один, но вовремя вспомнил, что на нем девчачье платье, и покорился судьбе.
   Пока он делал свои дела, я рассматривала свою юбку и все больше понимала, что Иштван ничего не мог увидеть на ней. Острый глаз, тоже мне! Наверняка в нем половина цыганской крови, недаром и занятие такое -- бродить да дребеденью торговать; приличному человеку такое не по нраву. Кровь из меня, кажется, перестала течь, но служанки были правы - запах из-под юбки шел тяжелый, и рубаху, наверное, придется долго застирывать. Я в сердцах засунула подаренный шнур за пояс и подумала, что если получится отсидеться в тихом месте, то я сошью этому коробейнику подштанники, и все швы отделаю этим шнуром -- пусть красуется, как пестрая птаха!
   Когда мы шли обратно, Якуб шепнул мне, что ему приснилось убийство, и так отчаянно посмотрел на меня, как будто птенец, выпавший из гнезда. Глаза у него были заспанными и тревожными.  Чтобы он не боялся, я ответила, что все это глупости и дурные сны, которые навевают на нас злые духи. Мои слова его не успокоили, и Якуб даже ухватился за мою руку, хотя только что твердил, будто знатный кавалер и ничегошеньки на этом свете не боится.
   Служанка отругала нас, что мы долго копаемся, хотя, когда мы вошли, она напропалую кокетничала с Иштваном и с такой неохотой встала нам навстречу, как будто ее насильно тянули на веревке. Коробейник еле заметно мне подмигнул, когда она повела нас к двери, но я лишь дернула плечом -- не нужны мне были его советы, и сочувствием своим он тоже мог подавиться. Мадам ведь тоже говорила, что ей меня жаль, и она хочет помочь...
   Девица молча отвела нас в господский дом и перед черным входом заставила долго вытирать ноги и чистить платье, чтобы мы не нанесли грязи. Она отпускала ехидные замечания, разглядывая нас с головы до ног. Якуб вспыхнул, как подмоченный порох, и заявил, что, когда вырастет, ни за что не будет мыть руки, нарочно придет в ее дом и натопчет по всем комнатам. Служанка отвесила ему подзатыльник за дерзость, и мне пришлось схватить Якуба за пояс, чтобы он не бросился на нее с кулаками. Кажется, с ним еще никогда так не обращались, и родители, и похитители чаще баловали его и не давали забыть, какого он рода. Он чуть было не проговорился, кто он таков, но я зашипела ему на ухо, чтобы он замолчал и слушался меня. Служанка обозвала его "бешеной девчонкой", отчего Якуб залился гневным румянцем, как алая краска для губ, что всегда лежала у Аранки в кармане, но все-таки стиснул зубы и насупился.
   Когда мы зашли внутрь и прошли в передние комнаты, я оцепенела от роскоши и застыла на пороге, не смея сделать ни шагу вперед. Даже убранство церкви показалось мне тусклым и бедным; быть может, оттого, что до здешней красоты можно было дотронуться рукой: расписные вазы с яркими цветными картинками из сельской жизни, зеркала в позолоте, бесстрастно отражавшие две темные, грязные фигурки посреди чистых, светлых комнат, портреты хозяев во весь рост, огромные окна в цветущий сад, бархатные и шелковые занавеси, к которым хотелось прижаться щекой, а полы! Какие здесь были полы! Блестящие, узорные, всех оттенков дерева - мне страшно было ступать на них, хотелось благоговейно глядеть на них издалека и осторожно касаться навощенной поверхности, которая будто светилась изнутри. Что-то в них было из книг, которые я когда-то любила читать, что-то таинственное, напоминающее и о "мерцающих опалах", и "сокровищах Иерусалимского Королевства", и еще о тысяче мест, которые мне вряд ли доведется увидеть. К счастью, комнат оказалось лишь две, и по дороге мы никого не встретили, а то я думала, что умру от стыда, если кто-нибудь застанет нас здесь. Якуб, в отличие от меня, совершенно не стеснялся и вел себя безобразно; когда служанка не видела, он нарочно шаркал ногами, заглядывал в каждый угол и дергал за все, до чего мог дотянуться. Мне пришлось шлепнуть его по голове, и он обиделся.
   Наверху, в синей комнате, где на стенах танцевали чудные птицы с роскошными хвостами, нас ждала госпожа фон Альтхан. Якуб издал какое-то дикое гиканье и кинулся к ней; что удивительно, она не испугалась, но лишь присела и обняла его, поправляя на нем платьице. Служанка с непроницаемым лицом встала у дверей и сложила руки под передником.
   Я не посмела подойти к госпоже близко и лишь сделала издалека книксен. Зачем служила эта комната, я понять не могла; в ней стояли лишь два сундука и складная ширма, на шелке которой искусной рукой были нарисованы разноцветные птицы на кривых лысых ветках. Я подумала, что, может быть, госпожа фон Альтхан переодевалась здесь, но тут же решила, что это глупости. Кто же выделяет для этого отдельную комнату, да еще такую красивую?
   Якуб вырвался из объятий госпожи и побежал к стене. Он остановился прямо перед одной из птиц, лукаво склонившей изящную головку с хохолком к цветку, и дотронулся рукой до ее блестящего глаза.
   -- Кто это? -- спросил он с интересом.
   Госпожа глядела на него с непонятной нежностью и грустью, и мне стало не по себе, захотелось схватить Якуба в охапку и убежать прочь.
   -- Это павлин, -- ответила она просто. -- Они очень красивые, когда распускают хвост.
   -- Мне кажется... -- глупый мальчишка нахмурился, и я сжала пальцы, не смея одернуть его. -- У нас такой был. В зверинце.
   -- В зверинце? -- госпожа фон Альтхан растерянно повернула ко мне голову. -- У вас был зверинец?
   -- Он имеет в виду -- в курятнике, -- поторопилась объяснить я, но Якуб топнул ногой:
   -- И ни в каком не в курятнике! У нас большой зверинец -- там был и волк, и кабан. И лиса. И медведица с медвежонком. А еще лебеди и вольер с певчими птицами.
   Я молилась, чтобы госпожа фон Альтхан подумала, что он просто воображает, и молча уставилась в пол, чтобы никто не увидел, как у меня пылают уши и щеки.
   -- У вас дома, Якубина? Иди ко мне, милая. Давай переоденемся, и ты расскажешь мне обо всем, -- она выпрямилась и протянула Якубу руку. Тот раскрыл рот, чтобы что-то сказать, и у меня закололо в животе: сейчас он наговорит такого, что вконец выдаст нас с головой.
   -- Госпожа фон Альтхан! -- выпалила я, чтобы перебить его, и все посмотрели на меня: служанка -- насмешливо, Якуб -- хмуро, а госпожа -- устало.
   -- Что, девочка? -- вежливо и равнодушно, но опять ласково спросила она.
   -- Я... -- у меня пересохло в горле. -- Мне... Я хочу вам кое-что рассказать.
   -- Говори.
   -- Но это тайна. Моя и Якубины, -- я осмелела и дерзко взглянула на служанку. Госпожа фон Альтхан проследила за моим взглядом и указала девушке на дверь:
   -- Теа, выйди.
   На лице у служанки показалась слабая тень негодования, но спорить она, конечно же, не посмела. Теа сделала книксен и скрылась за дверью. Я чуть выждала, чтобы она ушла подальше, и подошла к Якубу.
   -- Дело в том, что... -- я опять запнулась. Я не знала, правильно ли я поступаю, и слова застревали у меня в горле. -- Якубина -- мне не сестра. Она вовсе не девочка.
   Эмма фон Альтхан молчала.
   -- Это мальчик, госпожа фон Альтхан. Простите нас, ради всего Святого, ради Девы Марии, что мы обманули вас, -- я обняла Якуба за плечи. -- Нам столько пришлось вытерпеть...
   Она как будто не слышала и не видела меня. Якуб исподлобья глядел на нее, а затем стянул с головы злосчастный чепчик, и госпожа взяла грязный головной убор из его рук. Она мяла и разглаживала льняную ткань, будто эти неспешные движения дарили ей успокоение, но говорить с нами не торопилась.
   -- Год назад, -- от ее голоса я вздрогнула, -- умерла наша дочь. Ей было столько же лет, как и тебе, -- она потрепала Якуба по голове, но он хмуро и гордо отстранился. -- Когда ты подошел к нам в церкви, такой веселый, такой славный, я вспомнила о ней. Но вы еще слишком малы, чтобы понять такое горе.
   Она опять замолчала и на этот раз уставилась на птицу, которую назвала павлином, да только я клянусь, что мысли госпожи были далеко. И от павлина, и, наверное, от нас.
   -- Мы можем тотчас уйти, -- робко вставила я. Якуб согласно засопел.
   -- Никуда вы не уйдете. Я хочу знать, зачем этот маскарад.
   Глупый мальчишка прижался ко мне, и я положила руку ему на плечо.
   -- Якуба похитили. Это его так зовут -- Якуб. Отец у него кто-то знатный. Я думаю, его должны искать. Якуба нянька украла, а потом продала ворам.
   -- Я не воровал, -- поспешно заверил он. -- Честное слово дворянина! А мой отец -- генерал, и у нас большой дом, и много денег, и... и... Он хорошо заплатит.
   Он выглядел так потешно: лохматый, чумазый, голодный, в поношенном девичьем платье с чужого плеча. Как не вязались с этим обликом слова о дворянстве! Мне казалось, что вряд ли он толком помнит, где его дом, как выглядят его отец и мать -- он ведь так и не рассказал мне, сколько времени ему пришлось скитаться. Эмма фон Альтхан, кажется, подумала о том же и печально покачала головой.
   -- Он говорит правду, госпожа фон Альтхан, -- я облизнула губы, чтобы перевести дух. -- Его готовили к плохим вещам, к очень плохим! Если вы найдете его отца, то спасете мальчика. Вы ведь знаете, госпожа, как это -- терять дитя.
   -- К плохим вещам, -- повторила она за мной. Мои жестокие слова ранили ее, но госпожа только помрачнела и крепко сжала губы. Она властно выпростала Якуба из моих рук и стащила с него платье и девчачью рубаху; они полетели на пол. Госпожа расстегнула ему кюлоты и подштанники и долго рассматривала то хозяйство, которым наградил Якуба при рождении Бог.
   -- Вы не обманываете в этом, -- ровно заметила она. Якуб важно застегнул себе штаны, как настоящий взрослый господин, и на лице у госпожи показалась тень улыбки.
   Я кивнула. Странное дело, еще не прошло и половины недели, как мы встретились с глупым мальчишкой, а он уже казался мне роднее, чем мой настоящий брат, о котором я давным-давно ничего не слышала.
   -- А кто ты такая? -- неожиданно спросила она.
   -- Камила...
   Вопрос заставил меня растеряться. Правда, кто я такая? Служанка? Шлюха, как Ари? Может быть, убийца? Или неблагодарная клятвопреступница?
   -- Она служанка, -- выпалил Якуб и рассеял мои сомнения. -- Она и еще одна девушка помогли мне убежать из...
   -- Из господского дома, -- я резко перебила его. Еще не хватало, чтобы госпожа узнала, откуда мы убежали.
   Госпожа прикусила нижнюю губу.
   -- Я вижу, ты пытаешься скрыть правду, Камила. У тебя есть причины так делать?
   -- Есть! -- быстро ответила я и умоляюще взглянула на нее. Не знаю, что она прочла в моем взгляде, но спрашивать больше ничего не стала, лишь пробормотала себе под нос, что же ей теперь сказать мужу? За дверью, куда ушла служанка, слабо скрипнул пол, и я подумала, что она подслушивает наш разговор. Госпожа тоже услышала этот тихий звук и нахмурилась.
   -- Вам надо переодеться и отдохнуть, -- громко и четко отчеканила она. -- Сегодня вы останетесь здесь, и я позабочусь о вашей судьбе.
   Она громко хлопнула в ладоши. Дверь отворилась, и вернулась Теа. По ее лицу я не могла сказать, что она думает; служанка на нас вовсе не смотрела. Когда госпожа ушла, оставив нас на ее попечение, девушка так и не произнесла ни единого доброго слова; перевоплощение Якуба ее тоже нисколько не удивило, как и три кармана на моем поясе. Она принесла нам чистой одежды и помогла переодеться, после чего отвела меня вниз, в маленькую каморку с большой кроватью. На прощание Якуб шепнул мне, что ему не хочется со мной расставаться, и, может быть, если он попадет домой, то он, Якуб, попросит отца взять меня на службу. Глупенький! Я завидовала милому мальчишке, когда засыпала на кровати под тонким одеялом, сжимая в руках проклятые деньги: он еще верил в то, что все закончится хорошо, мне же оставалось только надеяться, что моя тайна останется нераскрытой.
  

Часть вторая

Иштван

   Глава десятая
  
   Снов мне не снилось, и никто не приходил ко мне, скрытый их мутным покрывалом, хотя мне хотелось еще раз повидаться с Аранкой. Я проснулась рано утром, когда за окном еще не рассвело, ветер и дождь шумели в кустах сирени, а женщина рядом ворочалась и стонала во сне. Кровь так и не перестала идти, и я запачкала ей новую рубашку, но рвать на лоскуты чужую одежду не посмела. Я лежала тихо, прислушиваясь к звукам спящего дома, пока служанка не встала с постели. Она прочла молитву, и я загрустила, что не могла так же искренне рассказать Спасителю, что накопилось на душе. Мне казалось, что я не нужна Ему, потому что забыла о Нем, но думать об этом долго мне не довелось. Женщина подняла меня, помогла одеться и повела на кухню завтракать.
   О Якубе мне никто не говорил, но я и не спрашивала. Я старалась говорить поменьше, и на меня смотрели, как на гордячку, которой не по чину беседовать с обычными людьми. Доната отворачивалась от меня, обиженная на мою вчерашнюю ложь, а когда я предложила ей помочь, раскричалась, что сама себе на кухне хозяйка и сама решает, кому и что здесь делать. Позже она сменила гнев на милость и посадила меня просеивать муку, в которой завелись жучки; я терпеливо пропускала ее сквозь сито и высматривала белесые яйца и темные тельца насекомых, пока не зарябило в глазах. Я думала, что мне, может быть, разрешат покормить домашнюю птицу, но, когда взяла в руки плошку с выбранными насекомыми, на кухню вошла сама госпожа фон Альтхан. Она так на меня посмотрела, что сердце мое тревожно сжалось. Я поставила плошку назад и чуть не вытерла мучные руки о свою юбку.
   Она сразу отвела взгляд, когда кухарка начала раскланиваться перед ней, и мне показалось, что под слоем краски ее губы искусаны, как часто бывает, когда приходится много и напряженно думать, принимать важные решения. Я гадала, отчего она пришла за мной сама и глядела так, будто хотела сказать что-то очень важное, и подумала, что, должно быть, меня хотят выставить прочь отсюда. Когда мы медленно шли к господскому дому, она остановилась перед фонтаном, где пухлый, точно перевязанный в суставах, мальчик держал гусенка. Я почтительно остановилась позади, но она подозвала меня ближе и дотронулась пальцами до моего подбородка. Дождь закончился, и только ветер гнал низкие, серые облака с востока.
   -- Тот мальчик... Якуб, -- госпожа заговорила неожиданно, и я вздрогнула. -- Ты ведь не похитила его?
   Я покачала головой.
   -- И не делала ничего плохого?
   Я пожала плечами. Госпожа фон Альтхан вздохнула; кажется, мое молчание отбило у нее охоту говорить. Ветер подул в нашу сторону, и меня окатило мелкой водяной сечкой. Мальчик с гусенком задорно улыбался, и в его пустых глазах, обращенных к небу, стояла вода.
   -- Если ты ничего не делала, то тебе нечего бояться, Камила, -- она убрала руку, и мы пошли дальше. -- Видит Бог, ничего страшного не произойдет с праведником.
   Ее слова пугали все больше, как будто мы шли не в господский дом, а в огненную печь, где ждало испытание. У входной двери нас ждала Теа, и она присела перед госпожой в книксене, но та коротко приказала проводить меня в приемную мужа. Но когда служанка велела мне идти следом, госпожа фон Альтхан остановила нас.
   -- Там тебя ждут, Камила, -- с нажимом произнесла она. Госпожа волновалась и выглядела сейчас такой юной и несчастной, что мне показалось, будто она старше меня лишь на пяток лет. Я решила, что она боится мужа, и подумала, как расскажу ему все, чтобы он поверил и не винил ее за то, что она подбирает бродяжек с церковной паперти. Я несмело ей улыбнулась, но госпожа не ответила мне, отвернулась и сказала служанке, что побудет в саду, чтобы выбрать розы для букета.
   Мы поднялись наверх, на этот раз в другую половину дома, и Теа пропустила меня вперед. Тревога никак не унималась, и опять заболел живот, и я даже прикусила себе фалангу большого пальца на левой руке, чтобы успокоиться. Дверь кабинета была плотно закрыта, но оттуда слышались мужские голоса. Один из них показался мне смутно знакомым, но от волнения я не могла вспомнить, где приходилось его слышать.
   Служанка отворила передо мной дверь, и я смело шагнула внутрь. За письменным столом, заваленным бумагами, в кресле сидел, вероятно, хозяин дома, немолодой, усталый господин в темном камзоле, а напротив него - капитан стражи, который чуть не сломал мне руку. Я невольно попятилась, не сводя глаз с его лица; сегодня он еще больше напоминал злобного сторожевого пса. Кто-то крепко взял меня за плечи и подтолкнул на середину комнаты: это был Иоганн.
   -- Какая встреча, -- скучно заметил капитан, рассматривая меня с ног до головы, и повернулся к господину фон Альтхану. -- Эта маленькая лгунья пыталась уверить меня, будто ничего не знает о сыне графа.
   -- Ложь -- пагуба сегодняшних дней, -- непонятно ответил хозяин. -- Вы ведь говорили, капитан, она из дома греха. Где уж там искать честности и искренности? Хотя эта девочка не похожа на распутницу.
   -- О да, сама невинность. Это двуличная тварь, Густав, как всякая из них. Не сочтите за дерзость, но не понимаю, почему вы не отдали ее правосудию сразу. Разговоры такие создания принимают за слабость.
   -- Есть такое слово -- справедливость, Антон. Она спасла мальчика.
   Капитан опять уставился на меня, как будто хотел снять с меня кожу живьем, и я прижала руки к груди.
   -- Я думаю, она хотела денег, -- наконец ответил он. -- Вам, к счастью, не приходится водиться с подобным народцем. Невинная с виду девочка -- воровка и убийца, торговала собой и обманывала честных людей.
   -- Однако вы не судья, Антон, -- и господин фон Альтхан произнес длинную тираду на неведомом языке. Меня била дрожь, и я уже представила себя перед судом. Тюрьма? Клеймение? Кнут? Виселица? В ногах появилась слабость, что я чуть не упала, но Иоганн поддержал меня.
   -- Но я и не выношу приговора, -- равнодушно ответил капитан. -- Посмотрите, как она боится. Разве этот страх не свидетельствует о вине?
   -- Страх говорит только о страхе. Подойди ближе, девочка, но не вздумай плакать. Этим ты никого не разжалобишь.
   Я послушалась его и неуверенно подошла к столу, стараясь держаться подальше от капитана. Он усмехнулся, но ничего не сказал.
   -- Ты - хорошая христианка? -- строго спросил господин фон Альтхан. Он казался мне милосердным человеком, но милосердие его было особого толка: нужно было дать ему те ответы, которые он хотел услышать, а у меня не было сил думать.
   Я пожала плечами. Капитан расчетливо пнул меня носком сапога под колено: несильно, но очень болезненно.
   -- Отвечай нормально!
   -- Антон! -- укоризненно обратился к нему хозяин.
   -- С этой девкой иначе нельзя. Я уже убедился, как она упряма и злонамеренна, -- я ненавидела его узкие волчьи глаза, и шрамы, и голос. -- Ты будешь говорить? Словами?
   Я кивнула и выдавила из себя тихое "Буду". Господин фон Альтхан вздохнул и продолжил допрос.
   -- Ты спасла мальчика. Зачем?
   Мне захотелось опять пожать плечами, но я вовремя спохватилась.
   -- Просто...
   -- Тебе просто захотелось?
   -- Мне стало его жалко, господин...
   -- Громче отвечай! -- вновь вмешался капитан. К моему счастью, на этот раз он не стал меня бить.
   -- Почему ты не отвела его к страже?
   Я замешкалась, не зная, что ответить.
   -- Не подумала, господин...
   -- Ты знаешь, что случилось с девушкой в твоем доме нынче ночью?
   Мне пришлось обхватить себя руками, чтобы не дрожать.
   -- Я слышала сегодня на кухне... Господин.
   -- Вы воспользовались ее убийством, чтобы обокрасть ее и сбежать?
   -- Я не... -- мне чудилось, что он расставляет мне ловушку. -- Я ничего у нее не крала.
   -- У кого?
   -- У убитой, господин.
   -- А ты знаешь, кто убит?
   -- Да...
   -- Это тоже говорили сегодня на кухне?
   Я молчала, упрямо наклонив голову. Если сказать, что я была вчера в комнате с Аранкой, то они скажут, будто я виновата. Если сказать, что слышала утром, то легко проверить и удостоверится во лжи.
   -- Она лжет вам, Густав, -- с досадой заметил капитан. -- Я издалека вижу вранье. Все она знает: и кто убит, и как убит. Она обманула достойного человека, доктора, -- я вздрогнула, -- она сбежала от своей хозяйки, она лгала мне, что не знает никакого мальчишки, а в ее комнате нашли деньги, которых у этой девки быть не может... На ее одежде -- кровь!
   Господин фон Альтхан холодно посмотрел на меня и откинулся назад, на спинку кресла. Он взял перо со стола, повертел его в руках и достал из стопки бумаг чистый лист. Я опустила голову, потому что не знала, как оправдаться, и не хотела смотреть, как хозяин будет писать мне приговор.
   -- Откуда кровь, Камила? -- спросил он.
   Жар прилил к моим щекам. Они хотели, чтобы я призналась в своей нечистоте. Я никогда не говорила об этом даже с женщинами, а сказать об этом незнакомцам?..
   -- Ты была при убийстве?
   Я помотала головой и шепотом призналась.
   -- Нет! Но я видела ее... Потом.
   -- Вы зря тратите время, Густав, -- капитан поморщился, словно у него болел зуб. -- Расспрашивать таких добром -- бесполезно. Поверьте моему опыту, они говорят начистоту только после хорошей зуботычины. Ваше просветительство -- для таких, как она, -- значит лишь то, что вас можно легко обмануть. Отдайте ее мне.
   -- Мне не хочется верить, что в таком возрасте для нее уже все потеряно, -- господин фон Альтхан сделал какие-то пометки на листе. -- Что вы сделаете с ней?
   -- Пока посидит в тюрьме.
   Я тупо рассматривала деревянный пол под ногами, будто превратилась в соляной столп. Они еще переговаривались о моей судьбе, все так же хладнокровно, но я уже не слушала их, словно оказалась на другом краю света. Мысли мои бродили далеко; не хотелось думать о будущем, но зато я поняла, почему госпожа пришла за мной сама. Интересно, если бы я ответила ей, что не хочу иметь дела с законом, она бы отпустила меня на волю? Я пожалела, что не догадалась сказать об этом.
   Господин фон Альтхан закончил писать и запечатал письмо сургучной печатью. Он передал его капитану, и мне показалось, это моя жизнь перешла из одних рук в другие.
   -- Мальчика я заберу позже, -- деловито сказал капитан. -- Пусть пока поживет у вас. Я мог бы уже спасти его из дома греха, если б эта девка не спутала все мои планы.
   Он мог бы вбить мне в грудь кол, и это было бы не так больно, чем слышать его слова. Капитан собирался спасти Якуба, а я-то мнила себя героиней! Я робко напомнила себе, что спаслась сама, но мой поступок изрядно померк, будто в темной комнате погасла свеча. Вряд ли капитан стал бы бить и мучить Якуба, если бы нашел и забрал его в день смерти хозяина. А если бы он его забрал, то, может быть, осталась бы жива Аранка, потому что не попалась бы тому белоглазому - ведь тогда бы я не просила звать ее доктора. Все так бессмысленно перепуталось, что невольно хотелось найти нужную ниточку и распустить клубок, лишь бы вернуть все назад и на этот раз сделать лучше, чем получилось.
   -- В нем есть что-то благородное, -- заметил господин фон Альтхан. -- Моя жена очень к нему привязалась.
   -- Немудрено. Его семья очень знатна и обещала большую награду за его находку.
   Капитан встал и крепко взял меня за плечо. Пальцы у него были жесткими, и я невольно съежилась. Ясно было, что он не упустит момента, чтобы вновь поучить меня уму-разуму. Сейчас его, наверняка, останавливало только то, что он находился в приличном доме.
   -- Дать вам провожатого, Антон?
   -- Зачем? Мои люди ждут меня снаружи. Они легко справятся с девчонкой.
   Они распрощались, и Иоганн отворил дверь перед нами. Служанка тут же выпрямилась и сделала вид, что смахивает пыль с вазы, стоявшей у камина. Она опять подслушивала и посмотрела на меня с таким пренебрежением, как будто я была грязью под ее ногами. Мне захотелось вцепиться ей в волосы, но я уставилась себе под ноги.
   Меня вывели, точно преступницу, разве что не связали руки. У входа в дом стояла черная карета, запряженная двумя лошадьми. Кучер дремал в обнимку с кнутом, пригревшись на выглянувшем после дождя солнце, а у дверцы прохаживался длинный и тощий человек, заложив руки за спину. Сабельные ножны оттопыривали полу его камзола, и как только помощник капитана нас увидел, он вытянулся во фрунт, пожирая начальника глазами. Тот махнул ему рукой, и он послушно отворил дверцу кареты.
   Капитан подвел меня ближе и отпустил меня. Изнутри пахло гнилым сеном и нечистой бычьей кожей, и от этого запаха я поняла, что стоит мне зайти внутрь -- и все будет кончено. Страх толкнул меня в сердце, и неожиданно для себя я подобрала юбки и побежала прочь, словно трусливый зайчишка.
   Я услышала, как капитан выругался, и сзади загремели тяжелые сапоги. Я поднырнула сквозь подстриженные кусты, оставив болтаться на сучке чепчик, и вылезла с другой стороны; меня спас мой маленький рост, преследователям же пришлось оббегать аллею.
   Бежала я наугад, не оглядываясь, главное -- не к воротам, там меня наверняка уже ждали. Деревья и кусты казались мне спасением; капитан бы догнал меня на обычной дороге. Издалека слышались голоса: похоже, всех слуг подняли ловить меня, но я упрямо бежала вперед.
   Ветка чуть не выколола мне глаз, и я невольно обрадовалась, когда выбежала на подстриженную лужайку, где на земле сидела служанка и штопала чулок. Рядом с ней вертелся Якуб -- вымытый и приодетый. Он замер и открыл рот, когда увидел меня, но мне не хватало дыхания, чтобы сказать хоть что-то. Служанка громко завопила от неожиданности и швырнула в меня клубком, и я опять пустилась в бегство. Медлить я не могла, погоня была совсем близко.
   Не помню, сколько длилось преследование, и каким чудом мне удалось ускользнуть от капитана. Я бежала так, что у меня потемнело в глазах и закружилась голова; в конце концов, я споткнулась о выступающий из земли корень и свалилась, уткнувшись носом в болотный мох. Одежда на мне порвалась, и я прокляла ее: обрывки были следом для капитана, он мог идти за мной, не торопясь и не тратя силы.
   Золотистый жук прополз по кусту черники прямо перед моими глазами, покачался на листе и нахально перелетел на мой исцарапанный лоб, растопырив прозрачные крылья. У меня не хватало сил поднять руку, чтобы согнать его, и я поморщилась. Сердце билось где-то у горла, и мне казалось, что между ног стало горячей и мокрей. Лежать на земле было холодно, как в постели, которую не согреть; сосновые иголки кололись, томила жажда, ушибы и царапины болели, но бежать больше не было сил, и я никак не могла отдышаться.
   Неподалеку неожиданно затрещала сорока, и тут же в глубине леса отозвались птицы. Я вздрогнула и с трудом поднялась на четвереньки. Капитан мог найти меня в любой момент: только страх перед ним и тюрьмой подталкивал меня идти вперед, куда глаза глядят. Я схватилась за ствол осины, чтобы встать и удержаться на ногах, и только сейчас мне стало совсем ясно, что идти некуда.
   Сорока прострекотала еще раз, и я взглянула в ее сторону. Мне показалось, что я вижу просвет среди деревьев - значит, там была поляна, или ручей, или тропинка. На поляне можно отогреться после лесной прохлады, а ручей или тропинка приведут меня к людям. Я подобрала юбку и осторожно, чтобы не упасть, пошла вперед.
   Это оказалась тропинка - круто уходящая вниз, бугристая, как кожа, изрытая оспой. Я остановилась среди деревьев и задумалась: стоит ли выходить на нее или все-таки собрать последние силы и пройти вдоль ее края. Под моей ногой громко хрустнул сучок, и какая-то тварь за моей спиной громко зашипела. Я взвизгнула и рванулась прочь, но опять не посмотрела под ноги, попала в яму и свалилась на землю, больно уколовшись о куст дикой малины. Шипение прекратилось, и кто-то позади захохотал.
   -- Ты ломишься через лес, как раненый лось, Камила, -- весело заявил знакомый голос, и мне захотелось кинуть в Иштвана грязью и мхом. -- А пищишь, как новорожденный заяц.
   Я перевернулась на спину и гневно на него посмотрела. Наверное, выглядела я ужасно, потому что улыбка тут же исчезла с его лица.
   -- Не смотри на меня так жалобно, -- юноша поднял руки вверх, а потом достал из-за обшлага рукава обрывок ткани. -- Возьми и утрись. От кого ты убегаешь?
   Я промолчала и после недолгих колебаний все-таки взяла у него серый от времени платок. Иштван взял меня за запястье и помог встать.
   -- Когда мы встречались с тобой вчера, ты не была так молчалива, -- заметил он.
   Я стерла с лица грязь и кровь. На щеке у меня распухала царапина.
   -- Меня хотят посадить в тюрьму, -- неохотно буркнула я.
   Он присвистнул.
   -- Значит, ты все-таки не простая птица.
   -- Я ничего не делала.
   -- Только украла мальчишку из знатной семьи и одежду у госпожи фон Альтхан, - подначил меня Иштван. Он глядел на меня так весело, как будто нет ничего смешней, чем оборванная девчонка.
   -- Я не крала Якуба! А одежду я верну...
   -- Брось. У них и так сундуки ломятся от богатств. В чем ты еще виновата?
   Я хотела ему ответить, но он вдруг посерьезнел и подал мне знак молчать. Иштван споро снял со спины короб и раскрыл крышку и, пока я остолбенело глядела на него, велел мне залезать внутрь. Когда я замешкалась, все еще не понимая, что ему от меня надо, он закатил глаза, легко поднял меня и поставил в него. Мне осталось только скорчиться и присесть, чтобы он мог закрыть меня сверху.
   Внутри пахло затхлой тканью, человеческим потом и почему-то свинцом. Свет проникал сквозь узкие щели, и я могла рассмотреть каждую складку у себя на юбке. Прислоняться к стенке было боязно, вдруг короб опрокинется? Я обхватила себя за колени, зарывшись в тряпки, и напряженно застыла.
   Иштван зашуршал тканью, положил что-то на крышку короба и отошел на пару шагов, чтобы высечь искру. Сильно и резко запахло табаком, смешанным с листьями малины, и коробейник обошел вокруг меня, окутывая вонючим дымом. Я подумала, что он решил меня поджечь, но на мои плечи навалилась такая усталость, что эта мысль не вызвала во мне никакого протеста.
   -- Куда идешь? -- окликнул его незнакомый голос.
   -- В дом господина фон Альтхана, ваше превосходительство.
   Как Иштван переменился! Куда-то исчезло его балагурство и появилась неожиданная покорность.
   -- Можешь поворачивать назад. Там не до тебя с твоим барахлом.
   Коробейник угодливо промолчал, и незнакомец пояснил:
   -- Здесь где-то бродит сбежавшая девка. Мелкая еще. Не видел?
   Я сжалась еще больше. Как знать, вдруг он откроет крышку и скажет: "Да вот она, забирайте!"
   -- Нет, никого не видел, ваше превосходительство.
   -- Поймаешь -- веди к капитану стражи. Тебя хорошо наградят. И другим бродягам в городе передай.
   -- Будет сделано, ваше превосходительство.
   -- Лови аванс.
   Звякнули монеты и послышался звук оплеухи. Я прикусила палец, чтобы не вскрикнуть. Мне опять померещилась кровь, и слипшиеся светлые волосы, и грязные простыни, и младенец, укоряюще глядевший из-под цветов.
   -- Рука у вас тяжелая, ваше превосходительство.
   -- Это чтобы не вздумал хитрить. Понял?
   -- Так точно, ваше превосходительство.
   Незнакомец подошел совсем близко, приминая мох, и остановился. Я задержала дыхание, чтобы не выдать себя, и, когда мне стало уже невмоготу без воздуха, он зашагал прочь. Я перевела дух. Неужели теперь все время придется жить в страхе?
   -- Я пока не выпущу тебя, -- тихо сказал Иштван, и клуб дыма просочился внутрь короба. Мне захотелось чихнуть. -- Отнесу тебя в место, где ты сможешь умыться.
   -- Почему ты не выдал меня?
   -- Знаю я их награды... Да и ты врать не умеешь, я говорил. Какая из тебя воровка? Смех один.
   От неожиданности я замолчала. Почему-то его слова показались мне обидными. Иштван не ждал от меня ответа, неторопливо докурил и поднял короб, чтобы надеть его на спину. Когда он зашагал, я не удержалась на корточках и села, прислонившись спиной к его спине. Даже через прутья я чувствовала тепло его тела и запах острого мужского пота. Странно, но на этот раз меня от него не мутило, как было с доктором, и я подумала, что, наверное, Иштвану можно доверять. Снаружи спокойно шумел лес, и тепло солнца так нежно пригревало меня, а размеренная походка так усыпляла, что я просто-напросто заснула среди тряпок и лент.
   -- Проснись! -- гаркнул кто-то над ухом.
   От неожиданности я вздрогнула, и затекшие за время перехода ноги заныли, как только сон отступил назад. Я подняла голову от теплой мягкой ткани и встретилась взглядом с Иштваном; я спала, уткнувшись ему в плечо.
   -- И дрыхнуть же ты, матушка! -- не зло заметил он. -- Напускала мне слюней на рубаху, точно маленькая.
   -- Прости, -- мне стало стыдно. -- Могу отстирать.
   -- Брось. Это же просто слюни, -- он прикусил кончик длинной изогнутой трубки, и я зевнула и протерла глаза.
   Мы сидели в тени ивового куста, над узким ручьем. Вода в нем была такой прозрачной, что ясно виднелось и разноцветное песчаное дно, и серебристые мелкие рыбки, шнырявшие в поисках добычи. У берега стояла мельничка из листьев и веток, и быстрое течение вращало ее колесо. В роще за ручьем птаха затянула вечернюю песню, и впервые за последние недели на душе у меня стало легко.
   Иштван протянул мне половину лепешки, завернутой в тряпицу, и я отломила небольшой кусочек.
   -- Бери больше, не обеднею.
   -- У меня есть чем заплатить, -- робко отозвалась я.
   -- А я с детей и стариков за хлеб платы не беру, -- без улыбки сказал он, затянулся и выпустил колечко дыма изо рта. -- Откуда у тебя деньги?
   -- Мне отдала их моя подруга, -- мне стало холодно и пусто, как только я вспомнила Аранку. -- Это о ней ты говорил вчера...
   -- Об убитой? -- прямо уточнил Иштван.
   Я вздрогнула и кивнула.
   -- Она была очень хорошей.
   -- А ты сама такая же как она?
   -- Я бы хотела быть такой, как она, -- серьезно ответила я. -- Такой же красивой и доброй.
   -- Я не о том тебя спрашивал, дуреха, -- он спрятал улыбку и взглянул на меня. -- Ты занимаешься тем же?
   Я покраснела и помотала головой.
   -- Славно. Но тогда рассказывай все с самого начала: кто ты такая и что с тобой случилось.
   Поджаристая лепешка крошилась в руках, но я не смела ее есть, пока не закончила говорить. Неожиданно выполнить приказ Иштвана оказалось трудно, но еще никто и никогда не слушал меня так внимательно. Я опустила многое из того, что видела, и не смогла рассказать о пережитом подробно, потому что от некоторых воспоминаний меня начинало трясти, и тогда Иштван приобнимал меня за плечи, чтобы я успокоилась. Речь моя текла путано, и, наверное, если бы я слушала себя со стороны, вряд ли бы поняла, о чем говорила.
   -- Не слишком тебе повезло, -- подытожил Иштван. Трубка у него погасла, и он набил ее самодельным табаком и разжег вновь. -- Мир достаточно сволочное местечко, Камила. Кем были твои родители? Ты унгарка?
   -- Я не знаю, -- тихо произнесла я и уставилась на подол своей юбки, усыпанной крошками. Родителей я не вспоминала давно. -- Может быть. Отец был откуда-то с юга. Я помню, тетя ругалась на него.
   Пока Иштван задумчиво курил, я доела кисловатый и соленый хлеб, собрала крошки и отправила их в рот, облизав пальцы.
   -- Не повезло тебе, -- повторил мой спаситель. Я украдкой глядела на него и невольно залюбовалась его лицом. Худое, обветренное, смуглое, с узкими темными глазами и неожиданно выразительным ртом -- мне захотелось провести по его щеке ладонью, почувствовать под пальцами горбинку носа. Иштван поймал мой взгляд, и уголки его рта дрогнули в усмешке. Я покраснела сильней и отвернулась.
   -- Что мне с тобой делать? -- рассеянно спросил он у веселого ручейка. -- Не могу же я таскать тебя за собой...
   -- Я умею готовить. И шить.
   -- Бродячая жизнь не для девчонки. Ты поела?
   Я кивнула.
   -- Иди помойся, -- велел он. -- Вода здесь холодная, но чистая.
   Вставать мне не хотелось, но Иштван был прав.
   -- Ты не будешь подсматривать? -- мне отчего-то не хотелось, чтобы он видел, как я раздеваюсь.
   -- На что у тебя смотреть? -- он взглянул на меня и опять усмехнулся. Я окончательно смутилась, ничего не ответила и поднялась.
   Пока я мылась и застирывала одежду, опять пошел мелкий дождь. Я то и дело оглядывалась на Иштвана, но он не поворачивался ко мне, как и обещал. Почему-то мне стало от этого горько, и я подумала, что вскоре мы расстанемся, и он забудет меня так же легко, как и спас. Вчера он шутил со служанками и просил у них поцелуй, и мне захотелось оказаться на их месте, просто чтобы отказать ему, не больше и не меньше.
   Я обозвала себя дурой, когда поняла, какие картины появляются перед моим внутренним взором, и принялась застирывать кровь еще усердней. Чем я действительно лучше шлюхи, раз думаю так о человеке, которого вижу второй раз в жизни? Я чуть не протерла дыру на месте кровяного пятна; теперь было бы хорошо разложить рубаху на солнце, чтобы оно выбелило ее, но у меня не было ни дня, ни часа, ни солнца.
   -- Я уж думал, ты утонула, -- Иштван с интересом взглянул на меня, когда я подошла к нему. Я куталась в косынку, плохо отжатая рубаха под корсетом неприятно липла к телу. Хорошо, хоть он завязывался спереди, иначе бы я умерла со стыда, прежде чем мне пришлось просить Иштвана помочь с ним справиться.
   -- Ты сама-то что думаешь делать?
   -- Не знаю... -- по правде, я действительно не думала о будущем. -- Могла бы помогать по хозяйству... Кому-нибудь.
   Иштван вздохнул.
   -- Не стоит тебе оставаться ни в Буде, ни в Пеште. История вышла громкая, а ну как на тебя взаправду все свалят? Родственников у тебя других тоже нет?
   -- Н-нет.
   -- Паршиво. Хотя и родственники бывают те еще.
   Я вспомнила тетку и согласно кивнула.
   -- Всегда страдаю за свой добрый характер! -- Иштван горестно покачал головой, но я заметила, что глаза у него озорно блеснули. -- Спину себе надорвал, пока таскал глупую девчонку, теперь еще и думай, что с ней делать: не продашь, не выкинешь. Я тут решил, знаешь, -- уже без балагурства добавил он, -- товар у меня сейчас плохо идет. Думаю, придется сходить на запад, где люди побогаче, да потратиться, еще чего купить.
   -- Я умею штопать и шить, -- робко вставила я. -- И стираю хорошо.
   -- Хоть на что-то годишься. Придется нам все-таки, как стемнеет, в город вернуться. А там раздобудем тебе одежку какую.
   Я переступила с ноги на ногу -- босиком стоять было прохладно -- и опять кивнула. Я не знала, как его благодарить, и что для него сделать, потому просто молчала.
   -- А ты продавал когда-нибудь девушек? -- неожиданно спросила я, вспомнив подложного "дядю". Не то, чтобы я боялась, что Иштван тоже окажется таким, но все-таки: что ему до меня?
   -- Каждую неделю, -- Иштван оскалился и встал, чтобы взвалить себе на плечи короб. -- Перевожу их через Карпаты, а там -- туркам в руки.
   -- Туркам?
   -- Конечно! Родичи как-никак. Что ты на меня уставилась? Разве я не похож на турка?
   -- Я думала, ты -- цыган...
   -- Баран тоже думал, что стричь ведут. Моя мать была турчанкой, так что я самый настоящий разбойник и грабитель. Породистый! Почему ты не падаешь передо мной на колени и не молишь о пощаде? Теперь тебе известна страшная тайна. Она стоила бы немало... -- он сделал зловещую паузу и буднично закончил, -- если б кому-то было до нее дело.
   Я неуверенно заулыбалась, но на сердце стало тепло. С Иштваном я чувствовала себя в безопасности; пусть он иногда и странно балагурил: то ли шутит, то ли нет.
   Мы отправились в путь, и по дороге он рассказывал мне забавные истории из своей жизни -- они так отличались от всего, что мне приходилось видеть вокруг! Там часто смеялись, проказничали, любили, заливали печали крепким вином, делали глупости, и мне показалось, пока я шагала босиком по нагретой солнцем земле, что передо мной распахнулось окошко в другой, счастливый мир. Не хотелось ничего говорить, ни о чем думать, и я совсем позабыла, что где-то позади по моим следам рыщет капитан.
  
   Глава одиннадцатая
  
   Когда зашло солнце, мы вошли в шумный и крикливый город. Я ухватилась за руку Иштвана, как вчера Якуб держался за мою, и позволила ему вести меня, куда глаза глядят. Никто не обращал на нас внимания, ни солдаты, ни прохожие; коробейник с простоволосой босой девицей никого не интересовал. Мы без приключений дошли до низенького каменного белого дома, на деревянной вывеске которого красовалась пузатая бочка. Иштван резко свернул налево, помог мне спуститься вниз по крутой лестнице, и мы попали в полутемный зал, где резко пахло хмельным пивом и паленой шерстью. Народу здесь сидело видимо-невидимо, все ели, пили, курили и разговаривали, оттого над людскими головами плыл вонючий сизый дым, и со всех сторон до нас доносились обрывки разговоров.
   Иштвана тут хорошо знали, и, пока мы пробирались между длинными столами и лавками, его то и дело окликали, хлопали по плечу, приглашали присесть и угощали пивом. Он отшучивался, порой вовсе не безобидно, но никто почему-то не сердился, и окружающие лишь заливисто хохотали.
   Он усадил меня поближе к очагу, над которым висела распятая волчья шкура, испещренная дырками и поеденная молью. Прямо к ней был приколочен деревянный щит с гербом: пивная кружка на клетке, прутья которой грыз волк. Иштван сел рядом со мной, поставив короб под стол, и к нам тут же подошла пышнотелая белокурая девица. Она оперлась рукой на столешницу, выставив плечо и грудь вперед. Она мне сразу не понравилась: слишком яркая, румяная, пышущая здоровьем.
   -- Явился -- не запылился, бродяга, -- вместо приветствия заявила она. Девица глядела на Иштвана так, словно хотела спрятать его в сундук.
   -- Чтобы полюбоваться тобой, радость меня.
   -- Глаза у тебя бесстыжие, -- притворно рассердилась та, но я видела, что она была рада его видеть. -- Отец о тебе вспоминал.
   -- Опять обещал кости переломать?
   -- Ворчал на тебя, что есть -- то есть. А это кто с тобой? -- она ревниво и неприязненно взглянула на меня. Я ответила ей тем же.
   -- Сестренка моя, -- спокойно ответил Иштван. -- Может, угостишь нас? Мне вина покрепче, а ей -- яблочного пива.
   Она вздернула подбородок и отошла, чтобы через несколько минут вернуться с двумя полными кружками. Пока ее не было, к нам успел подсесть смуглый оборванный бродяга, до глаз заросший бородой, и принялся величаво втолковывать Иштвану о деньгах, которые он вот-вот получит, а пока же ему нужно промочить горло, чтобы не помереть. Он важно поднял палец и изрек что-то на незнакомом языке, пояснив, что это название его болезни, которую нашел у него один знаменитый доктор из Пешта, магистр алхимии и кабалистики. Я уставилась на него во все глаза. До того мне не приходилось видеть бородатых мужчин, да еще таких говорливых. В свалявшихся волосах у него застряли крошки, куриные перья и песок, и он смешно шевелил усами, пока говорил, и жевал себе губы. Бродяга заметил мой взгляд, вскочил на ноги и галантно поклонился мне, представившись графом Канавским.
   -- Не знала, что графы бывают такие, -- прошептала я на ухо Иштвану. Он удивленно посмотрел на меня и расхохотался. Я надулась, но Иштван не обратил на это никакого внимания и дал графу медную монетку, наказав благодарить меня за эту милость. Тот проворно схватил пфенниг и спрятал его в рукаве, намереваясь подсесть ко мне поближе, но вернувшаяся с питьем девица шуганула его прочь.
   Она равнодушно поставила передо мной кружку и долго расставляла перед Иштваном закуску, почти касаясь его плеча грудью. Он шептал ей что-то на ухо, ласково обнимая за талию, и она хихикала, совершенно так же, как хихикал расшалившийся Якуб. Я уткнулась в кружку: яблочное пиво оказалось сладким и прохладным, и незаметно для меня оно быстро кончилось.
   Людей вокруг нас все прибавлялось, и вскоре я поняла, что мы уже сидим в тесном кругу галдящих, жующих, пьющих и курящих знакомых Иштвана. Я видела их всех впервые, но они отнеслись ко мне, как к равной, словно я действительно находилась здесь по праву, и угощали меня, и обращались грубовато, но ласково. На сердце стало приятно, и я осмелела и начала отвечать на шутки, изредка поглядывая на названного брата, пока не почувствовала, что наелась досыта, и глаза невольно начали слипаться.
   Я задремала под уютный гул голосов, прислонившись к плечу Иштвана. Позже, сквозь сон, я чувствовала, что меня куда-то несут и укладывают на соломенный матрас, накрыв грубой тканью.
   Меня разбудило солнце, и я приподнялась на локтях, чтобы осмотреться. Рядом со мной, разметавшись, дремал Иштван, а по другую сторону от него вчерашняя девица. Она цеплялась за него даже во сне, и я брезгливо подумала, что никогда не буду такой, как она. От избытка чувств я толкнула Иштвана в бок, и он тут же открыл глаза, как будто и не спал.
   -- Что случилось? -- голос у него со сна был хриплым и незнакомым.
   Я пожала плечами, и Иштван устало откинулся назад.
   -- Я уж думал, кто-то пришел, -- произнес он. -- У тебя такое потешное лицо со сна...
   Я фыркнула и выбралась из-под одеяла. Мне не хотелось с ним разговаривать. Пусть милуется со своей девкой.
   -- Ты что, расстроилась? -- он, кажется, улыбался. -- Вчера одна несносная девчонка так на всех зыркала, когда ко мне садились слишком близко, что я почувствовал, будто у меня появилась благонравная тетушка.
   -- Я не расстроилась.
   -- Вот и славно. Тогда переоденься. Марихен принесла тебе одежду своего младшего брата. Она у окна.
   -- Зачем мне мальчишеская одежда?
   -- А ты хочешь идти в этом? -- он кивнул на мой краденый наряд, и я покраснела. -- Смело. Мальчишкой тебе быть в самый раз -- одни кости, да и...
   Иштван не договорил, но так выразительно взглянул на мою плоскую грудь, что я все поняла.
   -- Куда уж мне до других, -- пробормотала я, но внутри меня поднялась ярость. Не всем же быть похожими на дойную корову, как Марихен!
   -- Не куксись, -- неожиданно мягко попросил Иштван. -- У тебя все еще впереди, Камила.
   Я ждала, что он скажет еще что-нибудь, но девица заворочалась и сладко потянулась, как кошка, прижавшись к Иштвану ближе. Негодование совсем захлестнуло меня. Я поджала губы и отправилась к окну переодеваться, пока они желали друг другу доброго утра с поцелуями и прибаутками.
   Увы, Иштван был прав. Мальчишка из меня получился, что надо: самый обыкновенный, непримечательный, и мне он вовсе не понравился -- нескладный, некрасивый и неуклюжий. Мужская одежда сковывала члены и сильно облегала в тех местах, о которых мне хотелось бы забыть, а без корсета я попросту чувствовала себя голой. Я отошла от ведра, из которого на меня хмуро и недовольно глядел смуглый малец, и расплела волосы, чтобы завязать их в длинный хвост, как носят мальчишки. Лента, которую я вынула из корсета, выскальзывала у меня из пальцев, и я никак не могла затянуть ее.
   -- Погоди, -- Иштван чмокнул Марихен в нос и неохотно вылез из-под одеяла. -- Так у тебя ничего не выйдет.
   Он подошел ко мне, бесцеремонно повернул лицом к сонной девице и в два счета справился с лентой.
   -- А мальчишкой твоей сестре быть лучше, -- хихикнула девица, сонно щурясь от утреннего света, падавшего из окна. Я вспыхнула, но промолчала.
   -- Но-но, -- шутливо укорил ее Иштван и нахлобучил мне на глаза старую шляпу с оторванной кокардой. -- Она вырастет и станет красавицей хоть куда; это возраст такой, лягушачий. Я уже присмотрел большую палку, чтобы отбиваться от женихов, которые будут просить ее руки.
   При словах о женитьбе девица тяжело вздохнула и отвернулась. Я злорадно подумала, что Иштван на ней все-таки не женится, но он подошел к ней и поцеловал ее в губы, и мое злорадство тут же улетучилось, а ее грусть исчезла.
   -- Мне надо сходить кой-куда, -- спокойно заметил Иштван и мягко, но настойчиво снял ее руки со своих плеч. -- Я недолго, на час, два. После обеда сегодня выходим в путь, Камила.
   -- В путь? -- голос у Марихен вновь упал. -- Но ты ведь только недавно говорил, что останешься здесь до осени.
   -- Недавно я и о сестре не думал. Не могу же я отправить ее с глаз долой и оставить на произвол судьбы?
   По ее лицу было ясно, что она только об этом и мечтает, но вслух она ничего не сказала.
   -- Осенью я вернусь, -- Иштван уже стоял у двери и застегивал свои туфли, всю ночь проветривавшиеся на окне. -- Если ты меня не забудешь, тогда и поговорим.
   -- Ненавижу тебя!
   -- А ночью совсем другое твердила.
   Марихен не нашлась, что ответить, и он благополучно скрылся за дверью. Я взглянула на девицу и заметила, что та беззвучно плачет. Слезы катились у нее по щекам, собирались на подбородке, и сейчас от ее красоты ничего не осталось: лицо сморщилось и покраснело, как у новорожденного. Мне почему-то стало ее жаль, хотя я вовсе ее не любила, и она мне даже не нравилась; я подошла к ней и сочувственно дотронулась до ее локтя.
   -- Ненавижу его, -- жалобно повторила она. -- Что ему стоит остаться?
   -- Он как ветер, -- тихонько ответила я. -- Никто его не удержит.
   Она хлюпнула носом.
   -- А я уговорила отца, чтобы он разрешил мне выйти за него! Отец даже отдаст нам половину от кабака, чтобы нам было на что жить. А твой брат!.. Ему словно плевать на деньги.
   Я не могла представить себе Иштвана толстым владельцем кабака и невольно заулыбалась.
   -- Он хороший, -- твердо сказала я.
   -- Это для тебя он хороший. Ты ж его сестра, он с тобой всегда будет рядом. И что тебе до всех его девок? Он даже ни разу не сказал мне, что любит... -- она еще горше заплакала.
   Я погладила ее по голове, и она не отстранилась, словно я была ее старше, а не наоборот. Я гадала, как они познакомились, и сколько действительно было у Иштвана девок, и думать об этом было мучительно, как лизать мерзлое железо, но и не думать об этом я не могла.
   -- А ты ему отомсти, влюбись в кого-нибудь другого, -- посоветовала я, и она взглянула на меня, как на умалишенную.
   -- Я не могу, -- дрожащим голосом ответила она. -- Вижу его и не могу... Может, ты уговоришь его остаться со мной?
   Я неопределенно пожала плечами, и она глубоко вздохнула.
   К возвращению Иштвана Марихен успокоилась и накрасилась, чтобы он не заметил, что она плакала. Мы успели позавтракать молоком, хлебом и остатками вчерашних жареных голубей, и, когда он вошел в дверь, я макала корку хлеба в молоко, чтобы положить ее за щеку: можно было посасывать ее и воображать, что это леденец.
   -- Гляди, кого я принес тебе, сестренка, -- Иштван спустил на землю черный и лохматый комок, бешено виляющий хвостом, и я чуть не подавилась от неожиданности. Он бросился ко мне и облизал мои пальцы, мокрые от молока, а затем обманом утащил у меня с тарелки оставшуюся корку. -- Добрый будет пес.
   Я потрепала дворняжку по голове, и из-под свалявшейся шерсти на меня взглянули умные карие глаза. Песик бил хвостом по полу так усердно, что мне казалось, будто он хотел проломить деревянный пол.
   -- Зачем вам собака? -- Марихен не смотрела на Иштвана, но все-таки позволила ему поцеловать себя в щеку.
   -- Подзаработать, - Иштван сел рядом с ней и взял из ее пальцев кувшин с недопитым молоком. -- Его можно выдрессировать ходить на задних лапах, выполнять приказы и давать представления по дороге. Давно хотел сделать номер - солдат Ее Императорского Величества. Только вообразите: научить его ходить, вытягивая лапы, как это делают солдаты, при команде "На плечо" -- он будет дрожать, а при слове "Огонь" -- притворяться мертвым...
   Он выпил молока прямо из кувшина и вытер ладонью белые усы.
   -- Тебя же повесят за такое кощунство! -- Марихен глядела на него с отчаянием, хотя мне идея показалась смешной и забавной. -- Почему ты не хочешь заняться достойным делом? Тебе не нужно будет бояться ни вербовщиков, ни разбойников!..
   -- Потому что не хочу, Марихен. Гляди, Камила, ты ему понравилась!
   Щенок лизал мне щеку, пока я чесала ему спинку и живот. У него были блохи, и я решила, что надо будет как следует его вымыть, прежде чем мы пустимся в дорогу.
   После обеда, как и обещал Иштван, мы отправились в путь. Марихен проводила нас до ворот и, хоть глаза у нее были на мокром месте, она держалась достойно. Никто из нас не торопился говорить, и, наверное, со стороны своим мрачным видом мы походили на похоронную процессию. То и дело нам навстречу попадались солдаты, и тогда мы благоразумно отступали в сторону, чтобы не привлекать излишнего внимания. Я была рада, что Иштван переодел меня мальчишкой, я перестала бояться пристального чужого взгляда, держалась уверенно, и если кто глядел на меня подозрительно, то только торговки и лоточники, которые боялись, что я стяну их товар. Процессию возглавлял песик, которого мы назвали Арапом из-за черной шерсти. В зубах у него была дохлая крыса, и Иштван пошутил, что Арап идет с таким гордым видом точно знаменосец, и оборванной армии - положен такой же штандарт. Я засмеялась шутке, но Марихен даже не улыбнулась.
   Как только мы вышли за ворота, я отошла в сторону, чтобы дать им время попрощаться наедине. Они целовались, и усилием воли мне пришлось заставить себя думать о чем-то ином. Я ругала себя бесчувственной, что так быстро перестала горевать о подруге, но мне было хорошо в этот яркий и солнечный день, и птицы щебетали в ветвях так славно, что при воспоминаниях об Аранке меня охватывало смутное чувство легкой грусти и надежды. Интересно, похоронили ли ее? Найду ли я ее могилу, если когда-нибудь, через много лет, вернусь сюда? Или тело отдали жирному доктору, как и Марию, чтобы студенты-живодеры изучали на ней свою богопротивную науку? Щеки моей коснулась невидимая паутинка, и мне она показалась знаком, будто моя подруга утешала меня. Присмотри за Якубом, мысленно попросила я у нее. Жаль, что мне не удалось самой проводить его к родителям, но на госпожу фон Альтхан можно положиться, сказала я ей. Тебе бы она понравилась, добавила я. И Иштван тоже. Мне немного страшно уходить неизвестно куда, призналась я, и ветер в листве зашумел громче. Но даже мысленно я не решилась спросить, как все сложится дальше, и встретимся ли мы еще когда-нибудь с Якубом; мне кажется, я слишком боялась получить ответ.
   Позади меня раздался звук пощечины, и я обернулась к влюбленным. Марихен уходила, гордо вскинув голову и нарочито улыбаясь солдатам у ворот, а Иштван глядел ей вслед, потирая щеку. На лице у него застыло непонятное мне выражение: смесь тоски и досады. Он заметил, что я уставилась на него, и невесело улыбнулся.
   -- Тебе больно? -- тревожно поинтересовалась я.
   -- Укус мошки, -- беззаботно отозвался он, хотя взгляд его по-прежнему был печален. -- Не обращай внимания.
   Мне было интересно, что произошло между ними, но я помалкивала, и мы молча побрели под начинавшимся дождем на запад.
  
   Глава двенадцатая
  
   Дорога оказалась трудней, чем я могла себе только представить. Мы месили грязь, переходили ручьи вброд, иногда сворачивали с наезженного тракта в сторону, чтобы сократить путь, и тогда нам часами приходилось пробираться через кустарники и сбивать себе ступни о корни деревьев и каменистые склоны. В первое время я так уставала, что засыпала сразу, как только садилась, даже не дождавшись скромного ужина. В холодные ночи, если вечер заставал нас в лесу или в поле, Иштван грел меня своим телом, и мы ютились под двумя одеялами, и я привязывалась к нему все крепче. Днем мы обычно заглядывали в какой-нибудь городок или деревню на пути, и, пока я показывала фокусы ученого Арапа на площади или просто бродила по окрестностям, Иштван успевал пройтись по богатым домам, чтобы предложить скромный товар служанкам, а вечером мы покупали на крейцер черных колбасок и хлеба в дорогу. Больше всего я любила запах жареной на сучке венгерской колбасы!
   Не обходилось и без неприятностей. Как-то раз я встретила трех бродячих оголодавших оборванцев с забавными зверюшками на поводках, и мальчишки приняли меня за соперника, отбивавшего у них хлеб выступлений. Во второй раз в жизни мне пришлось драться -- жестко, по-мальчишески, чтобы показать этим лягушатникам, что в чужой стране надо уважать чужие обычаи. Нас помирил Иштван, он пригласил детей поужинать вместе с нами. Эта мысль мне не понравилась, и я проворчала, что они, наверное, обворуют нас ночью и сбегут, но Иштван только посмеялся надо мной и обозвал глупенькой. Он оказался прав: французские голодранцы оказались ребятами честными, и на добро ответили добром; в благодарность за сытный ужин они показали, как дрессируют своих сурков, и после я попробовала научить Арапа новым трюкам. Этим ребятам пришлось хуже, чем мне; собственные родители отправили их зарабатывать деньги бродяжничеством больше года назад, и четверо уже нашли свою смерть в чужом краю от болезней и голода.
   Забавно, но раньше я думала, что нет места хуже, чем дом греха, и нет больше страданий в мире, чем среди девушек, которым приходится продавать себя, однако, пока мы шли с Иштваном по землям Империи, я узнала, что у нужды и боли -- тысяча лиц, и всякий раз лица эти разные. Солдаты были несчастны, потому что их пригоняли из других краев, заманивали обманом на службу, и много лет они не видели своих родных, лишаясь всего, что у них было в загашнике воспоминаний; крестьяне были несчастны оттого, что им приходилось в поте лица работать на господина, и каждый год они боялись неурожая, но наводнения, ураганы, грозы, пожары часто пожирали их скромный труд, на радость соседям, которые могли продавать хлеб втридорога; горожане и мастеровые были несчастны, барахтаясь среди моря налогов; торговцы были несчастны, потому что не могли сохранить своего богатства; даже разбойники были несчастны, как озлобленные звери, загнанные в ловушку. Студенты и священники, дети и старики, мужчины и женщины - в подлунном мире для каждого находилась своя ноша, и не всегда ее можно было нести с достоинством. Пьянство и обман, жестокость и мучения царили в каждом закоулке Империи, и тем удивительней было видеть людей милосердных и добрых, которые искренне надеялись на Бога и верили в светлые времена.
   Я делилась размышлениями с Иштваном, но он говорил, что несчастье проходит, потому что главное -- кто идет рядом с тобой, кому ты можешь доверять. Если бы мир состоял только из бед и потерь, люди бы давно опустили руки и жили, как придется, не обращая внимания на день завтрашней. Еще он говорил про людей сильных и слабых, умных и глупых, прозорливых и незрячих, что каждый сам кормит в себе то, что ему кажется верным. Многое из его слов мне было неясно, но я любила смотреть на его лицо, когда он рассказывал, и мне все еще хотелось, чтобы он поцеловал меня.
   Девицы липли на него, как мухи на мед, и мне было больно, когда он оставлял меня на вечер ради какой-нибудь красавицы. Он видел, что я ревную, но вечно твердил, что я еще слишком маленькая, чтобы понимать, что мне самой нужно, а что нет. Я знала точно, что мне нужен только он, но, кажется, для него была всего лишь обузой. Единственным слушателем моих злоключений и переживаний был Арап, подросший и заматеревший за время нашего путешествия. Я жаловалась на жестокосердность Иштвана, восхищалась его веселым нравом и хитрым умом, и на сердце становилось легче.
   Мы шли долго, и только через три недели добрались до имперской столицы и остановились в одной из окрестных деревушек. Мне хотелось хоть одним глазком взглянуть на волшебные дворцы, сады и церкви Вены, потому что я слышала, -- она подобна раю на земле. Иштван посмеялся надо мной и сказал, что сомневается, будто и в настоящем раю так хорошо, как говорят, но возражать не стал, только строго-настрого запретил давать любые представления в городе, чтобы не побили нищие или не забрала местная стража. Он хотел проводить меня, но я была на него обижена из-за очередной возлюбленной и втихаря сбежала вместе с верным Арапом.
   Город показался мне гигантским и шумным, и я ходила по его узким улицам, раскрыв рот. Здесь пахло выпечкой, кофе, навозом, мокрыми опилками и свежими овощами; даже слуги в этом городе одевались богато и чисто, что уж говорить о знатных дамах и господах. Пару раз мне дали по шее, когда я зазевалась на пути у экипажа, но почему-то я не чувствовала даже обиды, ошеломленная суетой и красотой этого города. Если и было где-нибудь счастье, то оно точно пряталось здесь, и только сейчас я поверила, что Якуб, наверное, не выдумывал, когда твердил о всадниках в леопардовых шкурах.
   После того, как усталость и голод взяли свое, я забрела в церковь и долго слушала службу, вновь переживая увиденные чудеса и роскошь. Я казалась себе песчинкой в этом городе, которую может подхватить ветер и унести в неизвестность, маленькой, глупой, темной и неопытной девчонкой, и здесь я поняла, почему Марихен так хотела, чтобы Иштван осел на одном месте. Под ногами у меня кто-то громко вздохнул, и я вздрогнула: Арапу надоело ждать меня на улице, и он пробрался внутрь. Рядом со мной появился служка, едва ли старше меня, и сердито заявил, что собакам в Божьем доме не место. Мне хотелось заявить, что некоторые люди гораздо хуже собак, но никто не возражает против их присутствия, да только я вовремя прикусила язык.
   Мы вышли на высокое крыльцо, и меня бесцеремонно отпихнули в сторону люди в одинаковых париках и темно-зеленых камзолах, расшитых серебром. Я схватила Арапа под мышку и зачарованно глядела на прекрасную госпожу, которая поднималась мне навстречу. Она была так бела, так душиста, что будь я и в самом деле мальчишкой, то бесповоротно бы в нее влюбилась. Меня толкнули в спину и сбили шляпу с головы, и кто-то прошипел, что в присутствии особ знатного рода надо встать на колени, раз уж моя рожа попалась им на августейшие глаза. Госпожа заметила меня и ласково улыбнулась, сделав жест поджарому, худому слуге. В следующую минуту в мою шляпу упал целый золотой флорин, и я оцепенела от такой щедрости.
   Как только госпожа скрылась в дверях, первым делом я подхватила свою заношенную и потрепанную треуголку, пока никто не украл моих денег, и что было сил бросилась прочь. Арап мчался за мной, с визгом и лаем, а сзади ругались и проклинали меня, и кто-то запустил мне в спину камнем. Золотой флорин! На эти деньги можно было купить себе новой одежды, или хорошего табака Иштвану, или оставить их про запас, если грянут нежданные расходы, или каждый день этого месяца досыта есть. У меня еще остались деньги Ари, но я отдала их Иштвану, мне казалось, что у него они будут целей.
   Я остановилась, когда забежала на кривую улочку, и здесь, глядя на глухую стену дома с одиноким зарешеченным окошком наверху, поняла, что заблудилась. Восторг мгновенно схлынул, и я беспокойно подумала, что скажет Иштван, если сегодня я не вернусь. Дома безмолвно окружали меня, и мне стало не по себе -- город вмиг обернулся чужим и опасным.
   Когда начало темнеть, мне ничего не осталось делать, кроме того, как пересилить себя и начать спрашивать дорогу. Не все жители Вены оказались жестокими к чужой беде, и в хлебной лавке у площади с высоким собором меня сытно и задаром накормили, когда я волочила ноги мимо. Худая, беспокойная хозяйка прониклась ко мне симпатией и даже предложила остаться переночевать, чтобы мне не пришлось идти в темноте. За окном колебался огонек фонаря, и в печной трубе стонал ветер, мне не хотелось выходить в ночь. Но я думала об Иштване, ведь он остался совсем один по моей самоуверенной глупости; должно быть, сейчас он волновался обо мне, и отказала доброй женщине, нижайше поблагодарив ее за милосердие.
   Дело клонилось к десяти вечера, когда мы с Арапом перешли деревянный мост через ров, окружавший высокие стены Вены. И я, и пес уже в это время ложились спать, и теперь, сонные, измотанные, поплелись по наезженному тракту. У города нам еще попадались люди, и какое-то время мы шли за большой семьей, торговавшей капустой на венском рынке. Они громко смеялись, ругались и подначивали друг друга, потому, когда наши пути разошлись, мне показалось, что мир неожиданно опустел. Идти оставалось не так далеко, через осиновую рощицу и пшеничное поле, но сил уже не было, и мы шли все медленней.
   Луна то появлялась, то исчезала за рваными облаками, и мне то и дело казалось, что за нами кто-то крадется. Арап не отходил от меня далеко, но в темноте я видела только его силуэт на светлой дороге да тревожные блестящие глаза, когда он глядел на меня с немым укором: почему мы все еще куда-то идем?
   Дезертиров мы встретили у самого выхода из леска, там, где дорога делала крутой поворот. Я сразу почувствовала неладное, как только услышала их хриплые голоса, и спрятала золотой флорин в рот, на случай, чтобы они не смогли его отнять. Арапа я схватила за тряпичный ошейник и потащила в лес; я думала спрятаться и подождать, пока они пройдут мимо. Но глупый пес принялся упираться и лаять, и внутри меня все обмерло.
   Они вышли прямо на меня: маленький и большой, в мундирах не по росту - как будто ради шутки поменялись друг с другом.
   -- Мальчишка и его шавка, -- хрипло и невнятно произнес большой и подошел ко мне близко. Лицо у него было драное, наполовину в парше. -- Есть у тебя пожрать?
   Я помотала головой.
   -- А деньги?
   Я опять отрицательно покачала головой.
   -- Мальчонка немой, - неожиданно ласково произнес второй, и мне стало жутко от его взгляда. -- Это хорошо. Ничего не расскажет.
   -- Он и так ничего не расскажет, -- проворчал большой. -- Убьем его и заберем одежду. Старье, но за нее дадут денег.
   Арап вырвался из моих рук и заливисто залаял. Маленький, не глядя, пнул его ногой, и мой бедный пес взвизгнул от боли.
   -- Придуши его, -- так же ласково велел маленький, не меняя кроткого выражения лица. Арап поджал хвост и попятился, точно смекнул, что они хотели сделать. Верзила схватил его, но мой пес укусил его за палец, и драный грязно выругался. Он швырнул Арапа на дорогу, и тот со всех ног бросился прочь, оставив меня наедине с бандитами. Я хотела последовать его примеру и отступила на шаг, но маленький ловко схватил меня за руку и заглянул мне в лицо. От него несло луком, водкой и немытым телом.
   -- А он чистенький, -- с удовлетворением заметил маленький и провел грязной рукой по моему лицу. -- После той девки три дня прошло. Не хочешь попробовать его задок? -- Драный неразборчиво проворчал, и маленький продолжил, уже обращаясь ко мне: -- Если будешь послушным, твоя душонка останется при тебе.
   Я пнула его под колено и рванулась прочь, оборвав обшлаг камзола. В два шага драный догнал меня и повалил на землю, накрыв своим телом.
   -- Сопротивляется, -- удовлетворенно констатировал маленький. -- Держи его, я стяну штаны...
   Я брыкнулась еще раз, и мне достался такой удар по голове, что в ушах зазвенело, и перед глазами поплыл туман. Они грубо раздевали меня, осыпая ругательствами, обрывая пуговицы с моей одежды, где-то вдалеке лаяла собака, а мой рот наполнился слюной с привкусом металла, крови и пыли. Неожиданно раздался громкий выстрел, и тяжесть чужого тела исчезла. Я вслепую поползла куда глаза глядят, пока не оказалась в мокрой от ночной росы траве, и здесь мне стало нехорошо.
   Очнулась я от того, что кто-то держал меня на руках. Я все еще была наполовину раздета, и ночной ветер холодил мой голый зад. Голова болела от удара, и я заревела от стыда и обиды.
   -- Бедная моя сестренка, -- послышался голос Иштвана, и я расплакалась еще пуще. Во рту что-то мешало, и я выплюнула монету себе на грудь.
   -- Я слышал о ведьмах, у которых изо рта падают змеи и жабы, -- серьезно сказал Иштван, -- а ты, наверное, волшебница, раз плюешься золотыми флоринами. Плюнь в меня еще пару раз, и нам не придется больше бродить по свету.
   Я крепко обняла его, и он погладил меня по голове.
   -- Они не успели ничего с тобой сделать. Жаль, я промахнулся.
   -- От-откуда у тебя п-пистолет?
   -- Занял в обмен на бутылку вина, -- Иштван взял монету и вытер ее о камзол. Он спрятал ее и помог мне одеться, потому что у меня так дрожали руки, что я не могла застегнуть оставшихся пуговиц. -- Я весь вечер думал, с тобой что-то случилось. Обошел все окрестности, спрашивал у каждого встречного, не видели ли тебя. Арап выбежал прямо на меня из лесу. Порвал мне штаны, пока тянул назад.
   Я опять уцепилась за его шею и заглянула ему в глаза. Он промокнул мне слезы пальцами, и в темноте мне показалось, что Иштван смотрит на меня как-то особенно, совсем не так, как раньше, и потом его губы коснулись моих. Поцелуй словно очистил душу, страх ушел, слезы высохли, и я уже не думала ни о чем, кроме того, что сбылось то, о чем я мечтала все эти долгие дни. Мы ничего больше не говорили друг другу, но это было и не нужно -- в молчании таилось больше, чем мы могли сказать за всю жизнь.
   Рядом громко зевнул Арап, и Иштван неожиданно отпустил меня.
   -- Прости, -- коротко обронил он, и все, что возникло между нами, разрушилось.
   -- За что?
   -- За то, что я болван.
   Мне хотелось возразить, но не было сил спорить.
   -- Это потому что я некрасивая, да? -- на душе опять стало смутно.
   Он покачал головой.
   -- Пошли назад, -- после короткого молчания велел Иштван. -- Выпить бы тебе теплого вина и лечь спать.
   Он встал и поднял меня с земли. Пес тоже вскочил и бешено завилял хвостом, радуясь, что все в порядке.
   -- Ты думаешь, я некрасивая... Или маленькая.
   -- Вот сейчас я думаю, что ты пилишь меня, как старуха своего мужа, -- уже почти весело отозвался он. -- Ты красивая и глазастая. Но целоваться не умеешь.
   Я хотела возразить, но он потрепал меня по голове, как маленького ребенка.
   -- Поговорим об этом года через три, Камила. Ты подрастешь, и я, может, найду себе нормальное занятие. Не вечно же бродить по дорогам да якшаться с бандитами... Сколько тебе сейчас? Тринадцать?
   -- Почти четырнадцать, - я набавила себе больше полугода.
   -- Мелюзга. Подожди пару лет, и я женюсь на тебе.
   -- Правда?
   -- Не знаю. Тебе-то зачем такой муж, у которого в кармане шаром покати?
   -- Ты опять смеешься надо мной, - упавшим голосом пробормотала я.
   -- Хуже было бы, если б я плакал, как баба.
   Иштван легонько подтолкнул меня, и мы зашагали по узкой дороге. Вначале я еще бодрилась, но, в конце концов, Иштван посадил меня на закорки, потому что идти я больше не могла. К середине ночи мы дошли до скотного двора, где нам разрешили переночевать, и я уснула на сене в обнимку с Арапом.
   Наутро у меня болело все тело, и я еле поднялась, чтобы умыть лицо и руки. Иштвана и его короба рядом уже не было, и я обрадовалась, потому что из деревянного ведра на меня смотрел перепачканный мальчишка с соломой в волосах. Я зачерпнула воды горстью, вытерла лицо и жадно напилась. В сарае резко пахло коровами и навозом, но мне показалось, что нет запаха уютней.
   Иштван вернулся позже, когда солнце уже высоко взошло, и принес кусок козьего сыра с пшеничной лепешкой. Короба при нем не было, и пистолет тоже пропал. Он ни словом не обмолвился о вчерашнем, и я тоже помалкивала.
   -- Готова идти? -- деловито спросил он.
   -- А торговать? -- я исподлобья взглянула на его смуглое лицо.
   -- Как-нибудь в другой раз.
   -- Почему?
   Он весело махнул рукой, но я видела, что он не договаривает.
   -- Почему? -- настойчиво поинтересовалась я.
   -- Потому что нечем, -- неохотно признался Иштван и состроил грозную рожу. Он коротко признался, что вчера оставил в залог за пистолет весь свой товар и штоф водки, а сегодня тот человек уже исчез из кабака. Это было нехорошим знаком, и Иштван на всякий случай спрятал оружие в надежном месте, чтобы не вызывать подозрений; просто так, без лишних вопросов, его не продашь, а болтаться на виселице или лежать под палящим солнцем на колесе с переломанными костями из-за подозрения в убийстве ему не хотелось.
   Я вздохнула, но он велел мне не печалиться и держать выше нос. Нищий да бездомный -- тот же король, так сказал Иштван, никому не должен и ходит с богатой свитой из вшей да блох. Если что случится, то нищему терять нечего, кроме головы, а король положит на жертвенный алтарь все, что у него есть. Иштван предложил нам побыть для разнообразия королями в изгнании, и мы вновь отправились в путь, отблагодарив добрых хозяев, которые приютили нас. Теперь я не отходила от Иштвана ни на шаг, и всякий раз вздрагивала, когда видела на дороге людей, напоминавших моих вчерашних насильников, но он успокаивал меня: не словом, но жестом.
   Шли мы медленно. Арап хромал на одну лапу, мне хотелось лечь на обочине и уснуть от усталости и ломоты в костях, и только Иштван не закрывал рта, чтобы развеселить меня. Мне нравилось его слушать, но мое сознание точно колебалось между явью и сном, и я иногда точно проваливалась в колодец, где теряла нить его голоса. Наш вчерашний ночной разговор то и дело всплывал у меня в памяти, а когда я вспоминала о поцелуях, в животе у меня рождалось какое-то слабое томление.
   К обеду мы дошли до Вены, и на мосту через ров нас остановили стражники. Они приняли нас за бродяг, но Иштван наплел им душераздирающую историю о том, что пришел помочь с похоронами дальнему родственнику. Один из стражников оказался родом из его краев, и они заговорили по-унгарски, вспоминая общих знакомых. Офицер не собирался нас отпускать, пока Иштван не показал ему исподтишка серебряную монету. Они оставили меня на попечение караульных и отошли в сторону, чтобы без помех договориться о взятке. На жаре мне захотелось пить, и я все-таки решилась попросить воды у стражников. Унгарец отвел меня к бочке у крепостной стены и расщедрился настолько, что зачерпнул воды своей помятой медной кружкой. Я жадно выпила ее до дна, но вода оказалась такой холодной, что мне показалось, будто в горло и живот напихали льда. Лицо запылало, и я приложила кружку ко лбу, чтобы снять жар, однако она быстро нагрелась и обожгла меня. Мелькнуло обеспокоенное лицо стражника в белом парике, белом, как выбеленная ткань, как выветренная кость, потом появился Иштван, и темнота выползла из прохода под аркой ворот, чтобы окутать меня плотной пеленой. Я не теряла сознания, но мир сомкнулся до золотого флорина, и все, что осталось за пределами этого круга, для меня не существовало.
  

Часть третья

Тетушка Амалия

   Глава тринадцатая
  
   Бред и жар не отпускали меня три недели, и все эти дни мне казалось, что я плыву в лодке по темной, бесконечной реке, по берегам которой тянулся унылый ивняк. Мне хотелось утонуть в спокойных волнах, чтобы отведать прохлады и заглушить боль, выжимавшую каждый член моего тела, но я не могла выйти из лодки, и я плакала от бессилия, потому что жажда и желание истязали меня, день за днем, минута за минутой. Изредка лодка исчезала, и тогда я видела обеспокоенного Иштвана, или светлый чепчик незнакомой женщины, или блестящую оправу очков, за которыми скрывались чужие, холодные глаза.
   Когда сознание вернулось ко мне, я была так слаба, что еле-еле смогла повернуть голову, чтобы взглянуть, кто сидит за столом, на котором горит свеча. Мое тело казалось чужим, неподатливым, но жар исчез, и в первый раз за долгое время мне было хорошо, несмотря на сильную слабость и жажду.
   Огонь свечи отражался от мелькающих спиц, и я зажмурилась. Тот, кто вязал, подошел ко мне, и мягкая рука, пропахшая деревянным маслом, коснулась моего лба. Я хотела спросить, где я, но из горла вырвался лишь хриплый клекот. Мне приподняли голову, и медный край ковшика ткнулся в сухие губы. Я почувствовала вкус отстоявшейся воды, смешанной с вином, и жадно принялась пить. Утолив жажду, я отвалилась от ковшика назад на матрас, и комната со свечой закружилась вокруг меня.
   -- Спи, спи... -- тихо забормотала женщина. -- Отдыхай, девочка. Набирайся сил и славь Непорочную Деву за свое спасение.
   "Я опять девочка".
   Сил удивляться не было, и я провалилась в сон без сновидений и иссушающего жара.
   Утром мне стало лучше, и я смогла разглядеть свою сиделку. Ей было лет сорок, и она показалась мне старухой, пока хлопотала по хозяйству: чистенькая, опрятная, в темной одежде, какую носят небогатые женщины - юбка выше лодыжек, толстые чулки, жакет на деревянных пуговицах; но она преданно заботилась обо мне, и я была ей благодарна, хоть и не знала ее имени.
   -- Где Иштван? -- мой голос гулко отразился эхом в голове. Женщина споро прибиралась, и шорох от метлы мешался с шумом дождя за окном. В комнате царил полумрак и пахло сыростью.
   Женщина помедлила, прежде чем обернуться. Она зажала метлу подмышкой и бесшумно подошла ко мне. Она погладила меня по голове, как будто готовила к тяжелым вестям, и у меня на душе стало беспокойно.
   -- Где он? -- настойчиво повторила я.
   -- Твой брат уехал три дня назад, -- неохотно сказала она.
   -- Уехал?..
   -- У него закончились деньги. Ты долго болела, а доктора и лекарства стоят нынче дорого. Последние монеты он оставил мне, чтобы я позаботилась о тебе, -- она запнулась в конце, и я не сразу поняла, что Иштван подразумевал не только мое выздоровление, но и похороны.
   Я вздохнула. Горячая слеза скатилась по моей щеке, но жесткие пальцы смахнули ее.
   -- Не надо плакать, Камила. Он вернется через несколько месяцев, как только сможет. Тебе повезло с братом. Я принесу тебе поесть.
   Я покачала головой, но она не слушала меня и правильно сделала.
   Когда запах мучных поджаристых клецок в овощном бульоне коснулся моих ноздрей, мне тотчас захотелось есть. Удержать ложку в кулаке мне было еще нелегко, и добрая женщина покормила меня, хотя я очень стеснялась, что затрудняю ее. После еды у меня опять начали слипаться глаза, и я проснулась через несколько часов, когда пришел доктор. К счастью, он ничем не напоминал того доктора, и даже не стал меня осматривать: только спрашивал хозяйку о моем самочувствии, аппетите и настроении, всякий раз властно взмахивая рукой, когда я пыталась открыть рот, рассматривал на свету горшок с мочой и строго глядел на меня сквозь позолоченные круглые очки, похожий в них на ученую сову. На прощание он оставил рецепт на чудодейственные пилюли и сказал, что теперь его можно звать, только если мне неожиданно станет хуже. Я слышала, как за дверью он негромко сказал хозяйке, что удивлен тому, что я выжила, и поторопился позавчера с советом найти священника. Я хотела обрадоваться своей живучести, но не смогла: внутри меня было пусто, как в армейском барабане, и только тоска по Иштвану свернулась под сердцем. Кто же будет говорить со мной и подбадривать в плохие дни? Несколько месяцев казались бесконечным сроком, и я радовалась только тому, что он не остался один, но взял с собой Арапа.
   Хозяйка дома была вдовой, и ее муж когда-то задолжал отцу Иштвана, в те незапамятные времена, когда не началась в нашей стране война, а я еще не родилась. Ее звали Амалией Эртингер, и, хоть она просила называть ее просто тетушкой Амалией, в первое время я все время сбивалась и вежливо обращалась к ней, как к госпоже. Она неотлучно сидела у моей постели, неразговорчивая, но неизменно ласковая, втирала мне в кожу смоляное масло от пролежней, терпеливо кормила с ложечки и выносила за мной поганое ведро, пока остатки болезни окончательно меня не покинули, и я не встала на ноги.
   За окном все чаще шел дождь, и низкое осеннее небо предвещало скорую зиму. Я ждала, что Иштван вернется, но он с моим добрым псом точно сгинул где-то на дорогах Империи и не прислал ни единой весточки. Я помнила, что он не любит писать, хоть и умеет, и заговаривала свое ожидание тем, что расспрашивала об Иштване тетушку Амалию, как только выдавалась свободная минутка. Она призналась, что в первый миг не узнала его и пустила нас лишь из христианского сострадания, но потом, когда Иштван предложил ей денег за доброту и напомнил название городка, откуда был родом, тетушка Амалия слепо уверовала, что он действительно сын своего отца. Она добавляла, что даже если б это было неправдой, его забота обо мне искупила бы любую ложь: каждую ночь Иштван сидел у моей постели, смачивал мои губы водой, когда мне хотелось пить, обмахивал меня от комаров и мух, кормил меня бульоном и размоченным хлебом, менял грязное белье, и все с шутками, как будто ему было вовсе не в тягость наутро идти и искать работу, чтобы купить мне еды на вырученные деньги. Добрая женщина дивилась, что мы с ним не сильно похожи, и жалела наших родителей; только от нее я узнала историю его семьи, сославшись на слабость памяти. Мать у него взаправду была турчанкой, дочерью купца из Измира; обманом и хитростью отец Иштвана похитил ее из родительского дома, покрестил и женился. Сам он служил в унгарском пехотном полку графа Йозефа Эстерхази, где и познакомился с будущим мужем тетушки Амалии. Еще до войны он ушел в отставку, завел сапожное дело и намеревался спокойно жить с молодой женой и новорожденным сыном, но местный люд невзлюбил чужеземку, и по окрестностям прошел слух, что она колдунья и нарочно накликала неурожай да волнения. Когда началась война, их дом подожгли. Она успела вынести ребенка из огня, но умерла от ожогов. Отец Иштвана крепко запил и за несколько лет пропил все, что у него было; а потом замерз пьяным в поле, оставив Иштвана сиротой. Мы были похожи с ним и в этом, и мне показалось, я поняла, почему он пожалел меня, когда за мной гнался капитан.
   За время болезни я сильно вытянулась. Последние деньги ушли на шерстяную ткань, чтобы сшить теплой одежды на зиму, и на сапожника, чтобы заказать какую-никакую обувь. Тетушка Амалия была так добра, что не взяла с меня денег за то, что я живу в ее доме и доставила столько хлопот. Она даже говорила, что, если бы у нее были какие-нибудь доходы, кроме маленькой пенсии за погибшего на войне мужа, она бы оставила меня у себя, но, увы, она еле-еле сводила концы с концами: не было у нее ни детей, ни родных, кто мог бы присылать хоть несколько крейцеров каждую неделю. Три чистые пустые комнаты, кухонька и маленький дворик, неподалеку от ткацких мастерских -- в Нойбау дома стоили дешево и селились здесь бедняки да рабочие -- вот и все ее богатство. Я помогала ей, как могла: сначала с хозяйством, а потом и с деньгами -- нанималась стирать к прачкам по понедельникам, когда им не хватало рук во время большой стирки, а в остальные дни торговала лепешками, которые сама пекла из грубой муки. Здоровье у тетушки Амалии оказалось слабым, и по ночам, как только наступили холода, она долго кашляла, сотрясаясь всем телом. Доктор говорил ей, что кашель этот рано или поздно дойдет до сердца -- оттого нельзя ей ни тяжело работать, ни волноваться лишний раз, и когда я вспоминала эти слова, то думала, что приношу ей много волнений и тревог, и она может умереть из-за меня, как и все, кто меня любил. Рассказать ей о нашем с Иштваном обмане я так и не решилась, как и о своей судьбе, но иногда она смотрела на меня так ласково, что мне казалось: ей все равно, кем бы я ни была.
   Тетушка Амалия не одобряла мои тщетные попытки заработать денег, но отговаривать меня не пыталась. Прачки всякий раз находили к чему придраться: то цвета поблекли, то шов на платье разошелся; одежду они стирали господскую, и всякий раз с меня удерживали до половины обещанной суммы, хотя платили им щедро. Спорить с ними у меня не хватало сил и смелости, я боялась, что в следующий раз мне вообще не заплатят, но утешалась тем, что приношу в дом хоть что-то. С лепешками возни было не меньше. Я вставала в три утра, чтобы растопить печь и замесить простое тесто на воде, за час пекла большую горку и в шесть выходила на улицу с корзиной. Продать их надо было быстро, чтобы они не заветрились и не окаменели, но и на улице подстерегали опасности: воришки, которые не брезговали ни деньгами, ни лепешками, истощенные инвалиды и попрошайки, которые канючили так жалобно, что нельзя было не дать им одну-две лепешки, солдаты, которые ради развлечения порой гоняли лоточников, да иногда некоторые знатные дамы и кавалеры забавлялись тем, что нарочно пускали коня рысью, и тогда нужно было успеть увернуться и не рассыпать товар. Торговля шла ни шатко, ни валко, и те лепешки, что оставалось, я обычно приберегала себе на ужин. Это были однообразные, утомительные, осенние дни, и к концу первого месяца мне казалось, что у меня не было иной жизни. Знала я одно: мне она нравилась больше, чем та, которую сулила мне мадам.
   Я с трепетом считала дни до зимы. Когда станет холодно, как мне ходить часами по улицам в моей худой одежке? Про стирку я даже боялась думать; говорили, что денег зимой платят больше, но тетушка Амалия скептически хмыкала всякий раз, как я об этом заикалась, и я видела, какие распухшие и потрескавшиеся руки у бывалых прачек. Они жаловались на ломоту в костях, и что зимой легко подхватить лихорадку, и еще о том, что, не дай Бог, упадешь в воду: если выберешься, то сляжешь в постель на несколько месяцев. Мне было, о чем подумать, но я ждала, что Иштван вернется, и готова была делать все, что поможет мне выжить до его возвращения. Я верила его обещаниям.
   Одной ночью, когда тетушку Амалию мучил особо жестокий кашель, она подозвала меня к своей постели. Я еле разлепила глаза и поднялась, чтобы заварить ей травяного отвару, но она остановила меня словами, что ей ничего не нужно.
   -- Бедная девочка... Совсем замучилась со мной, -- вот что она сказала еще, и я насупилась. Мне не нравилось, когда меня жалели, и я вовсе не мучилась. Она закашлялась и погладила меня по руке. После того, как приступ прошел, тетушка Амалия продолжила:
   -- Хватит тебе еле сводить концы с концами... -- она говорила тихо, как будто ветер шелестел осенней листвой. -- Вчера я была у господ, которым служила несколько лет назад... Я замолвила о тебе словечко... Ты исполнительная, работящая... Они возьмут тебя служанкой...
   Ее вновь скрутило сухим, каркающим кашлем, и она кашляла так долго, как будто хотела выкашлять все свои внутренности. Я смешалась, не зная, как поблагодарить добрую женщину: работать в доме, а не под открытым небом -- счастье. Она истолковала мое молчание превратно и поспешила утешить:
   -- Они хорошо платят и дают одежду. Отпускают на праздники и в церковь.
   Я вздохнула.
   В церковь я ходила теперь нечасто: долог список тех, кого надо было помянуть и кому пожелать здоровья, а времени не хватало. Обычно я заглядывала туда ненадолго, постоять в тепле, среди красоты, и передохнуть от забот.
   -- А как же вы?
   -- Господь позаботится, -- уверенно сказала тетушка. Глаза у нее лихорадочно блестели, и она не отпускала меня до тех пор, пока я не пообещала, что завтра же с утра схожу к господам, во Внутренний город за крепостной стеной.
   Спать в ту ночь я больше не ложилась, хотя могла бы подремать до рассвета. Я думала о том, что привязалась к этой женщине, и о том, что буду приходить сюда каждый раз, как смогу, потому что может вернуться Иштван, а пойдет ли он к каким-то чужим господам, чтобы повидать меня? Внутренний голос подсказывал, если я что-то для него значу, то пойдет -- ему это нетрудно, но я все сомневалась: кто я для него? Многое бы я отдала, чтобы услышать его голос сейчас. Мне не хватало его шуток и его самого, и я вспомнила о Марихен, которая наверняка мучилась также. Мне неожиданно стало больно, когда я подумала, что Иштван может быть сейчас с ней или с какой другой девицей, и захотелось выбежать на улицу, чтобы заглушить эту боль.
   Когда рассвело, я попрощалась с тетушкой. Она подробно рассказала мне, как найти нужную улицу и нужный дом, и благословила на дорогу. Мы обе знали, что если все пройдет удачно и меня возьмут, то увидеться нам доведется не скоро. Я хотела сказать ей, что мне она дорога и ценно все, что она для меня сделала, но не смогла. Никакие слова не могли передать моих чувств, и тетушка это поняла. Она проводила меня до порога, и, пока я не свернула на широкую улицу, неотрывно смотрела мне вслед, такая маленькая и одинокая.
  
   Глава четырнадцатая
  
   Идти к господам я побаивалась, хоть одежда на мне была чистая, пряжки на новых башмаках блестели, и я вымыла уши и шею дочиста. Их мир казался мне недосягаемым и узким, как будто им хватило бы одного взгляда, чтобы прочесть на моем лице все, что со мной случилось, и осудить за это, и проклясть.
   Через час, когда пробило семь, я стояла перед высокой дверью и не решалась взяться за тяжелый замок, чтобы постучать. Сзади раздался грозный оклик, и меня потеснил помощник булочника, который принес свежей и сладкой выпечки, и я протиснулась в дом следом за ним, не зная, где найти того, кто нанимает слуг и беседует с ними. Здесь царила суматоха -- как я поняла, после обеда ждали гостей, и никто толком не обращал на меня внимания. Я думала, как обычно, здесь посмеются над моим нарядом и произношением, но некрасивая служанка, которая, наконец, выслушала меня, когда я осмелела настолько, что схватила ее за край подола, молча отвела меня в комнату экономки.
   Госпожа Бах, чистенькая и аккуратная старушка, пила в этот час кофе с булочкой и яблочным мармеладом. Она велела мне постоять и подождать, пока она не закончит завтракать, и, чтобы не смотреть, как госпожа наливает кофе, тщательно намазывает каждый кусочек сдобы мармеладом и долго пережевывает, собирая после каждую крошку с платья, я исподтишка рассматривала обстановку комнаты, мужественно борясь с желанием попробовать мармеладу. На стене висела гравюра с кающимся блудным сыном, рядом с ней -- картина, где бравый австрийский фельдмаршал топтал копытами множество мелких солдат, похожих на тараканов. Часть из них на заднем плане оказалась мушиными следами, и я подумала, что госпожа Бах, наверное, подслеповата. Мебели здесь почти не было, только стол, два стула, и шкаф, запертый на ключ. Из второй комнаты, дверь в которую была занавешена шелковой тканью, поддувал ветер, и мне удалось заметить изголовье узкой прибранной кровати, и распятие, которое висело над ней.
   Моя пытка - не глядеть на еду, которая источала столь дивные ароматы, было столь же легко, как противиться дудочке крысолова из Гамельна -- вскоре закончилась. Госпожа Бах осторожно промокнула губы льняной салфеткой, чтобы не стереть с морщинистого лица пудру, и кивком разрешила мне сесть. На всякий случай я присела на самый край деревянного стула, чтобы показать этим мою скромность.
   -- Это за тебя просили на днях? -- она рассматривала меня, недоверчиво поджав нижнюю губу, как будто я собиралась ее обокрасть.
   Я кивнула.
   -- Тебя зовут Коринна?
   -- Камила, госпожа.
   Она досадливо поморщилась.
   -- И откуда ты родом? Ты здешняя?
   -- Нет, госпожа. Я -- унгарка, -- соврала я, не моргнув глазом.
   -- Унгарка... -- ей это понравилось. -- Хорошо, что не полячка. Они вороватые. Жаль, что ты не отсюда, но ничего. У тебя есть родные?
   -- Нет, госпожа. Только брат.
   -- Сколько тебе лет?
   -- Скоро будет четырнадцать, госпожа.
   -- Выглядишь ты старше.
   Я пожала плечами, и она продолжила, впившись в меня взглядом:
   -- Если тебе нет еще четырнадцати, тебе будут платить меньше. Ты когда-нибудь служила в хорошем доме?
   -- Нет, госпожа. В хорошем -- нет. Но я умею прибираться, шить, стирать, штопать и немного стряпать.
   Ей понравился этот ответ, и госпожа Бах чуть подобрела.
   -- Если ты будешь прилежна, то господа будут добры к тебе. У тебя ведь нет привычки вертеться перед мужчинами?
   -- Нет, госпожа, -- я удивилась вопросу. Работа -- это работа, когда тут думать о свиданиях? Тем более, где-то бродил по свету Иштван, и я ждала его.
   -- Хорошо, -- удовлетворенно произнесла она. -- Не вертись, не перечь, делай, что тебе говорят, будь исполнительной и ласковой. Тебе надо сменить одежду. Я выдам тебе новую, и в течении полугода буду удерживать из твоего жалования деньги за него. Ты переоденешься, и я представлю тебя госпоже, поняла? Пойдем, отдам тебе платье, познакомишься со своими товарками. Но учти, в этом доме не терпят лентяев, воров и нерасторопных нерях.
   Госпожа Бах наставляла меня еще с полчаса о том, чего нельзя делать в этом доме, закончив тем, что мне несказанно повезло оказаться здесь, а потом подобрела и достала из сундука скромное серое льняное платье, чепчик, платок и передник. Она проводила меня наверх, в узкую комнату с маленьким окошком под потолком, выходившим во двор, и здесь я переоделась. Свою одежду я спрятала в сундук без замка: пока у меня не было своего, пришлось пользоваться общим, и госпожа Бах объявила, что отныне я буду ночевать здесь. Здесь уже жила какая-то женщина, если судить по смятой косынке, забытой на большой кровати, занимавшей почти все пространство от стены до стены, и я надеялась, что мы поладим с новой товаркой.
   Платье оказалось мне велико в талии, и госпожа Бах недовольно покачала головой, тонко намекнув, что мне придется подшить его. Я не возражала. Скажи она мне, что мне придется сшить новое, я бы согласилась, не моргнув глазом, так мне хотелось получить здесь место. Ей понравилась моя покорность, и, прежде чем мы пошли к хозяйке, госпожа Бах даже ласково потрепала меня по плечу.
   Дом показался мне большим, и обстановка здесь была едва ли не богаче, чем у госпожи фон Альтхан: картины на стенах, лепнина, росписи, золото, китайские и дрезденские вазы, мебель красного дерева, наборный паркет, узорный шелк и бархат... Красное, зеленое, синее, золотое -- и все такое яркое, как цветущий сад в летний день! Я старалась не глазеть по сторонам, чтобы экономка не решила, будто я чересчур любопытна. Владельцами этого богатства были барон и баронесса фон Эхт, и если о нем экономка говорила с благоговением, то о его жене -- настороженно. У них было двое детей -- сын, которому исполнилось семнадцать, и он служил в каком-то кавалерийском полку, и дочь, чуть старше меня.
   Барона дома не было, и баронесса приняла нас в спальне. Она совсем недавно проснулась, и вокруг нее суетился худенький куафер с щипцами, чтобы поправить ей прическу на парике. Он грел щипцы на раскаленной жаровне, смазывал локоны каким-то маслом, затем избирательно тыкал тонкой железкой с петлей на конце в самую глубь прически, чтобы подобрать непослушный волос, а потом долго фукал разноцветной пудрой на получившееся великолепие, напоминавшее больше собор, чем прическу. Мне было интересно, сколько весит такой головной убор, и как в нем спать, если не снимать на ночь, но я, конечно, помалкивала, пока госпожа Бах скороговоркой рассказывала баронессе обо мне. Баронесса зевала ей прямо в лицо и иногда щелчком пальцев подзывала к себе негритенка с подносом, на котором лежали свежие фрукты и конфеты, и ела, выплевывая косточки в подставленную чашку. Я не сразу заметила совершенно черного мальчишку в зеленой лакейской ливрее и так поразилась, что то и дело глазела на его пухлые вывороченные губы и кудряшки, как у черного барана. Я знала, что такие люди существуют, мне доводилось об этом читать в книгах о путешествиях в дальние страны, но впервые я видела мавра перед собой. Он недовольно покосился на меня, и я отвела глаза, чтобы не смущать его.
   Баронесса поманила меня к себе, и я послушалась. Ее полное лицо было помятым со сна, и на нем замерло особое сыто-равнодушное выражение. Она дернула меня за прядь, которая вылезла из-под чепчика, заставила развернуться спиной и пребольно ткнула в спину над корсетом. Госпожа Бах поспешила объяснить, что я очень крепка, несмотря на мой хилый вид. Баронесса разрешила мне повернуться и поморщилась, когда раскаленные щипцы чуть было не коснулись уха. На всякий случай я уставилась в пол, чтобы не раздражать ее своим взглядом. Она милостиво разрешила мне остаться и положила жалованье - два шиллинга в неделю. Два шиллинга в неделю! Это в день мне полагалось почти девять пфеннигов! Стиркой за день я могла заработать до двух императорских грошей, то есть в два с лишним раза больше, но при этом всю оставшуюся неделю кое-как тянуть с лепешками на несколько пфеннигов, отчего деньги уходили, как вода между пальцев. Пожалуй, меня обрадовало больше обещание платить каждую неделю; я могла откладывать деньги и не трястись над тем, где заработать еще. Баронесса скоро велела нам уходить и приставить меня к делу, и, пока мы спускались на кухню, я все пыталась подсчитать в уме, сколько же я буду получать денег в год. Выходила невероятная сумма в тринадцать золотых флоринов, и потому я очень удивилась, когда госпожа Бах со сдержанным смешком напутствовала меня работать больше, чтобы хозяева прибавили мне содержание.
   На кухне меня отдали в подмогу помощнице кухарки, рослой и костлявой семнадцатилетней девице по имени Доротея. Она лебезила перед госпожой Бах так, что, казалось, еще чуть-чуть и она распластается у ее ног на полу, как верная собачонка, но когда та ушла, сказав, что придет за мной после ужина, чтобы рассказать мне об остальных обязанностях, отпустила ей вслед несколько ругательств. Я недоуменно на нее посмотрела, и она отвесила мне подзатыльник и отправила за стол чистить овощи к обеду.
   Я старалась срезать шкурку с репы как можно тоньше, но Доротее не нравилось, как я держу нож, и она стояла у меня над душой, уперев руки в боки и отпуская ехидные замечания на мой счет.
   -- В какой деревне тебя учили так переводить добро? -- спрашивала она, когда следующий обрезок оказывался толще предыдущего. -- Господа здесь свиней не держат.
   -- Ты хочешь, чтобы господа получили несварение желудка, отведав овощей с кожурой? -- интересовалась она, если я прилагала все силы, чтобы срезать шкурку не толще бумаги, из которой в церкви крутили искусственные цветы.
   -- Доротея! -- донесся хриплый голос из той половины кухни, где ярко пылал очаг. -- Погрей воды!
   -- Сейчас, Урсула, -- тон у моей мучительницы поменялся, стал нежным и звонким, точно колокольчик. Она наклонилась ко мне и прошипела на ухо:
   -- И это тоже твоя работа -- греть воду для Урсулы и для господ по утрам и вечерам, поняла?
   Я кивнула и вздохнула про себя с облегчением, когда она ушла. Из-за деревянного шкафа до меня донеслись ее слова, что госпожа Бах прислала новую глупую девчонку, чтобы выносить горшки за господами, и я сама удивилась, как мало меня задевают ее попытки обидеть. Я быстро дочистила овощи, собрала шкурки и вытерла нож; мне казалось, она похвалит меня за расторопность, когда вернется, но вместо этого Доротея насмешливо повела длинным носом и послала меня скрести котлы, которые надо было отмыть до ужина.
   Список дел, которые я должна была делать, все ширился. Я уже поняла, что мне нужно было мыть и начищать кухонною утварь, чистить овощи, чтобы Доротея могла их нарезать, снимать чешую с рыбы и вырезать ей плавники, очищать мясо от пленок, греть воду для мытья, но одна из горничных за обедом сказала, что мне придется еще разжигать по утрам огонь в очаге, мыть и подметать полы да выносить ночные горшки по утрам. Доротея тут же вспомнила историю о служанке, которая была так неосторожна, что край ее передника попал в очаг, и пламя тут же сожрало ее, и никто, никто не смог погасить огонь. Я поклялась про себя, что буду смотреть в оба глаза, чтобы такого со мной не случилось, и незамужние служанки, посчитав, что я испугалась, начали вспоминать истории: одну хуже другой. Они хотели подначить меня, но я ничего не отвечала, и им быстро стало скучно. Девушки трещали о поклонниках, женщины постарше о делах хозяйственных и семейных, мужчины сидели особняком, не обращая внимания на наш стол; негритенку подали обед и вовсе отдельно -- слуг в доме оказалось не так уж мало. Две горничные, кухарка, ее помощница, девушка, которая чинила белье, девушка, которая подавала чай, две собственных служанки баронессы, конюший барона и два его конюха, человек, который закупал припасы для кухни и распоряжался подачей блюд на господский стол, несколько мальчишек на побегушках (один из них, рыжий, вертелся все время на кухне, носил воду, дрова и бегал по мелким поручениям), дворецкий, двое собственных слуг барона, два лакея, негритенок по имени Замир и носильщик. Не все из них приходили обедать на кухню: некоторым это было не по рангу, а негритенку часто доставались объедки со стола госпожи, но вскоре мне удалось выучить всех, кто служил в доме.
   Я редко заговаривала с кем-то из слуг первой, и Доротея, которая отнеслась к моему появлению с непонятной мне ревностью, распустила слух о моем высокомерии. Это задело меня, но терпение -- мать всех добродетелей, как говорила тетушка Амалия, и я закрыла на ее слова глаза. К счастью, комнату я делила не с ней, но со швеей Мартой, и мы поладили: она помогала мне чинить платье, а я, когда меня отпускали на несколько часов в город, приносила к вечернему кофе грошовых лакомств. Мне нравилось неспешно пить кофе в тишине, когда за окном темнели низкие, грозовые облака, и дождь выстукивал однообразную рваную мелодию по оконному стеклу нашей комнаты. Марта тихо сидела рядом на кровати и улыбалась своим мыслям, пока кофе остывал у нее в чашке; не знаю, о чем она думала, но я была благодарна ей за десять минут одиночества и тишины, когда никто не тревожил меня.
   Несмотря на уверения Доротеи, высокомерной я не была; страх заставлял меня молчать, не рассказывать о себе ничего, чтобы не сболтнуть ничего лишнего, избегать других слуг и господ. Иштван был прав -- лгать у меня получалось плохо, а потерять работу и вновь бороться за каждый пфенниг я боялась и потому трудилась с утра до ночи, не покладая рук. Не трогала того, что трогать было нельзя, безропотно мыла и начищала ночные горшки, оттирала жир на кухне, жесткой щеткой скоблила сковороды и котелки, натирая себе мозоли. Госпожа Бах оказалась хорошей экономкой, она редко ругалась и ни разу не подняла на меня руку, и я благодарила Бога, что мне посчастливилось не встретить еще одну госпожу Рот.
   Через месяц моей службы она вызвала меня к себе и спросила: хочу ли я стать помощницей кухарки вместе с Доротеей? Я отрицательно покачала головой, и тогда госпожа Бах, протерев очки, которые носила по праздникам и выходным дням, сказала, что так и думала. Пояснять подробней экономка не стала, и вместо этого заметила, что баронесса прибавила мне жалованье на полшиллинга. Я поблагодарила ее, низко присев перед ней, и она объявила, что к такой высокой милости прибавляются обязанности: с этого дня мне нужно было помогать горничным в гостевых и господских комнатах; дел стало куда как больше! Меня освободили лишь от кастрюль, и то потому, что я могла наследить мокрыми и жирными пальцами, если плохо вытру руки.
   Вышла я от нее ошарашенной, не переставая благодарить ее за доброту, -- неожиданная прибавка была кстати. Тетушка Амалия чувствовала себя все хуже, и ей требовалось немало лекарств, да и я настояла нанять сиделку, на которую уходила львиная часть моего жалования. Новые обязанности меня не пугали, но мне не нравилось, что теперь я буду на глазах у господ и их гостей. Это могло быть опасным; слишком часто девушки шептались, как та или иная девица понесла от хозяина, а потом оказывалась на улице, отверженная и одинокая, с ребенком на руках.
   В тот вечер слуги наперебой поздравляли меня, даже Доротея, которая выглядела донельзя довольной. Я не сразу догадалась, отчего они воспылали ко мне таким дружелюбием, и даже дворецкий, белая кость среди слуг, почти равный по власти самой госпоже Бах, соблаговолил меня заметить. Они словно ждали от меня волшебных слов, но, непривыкшая привлекать лишнее внимание, я смутилась и рано ушла спать, сославшись на тяжелый день.
   Марта шила у окна, поставив на подоконник свечу. Огонек ее отражался и множился в стекле, и швея щурилась всякий раз, когда втыкала иголку. Она вышивала в один цвет зимнюю юбку для госпожи, и полотно ткани цвета красного вина спускалось на нашу постель, и на нем золотой нитью вились цветы, листья и райские птички. В комнате было душно, и от спертого воздуха сдавило виски.
   -- Ослепнешь, -- вместо приветствия заметила я.
   Она мельком взглянула на меня, пожала плечами, но подумала и отложила работу на свой сундук. Баронесса отличалась нетерпимостью, если дело касалось новых нарядов, и могла наказать, если бы решила, что швея слишком долго тянет с работой. Я стянула с головы чепец и распустила косы.
   -- Тебе повысили жалованье, -- полувопросительно сказала Марта.
   Я недоверчиво на нее взглянула, но кивнула.
   -- Решила, как будешь праздновать?
   -- Праздновать? -- я озадаченно уставилась на нее.
   -- Разве тебе не сказали? Такой обычай есть везде
   Я сморгнула, и она терпеливо продолжила:
   -- Надо угостить всех слуг. Тем, кто поважней, принести подарок. Кто попроще -- того угостить вином и сластями.
   -- В первый раз слышу, -- буркнула я, распуская завязки. Щеки у меня пылали, и я корила себя за то, что не догадалась о таком обычае. -- Откуда ты знаешь, что мне прибавили жалованье?
   -- Об этом уже несколько дней говорят. Хозяйка не хочет нанимать новую служанку, -- рассеянно отозвалась Марта. Она разделась быстрей и задула свечу; в комнате стало темно.
   -- Я ничего не слышала... -- начала я, но осеклась. Я вспомнила, что одна из горничных путалась с хозяином и с одним из его слуг. -- Баронесса узнала о...?
   -- Она давно все знала. Это он узнал.
   Я залезла в кровать, и в первый момент меня охватила дрожь -- такой холодной мне показалась простыня.
   -- И что теперь с ней будет? - спросила я в темноту.
   -- Не знаю, -- Я почувствовала, как Марта легла рядом. -- Барон отошлет ее... Может быть, даст денег вдобавок.
   Все было так сложно, и я честно призналась в этом Марте. Она посмеялась надо мной, но даже ее смех не звучал обидно. Из ее слов выходило, что не всегда женщине стоит открывать рот, чтобы не схлопотать побоев или еще чего похуже, а спорить с тем, кто сильней, или сопротивляться ему - того бессмысленней, если не желаешь себе навредить. Потому-то и горничная безропотно подчинялась хозяину, а баронесса закрывала глаза на то, что знала: обе они могли остаться без денег, здоровья и крова, будь на то воля барона. Многие девушки заканчивали свои дни на улице или в доме греха, если пытались бороться за свою честь, а те, кто поддавался и вел себя умно, жили припеваючи на зависть подругам.
   -- Я бы так не смогла, -- призналась я, представив толстого доктора в хозяевах, но Марта лишь коротко обронила:
   -- Все так говорят вначале.
  
   Глава пятнадцатая
  
   Ночью мне снился Иштван.
   Он устраивал роскошный пир в честь своей свадьбы, но невестой его была не я, а Аранка. Во сне оба они были пронзительно красивыми, разные, словно ночь и день; они звали меня к себе, и я пыталась пробиться к ним. Но меня преследовал капитан, и его люди расставляли ловушки и капканы на моем пути; по их желанию разверзались овраги и вырастали деревья, кустарники сплетали ветви в непреодолимую преграду, ветви превращались в клубки шипящих змей, а змеи становились кипящей смолой. У меня были крылья, чтобы летать, и когти, чтобы рыть подземные переходы: лишь бы оказаться рядом с теми, кого я любила! Но когда я почти оказалась рядом, сон исчез, растаял.
   Глаза щипало от едких ночных слез. Во сне я забыла, что Аранка умерла, и пока я не проснулась окончательно, мне казалось, что вот-вот и вновь послышится ее веселый голос, она ласково назовет меня "козой" и расскажет, что произошло с ней за все эти месяцы.
   Я одевалась при тусклом свете из окна, как можно тише, незаметней. Мне не хотелось будить швею, чтобы она окончательно не спугнула моего сна. Сейчас, на рассвете, я была наедине со своими воспоминаниями, и я боялась с ними расстаться.
   Пока я прибирала комнаты на втором этаже, мысли мои то и дело возвращались к Иштвану. Давным-давно, когда я жила в доме у дяди, в наш городок заходил толкователь снов, охотно разъяснявший, к каким потерям ведет тот или иной сон. Помню, он предсказал, будто дырявый сапог, который снился тетке Луизе три ночи, к потере денег; и точно, в те же дни дядю обокрали на дороге. Тетка избила дядю сапогом, и тот треснул ровнехонько в том же месте, где ей и приснилось. Она заодно хотела побить и толкователя, но он уже ушел со своим скарбом и ручной обезьянкой прочь. Я бы не отказалась спросить у него, что сулил мой сон. Мог ли он значить, что Иштван умер и теперь на небесах? Или это всего лишь означало, что он забыл обо мне? Я бы не пожалела всех оставшихся у меня денег, чтобы узнать правду.
   Я сходила вниз вынести мусор и объедки, которые выгребла из танцевальной залы, и вернулась, чтобы приняться за жилую половину. Должно быть, я сильно задумалась, потому что опомнилась только, когда открыла окно проветрить, а в кровати кто-то зашевелился и сонно поинтересовался, что случилось.
   Баронесса запрещала тревожить домочадцев и гостей уборкой, и я похолодела. Слова застряли у меня за зубами, и я обернулась, чтобы взглянуть, кому помешала спать. Из пышных подушек на меня сонно глядела юная баронесса; она поморгала, а затем широко зевнула, ничуть меня не стесняясь. Волосы у нее были спрятаны под ночным чепчиком из фламандских кружев, и вся она была такая чистенькая, такая румяная, что я даже немного смутилась.
   -- Так что случилось? -- настойчиво повторила она. -- Ты кто такая?
   -- Новая горничная, -- я сделала книксен и не нашла ничего умней, чем сказать правду. -- Я пришла убраться в вашей комнате.
   -- О-о, -- она откинулась назад. -- Я поздно легла вчера и просила маменьку, чтобы меня не будили до полудня! Сейчас, наверное, только рассвело!
   -- Уже почти девять.
   Я еле увернулась от полетевшей в меня подушки.
   -- Девять! Так рано...
   Баронесса тяжело вздохнула, утомленная броском, и я осторожно осмелилась возразить, обнимая метлу:
   -- Бог создал утро, чтобы радоваться ему.
   -- Бог создал слуг, чтобы они беспрекословно выполняли наши приказы, -- парировала она. -- Мы кормим и поим их за это! Подними подушку и почисть ее.
   Я послушалась, но все-таки не утерпела заметить:
   -- Многое зависит от хозяина, баронесса.
   -- Чушь! -- отрезала она и взглянула на меня внимательней. -- Кто ты такая? Я раньше тебя не видела... Подойди сюда.
   Взгляд у нее стал испытующим, и я не осмелилась ослушаться. С подушкой и метлой я подошла к ее постели, и она сбросила с себя пуховое одеяло, чтобы сесть. От нее пахло турецкой халвой и еще чем-то сладким, а руки были так гладки и нежны, что мне захотелось спрятать свои загрубевшие пальцы под передник.
   -- Ваша маменька... -- начала я, но баронесса резко нахмурилась и перебила меня:
   -- Это мне она маменька! Слуги должны относиться к господам соответственно их статусу.
   Мне хотелось переспросить, что такое статус, но я не осмелилась, и так ясно, что подразумевала баронесса. Она была едва ли старше меня, но на нее, в отличие от меня, было приятно смотреть.
   -- Баронесса наняла меня месяц назад, -- покорно поправилась я. -- Вчера мне разрешили убираться в господских комнатах и чистить даже дорогие вещи. До этого я помогала на кухне и убиралась у слуг...
   -- Какое мне дело, чем ты занималась? -- она легонько мазнула меня ладонью по лицу, и я зажмурилась. -- Я спросила, кто ты такая?
   -- Меня зовут Камила...
   Она шумно вздохнула. Кажется, я опять ответила ей не так.
   -- Ты сбила мне сон, -- пожаловалась баронесса. -- Но с тобой повеселей, чем с маменькиными служанками! Они не смеют мне возражать и похожи на кукол. Или даже на автоматоны -- ведь они меня одевают и причесывают.
   Баронесса поймала мой изумленный взгляд и горестно вздохнула.
   -- Это механические люди. Ну как птички, видела?
   Я кивнула. Поющих железных птичек я видела. Но люди?!
   -- И служанки такие же. Ай, зачем я тебе объясняю!
   -- Чтобы я поняла.
   Она недоуменно заморгала, а затем заливисто рассмеялась. Внутри меня поднялось раздражение, но я глядела на баронессу спокойно и безмятежно, как только могла.
   -- Вы, слуги, частенько такие глупые, -- пожаловалась она. -- Но ты мне чем-то нравишься, хоть и похожа на воробьишку. Хочешь, я попрошу у маменьки, чтобы она отдала тебя мне?
   Я покачала головой. Мне хотелось только спокойно работать, и чтобы мне никто не мешал.
   -- Не хочешь? -- она гневно нахмурилась и больно меня толкнула. -- Ты смеешь брезговать?
   -- Нет-нет, -- я выставила вперед подушку, если она вздумала бы опять драться. -- Просто я... Не достойна. Я тут недавно и ничего не знаю.
   -- А это уже не твоя забота, -- откликнулась баронесса, и на пухлых щеках у нее заиграли ямочки. -- Скажи там, чтобы мне сварили кофе и принесли его сюда.
   Я еще раз присела и спиной попятилась к двери, заодно подхватив ведро. В коридоре я остановилась отдышаться, приложила ладонь к разгоряченному лбу и со всех ног побежала вниз, чтобы передать кухарке приказ баронессы.
   Свое негодование я выместила на подушке, пока чистила и выбивала ее. Надо же, за два дня умудриться испортить отношения с другими слугами! Та из служанок, что отнесла юной баронессе кофе по ее приказу, после глядела на меня волком и пообещала пожаловаться госпоже Бах. Кухарка корила меня за самоуправство и за то, что не уважаю обычаев, а Доротея неожиданно шепнула, что я не такая уж дурочка, но взяла свои слова обратно, когда услышала, что я пообещала дать кухарке денег, чтобы она позаботилась купить слугам вина и сластей. Я и без нее знала, что половину кухарка заберет себе за хлопоты, но мне было боязно подходить с этой просьбой к распорядителю.
   Никто из хозяев в тот день больше не вспомнил обо мне, а после обеда они уехали в гости. Госпожа Бах заперлась у себя читать Писание, и, как всегда в такие дни, слуги, выполнив положенный урок, принялись предаваться лени и пьянству, кто на что был горазд. Господа дворецкий и конюший воспользовались неожиданным выходным, чтобы уйти в город, а прочие собрались на господской кухне почесать языками и выпить. Мне не нравились такие посиделки: в последний раз меня зажали между одним из конюхов и Доротеей, все время подливали вина, чтобы напоить, и отпускали сальные шуточки. Усилием воли я пыталась не краснеть и даже улыбалась, но мне было неприятно, а после кружки разбавленного вина я вспоминала звездные ночи путешествия с Иштваном и чуть не разрыдалась всем на потеху. Марта шила в нашей комнате, разложив по всей кровати швейные принадлежности, и так на меня посмотрела, когда я зашла в поисках уединения, что мне стало неловко ей мешать.
   Деваться было некуда, и я попросила госпожу Бах дать мне три часа, чтобы навестить тетушку Амалию. Я не была у нее уже полторы недели, с прошлого воскресенья, и волновалась за ее здоровье. Экономка неохотно согласилась, но велела мне быть дома не позже девяти. К счастью, только-только пробило шесть, и я, подхватив теплый плащ Марты (своего у меня не было), выбежала на улицу.
   Шел мелкий снег, но белизна его была обманчивой. На мостовой он превращался в рыжую жижу, мешаясь с конским навозом, растоптанный множеством ног, лап и копыт. Мне нравилось, как снежинки касаются моего разгоряченного лица, цепляются за ресницы; прошлую зиму я провела взаперти, и теперь открывала ее заново. Внутри городских стен я еще старалась сдерживать себя, чтобы не пугать своей радостью прохожих господ, но, когда я перешла через ров по широкому мосту, мне уже было все равно, кто и как будет обо мне думать, и я улыбалась во весь рот.
   Один из солдат на посту окликнул меня: "Эй, красавица!", и я невольно обернулась, чтобы посмотреть, кто стоит за моей спиной. Он рассмеялся и кинул мне пряник со словами, что моя улыбка согрела его на холоде, и я так удивилась, что покраснела, не поблагодарила и даже не рассмотрела случайного дарителя. Пряник я завернула в плащ, чтобы не размок, и с легкой душой пошла дальше. Разум подсказывал мне, что сквозь мелкую сечку снега солдату трудно было рассмотреть мое лицо, потому он и назвал меня красавицей. Но сердцу хотелось верить, что это правда, и я верила.
   Приземистые, простые дома Нойбау теперь казались мне совсем убогими, как бедняк, который из гордости прячет язвы, чтобы его не начали жалеть, -- рядом с господской роскошью Вены они казались кучкой покорных слуг. Из низких труб поднимался серый дым и сливался с хмурым темнеющим небом. Я свернула на улочку, где стоял дом тетушки Амалии, и душа радостно заныла; я замерзла и представила, как сварю сейчас кофе, и мы со старушкой поделим пряник напополам. Пока снаружи будет неслышно падать снег, я расскажу ей и о взбалмошной баронессе, и о своих глупостях, и о прочих слугах, и о радужном будущем, а к кофе положу побольше сахара, и пить мы его будем не торопясь, маленькими глоточками, чтобы не обжечь язык.
   Я постучала в дверь и отошла на шаг, потирая пальцы, обожженные холодом медного замка. Окна были плотно затворены ставнями, и мне это не понравилось. Тетушка Амалия любила свет.
   Дверь отворилась, и на пороге показалась нечесаная светловолосая девчонка лет семи в оборванной рубашонке. Чепчик у нее съехал на самую макушку, а ее лицо давно не знало воды для умывания. Она сосала большой палец и угрюмо глядела на меня. В доме плакал ребенок, и, судя по звукам, кого-то пороли по голому заду.
   -- Ты кто такая? -- спросила я, пристально глядя ей в лицо. Невольно хотелось схватить ее, вынуть изо рта палец и помыть. Она хмуро потупилась и переступила с ноги на ногу.
   -- Кого принесло под такую погоду? -- женский голос почти срывался на визг. Ребенок перестал реветь, и теперь только всхлипывал.
   Я потеснила девочку и вошла внутрь, притворив за собой дверь, чтобы не выстудить дом. Пришлось прищуриться, пока я не привыкла к полутьме -- здесь не коптилось даже лучины, только слабо тлел очаг. Комнату я не узнавала. Вместо привычной чистоты здесь были навалены узлы и разодранные шляпные коробки и пахло порченым потом на грязных ногах. Девочка подхватила младенца, выползшего из драной овечьей шкуры, и отошла от меня, недоверчиво оглядываясь.
   -- Я пришла навестить тетушку Амалию, -- наконец ответила я. Нехорошее предчувствие томило меня.
   С кровати поднялась болезненная худая женщина с землистым лицом и бросила на пол розгу. Позади нее высунулась любопытная зареванная мордочка. Женщина отвесила подзатыльник встретившей меня девчонке и отпихнула ее с дороги.
   -- Не знаю никакой Амалии, -- заявила мне хозяйка и подбоченилась. -- У моего хозяина спроси. Мне наказано тащить вещи -- я несу. А болтать мне недосуг.
   -- Она жила здесь. Еще неделю назад.
   -- А, старуха, -- она замолчала и уже с любопытством взглянула на меня. -- Так она померла. С неделю как. Уже и схоронили.
   Я вздрогнула и оперлась на дверной косяк. Похоронили! А я и не знала.
   -- Ты ей сродственница будешь? -- женщина подозрительно нахмурилась, как будто я уже намеревалась отнять у нее дом и выгнать всю семью на улицу. Я покачала головой, и она воспрянула духом. -- У нее все равно ничего не было. Мы приехали, а тут пусто. Ни кровати, ни занавески - все растащили, с-сороки.
   Она жадно взглянула на мои руки, в которых я все еще держала пряник. По ее лицу я видела, что женщина врет, должны были остаться деньги: на доктора, на лекарства, но у меня не было сил интересоваться этим. Я молча сунула крутившейся под ногами девчонке ненужный больше пряник и, словно спящая, развернулась и толкнула дверь.
   -- Погоди! -- окликнула меня женщина. Голос ее напоминал вороний крик. -- Посиди, выпьем, пока мой хозяин не явился.
   Я вяло покачала головой. Мне не хотелось оставаться в этом доме, как будто он был осквернен, и уж тем более мне не хотелось пить. Через несколько шагов я вспомнила, что надо спросить, где похоронили тетушку Амалию, но дверь уже захлопнулась. Я постояла на месте, кутаясь в Мартин плащ, но стучаться еще раз было выше моих сил.
   Снег прекратил падать и теперь таял на земле. Позади лязгнула дверца фонаря, закрытая сильной рукой, и я вздрогнула. Темнело, и кое-где уже хозяева зажгли над домами огни; надо было возвращаться. Мелкими шажками я поплелась назад, и высокий крест церкви Святого Ульрика служил мне ориентиром. Не было скорби в моем сердце, как нет ее у камня, но мне было пусто и холодно, и не от зимнего ветра, нет.
   У церкви я остановилась. Отворились двери, и из них выплыла красавица в сопровождении кавалера. Она куталась в плащ из теплого шерстяного сукна, отороченный белым мехом, и ее бледное лицо казалось прекрасным в свете фонарей. До меня донесся запах духов, мирры и тепла, и мне нестерпимо захотелось зайти внутрь. В церковь Святого Ульрика тетушка водила меня на причастие, а до исповеди я так и не успела добраться. Может быть, священник знал, где похоронили мою спасительницу, ведь кому-то из этой церкви пришлось отпевать тетушку.
   Кавалер и дама спустились по лестнице; кажется, они не видели никого, только друг друга, и я опять подумала об Иштване, который скитался невесть где -- помнит ли он меня? Ноги замерзли в тонких чулках, и я поспешила внутрь, чтобы отогреться.
   Внутри ничего не изменилось, будто время не было властно над Божьим храмом. Людей было немного, но блаженное тепло от свечей поднималось под сводчатый потолок, и оно окутало меня, точно пуховым одеялом. Бездумно я опустилась на колени перед алтарем, сняв капюшон плаща, и не было у меня иной молитвы, кроме как о чуде.
   Когда я встала, в голове у меня звенело, но стало чуть легче, как будто сам Господь тихо прошел рядом, коснулся невидимой рукой и дал мне сил. Я не заслуживала такого дара, ведь я была грешницей и не исповедовалась с тех пор, как тетка продала меня.
   -- Я ждал тебя, -- послышался голос за моим плечом, и мое сердце подпрыгнуло. Я обернулась и встретилась взглядом со священником. Он глядел на меня по-отечески и казался смешным в темном одеянии с носом-репкой и печальными выцветшими голубыми глазами. Я забыла его имя и смущенно опустила взгляд.
   -- Ты ведь Камила? -- утвердительно спросил он, и я кивнула. -- Твоя тетушка ждала тебя до самого конца.
   -- Как она умерла?
   -- Спокойно, -- после некоторого молчания ответил священник и положил руку мне на плечо. -- Она хотела тебя видеть.
   -- Почему за мной не послали? -- к горлу подступали слезы, но я еще удерживалась, чтобы не зареветь.
   -- Она не позволила, дитя мое. Боялась, твоим хозяевам не понравится.
   Он заметил, что губы у меня задрожали, и одобрительно сжал мое плечо.
   -- Ты плачь, -- неловко разрешил он, но я несколько раз глубоко вдохнула, чтобы не позволить себе расплакаться. -- Она была доброй женщиной, мир ее праху, но сейчас она на пути к садам Спасителя и радуется новой жизни.
   Слова его были гладкими, точно камушки на дне ручья, и верными, но меня они почему-то не радовали. Мне хотелось, чтобы она была жива, воскресла, как дочь Иаира, или пришел бы в наши края великий святой, и я бы попросила его о чуде.
   -- Она надеялась, что ты придешь сюда, -- наконец сказал священник, и я недоуменно взглянула на него, -- и просила тебе кое-что передать.
   Он протянул мне вчетверо сложенную бумагу, и я осторожно приняла ее.
   -- Ты умеешь читать?
   Я кивнула, и священник по-отцовски потрепал меня по плечу. Он рассказал мне, где похоронили тетушку, и я была ему за это благодарна. Говорить мне не хотелось, точно кто-то запер мне рот, потому я только кивала. Я взаправду была признательна святому отцу за его слова, и на душе стало чуть легче, как будто он помог мне нести мой груз потери, да только выразить, что таилось у меня на душе, было трудно.
   Письмо жгло руки, но я не торопилась его прочесть. Кто-то хватал бумагу масляными пальцами, и сквозь прозрачное пятно в углу виднелись слова задом наперед. Почерк не был мне знаком, но оно было немудрено: никто и никогда не писал мне писем. Я сложила его еще раз и спрятала за лиф платья. Мне казалось, там ему будет надежней, чем в кармане.
   На улице уже совсем стемнело, и я крепче закуталась в плащ; надо было возвращаться в дом барона, пока не заперли двери. У моста через ров все еще стоял давешний солдат, который подарил мне пряник, но теперь он равнодушно скользнул по мне взглядом и отвернулся.
   В городе на улицах по-прежнему было людно, но жизнь вечерняя отличалась от дневной. Исчезли торговые повозки вместе с крикливыми торговцами, слуги отдыхали от господских ежедневных поручений, благочестивые дамы и господа готовились ко сну. Исчезло все скромное, темное, дневное, уступив свое место ярким огням и пестрым одеждам, веселому гаму и нарядным каретам. Я шла поближе к стенам домов, держась маленьких улочек, и мне хотелось раствориться в ночи, чтобы никто не трогал меня. Меня пугали мужские компании и запах вина, и я замедляла ход, когда они попадались мне навстречу, потому что на языке вновь чувствовался привкус металла и дорожной пыли, и страх собственной беспомощности захлестывал меня с головой, как в ту ночь, когда я встретила дезертиров.
   Когда впереди показался господский дом, я украдкой перекрестилась и вознесла хвалу Пречистой Деве, что добралась в целости и сохранности. Я проскользнула в незапертую дверь и скинула ботинки, чтобы не нанести в дом грязи. У входа дремал конюх, привалившись головой к стене. Он был изрядно выпивши, и, когда я прошла мимо, неожиданно выпрямился и схватил меня за зад. Я шарахнулась в сторону и от всей души стукнула его по голове тяжелыми ботинками. Он грязно выругался, но оставил меня в покое, ощупывая шишку под париком. У лестницы я обернулась. Конюх уже вновь замер в прежней позе, и в углу его рта дрожал пузырь из слюны. С кухни доносилась нестройная песня, каждый куплет которой заканчивался словами: "Померла моя женушка, и никто не подаст мне ужина".
   Госпожа Бах уже готовилась спать, когда я постучалась к ней. Она сухо похвалила меня и отправила к себе: чем-то она была недовольна, но я никак не могла понять -- чем. Марты в комнате не было, и я зажгла оплавленную свечу. В ее тусклом свете мне наконец стало легче, и с трепетом я достала письмо, присела на кровать и разгладила его.
   Оно было от Иштвана.
   Я поняла это с первых строк, где он желал тетушке Амалии здоровья и извинялся за то, что так долго не давал о себе знать, и радость наполнила меня до краев. Захотелось танцевать, но вместо этого я уткнулась в лоскутное покрывало лицом, и глупая улыбка никак не хотела покидать меня. Бог весть, чего я ждала от этого письма -- то ли обещания скоро вернуться, то ли любовных клятв, но воображение услужливо подсунуло и то, и другое, и я вспоминала, как он ерошит темные волосы, когда волнуется, как ловко ставит заплаты, как неожиданно меняется его настроение... Иштван был жив и помнил обо мне, иначе зачем бы он стал писать? "Ты влюбилась, дурочка", -- сказала я самой себе и неожиданно поняла, что это правда, и я догадывалась об этом давно, просто боялась признаться.
   Я перевернулась на спину, не заботясь о том, что валяюсь на постели в уличном мокром плаще, и прижала письмо к груди. В сумраке потолка таились тени, и мне мерещилось, будто они нашептывают, что теперь все будет хорошо, все переменится, и Иштван заберет меня отсюда -- пусть в дорогу, пусть в никуда, но мы будем вместе.
   Наваждение прошло не сразу. Только когда заскрипела лестница, я опомнилась, что так и не дочитала письмо дальше. Плащ полетел на пол, и я с ногами уселась на кровати, чтобы не упустить ни единой строчки.
   Иштван интересовался моим здоровьем и здоровьем тетушки, уверенный в том, что я выжила после тяжелой болезни. Он писал, что кое-как добрался на север и нанялся на торговую лодку, идущую вниз по Рейну, разумеется, лишь за еду, потому что таких неудачников, как он, было немало. Здесь, во Франкфурте, откуда он отправил письмо, ему пришлось задержаться, потому что торговец, по имени Гидеон Кирхмайер, был впечатлен его умением уговаривать людей и пожелал, чтобы Иштван отправился с ним и дальше, и даже положил ему жалование с тем, чтобы тот помогал ему в делах. Иштван писал, что вначале не поверил в такое счастье, но отказываться не стал, ведь накануне зимы он изрядно поизносился, и в общество, чуть приличней компании нищих под мостом, его бы попросту не пустили. Обязанностей у него появилось немало, а свободного времени уменьшилось, но он не в обиде, потому что есть теперь есть возможность посылать тетушке немного денег на мое проживание. Мельком он писал о том, как их лодка чуть не потонула в бурю, и я представила себе наяву борьбу со стихией и похолодела, но он просил нас не волноваться, потому что верит в то, что Бог его сохранит.
   Тетушке он желал всех благ, и первый лист заканчивался постскриптумом, что дальше он адресуется лично мне. У меня задрожали пальцы, когда я развернула второй лист, и я чуть не расплакалась, когда увидела первую строчку: "Родная моя сестренка!" Конечно, после он писал, что глупо привязываться к взбалмошной девчонке, усердно притворяющейся тихоней, и строго наказывал мне заботиться о тетушке Амалии и во всем ее слушаться. Ласково он интересовался моим здоровьем, оправилась ли я от жестокой лихорадки, не обижает ли меня кто, и обещал, что постарается вернуться как можно скорей и будет писать, как можно чаще, раз в месяц. Он написал, что вспоминает обо мне и хочет, чтобы все у меня сложилось благополучно, и чтобы я училась какому-нибудь достойному делу, а не соглашалась на первую попавшуюся работу, потому что еще не могу разобрать, где будет хорошо, а где плохо, и, скорее всего, меня обманут и будут платить гроши. В конце письма он просил ждать его и молиться о нем и необычно серьезно писал о том, что если у него получится заработать денег и имя в торговле, то он заберет меня к себе, где бы ни был. Загадывать еще рано, -- говорил он, и я точно слышала его голос, -- но если Бог даст, то мы встретимся через год; и он сетовал на то, что я вырасту, похорошею и забуду о нем, а при встрече -- не узнаю.
   Письмо Иштван заканчивал в спешке и на прощание написал, что целует меня в щеку. Я любовно погладила его подпись, и мне показалось, будто он действительно может чувствовать это прикосновение. На душе у меня стало тепло, и я точно парила в высоте, и только одна-единственная вещь тянула меня вниз -- некуда мне было ему ответить, и следующие его письма сгинут, потому что никто не отдаст их священнику.
   Я ровно и бережно сложила его письмо и оглянулась, куда его спрятать, чтобы никто его не нашел. Безопасней всего было носить его при себе, но оно бы быстро протерлось в моих карманах и пропотело под корсетом, и тогда мне пришло в голову спрятать его в сундучок к деньгам. Вера в то, что Иштван вернется за мной, что бы ни случилось, с новой силой затеплилась в моем сердце. В тот день я молилась перед сном так горячо, что даже вернувшаяся Марта удивилась моему религиозному пылу.
  

Часть четвертая

Баронесса и оборотень

   Глава шестнадцатая
  
   На узком и жестком диванчике, набитым конским волосом, ночевать было неудобно. Я до сих пор боялась упасть с него на пол во сне и разбудить юную баронессу. Сон у нее был чутким, и я одевалась как можно тише, чтобы неслышно проскользнуть вниз, приготовить утренний кофе и рассказать распорядителю, что она желает сегодня отведать.
   Прошло уже полгода с тех пор, как я стала важной птицей, доверенной служанкой юной баронессы, и многие из слуг завидовали мне и старались подольститься, словно думали, будто я как-то могу повлиять на их собственную судьбу. Особенно несладко пришлось Доротее, которая по-прежнему оставалась при кухне, и на ее горизонте не брезжило никаких перемен. Теперь она ненавидела меня еще больше: за мое положение, за новое, хорошее платье, за то, что я не сплетничала о своей хозяйке и обрывала других, когда они пытались строить глупые догадки. Марта закончила свою работу и уехала, а больше ни с кем из слуг я так и не завела дружбы. Беды они переживали свои, волнения и радости -- тоже, и все это было от меня далеко, как будто мы шли по разным берегам реки.
   Иштван больше не давал о себе знать, но я по-прежнему ждала его и никому не говорила о своих чувствах; мне казалось, что в недобрых устах моя любовь обесценится, поблекнет, да и не хотелось, чтобы об этом сплетничали. Впрочем, вспоминать о нем мне удавалось нечасто -- слишком много времени мне приходилось проводить со своей госпожой. Баронесса фон Эхт казалась мне младенцем, который по недоразумению умеет читать и писать, и, как младенец, она готова была расплакаться или пустить в ход кулачки, как только что-то ей было не по нраву. Родители баловали ее и этим только подкармливали пожар ее самомнения, а я осмеливалась перечить ей лишь иногда, когда она чересчур зарывалась, и получала за то брань и пощечины. По правде говоря, я не отказалась бы выносить горшки, как раньше, или поменяться с Доротеей местами, потому что неожиданно оказалось, что, когда я была девочкой на побегушках -- свободы думать у меня было предостаточно, больше чем сейчас, не говоря уже о времени, которое я могла проводить наедине с собой.
   На лето господа переехали в загородную усадьбу -- к западу от Вены, почти к подножью гор, -- и юная баронесса потребовала, чтобы я ехала с ней. Я не смогла отказаться, хотя сердце у меня ныло: что если Иштван вернется именно этим летом и не найдет меня? Утешала я себя только тем, что если и случится так, то он будет знать, где я и куда писать потом, да и смирение входит в число тех добродетелей, о которых нам так часто рассказывают в церкви.
   Поместье у барона было большим и новым. Двухэтажный белый каменный дом, построенный тотчас после войны, напоминал больше пирожное, чем творение рук архитектора. За несколько лет краски его потемнели, и мне иногда казалось, будто он чуть-чуть подгнил, как забытое на воздухе яблоко. Перед домом раскинулся регулярный сад, и садовник вложил в него немало труда: все деревья были ровно подстрижены, похожие на солдат в едином строю, а некоторым даже придана особая форма -- пирамиды, шары, кубы, как в учебнике по геометрии моей госпожи.  Прямые дорожки, делившие сад вдоль, поперек и наискосок, посыпали красным крупным песком, который порой попадал в туфли, а вот цветов в саду было не так много. Больше регулярного сада юной баронессе нравился сад дикий, который начинался за домом. Там было озерцо с беседкой на берегу и множество прихотливых тропинок среди деревьев, и птицы пели не в вольерах, а свободно перепархивали с места на место. Иногда, когда мы выходили на прогулку рано утром, мы видели зайцев, ланей и лис, и тогда баронесса жалела, что у нее нет с собой ружья.
   Охоту она любила страстно, как и ее отец, и брат; видимо, у них это было в крови. Ради своей забавы она заставила меня научиться заряжать пистолет и стрелять из него; это оказалось неожиданно легко, хотя мне не нравился пороховой дым, трудно было только стрелять по живым существам, которые не сделали ничего плохого. Охота и танцы -- вот два занятия, которым баронесса предавалась в то лето со всей страстью. Мать ругала ее за пристрастие к убийствам, но поощряла поездки верхом к соседям, и эти визиты затягивались заполночь. Я сопровождала юную госпожу в карете, потому что ездить на лошади не умела, и баронесса смеялась надо мной.
   Отношения у нас сложились доверительные, хоть, видит Бог, я не стремилась к этому. Я старалась услужить ей, как могла, следила за тем, чтобы она училась, не утомлялась, не уставала, была в хорошем настроении, но некоторые ее привычки вызывали у меня отчаяние. Она часто смеялась надо мной, зло подшучивала, иногда распускала руки, но время от времени поверяла мне свои секреты, потому что знала, я не буду передавать их ее матери. Та как-то пыталась выспрашивать меня о сердечных тайнах дочери, но я ничего не отвечала, отговариваясь незнанием, тем более, что ничего серьезного у юной баронессы на уме не было.
   Почти каждый день начинался для меня одинаково. Ранним утром я открывала окно в гостиной моей госпожи, чтобы проветрить комнату, и в ночную затхлость дома врывался летний ветер, и птичий щебет, и запах мокрой от росы травы. Наедине с собой я готовила для баронессы платье и накрывала стол для утреннего перекуса; никто не мешал мне -- здесь у слуг были совсем иные отношения, чем в городе; они держались своей стайкой и с подозрением относились к городским.
   В то летнее утро под окном переговаривались дрозды, перепархивая с ветки на ветку, и изредка в их щебетание вклинивалось переливчатое журчание зяблика, гнездившегося на старой яблоне. Я принесла с кухни горячий кофейник, завернутый в грелку, поставила его на стол среди закусок и отправилась будить баронессу. Звали ее непривычно для моего уха -- Коринной, и сама она не слишком любила свое имя. Когда мы гуляли по окрестностям и заходили перекусить в крестьянские дома, она всегда представлялась иначе, и крестьяне делали вид, что верят ей.
   Я отворила дверь в комнату и первым делом отдернула тяжелые занавеси, чтобы впустить немного света. Баронесса со стоном перевернулась на другой бок и спряталась под одеялом.
   -- Я не желаю вставать, Камила. Поди вон, -- капризно протянула она, но я неумолимо подошла к ней, чтобы стянуть одеяло.
   -- Вы сами просили разбудить вас сегодня пораньше, госпожа, -- напомнила я ей.
   -- Мало ли чего я просила... -- она потянулась и вздохнула. -- Смотри, я тебе это припомню!
   Я молча поклонилась и поднесла ей воды в серебряной чаше омыть лицо. Баронесса с недовольной миной села на кровати и осуждающе на меня посмотрела.
   -- Сейчас же лето, -- заявила она с негодованием. -- Мы все равно поедем сегодня на прогулку, попадем под дождь... Так к чему умываться?
   -- Вы можете спрятаться в карету.
   -- В карету? Я? От какого-то дождя? Пф! Ни за что. И я не желаю брать сегодня карету! -- баронесса тряхнула светлой головенкой, но все же соизволила быстро тронуть холодную воду и смочить себе щеки. Я развязала ей ленты ночного чепца и помогла встать. К счастью, она ничего не сказала, когда увидела домашнее платье, которое я для нее выбрала, но лишь коротко приказала приготовить ей охотничий костюм. Я покраснела, потому что баронесса нарочно любила ездить в мужском седле, повергая в шок стариков и восхищая детей. Первые крестились ей вслед, недовольно ворча, что мир совсем изменился, раз теперь не поймешь -- где рыцарь, а где госпожа; дети же, кто посмелее, бежали следом за ней, выпрашивая монетку. Иногда она им доставалась, но чаще баронесса делала вид, что хочет огреть их хлыстом.
   -- Но ведь барон и баронесса не позволяют вам ездить в мужском седле, -- осмелилась заикнуться я, когда помогла ей надеть платье.
   -- Во-первых, мы им ничего не скажем, -- отрезала моя госпожа. Она оглядывала себя в зеркале, вскидывая округлый подбородок, пока я красила ее. Волосы у нее были послушными, не то что мои, и куафера можно было звать не чаще раза в неделю, даже после сна прическа держалась, как будто ее только что сделали. -- Во-вторых, они ничего не понимают. Где мне найти достойного спутника сегодня, чтобы мог меня проводить? Наш конюх ни на что не годен, и я велю его выпороть, если он еще раз осмелится мне что-то возражать, а его помощник -- мальчишка!
   -- Но кто поедет с вами, госпожа?
   Баронесса взглянула на меня в зеркало с таким превосходством, что я смешалась и прикусила язык.
   От кофе она отказалась, легкомысленно заявив, что пока не голодна, и отправилась навестить родителей на их половину. Я не стала прибирать завтрак, наученная горьким опытом, и вместо того вытряхнула и застелила постель. Хотелось попробовать хоть крошку печенья, которое испекли этим утром, но я не посмела отлучиться из комнаты.
   Госпожа вернулась через полчаса в унылом настроении и набросилась на еду, как будто три дня во рту у нее не было и маковой росинки. Она отругала меня за то, что кофе остыл, а хлеб под полотнищем весь в нитках, но вскоре успокоилась и опять задумалась, то и дело поглядывая на меня.
   Темно-зеленый с красным кантом охотничий костюм был ей к лицу, но баронесса чем-то была недовольна. Она послала за конюхом и приказала ему принести его парадное платье и не медлить.
   -- Зачем вам одежда конюха, госпожа? -- осмелилась спросить я.
   -- Мне она не нужна. Это тебе.
   -- Мне?!
   -- Я собираюсь научить тебя ездить верхом.
   Меня бросило в жар, а затем в холод. Лошадей я не боялась, но верховая езда была чем-то запретным, из господского мира, тем, чего нельзя делать простолюдинам. Баронесса глядела на меня так хмуро, что я не осмелилась возражать и лишь не смотрела ей в лицо, чтобы она не разгневалась моему неповиновению.
   -- Это несложно, -- утешила она меня благодушно. -- Подумаешь, пару раз упадешь оземь или лошадь понесет.
   -- Пару раз?
   -- Может и пяток. Без труда ничему не научиться.
   Я не была уверена, что мне нужны такие знания.
   -- Вы не хотите сегодня прокатиться к водопаду, госпожа? -- на всякий случай схватилась я за соломинку. -- Там могут быть ваши друзья.
   -- Нет, не хочу, -- тряхнула она головой. -- Маменька сказали, что мы вскоре поедем на неделю или две в гости. Я еще успею повеселиться и устать от них.
   Я немного воспрянула духом. Поехать в гости означало, что наступят дни относительной свободы, когда все мои дела сведутся к тому, чтобы одеть госпожу поутру и раздеть перед сном да чистить ей одежду. Удивительно, как меняются желания! Когда-то я мечтала о корочке хлеба, а теперь мне ничего не надо, кроме одиночества.
   Конюх прислал одежду со своим мальчишкой, и баронесса велела ему почистить и оседлать ее лошадь и какую-нибудь смирненькую -- для меня. Пока она отдавала приказания, я стояла с чужим нарядом в обнимку и чувствовала себя удивительно глупо -- даже от пухлого свертка с одеждой несло терпким лошадиным запахом.
   За эти полгода я еще вытянулась, но рубашка взрослого мужчины была мне велика: ее рукава начинались у моих локтей, пузырем спускаясь к запястьям. Баронесса решительно застегнула мне манжеты, но даже так моя ладонь свободно проскальзывала сквозь них. Такая же печальная участь подстерегала и остальные предметы гардероба -- все было безнадежно велико, и баронесса развеселилась, пока наряжала меня, точно одну из своих кукол, хотя я была готова расплакаться от стыда. Она повязала мне на голову один из своих платков и заявила, что я похожа на беглого разбойника, который отбился от шайки и плутал по лесам и горам, пока не отощал. Я криво усмехнулась и помогла переодеться ей -- времени на это ушло куда как меньше.
   Рукава я подвернула, но мальчишка конюха подавился смехом, когда увидел меня щеголявшей в старых сапогах баронессы, в длинных кожаных перчатках и одежде с чужого плеча. Еще смешней ему было глядеть, как я пытаюсь залезть в седло, повиснув на стремени, обламывая себе короткие ногти. Лошадь он действительно дал мне смирную, такого меланхоличного нрава, что она будто и не видела, что на ее спине что-то происходит. Баронесса держалась в седле как заправский кавалерист и комментировала мои попытки перекинуть ногу весьма саркастично. Семь потов с меня сошло, как говорила тетушка Амалия, пока я, наконец, не оказалась наверху, но переводить дух еще было рано: медленным шагом моя гнедая лошадь тут же пошла к своей товарке. Наверное, так себя чувствует человек на лодке без весел -- полная растерянность и качка, пока тебя уносит по воле волн в неведомые дали.
   -- Хватай поводья, -- велела мне госпожа, и я послушно взялась за них, не сообразив от волнения, что их надо натянуть. Мальчишка помог остановить непокорное животное, и гнедая кротко фыркнула.
   Мы сделали несколько кругов по саду -- баронесса впереди, я за ней, -- чтобы мне привыкнуть к седлу и научиться поворачивать. Госпожа покрикивала на меня, что лошадь должна знать, кто здесь хозяин, но тут же с сожалением добавляла, что из-за низкого происхождения мне это будет трудно понять.
   -- Довольно, -- наконец заявила она, и я перевела дух.
   -- Можно спешиться? -- робко поинтересовалась я. Баронесса обернулась ко мне и взглянула на меня, как на сумасшедшую.
   -- Мне надоело ездить здесь как в манеже. Карл-Йозеф говорил, что лучший учитель -- это опасность, когда не знаешь, что делать дальше. Поедем на дорогу!
   Я отчаянно вцепилась в поводья, и моя гнедая недовольно запряла ушами и остановилась. Госпожа подъехала ко мне и заявила:
   -- Вознеси благодарность, что мне не хочется сегодня быстрой езды! Ты и представить себе не можешь, -- она неожиданно мечтательно улыбнулась, -- как прекрасно вакхическое безумие, когда пьянит не вино, а воздух, и ты скачешь где хочешь и как хочешь, через леса и поля, чужие дворы и деревенские улицы. Все равно, попадет ли кто под копыта твоей лошади, главное -- не останавливаться, чувствовать себя подобно Диане.
   Она улыбалась. Мне ясно представилась картина, как баронесса несется на меня, с непокрытой головой, в глазах -- безумная радость, и я не успеваю отойти с дороги. Меня передернуло, но госпожа ничего не заметила.
   Мы неспешно проехали сквозь старые кованые ворота усадьбы; привратника не было видно, а над крышей его сторожки вверх поднимался столб темного дыма. Солнце уже поднялось высоко и немилосердно жарило, но, к счастью, дорога вела через густой лес, и здесь, в холоде и тени, над непросохшими от вчерашнего дождя лужами, вилась мошкара. Пахло сосновой смолой и черникой, сырой землей и грибами; то и дело через дорогу перепархивали птицы, и госпожа указывала на них хлыстиком, поясняя, вкусны ли они и как ставить на них силки.
   Вскоре мы нагнали старика, тащившего на спине вязанку хвороста. Он еле переставлял ноги, изможденный усталостью, и был, похоже, глуховат, потому что не услышал нашего приближения. Баронесса сделала мне знак молчать и, когда оказалась рядом с ним, громко гаркнула у него над ухом. Несчастный повалился на колени и мелко принялся креститься; хворост рассыпался по земле. Одежда у старика держалась на честном слове -- короткая суконная куртка пестрела заплатками, и те уже полуистлели, а потертая шляпа блестела, точно смазанная маслом.
   -- Ради Святой Девы, не трогайте меня, -- он близоруко прищурился, когда поднял голову, и баронесса засмеялась, глядя на его обеспокоенное лицо. -- Бедняк я, и карманы пусты... Жизни-от не лишайте. Вы же господа знатные да хорошие, -- он перевел взгляд на меня, и почему-то мне стало стыдно за то, что мой желудок был полон, и я здесь пыжусь, точно знатная дама по рождению.
   -- Не скрипи, как несмазанное колесо, -- велела ему госпожа, -- собирай свой хворост. Мы пошутили. Да и кто осмелится в этих владениях бесчинствовать?
   -- Разбойники, видать. А, может, и господа развлекаются, разве ж поймешь?
   Баронесса ударила его хлыстиком по плечу.
   -- Думай, что говоришь, болван!
   Старик уткнулся носом в землю, и я отвернулась.
   -- Разбойники вчера ночевать изволили в деревне, которая в полудне пути отсюда, -- подобострастно сказал он. -- На потеху куриц били, девок двух испортили. Заплатили, так да, но только на эти деньги ни приданого за порченую не соберешь, ни птицы не купишь.
   -- Совсем из ума выжил, дерево старое! -- баронесса презрительно фыркнула. -- Это как раз господа были, какие уж там разбойники? Разбойники убили бы, да последние штаны бы сняли, понял?
   -- Понял, понял, юный господин, -- старик мелко затряс головой, не смея поднять головы, и седой клок волос показался из-под шляпы. -- А убивать - на то у нас оборотень завелся. Опять девку мертвую нашли-от. Горло разворочено, все в крови, грудь искусана, будто зубастый младенец молоко сосал...
   -- Так волк ее задрал.
   -- Никак не может быть, миленький господин. Ее еще снасильничали перед этим.
   Я вздрогнула. Баронессе, похоже, этот разговор тоже не нравился, и она нахмурилась.
   -- Днем оборотни не ходят, -- заметила она. -- Потусторонний мир под солнцем своих дверей не открывает.
   Старик поднял голову и тупо уставился на нее, не поняв ни слова. Баронесса тяжело вздохнула и махнула рукой.
   -- Поехали, -- велела она мне и тронула лошадь под непрерывные благодарности старика. Моя гнедая послушно пошла следом, и только, когда мы добрались до поворота, я обернулась. Крестьянин ползал на коленях в грязи, собирая хворост.
   -- Надо было взгреть его хорошенько, -- проворчала баронесса. -- Темные люди эти крестьяне. Толком ничего не видели, благородных людей осмеливаются хаять, а потом оборотни у них везде да разбойники... Ты веришь в оборотней, Камила?
   Вопрос был неожиданным, и я задумалась.
   В детстве я пугалась историй о кавалере с гусиной лапкой, который в полнолуние стучится в дома к тем, кто потерял родных; и о колдуне, который не мог умереть из-за проклятия и алкал человеческой крови; и о мельнике, превращавшемся по ночам в мохнатого зверя, потому что он поспорил с самим дьяволом... Дядя рассказывал, что в давние времена он служил на подхвате в одной из имперских комиссий, которые искали следы упырей. Он говорил, что во времена его молодости не проходило и недели, как находили обескровленных людей, и лишний раз никто не выходил из дома, после того, как садилось солнце. Однажды, когда он был ребенком, собственными глазами ему довелось увидеть покойного друга: тот стоял в тени дома и манил его к себе, не произнося ни слова. Щеки у мертвеца были румяными, а глаза похожи на два уголька; дядю спас лишь верный пес, который завыл так отчаянно, что дядя очнулся и со всех ног бросился в дом, трижды перекрестившись, и после этого он долго не выходил по ночам наружу. Знатные люди из комиссии велели вскрывать подозрительные могилы, чтобы успокоить местных жителей, но в одной из могил они нашли покойника, не тронутого гниением, и в его скрюченных пальцах были зажаты остатки чужой одежды. Дядя не любил говорить, что было дальше, искусно переводя тему или раскуривая трубку над свечой, и мы с моими кузенами, как назвала бы их баронесса, часто играли зимними вечерами под кухонным столом, представляя, как мертвец встает из гроба и ловит новую жертву.
   Наверное, если б моя жизнь текла и дальше тихо да размеренно в родных краях, оборотни и ожившие покойники пугали бы меня до икоты. Но мне довелось увидеть людей, кто был много хуже любого кровососа, и каждый из тех, кто ходит по улицам, наверняка таил в себе выгребную яму из пороков и тайн -- куда там безобидному упырю, который всего лишь убил бы тебя.
   -- Нет, не верю, -- мой голос прозвучал не слишком твердо, и госпожа рассмеялась, назвав меня врушкой.
   -- А я верю, -- сказала она серьезно, когда отсмеялась. -- Мне иногда кажется, за пудрой и румянами некоторых гостей, которые являются к моим достопочтимым родителям, скрываются неупокоенные. Если их умыть, то у кого-то появится свиной пятачок или волчья пасть, а кожа станет серой и кое-где покажется кость!
   Баронесса неожиданно пришпорила лошадь и пустила ее вскачь. Я изо всех вцепилась в поводья, потому что гнедая послушно последовала примеру своей товарки, и при каждом ее движении мне казалось, что еще чуть-чуть и я вылечу из седла.
   -- Стой! -- умоляла я лошадь, склонившись к ее шее; я пыталась натянуть поводья, но не могла, она упорно рвалась вперед, не обращая ни малейшего внимания на неопытного всадника. Силы у меня иссякли, и я со слезами подчинилась судьбе, моля ее о том, чтоб выжить в бешеной скачке и не расшибить себе голову, когда полечу вверх тормашками; но кто-то властно гикнул на весь лес, и гнедая, дрожа, остановилась.
   -- Ну и ну, вот так встреча!
   Нарядно одетый юноша с брезгливо оттопыренной верхней губой улыбался, прямо сидя в седле, и я не поняла вначале, к кому он обращается, хотя смотрел он прямо на меня. Его спутник в выцветшем черном камзоле мрачно уставился на гриву своей лошади. Юноша повернулся к баронессе, которая гарцевала рядом с ним.
   -- Неужто матушка разрешила тебе ездить в мужском седле, сестренка?
   -- Я не ждала вас так скоро, дорогой брат, -- ледяным тоном ответила баронесса. Она была здорово раздосадована неожиданной встречей. -- Надеюсь, вы не расскажете нашим достопочтенным родителям?
   -- Узнаю нрав своей сестры! Да я и сам не думал, что так быстро управлюсь, но остался на мели, и мы решили не тратить время в Вене, -- признался он. Я наконец-то перевела дух и взглянула на него пристальней: у брата баронессы было бледное и мягкое лицо, напоминавшее сырое тесто, но держался он гордо. Я еще ни разу не видела его, потому что полгода он провел в полку, где, по слухам, тратил деньги направо и налево, и барон частенько выговаривал своей жене за то, что она чересчур его балует.
   -- А почему господин Штауфель со мной не здоровается? -- ненавязчиво поинтересовалась баронесса. -- Неужели он забыл обо мне?
   -- Вы очень выросли, Коринна, -- тихо заметил тот, кого назвали господином Штауфелем, и поднял голову. Он был старше Карла-Йозефа, брата баронессы, лет на пять, и у меня почему-то заболел живот, пока я смотрела на его жесткое, неприятное лицо. Он поцеловал баронессе руку, и неожиданно мне захотелось оказаться в своей комнате. Я неловко наклонилась в седле, чтобы спрятать лицо, и неожиданно выскользнула из стремян и упала на землю, больно ударившись плечом.
   Никто не поторопился помочь мне, и я кое-как встала, цепляясь за сбрую лошади. Ноги у меня дрожали, зад болел, и я чувствовала себя, будто перед приступом лихорадки.
   -- Где ты нашла этого оборванца, сестренка? -- Карл-Йозеф глядел на меня в упор, сверху вниз, и я опустила глаза. -- Только не говори мне, что это твой конюх.
   -- Это не оборванец, а моя собственная служанка, -- надменно возразила баронесса. -- Я хотела прокатиться к озеру без вороха слуг.
   -- Служанка? Она же не умеет держаться в седле.
   -- И что? Верховая езда не латынь, знаете ли.
   -- А ты стала еще несдержанней на язык, -- неодобрительно заметил он. -- Съездишь на озеро в другой раз, а сейчас - давай-ка домой, если не хочешь, чтобы родители узнали о твоих проделках. Штауфель, не подвезешь ли служаночку? Смотри, как она скромна, сама невинность, хотя щеголяет в штанах, точно венская бабочка, -- брат баронессы отпустил дробный смешок, и я покраснела, а баронесса возмущенно фыркнула.
   Господин Штауфель молча подъехал ко мне и помог мне забраться в седло перед ним. От него пахло так странно, что у меня закружилась голова, и тошнота подступила к сердцу. Он крепко меня обнял, и страх парализовал меня, как будто вокруг я оказалась в объятьях огромной змеи. Я искоса взглянула на него: обыкновенное лицо, изрытое оспой, почти ничем не примечательное, но тут же отвела взгляд, как только он посмотрел в ответ. Мне отчего-то казалось, что он знает меня, а я -- его, и нас связывает нечто, что крепче любых уз.
   На обратном пути он пару раз обратился ко мне, но я будто одеревенела и только кивала или отрицательно мотала головой, цепенея, как только он наклонялся к моему уху. Баронесса и ее брат оживленно беседовали, беззлобно, но безжалостно подкалывая друг друга, и в другой раз я бы с интересом прислушалась к этой беседе, чтобы окунуться в мир, который мне был неведом, в отношения, о которых я могла только мечтать. Гнедая шла на поводу, теперь совсем смирная, и не пыталась больше показывать свой норов. Я бессмысленно глядела перед собой и мечтала, чтобы дорога назад закончилась как можно скорей. Старика с хворостом на обратном пути мы не встретили, должно быть, убрался подобру-поздорову, и я ему позавидовала.
   В усадьбе нас уже ждали, и мне досталась от самой баронессы пощечина за то, что я потакаю капризам ее дочери, и вторая -- за то, что сама осмелилась одеться в мужскую одежду и позорю свой пол, который дарован мне Господом. К счастью, хозяйка была слишком рада приезду сына, иначе мне бы досталось побоев куда как больше -- за себя и за юную госпожу. С пылающими щеками я отправилась к юной баронессе, чтобы уговорить ее привести себя в божеский вид, но и она отругала меня за то, что я, подобно черни, не могу удержаться в седле.
   В этот день у меня все падало из рук, но госпоже было не до меня. К вечеру приехали первые гости, прослышавшие о том, что вернулся молодой барон, и дом заполнился людьми и их слугами, каждого из которых надо было устроить на ночлег. Меня не порадовал ни разноцветный искусный фейерверк в саду, ни остатки от пира, которые отдали слугам, потому что невольно я все время натыкалась на господина Штауфеля, который точно нарочно попадался мне на глаза. Юная баронесса грозно поглядывала на меня, но ничего не говорила; у меня было чувство, что гроза еще впереди, и, как оказалось позже, я не ошиблась.
   Праздник в честь возвращения сына рос и ширился, и приезжали все новые гости со своими семьями, и некоторые из них вознамерились остаться на несколько недель, и потому теперь я вставала куда как раньше, а ложилась позже -- забот у меня прибавилось, а остаться в одиночестве не удавалось вовсе, даже когда мне надо было сделать тайные дела, которые не показывают чужим глазам; я все время была в компании иных служанок, старых и малых, которые безумолчно болтали, пока их господа были заняты разговором или обедом. Я не принимала в их беседах участия и вновь прослыла гордячкой, которая гнушается водиться с равными себе, особенно после того, как прогнала красавца Ганса, который пригласил меня сходить с ним на танцы, когда суета закончится. Он слыл сердцеедом, и так самодовольно вскидывал квадратный подбородок, когда подходил к женщине, что мне сразу хотелось спрятаться от него и его сального взгляда. Он любил подстерегать девушек у выхода с кухни, чтобы заигрывать с ними, и один раз мне не повезло при нем застирывать рубашку юной баронессы. Ганс беззастенчиво пялился на меня сзади и подзуживал, что такое белье стирают не руками, мол, правильной прачке пристало снять чулки и плясать в тазу, придерживая юбки, но я боялась его и оттого делала вид, что не слышу его и не вижу.
   Юная баронесса теперь была часто задумчива. Вокруг нее роем вились кавалеры, несмотря на то, что мать не разрешала ей долго задерживаться у взрослых, отсылая иной раз играть с детьми. Госпожа приходила в бешенство, когда слышала эти слова, и даже под белой краской на ее лице я замечала, как она покрывается красными пятнами злости. Негодование ее изливалось на меня: наедине баронесса цеплялась к самым моим безобидным жестам, обвиняя во всех смертных грехах, и лишь изредка говорила, что мать ее молодится, не хочет быть старухой, и мечтает, чтобы ее дочь навсегда осталась неразумным несмышленышем. Она заставляла меня лгать ее родителям, что она неважно себя чувствует, что ею овладела тяга к знаниям, что ей хочется побыть в одиночестве, но сама отправлялась на прогулки с подругами и кавалерами, и я видела, кто ей нравится -- тот, кого я все еще не могла перестать опасаться.
   Слишком часто она глядела на господина Штауфеля, когда в саду устраивали игры и развлечения для гостей, и всякий раз оказывалась где-то рядом с ним. Думаю, он знал, что сестра его друга влюбилась в него и, как капризное дитя, желала, чтобы любимый принадлежал ей до мозга костей. Баронесса не говорила мне об этом, но все ее поступки, все ее помыслы сводились к этому человеку, и я иногда осторожно намекала, что стоило бы подумать о почтенных родителях и вести себя достойно своего рода. На это она огрызалась, что я брюзжу как старуха, и что она прикажет мне отправиться назад на кухню мыть горшки, и там для меня самое место. Угрозы своей баронесса выполнять не торопилась, и я по-прежнему сопровождала ее во всех ее затеях, разве что отказывалась вновь садиться на лошадь.
   Прошло примерно две недели, и лето дошло до своего пика, чтобы начать увядать в ожидании осени.
   В тот вечер я принесла госпоже легкий ужин, чтобы она подкрепилась после танцев, но в назначенное время юная баронесса не явилась. Я подумала, что она потеряла счет времени за танцами, и волноваться не стала; вместо того я распахнула окно в ее комнате и села на подоконник, чтобы починить чулки, пока еще не зашло солнце. Работой я увлеклась быстро и не сразу услышала, что снизу меня окликают.
   -- Эй, гордячка! Не хочешь прогуляться сегодня вечерком, послушать соловья?
   Я опустила шитье на колени и взглянула вниз. Там стоял Ганс, широко расставив ноги. Он заложил пальцы за солдатский ремень, который носил поверх своей куртки, и глядел прямо на меня бесстыжими голубыми глазами.
   -- Не хожу с теми, кто не стесняется орать под хозяйскими окнами, -- отрезала я.
   -- Подумаешь! Они все равно делают вид, что танцуют. Пойдем, прогуляемся, не задавайся. Ты сохнешь подле своей госпожи, так и вся жизнь пройдет.
   Я пожала плечами. Идти мне никуда не хотелось, и я с тоской взглянула вдаль, на дорогу за воротами. Мне показалось, что у сторожки привратника стоят двое: то ли обнимаются, то ли держатся за руки, отсюда было трудно разглядеть. Я мечтала, чтобы кто-нибудь прогнал наглого слугу из-под окна, но как назло никто не торопился появиться из дома или из сада.
   -- У меня дела, -- наконец ответила я, вообразив, что это был достойный ответ. -- Мне надо дождаться свою госпожу.
   -- Да брось, -- он подмигнул мне. -- она вернется сегодня не рано. У тебя еще уйма времени.
   -- Не рано? Откуда ты знаешь?
   -- Я видел, как она ушла гулять с одним из гостей. Девка всегда девка -- знатная или нет, на уме только одно.
   -- Это у тебя на уме только одно! Куда они пошли? -- я забеспокоилась, потому что не хотела, чтобы баронесса наделала глупостей, и знала, если что случится, ее мать обвинит во всем меня, да и сама себе я не прощу ротозейства.
   -- Спускайся, покажу.
   Я чуть замешкалась, пока убирала шитье. Просто посмотрю, все ли с ней в порядке, уверяла я себя, чинно спускаясь с крыльца и делая книксен господам, гулявшим в саду, удостоверюсь, что она в безопасности. Ганс уже поджидал меня на тропинке и приобнял за плечи.
   -- Ты точно правду говоришь? -- я ему не доверяла и только сейчас подумала, что он мог обмануть меня, чтобы выманить из дома.
   -- К чему мне врать?
   От него пахло табаком, лошадьми, опилками, потом и миртовым маслом, которым он смазывал парик. Не знаю, в чем был трюк, но эти запахи так причудливо перемешивались, что меня воротило от их убийственной смеси. Я вывернулась из его объятий и приказала:
   -- Веди меня к госпоже.
   Он усмехнулся, потому что мой голос дрожал, но обнять меня больше не пытался. Мы прошли по тропинке, которая круто сворачивала к рощице: здесь кое-где еще стояла вода, и дорожку развезло черной глубокой грязью. Всякий раз Ганс помогал мне перебраться через лужи: он то подавал мне руку, то просто-напросто подхватывал меня, чтобы поставить уже на сухом месте; в высоких сапогах он штурмовал грязь, как конь-тяжеловоз. Я была одета не для походов через лес, и назойливое комарье атаковало меня со всех сторон, пока Ганс не накинул мне на плечи куртку, провонявшую его телом. Он странно поглядывал на меня и молчал, пока я наконец не поинтересовалась:
   -- Далеко еще? Разве они могли пойти здесь, по такой грязи?
   -- Они пошли поверху, -- неохотно отозвался он. -- Мы просто срезаем путь.
   Я не ответила, но обругала себя дурой, что послушала его. Если сейчас я скажу, что он обманул меня, то он может бросить меня здесь, в этом царстве насекомых и мха, где ветки так и норовят впиться в лицо, сорвать чепчик и растрепать прическу. Как я вернусь одна назад по грязи? Но тогда куда он ведет меня? Зачем -- я понимала, и мне это тоже не нравилось.
   Солнце садилось и быстро смеркалось. Холод и сырость проникали даже под суконную куртку, в которую я не могла закутаться, потому что меня тошнило от запаха. Тропинка пошла вверх, вихляя среди кустов голубики, и Ганс протянул мне руку и помог подняться по крутому склону. Здесь было сухо, и противное жужжание комаров исчезло. Я остановилась передохнуть и почистить свои туфли от налипшей грязью сучком, но мой спутник повлек меня за собой.
   -- Мы почти рядом, -- поторопил он.
   Лес поредел, и среди стволов высоких деревьев показалось закатное небо. Розовое, золотое, малиновое на горизонте, оно незаметно превращалось в темную синеву, на которой уже были видны первые звезды. Мы остановились на самом краю, и я увидела, как солнце освещает отроги гор, и среди темных холмов внизу поднимается белесый туман, плотный, как пуховая перина.
   -- Вот твоя госпожа, -- шепнул он мне на ухо и приобнял сзади за талию, чтобы повернуть меня к двум нечетким силуэтам на фоне неба.
   Баронесса ушла с господином Штауфелем, и у меня екнуло сердце. Я так и знала, так и думала, что она сделает какую-нибудь глупость, но пока они лишь прогуливались по поляне, и я не узнавала своей госпожи: голос ее был кроток, а движения плавны, как будто сбылась мечта ее матери, и юная баронесса стала воплощением женственности. Ганс не торопился меня отпускать, наоборот, обнял крепче.
   -- С баронессой все ладно, видишь? -- выдохнул он.
   -- Надо их вспугнуть.
   -- Завидуешь госпоже?
   Я покачала головой. Нет, я ей не завидовала.
   -- А я ничуть не хуже богатея, девочка моя. Приголубь меня да посмотри, сама убедишься, -- он наклонился ниже к моей шее, и на меня вновь нахлынул мертвенный ужас, как когда-то давно с доктором. Воспоминания вернулись так сильно, что я молча ударила Ганса локтем в живот, чуть повыше ремня, и вырвалась из его рук, пока он переводил дыхание. Он обругал меня гордячкой и некоторыми словами посильней и предрек мне судьбу перезревшей девы, потому что никто не взглянет на меня дважды. Хотелось ответить ему, что лучше уж пусть будет так, нежели связываться с такими, как он, но я промолчала и выбежала из леса, сбросив с плеч его куртку.
   Баронесса и господин Штауфель целовались. В закатном свете они казались воплощением любовников, как их рисовали на гравюрах, приложенных к амурным стихам, которыми торговали на улице нищие, и я остановилась на полдороге, охваченная неожиданным сомнением: верно ли я делаю? Штауфель заметил меня первым и тяжело взглянул через плечо баронессы. Время точно остановилось, помедлило и побежало назад, в ночь смерти Аранки, когда мне уже приходилось видеть эти глаза, жестокие, светлые. Мне померещилась кровь из уха на тонкой шее баронессы, но это было лишь мимолетное видение.
   Я не сводила с него глаз, и он как будто бы узнал меня, хотя прошел уже год с той страшной ночи. Моя госпожа почувствовала неладное и развернулась. Лицо ее потемнело от гнева и потеряло часть своей красоты, когда она увидела, кто им помешал.
   -- Ты следила за мной? -- край ее рта пополз вниз, и я поспешно сделала книксен.
   -- Ваша матушка будет беспокоиться, - пролепетала я.
   Ганс появился за моей спиной, и господин Штауфель, убийца в человеческом облике, еле заметно усмехнулся и шепнул баронессе на ухо несколько слов. Гнев ее чуть-чуть утих, и она с превосходством взглянула на меня.
   -- Поди сюда! -- моя госпожа повелительно кивнула мне отойти в сторону, и я послушалась. Как только мы остались наедине, она схватила меня за ухо и выкрутила его так, что на моих глазах от боли чуть не выступили слезы.
   -- Ты моя служанка, -- с угрозой сказала мне баронесса. -- Если хочешь остаться ею, будь на моей стороне, ясно? Я не лезу в твои дела, по мне -- верти хвостом перед кем хочешь, и я ни слова ни скажу, разве что у тебя полезет живот на нос... Я заступлюсь за тебя перед матушкой, но и ты должна служить мне верно. Ясно?
   Я кивнула, но внутри меня била дрожь. Что еще я могла сделать сейчас? Заявить при всех, что ее возлюбленный убийца? А если я обозналась? Мне нужно было узнать о нем как можно больше, чтобы убедиться в его вине и заставить пожалеть о том, что он сделал, иначе я действительно могу попрощаться со службой.
   Она отпустила меня, и я закрыла ухо ладонью. Оно горело и налилось кровью.
   -- Давайте сегодня вернемся домой, госпожа, -- робко попросила я. -- Уже поздно. Ваша матушка будет беспокоиться.
   Баронесса неохотно кивнула и взяла с меня слово, что я не буду ей препятствовать, а, наоборот, всячески ей помогать. Я уклончиво пообещала ей, но про себя подумала, что если он -- тот самый, то нарушенная клятва -- не страшна. Моя госпожа нахмурилась, уловив в моих словах колебания, и велела идти домой, а они нагонят нас по пути; их лошади были привязаны на дальнем конце поляны.
   Ганс обижался на меня и выразительно молчал почти всю обратную дорогу. Мне было не до него: в моей голове невидимый художник развертывал полотна прошлого перед моими глазами, но на вопрос "что делать?" ответа он не давал. На этой тропе было светлей, чем внизу, в болоте, но мне иной раз все равно мерещилось, как будто кто-то следует за нами и глядит пустым взглядом нам в спину. Я так себя накрутила, что вздрогнула, когда мы неожиданно вышли к воротам и остановились, чтобы подождать господ. Ганс попробовал обнять меня еще раз, уговаривая, что теперь моя госпожа думает, что он ухаживает за мной, но я чуть не отпрыгнула и уставилась на него с таким негодованием, что он махнул на меня рукой и отступился.
   Нам всем удалось вернуться домой незамеченными, и никто из господ не обратил внимания на то, что я перепачкалась, как последний нищий, а румянец у баронессы проступал даже сквозь пудру. Вечером, когда я расчесывала моей госпоже волосы, чтобы заплести их на ночь в косу, она неожиданно заговорила со мной так ласково, как говорила иной раз только с матушкой.
   -- Я погорячилась, -- сказала баронесса и поискала мой взгляд в зеркале, -- прости меня, Камила.
   -- Бог простит и Пресвятая Дева, -- ответила я ей, -- Я -- лишь ваша служанка, госпожа.
   Мне хотелось добавить, что могу лишь предостеречь, но не осуждать, но я не посмела. Она молчала и, когда я заплела ее косу, вскочила на ноги.
   -- Мне нужно тебя отблагодарить, -- заявила моя госпожа и оглянулась, прикусив губу. Она была похожа на взъерошенного чижика в пестром домашнем платье. -- Ты этого заслуживаешь. Чего ты хочешь? Денег? Или я подарю тебе свое платье. Или игольницу, которую брат привез из Парижа.
   Я глядела на нее исподлобья. Ее неожиданная щедрость мне не нравилась, как будто она хотела меня подкупить, и я пожала плечами.
   -- У меня все есть, госпожа, -- я собрала гребни, сняла с них волосы и положила в сундучок.
   -- Так не бывает, -- она подбоченилась и приложила палец ко рту. -- Может быть, тебе нужно больше свободного времени, чтобы встречаться с твоим кавалером?
   -- У меня нет кавалера.
   -- Перестань, -- она взяла мою ладонь; пальцы у нее были теплыми. -- Я же видела вас сегодня. Все знают, зачем юноши с девушками ходят в лес. Но я не буду тебя ругать за это. Любовь есть любовь: у тебя ли, или у меня.
   -- Но он недостоин вас, госпожа, -- вырвалось у меня, и я тут же прикусила язык.
   -- Не тебе судить, неблагодарная, -- баронесса брезгливо выпустила мою руку, как будто она обернулась ядовитой змеей. Настроение у нее переменилось, как майская погода. -- Ты просто сама хочешь к нему в постель! Поди вон, и попробуй только рассказать кому-нибудь о том, что видела сегодня. Я клянусь, я выпорю тебя своими собственными руками.
   Я молча сделала книксен. На щеках у госпожи появились пунцовые пятна от волнения, и я попятилась к дверям, пока она совсем не разозлилась. Как ни крути, она была моей госпожой, и мне надо было служить ей верно, но совесть моя толковала иное, чем подсказывал долг.
   В ту ночь я не могла заснуть и ворочалась на узкой постели, размышляя о том, что мне делать. Единственным человеком на земле, который знал обо мне все и мог дать дельный совет, был Иштван, но где теперь его носило? Мне надо было затаиться, чтобы успокоить юную баронессу, но сомнение точило мне душу, и я решила приглядывать за Штауфелем. Даже имя его походило на имя дьявола, и этой ночью мне снился ад -- такой же, о каком твердил по воскресеньям священник.
   Утром я вела себя тише воды и ниже травы и призналась баронессе, что да, это ревность говорила моими устами, потому что она, госпожа, столь прекрасна, что любая девушка позавидовала бы ее красоте и роду. Конечно, это было ложью, но ложью была и вся моя история, которую знали в этом доме, и баронесса поверила мне, потому что желала поверить; она бродила в дивных садах мечтаний, где все было подчинено ее чувству, и великодушно меня простила, потому что нет лучше ощущения превосходства над соперницей.
  
   Глава семнадцатая
  
   Она сделала меня своей наперсницей и щедро делилась тем, что таилось на душе. Баронесса хотела выйти за Штауфеля замуж, но еще в детстве ее обручили с дальним родственником, и отец не согласился бы на нарушение клятвы. Господин Штауфель был ниже ее по происхождению и вовсе не богат, но он говорил ей, что это не имеет значения и ради нее он готов на многое, разве что надо подождать до осени. Я не верила его словам ни на грош, но разубедить госпожу не пыталась, чтобы опять не вызвать ее гнева. Легче всего было рассказать правду ее матери или отцу, но тогда они бы выгнали вон наглого юнца, и мои попытки узнать о его делах -- провалились.
   Я помогала им встречаться и лгала ее матери, выгораживая баронессу во время их кратких свиданий. Больше они не уходили так далеко, и им редко удавалось остаться наедине, чтобы не вызывать подозрений у прочих -- поцелуи в укромном месте, записки, стихотворения -- мне кажется, даже ее брат не подозревал о том, что творилось на душе у его сестры. Зато он заметил, что я слишком часто оказываюсь рядом и всякий раз отпускал скабрезные шутки за моей спиной, подгадывая миг, чтобы они дошли до моих ушей. Со служанками он не церемонился, и, как мне довелось обиняком услышать, несколько раз они с господином Штауфелем ездили в деревню, чтобы портить девушек.
   Этот слух дошел и до баронессы, и в тот день она сказалась больной и не пожелала выходить из своих покоев. В чем-то госпожа и правда была больна -- словно запертая в клетке дикая рысь, она меряла спальню шагами, от окна к дверям и назад, резко разворачиваясь, хмурясь, как будто вела внутри себя долгий и тяжелый разговор. Со мной она не говорила и отказывалась от еды, так что мне приходилось дважды относить поднос назад на кухню и безмолвной тенью маячить в углу, склонившись над шитьем, пока она не устала настолько, что рухнула без сил в постель.
   Я укрыла ее и принесла разбавленного вина, чтобы смочить ей пересохшие губы, но она оттолкнула мою руку и упрямо отвернулась.
   -- Надо выпить, госпожа, -- велела я, и она взглянула на меня. Глаза у нее нехорошо блестели. -- Иначе ваша матушка позовет доктора, и он сделает вам кровопускание, а вы плохо его переносите.
   -- Доктора? -- она еле улыбнулась, и мне это понравилось: значит, не все было так плохо.
   -- И доктора тоже, -- кивнула я.
   Баронесса вздохнула, и я помогла ей приподняться с подушек, чтобы она не подавилась, пока пьет. Взгляд у нее стал чище, но она вздохнула еще раз и обняла меня за шею и уткнулась мне в плечо. Я неловко погладила ее по голове.
   -- Что мне делать, Камила? --спросила госпожа, отстранившись. Она глядела на меня так, как будто я могла ей помочь. Мне хотелось ответить, что ей надо выкинуть возлюбленного из головы, но я молчала. -- Это не может быть правдой. Он не может делать такого... сейчас.
   -- Его могли оклеветать, -- неохотно отозвалась я, и баронесса с надеждой вцепилась мне в руку. -- Но, моя госпожа... Мужчины часто ходят к продажным женщинам... или к тем, кто не откажет, чтобы успокоить свою похоть.
   Я говорила эти слова, и ненавидела себя за это, потому что выгораживала убийцу, и вспоминала об Иштване, который шлялся где-то на просторах Европы и наверняка не отказывал себе ни в чем. Когда я представляла его с другой девушкой, мне становилось плохо до тошноты, и я могла понять баронессу в ее мучениях.
   -- Вы же не можете помочь ему в этом, чтобы не запятнать честь своей семьи, -- я запнулась, но продолжила. -- А женщинам положено смиряться.
   Она буркнула под нос какое-то проклятье и оттолкнула меня. То ли вино, то ли мои слова воодушевили ее, и баронесса вскочила на ноги, чтобы броситься в соседнюю комнату, которая считалась учебной -- здесь в шкафу стояли никому ненужные книги по математике, тригонометрии, географии, астрономии и прочим наукам, а вместо картин на стенах были развешены дурно сделанные чучела зверей и птиц, уже тронутые молью и тленом. Я последовала за ней, предчувствуя недоброе, но она всего лишь взяла со стола чернильницу и заточенное гусиное перо, обожгла меня взглядом и вернулась назад.
   -- Я напишу ему, -- заявила моя госпожа и решительно отворила ящичек своего бюро, чтобы достать бумагу для письма. Я не стала любопытствовать, чтобы не навлечь на себя ее гнева, да она бы и не ответила мне, потому что не любила, когда слуги лезут не в свое дело. Мне оставалось лишь молиться, чтобы она порвала эти отношения, и я мечтала об этом всем сердцем.
   Черновик она порвала на мелкие кусочки, чтобы после сжечь, а само письмо старательно запечатала и велела мне отнести его и вручить лично в руки. Я сделала книксен, приняв ее приказание, и спрятала письмо за лиф корсета, но все мои надежды на лучший исход исчезли, когда она добавила:
   -- Приготовь мне одежду сегодня к вечеру и сделай так, чтобы я могла беспрепятственно выйти из дома.
   За дверью мне захотелось выкинуть письмо в отхожее место, чтобы не передавать его Штауфелю, но этот глупый поступок не изменил бы ничего, и я это понимала. Мне нужно было знать, о чем баронесса пишет своему возлюбленному, и я шмыгнула в пустую гостиную и вынула записку, спрятавшись за шелковой ширмой. Меня поджидало жестокое разочарование: моя госпожа писала по-французски, подражая несчастной героине модного в то время романа, и ее слова остались для меня тайной. Я сложила записку вчетверо и убрала назад, но тем временем в комнату кто-то вошел, тайно и тихо, подобно мне.
   Неслышно я села на одно из кресел у ломберного столика, чтобы незваный гость не увидел моих ног сквозь резной низ ширмы, и затихла. Мне казалось, что мое сердце бьется так сильно, что его слышно в самых потайных уголках дома, и я задержала дыхание, отчаянно опасаясь икнуть или закашляться.
   Некто прошел на середину комнаты и замер. На окне жужжала большая муха, и мне уже начало казаться, что я ослышалась, когда неизвестный прошел к камину, наклонился над ним, лязгнул кочергой, поворошил угли и так же тихо вышел. Я выждала еще несколько минут и глубоко выдохнула; теперь, когда опасность миновала, мне стало непонятно, чего я так испугалась. Все еще опасаясь шуметь, я поднялась и подошла к камину. С виду все было, как должно, но из любопытства я помешала угли и в самом низу увидела оборванный кусок льняной ткани, будто от чепчика. Я наклонилась и двумя пальцами вынула его, стараясь не перепачкаться в саже и золе: кто же выкидывает ткань, если ее можно отнести старьевщику? Ткань я завернула в платок и положила в карман. Я не знала, что с ней делать, но меня не покидало чувство, что это очень важно.
   В соседней зале послышались громкие голоса: господа возвращались с прогулки, и я скорей попятилась прочь, в ту дверь, откуда явилась.
   Господина Штауфеля я застала через полчаса в библиотеке: они с братом госпожи курили и пили жженое голландское вино, неспешно беседуя о лошадях. Я остановилась на пороге, но они не замечали меня, и тогда я смиренно попросила разрешения помочь мне достать книгу с верхней полки, если господа будут так милостивы. Карл-Йозеф приподнял бровь, как будто я помешала вести им философские беседы, но я лишь простодушно улыбалась, глядя на господина Штауфеля.
   -- Принеси ей лестницу, Штауфель, -- велел Карл-Йозеф. -- Мне нравится заглядывать служанкам под юбки.
   Я покраснела, сжимая записку в кулаке, но промолчала; в конце концов, господин, увы, был в своем праве, и мне еще везло, что он ограничивался только словами. Возлюбленный баронессы нехотя встал и все же достал книгу сам. Он протянул ее мне, пытливо разглядывая мое лицо, и пока я принимала фолиант, который мне был вовсе не нужен, я вложила ему в ладонь письмо. Когда наши пальцы соприкоснулись, я вздрогнула, но его худое лицо оставалось таким же бесстрастным. Бормоча благодарности и признательности, я вышла прочь и уже у комнаты госпожи заметила, что мои пальцы испачканы в саже, и черный смазанный отпечаток остался на толстой книжной обложке. Я нигде больше не испачкалась, и острая мысль иглой засела у меня в душе -- тот остаток чепчика, возможно, принадлежал очередной жертве Штауфеля.
   Баронесса воспряла духом, когда услышала, что письмо достигло адресата, и даже соблаговолила поесть, и отправила меня на кухню. Я выпросила у кухарки пирога, остывавшего к ужину и немного сливочного крема, и пока та, жалуясь на жизнь, откладывала мне еду, меня окликнул Ганс. Мы почти не разговаривали с ним с того вечера: я старалась избегать его, он тоже не горел желанием заводить со мной беседы, хотя за ужином часто посматривал на меня, как будто ждал чего-то. Я обернулась к нему, прижимая к животу бутылку с вином, и он кивком отозвал меня в сторону.
   -- Вот ты значит какая, -- в голосе у него слышалось пренебрежение. -- Заставила меня думать, что невинная овечка...
   -- О чем ты толкуешь?
   -- Само целомудрие в этих глазах! -- он тихо выругался и схватил меня за руку. -- Я тебе не гож, а с господинчиком ты крутишь. За спиной у своей хозяйки.
   Я оглянулась, чтобы увериться, что нас никто не слышит. Кухарка перестала ворчать и, кажется, с интересом подалась в нашу сторону, превратившись в слух. Нож ее замер, и она не торопилась нарезать пирог.
   -- Нет, -- наконец ответила я, -- ты ошибаешься. И сейчас не время говорить об этом.
   Он еще раз выругался и дернул меня за руку так, что я еде удержалась на ногах и чуть не выронила вино. Ганс вложил мне в пальцы хрустнувшую бумагу, притянул к себе и попытался поцеловать, но я отвернула лицо и уперла ему в живот горлышко бутылки.
   -- Отпусти меня. Или я все расскажу хозяйке.
   Повиновался он с неохотой, и, видно, еле удержался от того, чтобы не сказать еще пару грубых слов. Пусть его, пусть думает, что это я пытаюсь соблазнить Штауфеля, всяко лучше, чем если кто-то узнает, что баронесса пренебрегает своей честью. Неясная, мутная мысль родилась в моей голове, и я задержала Ганса, схватив за рукав рубашки. Он вопросительно взглянул на меня, но я молчала, и тогда он ушел прочь, грубо разжав мои пальцы.
   Кухарка многозначительно закашлялась, и я вернулась к ней, чтобы собрать еду в корзинку. Пока я заворачивала пирог в светлую чистую ткань, любопытная сплетница насмешливо разглядывала меня, скрестив могучие красные руки на груди.
   -- Не с того ты, девонька, начинаешь, -- наконец обронила она, и я нахмурилась, склонившись ниже над корзинкой. Акцент у нее был непривычный, как будто она набила рот горячей кашей. -- Городскую вертихвостку издалека видать. Потом младенцев к церковным дверям носят, а кто отец и сами не знают. Покаяться тебе надо.
   Я не отвечала ей в надежде, что она угомонится, но кухарка продолжила:
   -- Покраснела... Все вы говорите умно, а исход один. Вышла бы замуж, чтобы девичью честь не трепать, муж бы и поучил тебя вожжами, как жить надо. Слушай меня, девонька, обманывать тебя не хочу -- мала ты еще слишком. Нельзя с двумя сразу играться, сгоришь. И ровню себе выбирай...
   Ее слова раздражали меня как комариное жужжание: что эта женщина знала обо мне? Я громко треснула донышком бутылки по дну корзины, побросала приборы и еду туда же и вышла вон, чтобы не слушать глупостей.
   -- Правда глаза колет, -- донеслось мне вслед. -- Ишь, гордячка!
   По пути я развернула записку, которую отдал мне Ганс. Она была от господина Штауфеля и предназначалась моей госпоже. Он, в отличие от нее и к счастью для меня, придавал мало значения ритуалам и писал коротко, ясно и на немецком. Господин Штауфель предлагал ей улизнуть нынче с танцев, которые должны быть после ужина, осыпал ее ласковыми словами, и в конце он писал о подарке, который для него припасла баронесса, что будет рад его получить и чувствует себя польщенным и обязанным чуть ли не жизнью. Я пришла в ужас, потому что поняла, какие мысли бродили в голове моей госпожи.
   Послание я передала. Баронесса была горда и напугана тем, что замыслила, но посвящать меня в планы не торопилась. Пока она ела, я смотрела в сторону, сложив руки под передником, и мне хотелось спасти ее жизнь и защитить от негодяя. За окном в листве шумел ветер. Если б в моей власти было ему приказывать, я попросила бы лишь об одном: унести нас из этого дома как можно дальше!..
   Госпожа сказала, что ей понадобится моя помощь, и мне пришлось оставить пустые мечтания; в девять часов, как стемнеет, я должна буду вывести ее из дома на конюшню. В два она обещала вернуться, взяла с меня слово, что я дождусь ее, и, успокоенная, легла прилечь на пару часов перед вечерней встречей с матушкой.
   Мне надо было поесть, но кусок не лез в горло. Я не торопилась бежать к ее матери, рассудив, что этот способ пригодится на крайний случай, если не получится придумать иного способа задержать мою хозяйку. В отчаянии я думала даже поджечь свое платье и бросить во дворе, чтобы переполошить весь дом и помешать им уехать, но подобный шаг выдал бы меня с головой.
   Я налила себе молока, пользуясь тем, что кухарка ушла отнести еды своему мужу - мрачному, однорукому верзиле, который денно и нощно торчал неподалеку от ворот. "Мой цепной пес", так называл его барон фон Ахт и после этого обычно рассказывал о кровавых событиях войны, где муж кухарки потерял руку. Угрюмое, изрытое оспой и пороховыми следами лицо привратника неожиданно оживлялось, и он сладко щурился, точно для него не было выше наслаждения, чем вспоминать о мертвых врагах и друзьях в пороховом дыме.
   Кружка холодила мне руки, и я приложила ее ко лбу. Я выбрала самый темный уголок, подальше от лакеев, которые ужинали, гоготали над глупыми и несмешными шутками и зубоскалили над служанками и чужими господами.
   -- Пойдешь к нему?
   Я вздрогнула от неожиданности. Надо мной нависла тень, и Ганс, вонявший лошадьми больше, чем обычно, заложил большие пальцы за ремень, ожидая моего ответа.
   -- Дура, -- заметил он, когда молчание затянулось, и сел рядом, брякнув ложкой о стол. В руке Ганс держал плошку с кашей, но есть не торопился. -- Все вы бабы -- дуры.
   Я пожала плечами и крепче уцепилась за кружку.
   -- За свою невесту я бы ему ноги выдернул. А ты все дразнишь меня, то юбку поднимешь, то наклоняешься... -- он искоса взглянул на меня и взял ложку. -- Мне, знаешь, человека убить -- раз плюнуть. А ты и вовсе девка, да еще и страшная. Что в тебе нашел, не пойму...
   -- Хочешь меня убить?
   -- Порой. Когда ты трешься рядом с ним. Дала бы мне в первый раз, я б и отстал.  
   Он ел кашу быстро, неаккуратно, точно его душила злоба. Мне были неприятны его движения, мне не нравился он сам, но Ганс мог мне пригодится.
   -- Приходи сегодня вечером на конюшню, -- неожиданно вырвалось у меня. -- Чуть раньше девяти.
   Он недоверчиво заглянул мне в лицо, и кривая усмешка поползла вверх, обнажая его неровные зубы. Я уткнулась в свое молоко, чтобы не сказать еще что-нибудь.
   -- Приду. Только не вздумай потом идти к нему.
   Я дернула плечом, и Ганс вытер пальцы о штаны и взял меня за руку.
   -- Ты поняла мои слова. Посмеешь -- шею сверну.
   --И пойдешь на виселицу.
   -- Ни одна баба мной вертеть не будет. Нашлась ведьма! -- На нас обернулись, и мне захотелось сжаться в комочек, исчезнуть, но жесткий корсет не давал мне этого сделать.
   Ганс отбросил мою руку, доел кашу и встал, не глядя на меня.
   -- В девять, -- будто бы сам себе сказал он. --Попробуй только меня обмануть. Под землей достану.
   Я не ответила, но кивнула, принимая его слова. Похоже, он говорил всерьез, хотя раньше слыл добродушным малым, пусть и с характером.
   В углу потолочной балки висела паутина, которую еще не заметила кухарка. Паук темной точкой замер на самом краю, поджидая невнимательную жертву. Я глядела на его неподвижность, пока допивала молоко, и чувствовала в себе родство с ним, разве что свою паутину я соткала для хищника много больше меня самой. Ох, не порвалась бы она...
   Когда внизу начались танцы и музыка скрипки и клавира заполнила дом, я не находила себе места. Дорожное платье госпожи лежало на ее кровати, почищенное и выглаженное; мне не хотелось на него смотреть, оно было мне упреком. Все валилось из рук: иглой я трижды попала себе в указательный палец, когда села вышивать; слова в книге, которую я взяла полистать со стола госпожи, путались и мешались, точно это был не куртуазный роман, а философский трактат; вдобавок я опрокинула чернильницу на бюро, испортила несколько листов и извела немало промокательной бумаги, чтобы осушить чернильное море и не оставить следов на поверхности.
   Госпожа вернулась после восьми: раскрасневшаяся и счастливая. Внизу принялись играть в шарады, и она отпросилась у матери полежать немного, чтобы отдохнуть от танцев. Она рассказала, что приехал человек, которому ее прочат в жены -- "ужасный старик, урод и зануда, ест как свинья и пьет как лошадь", -- и заметила, что даже если бы у нее никого не было, она бы убежала от него с любовником, чтобы показать ему: не все можно купить. Я мельком видела этого господина. На мой взгляд, он ничем не отличался от прочих, разве что меньше сорил деньгами.
   Я помогла баронессе переодеться, и она с любопытством спросила, как я собираюсь ее вывести из дома. Не будет ли кто удивлен тем, что по дому шастает какой-то юнец? Я неловко пошутила, что всякий раз как мы кого-то встретим, нам придется начать целоваться, чтобы не возникало лишних вопросов, но баронессе эта мысль понравилась, и она пообещала преподать мне несколько уроков.
   К счастью, на пути вниз нам никто не встретился. Меньше всего мне хотелось изображать распутницу на глазах у слуг и гостей, и без того я чувствовала себя паршиво, пока держала госпожу за потную ладонь, словно это прикосновение и тайное бегство связывали нас крепче любых иных уз. На дворе бушевал ветер, бросал мелкий дождь в лицо, его порывы заглушали музыку и смех, что доносились из полуприкрытых окон. Моя душа точно раздвоилась: я видела себя со стороны и изнутри одновременно, и мне казалось, что сейчас земля разверзнется перед нами, и я провалюсь вниз, как тот несчастный путник из Грюнвезена, что встретился с дьяволом, и воздастся мне за все, что задумала, за все, что сделала.
   Решительность баронессы поумерилась; дурную погоду она приняла за плохой знак. Пару раз я была уверена, что она повернет назад, но госпожа лишь крепче сжимала мою руку. Она не сказала ни слова -- да я бы их и не услышала из-за ветра. У самых конюшен баронесса неожиданно обняла меня, и я почувствовала, как она дрожит. Она напомнила мне детей, с которыми я когда-то возилась у дяди: когда им было плохо или грустно, они всегда старались прижаться к тому, кто мог их защитить. Я погладила баронессу по щеке, и буря чуть не сорвала с нее треуголку. Мы были почти ровесницами, но сейчас я чувствовала себя много старше: на полвека, на сотню лет, и я опять не смогла предостеречь ее от того, к кому она идет, как будто внутри меня сидел хихикающий бес, подталкивающий посмотреть, что будет, нашептывающий, что все к лучшему и, если с моей госпожой что-то случится, -- это козырь в моих руках -- тогда-то убийцу повесят. Я ненавидела себя за подобные мысли: и жалость, и расчет мешались воедино; ведь госпожа мне доверяла и не подозревала о моем коварстве.
   Она отстранилась от меня и мужским жестом поправила шляпу. Фонарь чадил и трещал над входом, и мелкая морось обращалась в пар, когда касалась его стеклянных стенок. Баронесса смело толкнула скрипнувшие ворота и шагнула внутрь, в теплую темноту конюшни, где пахло опилками, сеном и лошадиным потом. Должно быть, так в бой вступал кто-то из ее предков: лицом к опасности, не оглядываясь назад. Я скользнула за ней и прижалась к стене у выхода; по левую руку от меня кто-то громко дышал.
   Послышался шорох, а за ним -- звук поцелуя. На лбу у меня выступил холодный пот, когда я подумала, что Ганс не пришел, и все пропало, но не успела я вытереть его ладонью и решить, что делать дальше, как прозвучал резкий хлопок. Пощечина.
   -- Кто ты? -- голос баронессы дрожал от гнева.
   -- Проклятая девка! -- это был Ганс. Он не узнал ее и принял за меня. -- Ты опять вздумала шутить со мной? Второй раз я этого не потерплю.
   Я услышала, как резко баронесса вдохнула, чтобы сдержать ярость.
   -- Ты перепутал меня с кем-то, мужлан. Пошел вон отсюда!
   Справа повеяло холодком. Я сжалась, когда поняла, что двери приоткрылись, и кто-то стоит в проеме. Я ждала, что Штауфель подаст голос, но он молчал, пока Ганс осыпал мою госпожу ругательствами, которые предназначались мне. Темнота сыграла с ним злую шутку, и он схватил баронессу за руку и потащил во двор, под дождь.
   У меня похолодели кончики пальцев, я выглянула в щель. Ярость на лице Ганса сменилась недоумением, а потом ужасом, когда он понял, кого выволок наружу. Баронесса споро расстегнула ремень на поясе своего камзола, и пока Ганс силился сообразить, что она хочет сделать, резко и сильно ударила его пряжкой по лицу. Он отшатнулся и схватился за щеку, и они меряли друг друга ненавидящим взглядом. Баронесса подняла руку для следующего удара, но этого я уже стерпеть не могла и выбежала к ним.
   -- Госпожа! -- я уцепилась за ее ладонь, и она холодно взглянула на меня, будто на незнакомку. -- Пойдемте домой! Не надо поднимать шум. Вы знаете, что тогда будет.
   Баронесса не ответила, но руку опустила.
   -- Ты еще вспомнишь, что сделал, -- пригрозила она Гансу. Тот промолчал, набычившись. Он смотрел на меня, и мне было боязно встретиться с его взглядом. Под дождем его парик потемнел и прилип к голове, и Ганс напоминал большого и разъяренного быка. Он двинулся ко мне, как слепой, и крепко взял меня за плечо.
   -- Ты... Все подстроила.
   Ганс отпустил мне пощечину, и у меня зазвенело в ушах. Я видела темное пятно от пряжки на его щеке и не могла оторвать от него взгляда. Баронесса вновь велела ему убираться, и на этот раз он послушался.
   Господина Штауфеля нигде не было, хотя мне то и дело мерещилась его тень где-то за пеленой дождя, и мы с госпожой вернулись в дом, на этот раз не пытаясь особенно скрываться. Она была сильно не в духе после этого происшествия, а у меня то и дело подступали слезы к горлу: мне хотелось оказаться за тридевять земель отсюда, потому что завтра все случившееся наверняка выплывет наружу.
   -- Что он имел в виду? -- неожиданно спросила баронесса, когда я раздела ее. Я вопросительно взглянула на нее, сматывая ленту, и госпожа нахмурилась. -- Не притворяйся, что не понимаешь. Что значит, ты все подстроила?
   Мне хотелось провалиться сквозь землю, но все же я ответила:
   -- Я назначила ему свидание вчера вечером. Я думала, что вы уедете, и мы... -- я запнулась, потому что не придумала, что мы будем делать, но она приняла это за смущение.
   -- Вот как, -- протянула она. -- Он угрожал тебе? Принуждал?
   Я вспомнила слова Ганса о том, что он готов убить меня, и кивнула.
   -- Что ж, завтра я расскажу обо всем отцу. Пусть этого мерзавца прогонят прочь!
   Однако ее угрозам было не суждено сбыться. Этой ночью Ганс ушел сам, прихватив все свои пожитки, и утром весь дом только и судачил о причинах его побега. Никто, кроме меня, не заметил, что и господин Штауфель не ночевал у себя; он вернулся лишь перед самым рассветом -- и вошел в дом не как все приличные люди через дверь, но через окно своей комнаты. Той ночью мне плохо спалось: то ли от духоты, то ли от волнений, и, когда я встала приоткрыть окно, я видела его худую фигуру во дворе. Позже я нашла у его окна глубокие следы в размокшей земле, и следы эти были от его сапог; я хорошо их знала. На следующий день он был удивительно умиротворен и даже разговорчив, и это показалось мне странным.
  
   Глава восемнадцатая
  
   Позже пришла весть, что той ночью была убита девушка, дочь учителя, которую любили в деревне. Я сразу поняла, кто был виновником ее смерти; по вечерам шепотом говорили, будто ее горло было перерезано -- сталью или костью, как и у Аранки. Однако деревенские грешили на оборотня, который, по поверью, спал в одной из горных пещер много зим и этим летом проснулся. Они позвали священника изгнать злых духов из деревни и освятить дорогу, а заодно закопали старую железную цепь у въезда, уже не надеясь на помощь Святой Девы. Барон за обедом смеялся над их дремучими суевериями и решительно заявил, что убийцей был Ганс. Он и другие господа поклялись найти его и собственноручно вздернуть на дереве. Я не знала, как мне быть; выходит, из-за меня погибла несчастная, а теперь еще и казнят невинного, если поймают. Я никому не говорила о том, что мучило меня днем и ночью, но была рассеянной и забывчивой. К Штауфелю -- Дьяволу -- я старалась не подходить, и во время молитвы всякий раз не забывала помянуть злополучного Ганса.
   Тот вечер не прошел бесследно и для нас. Кто-то из слуг видел баронессу в мужской одежде у конюшни тем вечером и донес об этом родителям, после чего ей запретили выходить из дома даже в сопровождении брата, только с матерью, в сад ли или на верховую прогулку. Меня высекли за то, что потакала ей, но, к счастью, на этом мое наказание и закончилось. Почтенная мать семейства предупредила, что я окажусь на улице, если подобное повторится, но ее слова оставили меня равнодушной. Мне казалось много важней, что за мою госпожу можно было теперь не беспокоиться: и за ней, и за мной следили так пристально, что она никак не могла продолжать переписку со своим возлюбленным. Баронесса негодовала, отказывалась от еды, порвала новое платье, но все же ослушаться не осмелилась и потихоньку стала кроткой и покорной, как овечка.
   Другие слуги сплетничали обо мне и Гансе, что он убежал из-за меня -- то ли оттого, что я должна была от него родить в конце следующей зимы, то ли оттого, что я прогнала его прочь. Меня забавляли и задевали их сплетни, но я никогда не старалась отрицать их или подтверждать, по опыту зная, что люди все равно будут думать так, как им заблагорассудится.
   Время шло. Листва на деревьях начала желтеть, и дождливых дней прибавилось -- среди серых низких облаков над лесом часто кружили черные птицы. Теперь по утрам на кухню часто приходили крестьяне со своим товаром: яблоки и картофель, и сливы, и вишни, и груши; это август настал, и с ним -- новый урожай. Потихоньку заговорили о том, что пора уезжать назад в город, а я так и не решила, как остановить Штауфеля. Хороший друг, примерный гость, приятный человек, если глядеть на него издалека. Иногда, когда его не было рядом, мне казалось, что я ошиблась, а все остальное, что питало мою подозрительность, -- лишь горькие совпадения. Я думала так, пока не видела его глаз, непроницаемых и светлых, за которым таились равнодушие и смерть.
   За день до отъезда помощница прачки принесла выстиранное белье баронессы, и я пересчитывала его, тщательно перебирая и рассматривая со всех сторон: прачки не всегда отличались аккуратностью, и порой приходилось вычитать деньги из их заработка, если хорошие вещи были порваны или плохо отстираны. Некоторые даже, бывало, пытались припрятать рубаху или чепчик, когда думали, что их никто не видит: господскую ткань можно было продать с большой выгодой и жить на эти деньги недели две. Помощница была курносой девушкой лет восемнадцати, выше меня на полголовы, и она пристально глядела на меня, как будто ждала, что это я украду у нее вещи, дам денег меньше, чем должно. Губы у нее были плотно сжаты, и мне казалось, что вот-вот -- и с них сорвется ругательство.
   Я отсчитала нужную сумму и протянула ей. Как странно поворачивается жизнь: ведь я сама могла бы быть на ее месте и кланяться за жалкую сумму, которую господа тратят за день. Если бы не тетушка Амалия! Перед моим внутренним взором встала скромная могилка с неприметным камнем: денег хватило лишь высечь имя и год смерти. Я посадила у камня маргаритки, ромашки и колокольчики: цветы, которым на кладбище не место, но тетушка их любила и говорила, что они напоминают ей о хороших днях.
   Девица взяла деньги, но уходить медлила. Взгляд ее серых глаз с тяжелыми, не по-юношески набрякшими веками, был неприязненным, и добрые воспоминания исчезли.
   -- Пересчитай сама, если не веришь мне, -- предложила я.
   Привычным жестом она взвесила деньги на ладони, не сводя с меня глаз, и мне почудилось, точно она вот-вот швырнет их в меня.
   -- Вот ты какая, -- обронила прачка, и мне почудилось, что я ослышалась. -- Я-то все гадала... На кого похожа та, что три жизни загубила? На змею иль на лису?
   Упрека я не ждала и вмиг покраснела, но сдаваться не собиралась.
   -- Посмотрела?
   Она скривила рот, и эта гримаса изуродовала ее лицо.
   -- Да уж, на всю жизнь теперь запомню. Он меня из-за тебя оставил, из-за тебя его и повесят.
   -- Сначала пусть поймают.
   -- А ты что, не слыхала? -- голос у прачки задрожал, но уже не от гнева, а от слез, и на щеках выступили красные пятна, перебивая румянец из свекольного сока. -- Этой ночью его привезли в городскую тюрьму, и уже собирается суд!
   Сердце у меня упало. Видит Бог, не желала я Гансу такой судьбы. Я молча глядела на девку, по щекам у которой текли злые слезы отчаяния, и на душе у меня было так пусто, что я не могла вымолвить ни слова. Курносый нос ее распух и покраснел от слез, и она, путаясь в складках юбки, спрятала деньги в карман. На меня девица больше не смотрела, как будто меня не существовало, и, когда за ней закрылась дверь, я взяла белье в охапку, не заботясь о том, чтобы его не помять, и пошла наверх, в комнату госпожи.
   Я тщательно укладывала ее одежду в сундук, пересыпая сухой лавандой, но мысли мои были далеко отсюда: я не могла не думать о Гансе. Левая ладонь нестерпимо зачесалась. Старая примета говорила, что такой зуд к деньгам, но мне он показался знаком: правдой или неправдой нужно попасть в город и там рассказать все о Штауфеле и его делах. Нельзя было допустить казни невинного -- я должна была искупить грехи. Я верила, что Ганс никого не мог убить, хоть и ясно помнила его угрозы. Но слова и дела не всегда ходят рука об руку.
   Моя госпожа была в саду: она читала матери вслух, нежась в рассеянной тени деревьев, пока Замир отгонял от них мошек и мух большим опахалом из разноцветных страусовых перьев. Баронесса задремала под убаюкивающее чтение, и моя госпожа делала паузы между предложениями все длинней и поглядывала на мать, чтобы убедиться в том, что та действительно спит. Она увидела меня и вытянула шею, беспокойно подняв бровь. Я умоляюще поманила ее к себе, и моя госпожа тихо выбралась из кресла, чтобы не побеспокоить мать. Путаясь и запинаясь, я пояснила ей, что мне надо уйти, прямо сейчас, и этот день можно вычесть из моего жалования, но остаться я никак не могу. Чем дальше она меня слушала, тем сильней на ее лице отражалось разочарование.
   Баронесса оглянулась на спящую мать, чтобы после шепотом спросить у меня: зачем мне нужно отлучиться. Молчать не было смысла, и я рассказала ей о том, что Ганс в тюрьме.
   -- А, последний поцелуй возлюбленного, -- невесело сострила она, но уйти разрешила, наказав вернуться до рассвета. Госпожа добавила, что если ее спросят, то она скажет, что я ушла к доктору по важному делу. Тогда мне не пришло в голову, как двусмысленно прозвучит эта фраза, и я в благодарность расцеловала баронессе руки.
   Перед уходом я зашла на кухню, чтобы взять чего-нибудь перекусить в дорогу. Здесь уже все знали, и разговор на кухне смолк, как только я отворила двери. Кухарка пристально следила за каждым моим движением, точно глазастая хищная птица, и я видела, что она жаждет вцепиться в меня и выпытать все, что у меня на душе; они ждали, когда я начну разговор, чтобы начать жалеть меня и обсасывать наши косточки, но я не проронила ни слова, только взяла ячменных лепешек, немного мяса и вина. Теплый ноздреватый хлеб в руках напомнил мне об Иштване и о днях свободы, когда лепешка была лакомством; если б он оказался на месте Ганса, я бы сделала все и даже больше, чтобы освободить из тюрьмы. О Гансе я могла позаботиться лишь как сестра о брате: накормить, утешить и рассказать правду.
   После долгих дождей день выдался неожиданно жарким для конца августа, и я сняла туфли и чулки, чтобы не снашивать их. Ветер вздыхал в шелесте начинающей желтеть листвы, и из глубины леса доносилась дробь дятла. На дорогу передо мной выскочила белая трясогузка и побежала впереди меня, быстро перебирая тонкими ножками, длинный хвост качался вверх и вниз. Изредка птичка останавливалась и вопросительно, по аристократически наклоняла головку набок -- она напоминала кокетку на балу, и в другой раз я бы улыбнулась. Холщовый мешок с едой и обувью натирал мне плечо, но если бы мысли могли обрести плоть, то они стали бы хуже цепей каторжника.
   До городка я добралась после обеда, когда солнце обратило свой взор на запад. Через ворота меня пропустили без помех, и за пфенниг я расспросила разносчика, попавшегося мне на дороге, где найти тюрьму и дом судьи. Разносчик был так добр, что проводил меня почти до самого тюремного входа, и перед серой каменной стеной моя душа ушла в пятки. Половину припасов я отдала стражникам -- необходимая дань, чтобы пройти внутрь, -- и оказалась в застенках. Здесь было зябко, и внизу кто-то молился и плакал, как будто грешник взывал из ада. Его голос отражался от стен, множился, гремел, и сердце у меня зашлось, когда он внезапно взмыл вверх и оборвался.
   -- Это из пытошной, -- пояснил мне кривой стражник, который вел меня за локоть. От него пахло луковым супом и мокрым железом. -- Душа иной раз не выдерживает мучений. Будто от крика легче.
   Мы спустились вниз по крутой лестнице. Здесь, за решеткой, я сразу увидела Ганса -- его приковали к стене, как и остальных, и он неподвижно глядел в одну точку, пока его соседи ругались из-за азартной игры. Он не заметил меня, пока я не подошла и не прижалась к железным прутьям, и только тогда вздрогнул. Нос у него был сломан, и кровавая корка тянулась от левой ноздри к углу рта -- ничего не осталось от той гладкой красоты, которую так ценили служанки. Кривой окликнул его, и нехотя, гремя цепью, он подошел к решетке.
   -- Зачем явилась? -- спросил Ганс тихо. Его дыхание было спокойным, точно мы были не в тюрьме. Странно, запах лошадей так и не выветрился из его одежды, но сейчас он не казался мне поганым.
   -- Не хочу, чтобы тебя вешали.
   Он впервые взглянул мне в глаза, как будто искал в них ответа на незаданный вопрос. Я выдержала его взгляд.
   -- Похвальное желание.
   -- Я принесла поесть.
   -- Не стоило заботы.
   Руки у меня дрожали, пока я открывала сумку, и мне пришлось опуститься на колени, чтобы не уронить свертки с едой.
   -- Вот, возьми.
   -- Мне скоро помирать, -- он не взял из моих рук ни хлеба, ни мяса. -- К чему мне разносолы?
   -- Можешь отдать их другим. Иначе я выкину их по дороге.
   Ганс усмехнулся, и повисло неловкое молчание. Стражник позади громко зевнул.
   -- Ты ведь не делал этого?
   -- Какая разница? Что изменится, если я скажу "нет"?
   -- Все изменится, - мне было трудно говорить, в горле точно застрял волосяной ком. -- Если ты невиновен, я могу сказать, что мы были в ту ночь вместе. А еще... Я догадываюсь, кто убийца, и скажу об этом судье. Сегодня. Сейчас.
   Он протянул руку и взял меня за подбородок.
   -- Кто ты такая, Камила? -- Ганс повернул мое лицо направо, а затем налево. -- Ты водила меня за нос. Подстроила мой уход. А теперь являешься, будто ангел, и обещаешь спасение. Зачем тебе это нужно?
   Я пожала плечами.
   -- Не знаю. Ты не заслужил смерти.
   -- Хотел бы я никогда тебя не встречать, -- невпопад ответил он и отнял руку. -- Как ты появилась здесь, вся моя жизнь пошла псу под хвост.
   -- Я все равно пойду к судье.
   -- Иди, -- почти благодушно согласился Ганс.
   Мы опять замолчали. Я не знала, что ответить ему; он будто уже распрощался с жизнью. Стражник незаметно подошел сзади и ловко поднял меня с колен.
   -- Ладно, девка, помиловались и хватит. Если тебя кто застанет здесь -- нам всем не поздоровится.
   Я повернулась к нему, но сказать ничего не смогла. Мне хотелось плакать от бессилия. Свертки с едой я оставила у решетки, и когда я оглянулась у лестницы, то увидела, как полубезумная грязная старуха жадно их потрошит, протягивая костлявые руки сквозь прутья. Стражник проводил меня до дверей, и только на нагретой солнцем брусчатке я поняла, что сильно замерзла.
   -- Мой тебе совет: держись от тюрьмы подальше, -- напутствовал меня кривой. -- Здесь уже все конченые. Что арестанты, что родичи их, что мы...
   Он стянул с головы шляпу и парик, обнажив лысину, и вытер пот льняным платком. Без парика стражник переменился, и я увидела, что он уже почти старик - ему было не меньше тридцати, а то и сорока.
   -- Иди-иди, -- кивнул он мне. -- Но, если не послушаешь и вдруг захочешь передать что своему висельнику, спроси одноглазого Гинце.
   Я кивнула. Стражник вытряхнул парик на дорогу и затворил за мной дверь.
   За воротами на улице кипела жизнь: требовательный рожок то и дело призывал уступить дорогу карете; служанки болтали перед домом, опершись на метлы; осел тащил тележку, и ее хозяин шагал рядом, подозрительно оглядываясь на любого, кто показывался рядом; мальчишки стайкой толпились около немолодого, усталого бродяги -- через плечо у него был перекинут кожаный ремень, на котором висел волшебный ящик. Если спрятаться под темной тканью, сладко пахнущей деревом и льняным маслом, и заглянуть в просверленную дырку, то можно увидеть чудесный пейзаж с дамами и кавалерами, или поле боя, по которому мчатся всадники и ружейный дым поднимается над холмами, или сценку из императорского дворца, -- хитрое чудо словно переносило тебя внутрь ящика, и можно было разглядеть мельчайшие детали. Я шла, как во сне, бездумно подмечая окружающее, сталкивалась с прохожими, бормотала слова извинения, и мне казалось, что вокруг точно сгустилась туча, которая надежно отделяла меня от остального мира.
   Дом судьи я не нашла сразу и вначале долго плутала по богатому кварталу, пока надо мной наконец не сжалился привратник одного из домов и не пояснил, куда идти. Я долго колебалась, прежде чем постучать в парадную дверь; страх поселился за грудиной, и комок в горле тревожно сжимался каждый раз, когда я думала, что скажу судье. Наконец я решилась, и мне отворила миловидная служанка с ямочками на щеках. Она удивленно на меня взглянула, а я смотрела на нее, не решаясь заговорить.
   -- Мне нужно увидеть господина судью, -- наконец прервала я молчание. -- Это по важному делу.
   -- Господин судья только что ушел отдыхать после обеда. Если ты... вы, -- она поправилась, когда рассмотрела мое платье -- скромное, но не из дешевых, как и положено служанке в хорошем доме, -- с важными вестями, то можете сходить к его помощнику.
   Я покачала головой.
   -- Мне нужно поговорить с господином судьей, -- твердо заявила я. -- Я могу подождать, пока он отдохнет. Это об убийстве учительской дочки. И о юноше, которого поймали.
   Она поколебалась, но впустила меня в дом, заперла дверь и проводила в приемную. Я присела на краешек стула, сжимая в руках холщовую сумку, и служанка задержалась на пороге перед уходом и окинула полупустую комнату цепким взглядом, как будто запоминала, что из ценных вещей не спрятано. От скуки я глядела в окна дома на другой стороне улицы: там шел урок танцев, и тонконогий юноша, будто сошедший с игривой картины какого-нибудь француза, показывал прелестной девушке в зеленом домашнем платье различные движения. Он так рьяно взмахивал руками, воздевая их к небу, так порывисто двигался, хватая время от времени платок, что смотреть на него было одно удовольствие. Ученица и ее служанка хихикали: первая пряталась за цветастым веером, вторая отворачивалась, и я невольно позавидовала им, из-за стекла их жизнь казалась легкой и беззаботной.
   Судья пришел через час, когда урок закончился, и окна напротив опустели. Он был похож на старую персидскую борзую, которых держал барон: длинный нос, худое беспокойное лицо, внимательные карие глаза чуть навыкате за круглыми очками, гладко уложенный парик из жесткого конского волоса. Молодость его уже давно прошла, и от этого я заробела. Я вскочила и присела перед ним, но он не повел и бровью, лишь прошел мимо в сопровождении слуги, важно шествовавшего с подсвечником; позвали меня чуть позже. В горле у меня пересохло и сердце забилось так сильно, что я не смогла толком поздороваться и лишь еще раз сделала книксен.
   Он велел мне сесть, и я послушалась, опять примостившись на самый край кресла, чтобы не попортить его обивку. Пару раз я открывала рот, но робость надежно затыкала мне рот.
   -- Я слушаю тебя, девочка, -- наконец сказал судья. Голос у него был не злой, низкий и спокойный, но он рассматривал меня так, как будто взвешивал на невидимых весах и решал, что со мной делать.
   -- Я пришла просить вас о милости, господин. Я служу в доме барона и баронессы фон Эхт... -- я опять запнулась. -- Тот юноша, которого сегодня или вчера поймали, он ни в чем невиновен.
   -- Смелое утверждение, дитя. Каждый из нас виновен хоть в чем-то. Если не перед людьми, то перед Богом и совестью.
   Он был прав, и я залилась румянцем.
   -- Но он не виновен в том, в чем его обвиняют. Он сбежал от своего господина, но он не вор и не убийца.
   -- А, -- медленно сказал судья и снял очки. Я завороженно глядела, как он протирает стекла платком. -- Вот за кого ты вступаешься. Но он сознался после первого допроса.
   -- Он наклеветал на себя! -- я подалась вперед и чуть не уронила сумку. -- Господин судья, я хочу уповать на вашу справедливость, потому что он не мог этого сделать!
   -- Отчего же?
   -- Я провела ту ночь с ним.
   Я думала, мне будет трудно выговорить эти слова незнакомому старику, но ложь с легкостью вылетела из моего рта. Он замолчал и во взгляде его появилось любопытство.
   -- Удивительно. Юную Венеру всегда тянет слушать ласковые речи и любоваться красотой, что бы под ней ни скрывалось, -- он говорил длинно и не слишком для меня понятно. -- Воинственного Марса она ценит позже, когда уже раздаст свое сердце и красоту каждому жаждущему, если он красиво поет. Твои слова ничего не доказывают, дитя.
   -- Почему?
   -- Женский ум вряд ли осмыслит то, что я скажу; он старается бить в лоб, не углубляясь в дебри философии, и в этом его отличие от разума мужского. Слова есть слова, дитя, и толку в одних словах столько, сколько поливать сад во время наводнения. На месте преступления остался след твоего возлюбленного, -- он замолчал и отвернулся к окну, после чего счел нужным пояснить. -- Подошва его сапог.
   -- Но ведь... -- я растерялась. Об уликах я и не подумала. -- Но ведь не только ему сапожник делал сапоги, господин судья. Я уверена, кто убийца, и это не он.
   -- И кто же?
   Я почти не колебалась, прежде чем назвать его имя.
   -- Человек по имени Эберхардт Штауфель. Он гостит сейчас у моих хозяев, господин.
   -- Почему же ты так уверена, дитя?
   -- Я видела, как он возвращается в ту ночь на рассвете. И еще я видела его перед другим убийством.
   -- Перед другим убийством?
   -- Да... Это было год назад, в Буде.
   Судья долго и испытующе смотрел на меня, откинувшись в кресле, пока я не начала теребить край своей холщовой сумки.
   -- Это очень серьезное обвинение, -- неторопливо заметил он. -- Ты еще можешь взять свои слова назад, девочка. Подумай об этом. Если ты откажешься, мне придется посадить и тебя под замок, потому что клевета на достойного человека наказывается сурово. Пока она не доказана, под подозрением остается клеветник. Не думаю, что это понравится твоим хозяевам.
   -- Им это не понравится, -- набравшись смелости, шепнула я. Голос почти пропал, словно я наелась снега. -- Но это правда. Я знаю, он виновен.
   -- Стоит ли тебе рисковать своим будущим? Если он друг твоих хозяев, то у него есть деньги и связи. Они перевесят слова служанки. А дознание? Его ты не боишься?
   -- Боюсь, господин судья, -- я не лгала; мысль о пытках вызывала дрожь, -- но ведь убийства не прекратятся, если повесят невинного.
   Звякнула крышка чернильницы. Мой собеседник не ответил, и его лицо стало строже, пока он глядел на неочиненное перо. Я опустила голову. Мне казалось, что меня будто унесло в утлой лодке на середину озера, и лодка протекает, и нет из нее спасения. Судья, похожий на борзую, чьего имени я не знала, мне не верил.
   Он очинил перо и принялся писать, изредка прерываясь, чтобы задать мне вопросы: как меня зовут, что я видела в тот вечер, и что за убийство произошло раньше, и как я узнала убийцу. Я рассказала ему обо всем, умолчав только о месте убийства Аранки, и о том, что именно я нашла ее мертвой. Я еще надеялась, что он не узнает о доме греха, и о том, как меня подозревал капитан, а если узнает, то потом, когда настоящий убийца будет наказан. Он написал три письма, дождался, пока чернила высохнут, и запечатал их сургучом.
   -- Сдается мне, дитя, тобой движет желание справедливости. Если бы я был твоим отцом, то видела бы ты что или нет, я велел бы тебе позабыть об этом, -- он говорил сухо, отрывисто. -- Я вызову людей, которые отведут тебя в дом тюремного надзирателя. Там ты поживешь несколько дней, пока не будет доказана вина господина Штауфеля или твоя. Любовь -- прекрасное чувство, -- неожиданно добавил судья, -- но глупость отвратительна.
   Я покраснела и промолчала, хотя у меня было что сказать и о любви, и о глупости. Судья оказался добрей, чем мне мнилось, и я нисколько не возражала против того, чтобы пожить взаперти в доме у тюремного надзирателя. Господам придется отложить свой отъезд из-за разбирательства, но это меня волновало мало, и я почти не думала о них и о том, как вернусь в хозяйский дом.
   В доме у надзирателя меня приняли хорошо. Его жена -- вечно уставшая женщина лет двадцати пяти, -- обрадовалась неожиданной помощи и беззастенчиво приставила меня к работе по дому. Я помогала ей с тремя детьми, с уборкой и стиркой, и, странное дело, на душе впервые было легко. Мне казалось, что уж теперь-то все наладится, и убитые будут отомщены, а невинные спасены, но никому не дано знать, что именно уготовано им Богом.
  
   Глава девятнадцатая
  
   Три дня я провела в гостях, и на четвертое утро пришла весть, что мне надо появиться перед судьей, но не в суде, а в его доме. Я попрощалась с каждым из детей, к которым успела привязаться, и поблагодарила хозяйку за гостеприимство -- она смогла сделать так, что заключение не казалось мне тягостным, хоть выходить из дома мне было нельзя. Она перекрестила меня и благословила, хоть и осуждала меня за влюбленность в убийцу, и вначале подозревала во мне хитрую и пронырливую девку, которая прячется за маской покорности.
   У дверей судейского дома стояла знакомая карета, и мне стало не по себе. Мой хозяин приехал -- вот что значил этот поспешный вызов. На козлах сидел лакей и покуривал длинную трубочку. Он сплюнул мне под ноги табачной слюной и ухмыльнулся, но я сделала вид, что не заметила его презрительного лица, и поспешила пройти мимо. Мне отворила та же служанка. Она бесстрастно взглянула на меня и провела наверх. Из глубины дома слышались радостные детские голоса, и я мельком успела увидеть в приоткрытую дверь нарядную златокудрую девочку в розовых шелках, которая отталкивала блюдо со сластями. Я и не думала, что у судьи есть дети или внуки -- он казался мне таким важным, точно был выше простых человеческих радостей.
   Я вошла внутрь комнаты (на этот раз меня привели в гостиную, а не в кабинет) и остановилась у дверей, исподлобья оглядывая присутствующих. Господа вольготно расселись вокруг стола, на котором стояли закуски и початая бутылка вина; кроме судьи здесь был господин барон, его сын и сам Штауфель. Меня бросило в жар -- угощение и вино значило, что мои слова пропали втуне, никто им не поверил, и все было зря. Судья ведь предупреждал меня почти открыто, а мне и в голову не пришло, что он говорил о себе. Чего же стоит императорское правосудие, если из невинных признание добывают пыткой, а судья сидит за одним столом с тем, кого подозревают в убийстве?
   -- Вот она, -- произнес судья. Сегодня он был напудрен больше, чем обычно, мертвенно-бледный старик с болезненным нарисованным румянцем.
   Они обернулись ко мне: барон -- с брезгливостью, его сын -- с интересом, а о чем думает Штауфель я уловить не могла. Его взгляд оставался для меня все таким же непроницаемым.
   -- И ее я пригрел в своем доме! -- воскликнул барон фон Эхт. Кажется, он уже выпил, глаза у него были мутными. -- Никогда, друг мой, ни-ког-да, не поддавайтесь на бабские уговоры. Ничего они не понимают в слугах. Слуги должны быть верными и отдавать за господина свою кровь до последней капли! В наше славное время так и было, да. Это сейчас молодые носятся с идеями просвещения: школы для бедных, права жидам, законы о крестьянах -- все это не доведет до добра! На вольномыслии они сломают шеи, когда какой-нибудь безродный выскочка попробует встать наравне с достойнейшими людьми... -- он выдохся и перевел дух.
   -- Не след вам сейчас говорить о политике, почтенный отец, - вмешался его сын. - Это разговор долгий, и, как вы знаете сами, нелегкий. Простите, что смею вам указывать, но вначале надо разобраться с девкой.
   Барон неразборчиво проворчал себе под нос, уткнувшись в кружку, и судья торжественно кивнул, поправляя манжету кружевной рубашки.
   -- Уверен, что девица поступила свойственно ее низкому происхождению, воспитанию и женскому уму, -- заметил он. -- Я не стал заключать ее в тюрьму. Мне доводилось видеть немало глупых девиц, которые клеветали, чтобы спасти возлюбленных. Или осудить тех, кто их бросил. Не думаю, что случай этот отличается от прежних.
   -- Вы совершенно правы, почтенный, -- опять подал голос брат моей госпожи. -- Эта девка хвостом ходила за моим другом, чье имя она осмелилась извалять в грязи. Но мы предпочитаем служанок пофигуристей и миловидней. Этого она не могла стерпеть. Моего конюха она тоже водила за нос, я знаю это. Мне пришлось его пороть из-за нее. Он плохо чистил мне коня. Что же до моего друга -- я готов отдать всю свою кровь за него. Эберхардт смел и благороден, обвинять его в том, что он -- жестокий убийца-оборотень, это... -- Карл-Йозеф не нашел нужного слово и оскорбленно выпрямился. -- Зачем бы Эберхардту брать девицу силой и убивать? -- после паузы поинтересовался он. -- Простите мою прямоту, господин судья, но любая по доброй воле пойдет за моим другом куда угодно, стоит только поманить.
   -- А что скажет сам господин Штауфель?
   -- Мой друг так рьяно защищает меня, -- когда тот заговорил, я вздрогнула от его глухого бесстрастного голоса, -- что мне, право же, нечего добавить. Я не видел прежде этой служанки, и не знаю, отчего она воспылала ко мне такой ненавистью. Припоминаю, о каком убийстве она твердит. Год назад, когда я был в Буде, я захаживал в один веселый дом, к девкам, -- Штауфель опустил глаза, будто ему было неудобно об этом рассказывать, и я заметила, как брат моей госпожи с интересом на меня посмотрел. -- Одна из них, вероятно, обокрала гостя, и, говорят, он в ярости убил ее. Или кто-то из ее завистливых товарок, не знаю. Как не знаю и того, какое отношение это имеет ко мне, господа.
   Меня затрясло, когда он сказал об этом. Я хотела крикнуть, что Аранка ничего не крала, но вовремя одумалась, только сильно сжала кулаки.
   -- Откуда ей известна эта история? -- неожиданно спросил барон, указав на меня кружкой. -- Разве она была в Буде? Жена говорила, будто она жила в Вене вместе с теткой.
   -- Лучше спросить у самой девицы, барон, -- отозвался судья. От него не укрылось мое волнение, если судить по его острому взгляду. -- Ты говорила, что была тогда в Буде, верно?
   Я кивнула и выдавила из себя тихое: "Да, господин судья".
   -- Что ты делала в Буде? С кем ты жила?
   -- У... опекунши, -- я не знала, как назвать мадам, и от отчаяния выпалила первое, что пришло на ум.
   -- Как ее звали и чем она занималась?
   Судья холодно глядел на меня. Молчание затягивалось, потому что я не могла сказать правды, а лгать не поворачивался язык.
   -- Торговлей... -- наконец выдавила я.
   -- У нее была лавка?
   Я покачала головой.
   -- Чем она торговала?.. Где была ее лавка? Отвечай же!
   Они все уставились на меня, и мне захотелось раствориться в воздухе.
   -- Дайте ее мне, - проворчал барон фон Эхт. Грузный, как медведь, он сжал кружку в кулаке, и она поменяла форму. -- Я вытрясу из нее правду!
   -- Подождите, друг мой. Она боится отвечать. Что ж, это закономерно: тот, кто лжет, тот бежит от истины, как черт от ладана. Но мы еще не на суде, поэтому ты, девица, можешь воспользоваться этим.
   -- Она так растерялась, точно сама была в том доме, -- ровно вставил Штауфель. Он вспомнил меня, я была готова в этом поклясться, и теперь расставил мне ловушку. -- Иначе бы зачем ей запираться, если совесть чиста?
   -- Это мысль, -- судья обернулся было к нему, но тут же вернулся ко мне. -- Ты жила в том доме?
   Я обреченно кивнула. У меня не было сил возражать.
   -- Шлюха у меня в служанках! У моей невинной дочери! Не потерплю! -- взревел барон. Он порывался вскочить, и, наверное, избил бы меня, но судья остановил его властным жестом.
   -- Ты продавала себя? -- вкрадчиво спросил старик.
   Я помотала головой. Своими вопросами они точно сорвали с меня одежду, и теперь мне некуда было спрятаться.
   -- Как так может быть, если ты там жила?
   Я пожала плечами, но все-таки выдавила из себя.
   -- Я девственница, господин судья...
   -- Это не доказательство, -- быстро вставил Карл-Йозеф. -- Некоторые девки любят извращения и потому подставляют другие... Простите, отец, -- он сник под тяжелым взглядом барона, которому вряд ли понравилась осведомленность сына.
   -- То есть, ты опять солгала, что была с конюхом? -- судья не обратил внимания на сына барона. Он действительно был борзой, взял след моих слов и не желал отпускать его.
   Я опять кивнула.
   -- Да, он сказал то же, -- пробормотал себе под нос судья.
   -- Кинуть ее в тюрьму за поганый язык! -- барон недовольно щелкнул пальцами, и сын долил ему вина, уронив несколько капель на стол. -- Не терплю людишек, которые платят злом за добро.
   Судья скрестил руки на груди. "Я ведь предупреждал", явственно читалось в его взгляде.
   -- И все-таки, если это недомыслие, то тюрьмы она не заслуживает, -- его голос обволакивал, утешал. Но я ему не верила. -- Скажи честно, девица, ты распускала ложь из мести?
   Если бы я была сильной и смелой, я бы твердо заявила ему "нет", и повторила бы свои слова о том, что видела Штауфеля и что он -- убийца, и с гордо поднятой головой приняла бы любое наказание. Но, увы, мой характер был слаб, как полевая трава, и я боялась тюрьмы, и растерянность накрывала меня с головой. Как знать, что стало бы, если бы тогда я отреклась от своих слов! Но я промолчала и опустила голову.
   Судья вздохнул и позвонил в колокольчик. Явившейся служанке он приказал сходить за стражниками и принести еще вина господам. Я стояла на месте, как будто примерзла к деревянному полу, и не пробовала сделать даже попытки к бегству. Господа больше не глядели на меня и обсуждали уже иные дела, которые волновали их куда больше, чем я.
   Дорога в тюрьму запомнилась мне плохо. На глаза то и дело наворачивались слезы, хотя я не могла толком объяснить, что заставляло меня плакать. Я потеряла службу, деньги и доброе имя, но это было не так важно. Во сто крат сильней сердце ныло, что все усилия Иштвана и тетушки Амалии дать мне достойную жизнь пошли прахом. Пропащая у меня душа! Как ни крути, я возвращаюсь туда, где должна была быть уже давно, после смерти Марии.
   На мое счастье, меня не стали обыскивать и приковывать к стене, но, когда я оказалась посреди переполненного подземелья, мой дух окончательно угас. Среди ругани и молитв, вони от испражнений и грязной одежды, в холоде и сырости камня я точно оцепенела, боялась сделать лишний шаг. Мое появление осталось незамеченным среди разноцветной оборванной толпы, и я мелкими шажками отошла в дальний угол, чтобы присесть на кучу смрадного тряпья. Однако под мной кто-то зашевелился, забарахтался, кляня белый свет, и мне пришлось спасаться бегством.
   Ганс не замечал меня, и я не навязывала ему общества. Чаще всего он сидел, уставившись в одну точку, и пальцы его перебирали звенья цепи, которой были скованы запястья - одно за другим, и так бесконечно. Редко-редко он заговаривал с кем-нибудь по собственной воле и один раз разбил лицо сумасшедшему, который обходил камеру и клянчил медную монетку, чтобы отдать долг, пока в него плевали или дергали за полы камзола. Этот бедный старик был секретарем у знатного человека, но из-за игры в карты и женитьбы на молоденькой продал часть его книг, после чего угодил в тюрьму. Большую часть времени он бредил, что находится на службе, и заключенные казались ему важными посетителями дома, и лишь иногда он начинал рыдать и скулить, как побитая собака, сожалея о потерянной свободе и непоправимой ошибке. Здесь, в тюрьме, были и разбойники, и бродяги, и шлюхи, и старуха, которую отправила в тюрьму собственная дочь, и пара дворян, у которых не нашлось денег выкупить себя, и младенец, страдавший поносом, отчего его мать ругалась на чем свет стоит, и поддельный монах, собиравший деньги на несуществующую церковь... От безделья и спертого воздуха они ссорились или зло подшучивали друг над другом, а когда приносили еду, начиналось настоящее побоище.
   В первую же ночь у меня украли чепец и гребешок и сменяли у стражников на крепкую водку. Мне поднесли глотнуть из бутылки, якобы из уважения, и отказываться не стоило, чтобы не злить негодяев. Я отпила совсем немного, но из глаз полились слезы, а в нос точно насыпали табаку с перцем; мне подумалось, что пить это нельзя. Одна из девок решила, что споить меня будет весело, но я сделала вид, что меня начало тошнить прямо на ее юбку, и она оставила меня в покое.
   Кормили здесь плохо. Слабым, старым и малым доставались лишь объедки, потому что даже за горсть каши приходилось драться, а за хлеб воры нанимали себе из этих несчастных слуг, которые вычесывали им вшей, чесали пятки и служили мишенью для издевательств. В первый день я набрала себе каши в подол передника (деревянная посуда считалась здесь необыкновенной роскошью и признаком богатства), но съесть ее не смогла. Рядом со мной появились мальчик с девочкой, лет пяти, не больше. Они ничего не говорили, лишь как голодные галчата, жадно смотрели на склизкое, пресное угощение, и я переложила им половину прямо в чумазые ладошки. Дети немедленно набили себе рты, не обронив ни слова благодарности, и слева от меня хрипло засмеялась старуха, прикрывая костлявыми, разбухшими в суставах ладонями лицо.
   -- Блаженная, - припечатала она. -- Раздаешь еду, словно можешь без нее прожить. О себе подумай. Здесь все думают только о себе.
   Старуха больно ущипнула меня выше локтя, но я промолчала. По ее иссохшему лицу и запавшим глазам было видно, что она голодна и давно не ела досыта.
   -- В раю тебе зачлось бы, -- закаркала она. -- Но таким, как ты, там не место! Не прикоснутся к одеждам Девы, не соберут слез Его!
   -- Если хотите есть -- берите, -- я протянула ей передник. Она затряслась и запустила свои пальцы в остатки, чтобы жадно набить ими беззубый рот.
   -- Добро, добро, -- забормотала старуха, после того как облизала свои ладони. Она прислонилась к стене и прикрыла глаза. Когда я принялась соскабливать остатки с ткани, чтобы хоть немного отведать самой тюремной манны, она зыркнула на меня одним глазом и добавила:
   - Запомню тебя, попрошу перед Ним. Недолго мне здесь осталось.
   Ответа старуха не ждала и вскоре захрапела. Мне почудилось, что кто-то смотрит на меня, и, когда я подняла голову, то увидела Ганса. Он медленно отвернулся от меня, и я не могла понять: осуждает он меня или нет.
   На второй день все повторилось, но теперь я делилась кашей уже с тоской - тем более, что еду у них отнимали взрослые, стоило им только зазеваться. Мне хотелось есть, пусть не до рези в животе, но я уже не была уверена, что стоит подкармливать старых и малых. Они будто услышали мои мысли и больше не заговаривали со мной в тот день, и впервые за долгое время мне начала явственно мерещиться тарелка с жареными свиными колбасками и овощами. Я видела, как лопается поджаристая шкурка под ножом, и сок растекается по деревянной тарелке - сладкий, сытный, горячий, и мне даже чудился чудесный запах вареного мяса с приправами, проникавший сквозь нечистоты.
   Из грез меня вытащил женский крик. Несчастный младенец опять испачкал материнскую рубаху, уже засиженную мухами, и мать, не обращая внимания на его беспомощный плач, бросила его с проклятьями прямо на каменный пол. Послышался тихий треск -- ведь косточки у младенцев хрупкие, а этот упал прямо головой вниз, и несчастный малютка затих навсегда. Воцарилось короткое молчание, а потом кто-то захохотал, заулюлюкал, а одна из товарок горе-матери отвесила ей пощечину. Словно кошки, они сцепились рядом с еще не остывшим трупиком, и я не могла отвести от него глаза - мне было жаль его, так бесславно пришедшего на этот свет, помершего без отпевания в язвах от собственных испражнений, мне было радостно за него, ведь ему не пришлось долго мучиться, чтобы отправиться к Господу, мне было страшно за тех, кто остался здесь, неприкаянный, проклятый, чтобы нести проклятье все дальше.
   -- Не смотри туда, -- на плечо мне легла рука, и я вздрогнула. Ганс подполз ко мне незаметно, и я повернулась к нему. Он хмуро глядел на меня: сломленный и пойманный, но он казался мне почти родным в этом аду. Я ткнулась лбом ему в плечо, и он неуклюжим движением погладил меня по волосам, и холодная цепь легла мне на шею.
   Мы молчали, пока шум не угомонился. Трупик унесли; дерущихся баб разняли; и только безумец с надрывом читал молитвы, пока ему не дали в зубы. Ганс сунул мне в руки тонкую полоску вяленой конины, пояснив, что он сменял немного на ремень и кое-какие другие вещи. Я взглянула на него с благодарностью и, отломив кусочек, положила его за щеку. Во рту стало горько и солоно, но вскоре на их место пришла сладость.
   -- Не ждал тебя здесь, -- обронил он. -- Ты ради меня попала сюда?
   Я пожала плечами.
   -- А говорили, шлюхи только о деньгах думают.
   -- Я не шлюха.
   -- Теперь-то что отпираться? Я слышал, как тебе перемывают косточки. Не с пустого места же взялся этот слух.
   -- Все было не так... - мне стало досадно, что он поверил всему, что говорят. Иштван так бы не поступил, он знал, какая я.
   -- Да уж неважно. Мы могли сговориться, если б я знал, кто ты. Ничего бы не случилось.
   -- Случилось бы что иное.
   -- Я бы не ждал смерти, -- он крепко, до боли, сжал мою ладонь и наклонился к моему лицу. -- Ты и не знаешь, как паршиво об этом думать. Просыпаться -- и считать дни до конца. Представлять, как поднимешься по ступенькам, ощущать петлю вместо шейного платка. И последнее мгновение, перед тем, как обмочишься, и твоя шея сломается -- одна мысль. Хочу жить.
   Кровь застучала у меня в висках. Моя вина -- моя глупая мысль подстроить их встречу с баронессой, чтобы той не удалось уйти. Может быть, ее-то Штауфель бы не убил, а любую испачканную честь можно скрыть. Стоила ли чистота чужой жизни? Я не знала верного ответа. Если бы можно вернуться в тот вечер и умолить госпожу никуда не ходить! Или еще лучше -- в день дядиной смерти, валяться в ногах у тетки, чтобы отдала меня в ученицы кому угодно, но только бы не продавала. Сколько жизней было бы спасено, сколько глупостей не сделано! Но от вины мне никуда не деться.
   -- Не реви, -- равнодушно заметил Ганс. -- Тебе виселица не грозит. Плети или кнут -- вряд ли больше. Хотя клевета на господина -- глупый поступок.
   -- Это не клевета, -- тихо возразила я. -- Он убийца.
   -- А я думал, ты на него запала. Думал, действительно, свернуть тебе шею -- и меня попустит. Никогда так не было, а теперь -- все равно.
   Я уткнулась лицом в колени, и он оставил этот разговор.
   В эти дни мы точно породнились. Ганс охотно рассказывал о матери, о братьях и сестрах, о детстве и родных краях, но мрачнел, когда ему представлялось, как они примут весть о его казни. Он рассказал, что услышал об убийстве в пути, хотел переждать поднявшуюся суматоху -- на дороге хватали всех подряд, а у барона ему бы грозила хорошая порка и езда на деревянной лошадке -- и спрятался в лесу, но невольно выдал себя. Я не спрашивала, каким образом, но догадывалась, что в лесу было не слишком сытно, потому что он спускался в долину, чтобы раздобыть припасов. В ответ я откровенно рассказывала о своем прошлом, опуская все плохое: о том, как мы бродили с Иштваном и Арапом по дорогам Империи, о людях, которые попадались нам на пути, о Якубе и его похищении, раскладывала перед Гансом хорошие воспоминания, чтобы отвлечь его от ожидания смерти. Один только раз, в последнюю ночь моего заключения, он поцеловал меня совсем не как друг, попытавшись залезть мне под юбку; скорый конец иногда ввергал его в бессильную ярость, и тогда ему хотелось причинить как можно больше боли окружающим, а лучше всего -- забрать их с собой на тот свет. Взгляд его становился тогда пустым и бешеным, как у загнанного жеребца с репьем под хвостом, и уговаривать его не было толку. Может быть, ему бы и удалось со мной справиться в следующий раз, но наутро меня повели в суд.
   -- Судья жалеет тебя, -- сказал Ганс на прощание, словно мы стояли на лужайке, и меня не держали с двух сторон стражники. -- Будь с ним порастерянней.
   Я вопросительно взглянула на него; жалости в судье я не заметила.
   -- Если б не жалел, не допрашивал бы тебя с глазу на глаз, без бумажек, -- пояснил он. -- Говори, что память отшибло и что ты сожалеешь, если чего наворотила.
   Я кивнула. Надо было сказать что-нибудь важное на прощание, но слова не шли на ум. Ганс усмехнулся, глядя на мое лицо, и добавил:
   -- Иди. Желаю не возвращаться.
   Стражникам надоело ждать, и они потащили меня к выходу. Старуха, с которой я делилась едой, перекрестила меня, когда мы проходили мимо. Она так скорбно поджала губы, будто мне пришла пора идти на казнь, а не в суд.
   Свежий воздух опьянил меня, и я глядела себе под ноги, чтобы не оборачиваться на зевак, которые отпускали шуточки о заключенных, пока мы шли мимо них. Наша грязная одежда, исхудалый вид смешили их, и они строили предположения о наших страшных преступлениях. Когда мы добрались до суда -- все, кому сегодня должен был быть вынесен приговор, -- нас заставили ждать во дворе, под дождем, пока законники не соберутся.
   Я была третьей -- и передо мной был только дворянин, которого быстро оправдали, и вор, который попался на краже козы. Когда мне пришлось встать перед судьей, он не подал и виду, что узнал меня; сейчас он был действительно выше любого из людей, если не считать императора, потому что мог приговорить к смерти одним росчерком пера. Секретарь долго и нудно зачитывал мое дело, в котором я была представлена глупышкой, желавшей освободить своего возлюбленного и по недомыслию попытавшейся оклеветать достойного человека; раскаявшейся грешницей из дома греха, которая втерлась в доверие к господам. Когда меня спросили, признаю ли я свою вину, я покорно кивнула и добавила через силу, что поступила неразумно. Заседатели переглянулись, люди, пришедшие взглянуть на судилище, недовольно загудели, и мне вынесли приговор --- пять плетей. Я вздрогнула, потому что в тюрьме рассказывали, будто палач нарочно зверствует и может сделать так, что вместе с кожей со спины слезет и мясо, но промолчала, чем вызвала неудовольствие зрителей. Они привыкли к своеобразному представлению, как мне рассказали позже, когда приговоренный молит о милости или проклинает суд, и его утаскивают силой, скрутив, чтобы не вырвался.
   Мне пришлось немного подождать, пока не явился стражник, который должен был отвести меня на тюремный двор, чтобы я получила свое наказание. Еще одна милость судьи -- он мог приговорить меня к публичной порке, но не сделал этого. Пока мы шли назад, я думала, что, быть может, судья поверил мне, но, как и я, был заложником обстоятельств и не мог поступить иначе.
   -- Жаль. Ты все-таки не избежала тюрьмы, -- неожиданно сказал мой тюремщик.
   Я взглянула на него искоса. Это был тот самый одноглазый Гинце, который провожал меня в первый день; я не узнала его сразу, задумавшись о своих злоключениях. Его слова были мне приятны, но я промолчала.
   -- Напоминаешь мою сестренку. У тебя глаза, как у нее.
   -- А что с ней стало? -- из учтивости спросила я.
   -- Умерла, -- нехотя ответил одноглазый стражник. -- Еще в войну. Была чуть старше тебя.
   Как умирают в войну - от голода, холода, во время резни или после насилия, я знала, потому не стала спрашивать об этом, чтобы не бередить чужие раны. Он тоже больше не заговаривал, но изредка посматривал на меня, словно думал узнать во мне ту, другую.
   Мы вернулись в тюрьму, но он повел меня не в подвал, где все так же томились остальные, а в душное обиталище палача. Я ждала увидеть нечто ужасное, как в тех историях, которые мы в детстве рассказывали друг другу, сидя перед очагом: багровое пламя, отражающееся на стенах, железную деву, потеки крови и палача-великана. Но нет: кровь была разбрызгана на большой деревянной колоде, которая стояла посреди залы, но голые стены с сундуками вдоль них, стол на тонких ножках, заваленный бумагами, и низенький палач в круглых очках, который читал книгу, останавливаясь пальцем на каждом слове, меня поразили -- мы точно зашли в лавку мясника, а не в тюрьму.
   Палач недовольно взглянул на нас поверх очков. Гинце велел мне стоять на месте, в несколько шагов оказался перед ним и протянул сложенный вчетверо приказ. Пока я рассматривала палача в тусклом свете мутного квадратного окошечка, тот внимательно просмотрел документ, скорбно покачивая головой, и снял очки, протирая круглые стеклышки. Одноглазый тихо поинтересовался чем-то и указал на меня, и палач повернулся к нему, высоко подняв брови. После долгого разговора они наконец поладили, и палач встал, чтобы принести плеть. Он был чуть выше меня, в одежде, в какой дома ходили слуги, и напоминал доброго дядюшку, но потому наводил еще больший ужас.
   Он отпер один из сундуков и любовно достал из него плеть, на мгновение прижав к груди, будто любимое дитя. Сердце у меня ушло в пятки, я вспомнила шрамы на спине у Аранки, которую сек любовник, и кровь, много крови. Палач тяжело вздохнул и подошел к месту наказания, а стражник зашел мне за спину и взял за плечи. Я ждала, что он подтолкнет меня и велит раздеваться, но вместо этого одноглазый сказал:
   -- Стой на месте и молчи.
   Только когда палач резко, с оттяжкой, ударил по колоде, я поняла, что меня пожалели. Я вздрагивала всякий раз при гулком звуке плети; палач был силен.
   -- Если кто спросит, у тебя во рту был кляп, -- добавил одноглазый, когда звон от последнего удара затих. Мне хотелось спросить, почему он меня спас и как мне теперь отблагодарить его, но на его лице застыло такое непроницаемое выражение, что я не решилась. За неповиновение он рисковал местом, и в его возрасте, наверное, трудней было найти новое.
   Палач, придерживая двумя пальцами приказ, тщательно, но коряво расписался на нем. Он протянул его одноглазому, но отдавать не торопился.
   -- Две бутылки, -- сказал палач и остро взглянул на меня, а потом назад, на одноглазого. -- Неси, что получше.
   -- По рукам.
   Они скрепили свой договор рукопожатием, и мой стражник сложил приказ трижды и спрятал во внутренний карман мундира на груди.
   -- Но в следующий раз ко мне не подходи из-за девок, -- встрепенулся палач, когда мы пошли к двери. Он держал двумя пальцами очки, ни дать, ни взять ученый муж, которого оторвали от занятий. -- Слышишь? Даже и не вздумай!
   -- Понял я, -- с досадой отозвался одноглазый и легонько пихнул меня в плечо: выходи, мол.
   Он вывел меня к воротам и отворил их передо мной. На часах сегодня стоял молоденький парнишка, и он с интересом глядел, как я медлю, вместо того, чтобы бежать со всех ног. Мне хотелось поблагодарить моего спасителя, но я не знала как. Да и не было у меня ничего, чтобы выразить свою благодарность: ни денег, ни еды, ни вещей, которые можно было бы подарить. Молча я присела перед ним, как перед господином, но одноглазый лишь махнул рукой и ушел, так ничего не сказав и не попрощавшись. Паренек у ворот поправил треуголку, которая была ему велика даже поверх парика и сползала на нос, и отпустил в мой адрес шуточку. Мне захотелось кинуть в него грязью, как когда-то предлагал Якуб, но я сдержалась и пошла прочь.
  
   Глава двадцатая
  
   Из города я ушла. Мне так хотелось есть, что я не могла долго в нем находиться; его наполняли запахи, которые соблазнили бы самого придирчивого гурмана: жареного мяса, вареной картошки, мясной похлебки, свежего хлеба, колбасок, шкворчащих на сковороде, -- от голода у меня начала кружиться голова. Просить подаяния под окнами я не могла, ведь я же не нищенка! Никто не заговаривал со мной, и хорошо одетые люди меня сторонились; мое потрепанное и перепачканное платье, непокрытая голова ясно показывали, из какой клоаки я явилась.
   День был теплым, и я пошла к речке, чьи берега заросли густым ивняком. На ближайшем чистом месте стирали прачки, весело переговариваясь друг с другом, сытые, счастливые, и мыльную пену с мутной водой уносило быстрым течением от города. Женщины вряд ли погнали бы меня прочь, но выйти и заговорить я не рискнула. Я корила себя за это, потому что у них, наверное, можно было попросить хлеба, и, вероятно, даже помочь за небольшую плату, но немота и страх сковывали мне уста, гнали прочь от людей.
   Вначале я еще думала о Гансе и о том, что спаслась, и о своей госпоже, и о том, что мне делать теперь, но чем дольше я шла, тем чаще мысли исчезали, уступая усталости, и голова становилась пуста, как горшок после ужина. Берег круто уходил вверх, выщербленный и высушенный ветром, но вдоль реки тянулась узкая песчаная полоса, и я спустилась к ней, чтобы зачерпнуть воды и умыться. От холода заломило зубы, и руки покрылись мурашками, но я от души напилась, чтобы заглушить на время голод, и все-таки расплела косу, чтобы промыть волосы. В воду я заходить побоялась -- течение было быстрым, и, как знать, насколько река глубока. Плавать меня никто не учил, а тонуть не хотелось. Юбку и передник я тоже замыла, чтобы оттереть остатки присохшей еды, и надела назад: высохнут на мне, не беда.
   Чем дольше я коротала здесь время, тем ясней мне становилось: идти некуда. Мне нужно было потребовать своих денег у госпожи Бах и забрать свои пожитки, которые можно продать, но Вена была так далеко отсюда! Я решила возвращаться назад, в поместье, в надежде, что меня там покормят. Может быть, получится поговорить с госпожой, если она не уехала, и добиться, чтобы меня рассчитали за мою службу немедля.
   По дороге мне встретились несколько диких яблонь, под которыми валялись подгнившие плоды. От них сводило челюсти, и мне хотелось жмуриться, чтобы избавиться от кислоты и горечи во рту, но все же я ела и ела, пока не подступила тошнота, и взяла с собой про запас, распихав по карманам. Оставалось надеяться, что от них не скрутит живот, и, видит Пресвятая Дева, я бы отдала все яблоки с яблоней в придачу за корочку хлеба! К счастью, мой желудок был неприхотлив, и к вечеру я добралась до ворот поместья, задержавшись на том месте, где мы когда-то встретили с госпожой старика. Какой наивной я была тогда и какой счастливой! Если б только можно было забыть прошлое, как хорошо бы мне жилось -- спокойно и радостно. Верно служить господам, как завещал барон, и заботиться лишь о хозяйстве.
   Мимо меня пропорхнул бесцветный ночной мотылек и спрятался в траве. Я провела рукой по облезлой кисти мятлика, который в этих краях называли травой-метелкой, и потревоженный мотылек поднялся над травой и улетел прочь, дергаясь вверх-вниз, как строчки у пьяного писаря. Когда я была совсем маленькой, мы с мамой загадывали желания и спрашивали у мятлика: сбудутся ли они. Гадание простое: резким движением один раз нужно провести по стеблю, чтобы колоски собрались в букетик между пальцев. Если он оказывался пышным и низеньким, мама говорила, что Господь дает знак одобрения; если из него торчал длинный хохолок, лучше было забыть о своих мечтах. Я потянулась узнать о будущем, но вовремя остановилась -- детство давно прошло, мама умерла, так к чему заниматься глупостями? Вместо того я толкнула створку ворот и вошла внутрь.
   В окне каменного приземистого дома привратника мерцал огонек. Пахло жареной бараниной с чесноком, и я невольно сделала шаг, потянувшись к запаху, когда на меня из-за сторожки вылетел один из псов привратника. Он был похож на порыв серого ветра, и я перепугалась, что он порвет меня. Нас разделял шаг, когда он остановился, громко залаял, а потом бешено завилял хвостом, вихляя задом, и лизнул мне руку.
   -- Хороший пес... -- дрожащим голосом сказала я. Он ухватил меня за подол юбки, и я осторожно потянула ткань на себя, чтобы не порвать.
   Скрипнула дверь, на землю упал квадрат света, и в нем показалась тень. Блеснула сталь, и я узнала однорукого привратника.
   -- Убирайся подобру-поздорову, кто бы ты ни был, -- пригрозил он, - Спущу с тебя шкуру и прибью на забор, чтобы другим неповадно было.
   -- Не надо... -- у меня пропал голос. Я вспомнила его рассказы о войне и жестокостях, которые он смаковал, как обжора -- вкусную еду. Я видела, как он резал свинью для кухни, и ничуть не сомневалась, что сделать то же с человеком ему нетрудно.
   -- Бродягам здесь не подают. Ты одна тут, что ли? -- привратник пригляделся ко мне и опустил пистолет. Он прикрикнул на пса, заправил пистолет за кушак рядом с пустым рукавом камзола и схватил меня за плечо, чтобы грубо протащить к свету. Я не сопротивлялась.
   -- А, это ты, - любопытства в его голове я не услышала. -- Почто явилась? Думаешь, тебя ждут здесь с объятьями?
   Привратник наклонился ко мне ближе, и на меня пахнуло тяжелым духом давно не стиранной одежды и грязных волос.
   -- Каждый в округе теперь знает, кто ты, -- у него не хватало двух зубов сбоку, отчего ухмылка на рябом лице казалась особо противной. -- Могу тебя пустить переночевать, если погреешь мне постельку.
   Я отчаянно помотала головой.
   -- Не хочешь? -- спросил он тихо и глумливо. -- Я тебя и накормлю, и напою... В тюрьме тебе так мягко не стали, как я постелю.
   Он отпихнул пса ногой, который пытался влезть между нами, и тот жалобно взвизгнул.
   -- Кто здесь, господин Вайс? -- окно отворилось, и из него выглянула заспанная кухарка в ночном чепчике. Она увидела меня и размашисто перекрестилась. -- Господи Боже! Господи милосердный! Ты зачем сюда явилась, бесстыдница! Одного сгубила, теперь на других нацелилась? Как у тебя глаза-то не лопнули, к честным людям назад идти!
   -- Заткнись, жена, -- беззлобно посоветовал ей однорукий. Он разжал ладонь, и я отступила. Кухарка перестала причитать и с плохо скрытым любопытством оглядела меня с головы до ног.
   -- А я ведь тебя предупреждала, -- сказала она и важно кивнула своим словам. -- Не играла бы ты с огнем -- не пришлось бы тебе стоять здесь и просить милости!
   -- Я хотела забрать свои пожитки, -- голос все еще не слушался меня. Я чувствовала себя грязной под ее взглядом: как снаружи, так и изнутри. -- И господа еще должны мне денег за работу.
   Кухарка всплеснула руками, дивясь моей наглости, но ничего не сказала и покосилась на мужа. Привратник стоял со скучным лицом, как будто не он пару мгновений назад предлагал мне спать с ним, а затем медленно процедил сквозь зубы:
   -- Языком трепать вы все мастерицы. Если тебе, жена, так хочется воду потолочь в ступе, то зови ее в дом, или я прогоню эту попрошайку взашей.
   Она заколебалась, но любопытство победило, и женщина отворила передо мной дверь. Пес первым попытался ворваться в дом, но ему досталось полотенцем по хребтине, и, недовольно ворча, он отступил. Мелкими шажками я прошла мимо привратника, стараясь не встречаться с ним взглядом, и вошла в теплый дом. Кухарка встретила меня насторожено; одетая в одну рубаху, с накинутым на плечи полосатым жакетом, она стояла у крепкого дубового стола, как будто хотела за ним спрятаться, если я вдруг начну буйствовать. Но мне хотелось есть и ничего больше.
   -- Садись, -- она кивнула на низенький трехногий табурет у очага. -- Вшей не напустишь?
   Я покачала головой и села. Счастьем было вытянуть гудевшие от долгой дороги ноги, счастьем было оказаться в человеческом доме. Привратник зашел за мной, и он не спускал с меня глаз.
   -- А господа уехали, -- невпопад заметила кухарка. -- Опоздала ты, вот что. И ничего они тебе не заплатят. После того, что ты сделала, Господи! Радуйся, если старый господин тебя кнутом по спине не отходит.
   Я не ответила ей. Над очагом висел закопченный котелок, и от него дивно пахло. Она проследила за моим взглядом и подняла бровь, затем нерешительно взглянула на мужа, и когда тот еле заметно кивнул, она со вздохом поднялась, чтобы достать тарелку и положить мне разваренной каши из проса и овса на мясном бульоне.
   Они глядели, как я ем, но мне было все равно: если бы мне пришлось сейчас есть, как императрице, перед огромным скоплением людей, меня бы это не смутило. Каша была очень вкусной, не чета тюремной, и я выскребла с тарелки даже остатки.
   -- Много с голодухи нельзя, -- кухарка забрала у меня посуду и налила разбавленного вина. -- На, пей. И рассказывай, как там в тюрьме? Как Гансик? Верно ли твердят, что ему уже вынесли приговор?
   Она села за стол рядом с мужем и принялась набивать ему тонкую изогнутую трубку. Мне захотелось спать в сытости и тепле, но я встряхнула головой, чтобы прогнать сон, и напомнила себе, что засыпать здесь нельзя.
   -- Плохо в тюрьме, -- после молчания ответила я. -- И Гансу плохо. Но приговора еще нет.
   Кухарка поджала губы.
   -- Спокойно же ты об этом говоришь! -- с укоризной сказала она. -- Девки некоторые все глаза себе выплакали, одна даже к ведьме ходила, чтоб смерть от него отвести. А ты вечно бесчувственная, как колода, ни разу не вздохнешь, ни улыбнешься.
   Однорукий закурил, и комната наполнилась дымом. Я уткнулась глазами в кружку, и мне хотелось воскликнуть, что без толку ходить к ведьмам. Ни одна старуха-знахарка не остановит запущенное колесо правосудия, даже если заговорит на смерть всех законников.
   -- Я просила за него у судьи, -- в кружке плескалась скорей вода, чем вино, но это было к лучшему. -- Не верю, что он убийца.
   Кухарка хмыкнула, но подобрела.
   -- Клеветать-то не стоило, -- попеняла она. -- Сказала бы, что он был с тобой, и все. Налью-ка я нам всем выпить, чтобы помянуть его.
   -- Он еще не казнен.
   -- Не за горами тот час, -- она резво встала и достала из деревянного шкафа штоф темно-зеленого мутного стекла и три оловянные чарки. Привратник глядел на меня сквозь дымную пелену, и мне было не по себе от тухлого выражения его глаз.
   -- Я пить не буду, -- уронил он. -- Пойду пройдусь, проверю окрестности. Оставь мне водки на завтра, поняла?
   Кухарка угодливо кивнула и кинулась отворять ему дверь. Он смазал ее по щеке, этакое подобие мужьей ласки, и меня передернуло. За дверью послышалось повизгивание пса, который радовался хозяину, и кухарка вернулась ко мне. Привычным жестом она расставила чарки и налила водки себе и мне.
   -- Бери, не брезгуй, -- велела она, почти силком всунула водку мне в ладонь и залпом выпила свою порцию. Глаза у нее заблестели, и кухарка наклонилась ко мне. -- Тихоня тихоней, но что Ганса приворожила, что госпожу баронессу! Она все порывалась забрать тебя, пока ее старый барон не запер. Выпустил только, когда они уезжали, вот так-то. Хорошо, что муженек ушел: мне велено тебе кое-что передать.
   Я уставилась на нее. Моя госпожа обо мне заботилась? Я не ждала от нее такого, ведь она любила Штауфеля.
   -- Ты пей, -- заботливо сказала кухарка и забрала у меня вино. Я поднесла чарку к губам, но от резкого запаха водки мне стало нехорошо, и пить я не стала.
   -- Что она велела передать?
   Вместо ответа она приложила палец к губам и отошла, чтобы отпереть сундук, стоявший в углу. Кухарка вынула из него старое платье, переложенное лавандой и травами, чтобы не поела моль, и, тревожно поглядывая на дверь, развернула его. Внутри оказался пухлый сверток.
   -- Вот, -- сказала кухарка с гордостью, как будто то было несметное сокровище. -- Это тебе. Не знаю, что внутри -- письмо вроде.
   Она уложила платье назад и вместе со свертком вернулась ко мне. Первым делом кухарка схватилась за штоф и налила себе еще одну чарочку. В свете очага мне показалось, что ее лицо сильней осунулось и постарело еще больше.
   -- На, бери, пока я не передумала, -- она подтолкнула сверток ко мне, после того, как жадно, залпом, заглотила водку. -- Хитра ты, как лиса! Сплела господам историю о брате да о тетке, а сама телом своим торговала. Да порядочным людям вместе с тобой не то, что в одной комнате, да в одном месте находится позорно... -- она налила себе третью чарку и выпила еще раз. - Знаешь, убирайся-ка ты из нашего дома. А то кровать у нас одна. Пускать тебя в нее вовсе не хочется.
   Кухарка с неожиданной злобой уставилась на меня. Настроение у нее резко переменилось, и я чувствовала, как она напряглась, сжатая, как пружина. Ее жидкие волосы выбились из-под чепчика, и она напомнила мне гравюру из книги с изображением Медузы Горгоны. Тот же ненавидящий взгляд, обращающий в камень, тяжелый и пустой, какой часто бывает у тех, кто слишком горячо любит водку. Раньше я не замечала, чтобы она пила, но, по правде, кажется, я вообще замечала в этом доме немного.
   Я осторожно поставила водку на стол и встала, чтобы не разозлить ее неосторожным движением. Как мне ни хотелось переночевать в постели, чтобы отдохнуть, как следует, кухарка была права: в этом доме все могло повернуться к худшему. Пьянство, моя слава шлюхи, однорукий привратник: нет, без людей было куда как лучше.
   -- Благослови вас Бог за доброту, -- я поклонилась ей и взяла сверток. Кухарка сидела неподвижно, не глядя на меня.
   -- Иди уж, -- она слабо махнула рукой. -- Иди быстрей. Не надо тебе с ним встречаться.
   Я кивнула и у самой двери обронила короткое "Прощайте". Она подняла руку, но подумала и налила себе еще водки; на меня кухарка больше не смотрела.
   За ворота мне удалось выскользнуть незамеченной, и только на середине обратной дороги в город я почувствовала, как устала. В лесу водились дикие звери, но сейчас мне не было страшно встретиться с ними; в голове не было ни единой мысли, мне хотелось спать, и все. В сказках сиротки ночуют в уютных дуплах, где заботливые птицы уже свили гнездо, мне же пришлось ломать в темноте еловые ветки, чтобы не ложиться на холодную землю, и завернуться в собственную юбку, чтобы не замерзнуть. Спала я без снов и на рассвете проснулась от холода.
   У меня не попадал зуб на зуб, пока я одевалась, и из кармана выпал давешний сверток. На нем не было ничего написано, и я повертела его в руках, прежде чем открыть. Что мне могла прислать моя госпожа? Я не знала, и оттого надорвала бумагу.
   Под ноги мне мягко слетело письмо от Иштвана, которое я взяла с собой в летний дом, чтобы перечитывать, если станет совсем тоскливо. Мое единственное письмо, моя память о нем: ведь не осталось от него ни вещи, ни человека, который бы знал нас обоих. Мне мнится сейчас, что тогда я горько заплакала от того, что Иштван был на другом конце света, но радостно было, что он не знает, что со мной случилось. Милые его слова я бережно сложила и спрятала за корсет, у сердца, чтобы ненароком не потерять; но в свертке лежало еще одно послание, и оно было от баронессы.
   "Я не думала, что ты способна на такой поступок, -- писала она. -- Вряд ли ты поймешь, что я хочу тебе сказать, но я постараюсь изложить просто и коротко. Я ненавижу тебя, потому что поняла: это ты подстроила мой позор, это ты строила мне козни, ты делала мне наперекор и лгала мне о себе, мне, своей хозяйке!  Я ненавижу тебя, потому что моя обида велика, и христианского милосердия не хватает, чтобы простить и отпустить: ее и тебя. Я скучаю по тебе, потому что ты -- единственная служанка, которая понимала меня, и мне не хватает тебя. Если бы мы были равны, может быть, я могла бы назвать тебя подругой. Помнишь, как ты зашла ко мне впервые? Я подумала, что ты забавна в своей серьезности, и мне было любопытно, какая ты на самом деле. Что ж, я так этого и не узнала. Больше того, я и сейчас не знаю, кому я пишу: той девочке, которую я видела рядом, или девке, что жила в доме греха. Я нашла твои письма возлюбленному, которые ты не отправила. Я прочитала их. Если бы не твой бессердечный поступок с конюхом, я бы расцеловала тебя за каждое слово, пусть они и адресованы не мне! Но даже несмотря на твой поступок, мне без тебя плохо. Досточтимые отец и мать запрещают о тебе говорить и даже думать, но, к счастью, никто еще не придумал методы, чтобы вычеркивать из чужой души неугодных людей, потому говорю тебе: не попадайся им на глаза. Если ты будешь в Вене, попробуй найти меня. Посылаю тебе немного денег. Распоряжайся ими, как сочтешь нужным".
   Вместо денег в свертке лежала тряпичная куколка, одна из тех, которые мы мастерили вместе. Она была тяжелой, и я пощупала ее живот: похоже, баронесса зашила деньги внутрь. Я перечитала ее письмо, и мне показалось, будто она стоит рядом, и я точно слышала ее голос, сбивчивый, горячий, растерянный. Я не ждала такого от госпожи, и тень благодарности зашевелилась в моем сердце. Только тень, потому что сейчас моя душа превратилась в камень. Тюрьма, свои и чужие невзгоды: их было слишком много для того, чтобы оставаться чувствительным и переживать из-за неприятностей. Зубами я распорола кукле шовчик на животе под юбкой и высыпала деньги себе на подол: два талера и крейцер, только-только хватит доехать до Вены и купить себе поесть.
   Я увидела маленькую светлую фигурку рядом и вскинула голову. Сердце тревожно екнуло, но это был всего лишь заяц. Он подозрительно замер, но стоило мне только пошевелиться, как со всех ног он бросился прочь, точно маленький серый вихрь, и через мгновение о нем напоминала лишь дрожь черничных кустов, мимо которых он пробежал.
   Остаток дня я медленно брела по дороге назад в город. Как я уже ненавидела этот опостылевший путь! Мне не хотелось встретить знакомых; казалось, я умру от стыда, если кто-нибудь увидит мою жалкую и грязную фигуру. У городских ворот меня обрызгала грязью карета, и мне показалось, что я уже видела ее у дома судьи.
   На площади мне удалось найти почтаря, направлявшегося в столицу, но он с таким презрением взглянул на меня в ответ на безобидную просьбу довезти меня до Вены, что я покраснела. Противно вспоминать, как я бормотала, что заплачу, что у меня есть деньги -- каждое мое слово было камнем в колодец моей гордости, и молодчик-почтарь буквально распухал на глазах от осознания собственной важности, и все больше тянул время, чтобы помучить меня. Конечно, от денег он не отказался, как и не отказался пройтись по моей внешности и чистоте на потеху прочим возчикам, но я не уходила, потому что мне нужно было уехать, и только молча краснела, когда его шутки становились совсем злыми.
   В карете я забилась в уголок, чтобы не портить господам настроение своим потрепанным видом. Каждый из путешественников удивлялся мне, но, к счастью, со мной никто не заговаривал. Они обсуждали убийство, предстоящую казнь, общих знакомых, и от их разговоров мне было тошно, потому что жизнь казалась не более чем скомканной бумажкой, которую Господь бросил на землю, уставши сводить концы с концами. К моему несчастью, как только мы отъехали, они решили перекусить, и в карете запахло вареными яйцами, жареной птицей, вином и печеньем. Меня никто не угостил, да я и не ждала этого. Я закрывала глаза, чтобы заснуть, но вместо того перед внутренним взором то и дело вставало лицо Ганса во время нашего прощания, и я корила себя за то, что еду здесь, живая, а из-за меня опять погиб невинный. Стоит ли мне жить, если я приношу другим несчастья? Богохульная мысль возникла в моей душе, и я испугалась, потому что отвергать жизнь, значит, признаваться в ненависти к Нему. Я попросила у Него прощения, пока мои спутники жевали и болтали о пустяках, и мысль о смерти ушла, сгинула прочь, будто и не было ее. От скрипа колес меня сморил сон, и проснулась я, только когда мы остановились.
   Вторую половину дороги мне пришлось ехать рядом с кучером, чтобы не мешать господам, потому что во сне я стонала. На передке экипажа было ветрено и холодно, потом пошел дождь, и я промокла и замерзла -- у меня не было ни плаща, ни покрывала. Насмешливый почтарь расщедрился и отдал мне полсть из толстого сукна, от которого пахло псиной, но только к концу пути мои зубы перестали выбивать барабанную дробь. Он заговаривал со мной, но я не отвечала ему, только кивала или мотала головой. Почтаря это не смущало, и он рассказывал глупые и лживые байки о далеких краях, которые ему якобы довелось повидать. Мне было скучно его слушать, потому что многие из них я уже знала, но я ничего не говорила и лишь старалась улыбаться, когда он косился на меня.
   В Вену мы прибыли на рассвете, и я почувствовала себя совсем маленькой и грязной, когда мы въехали в город через главные городские ворота, белые, как колотый сахар. Я сошла незаметно, стараясь не привлекать лишнего внимания; мне вновь сильно хотелось есть, и я купила брецель у торговца рядом с Чумной Колонной. Удивительное дело, стоило откусить лишь несколько кусков, как меня затошнило, и еда показалась безвкусной, как тряпка, хотя только что я пускала слюнки по жареному поросенку. Остатки я покрошила воробьям, которые охотились за помоями на заднем дворе овощной лавки, и они сделали мне одолжение, расхватав сладковатое пресное тесто. Идти господам сразу я боялась и потому нарочно тянула время: гуляла по улицам, спустилась к Дунаю, зашла в церковь, в которой еще до сих пор не была, -- и только вечером наконец собралась с силами.
   Городской дом ничуть не изменился за время, пока мы жили в усадьбе, и я воспряла духом: есть в мире нечто вечное, постоянное. Подойти и постучать в дверь я не решилась сразу и долго глядела на уже непривычную уличную суету, прежде чем уговорила сама себя, что всего лишь хочу забрать те вещи, что принадлежат мне, не кому-нибудь другому.
   Дверь мне открыла Доротея.
   На ней было мое платье, кое-как надставленное в груди, и мой чепчик. Она смешалась, когда увидела меня, и в подступающих сумерках мне даже показалось, что она покраснела.
   -- Что тебе здесь надо? -- грубым голосом спросила она.
   Я не ответила ей сразу и взглянула в лицо. Помощница кухарки (похоже, теперь она стала горничной) была набелена и накрашена, но в глаза она мне не смотрела, я никак не могла поймать ее взгляда.
   -- Почему на тебе мои вещи?
   -- Какие? Это тряпье? -- она любовно погладила юбку, и меня точно ударили по щеке, я заботилась о своей одежде и тряпьем она не была. -- Баронесса велела их выкинуть, а потом я упросила оставить мне.
   У меня потемнело в глазах от злости, и я шагнула к ней. Лицо у Доротеи некрасиво перекосилось, и она попятилась, хоть была и крепче меня, и сильней.
   -- Ты их украла! -- я ухватилась за юбку и со всех сил дернула ее на себя, так что ткань затрещала. -- Воровка!
   Она пыталась оттолкнуть меня и убежать, но ярость придавала мне сил, и служанка упала на землю. Я дважды ее ударила, и она заплакала, и, когда я увидела, как покраснело и сморщилось ее лицо с полустертой краской, я заревела сама -- потому что все было бессмысленно, и битьем не поможешь делу -- разве не колотила меня саму госпожа Рот? Сбежавшиеся люди разняли нас, и я повисла у кого-то в руках. Доротея прижимала пальцы ко рту, и краснота разлилась по ее лицу, пока один из господских лакеев пытался ее утешить. И это тоже было несправедливо, потому что не она заслуживала жалости, и мне хотелось поносить ее на чем свет стоит, но я лишь крепче сцепила зубы. Меня дважды тряхнули, и какая-то сердобольная женщина предложила позвать за полицейскими, чтобы "обратиться к справедливости". Доротея запротестовала, обливаясь слезами, и это лицемерие окружающие приняли за христианскую добродетель. Она обокрала меня и теперь была героиней, а мне достались лишь тычки и ругань за то, что я осмелилась напасть на хорошую девушку. Все честное собрание решило, что мы не поделили кавалера, и от злости я вырвалась из рук моего пленителя, чуть не оставив у него в руках кусок платья. В горле у меня стоял шершавый злой ком. Он душил меня, мешал говорить, и я только гневно взглянула на всех, кто собрался здесь посудачить. Нечего было и думать вернуть свои деньги, раз даже мою одежду отдали другой.
   Никто не остановил меня, и я ушла, давясь своей злостью. Мне некуда было идти, и я бездумно шаталась по узким улицам. Когда ноги начинали уставать, я заходила в церковь -- не помолиться, нет, -- но посидеть на церковной скамье. Вокруг меня была пустота, и никто не заговаривал со мной, как будто меня не существовало вовсе. Галантные разговоры богачей, грубоватые шутки слуг, медовый голос священника, властные возгласы посторониться, пышные процессии знати -- все происходило точно за стеклянной стеной, и никому не было до меня дела.
   Когда стемнело, я все еще бродила по городу. Единственным моим развлечением было глядеть в окна, пока ставни не закрыли на ночь. Я подглядывала в чужие жизни, и это отвлекало меня от моих злоключений. В аптеке полный, губастый юноша в ночном колпаке заворачивал пилюли особой машинкой: ему было скучно, он поминутно зевал и часто их пересчитывал, будто надеялся, что чудом появится сотня-другая. В богатом доме горели все окна на втором этаже; они были распахнуты настежь, и оттуда доносилась музыка: печальная виола и задумчивая флейта, торжественный клавир и еще какой-то инструмент, которого я никогда не слышала раньше. Ах, эта музыка! Должно быть, она исцелила меня в тот вечер, унесла мою печаль и злость, и мне стало стыдно за себя и за свою натуру, которая никак не давала покоя ни мне, ни окружающим. Я послушала несколько коротких мелодий; перед каждой из них галантный старик и девушка на два голоса рассказывали о чем-то на чужом языке, и после того, как затихала последняя нота, всякий раз слышался шуршащий звук трещоток и хлопки в ладоши. Музыка эта тоже была не для меня -- для знати, и, когда на улице проехала карета, я поплелась за ней следом. Мне не хотелось, чтобы меня прогнали, как Еву из рая, когда она взяла запретное; ведь всем известно, что высокое искусство не должно принадлежать таким, как я.
   Приличных людей на улице становилось все меньше, и я зашла в первый попавшийся открытый двор. Здесь никого не было, и вдалеке темнел дверной проем. Я отворила незапертую дверь и тихо зашла внутрь, готовая бежать, если меня окрикнут, но кто-то громко, постанывая, храпел в темноте на земляном полу, изрытом крысами, и я наощупь нашла какое-то тряпье, пахнущее песком и кислой гнилью, сгребла его под себя и заснула. Мне казалось, что ночью кто-то ходил и бормотал надо мной, и снилась безумная старуха, раскладывавшая карты при свече, -- но была это явь или сон, я не знала.
  
   Глава двадцать первая
  
   Ушла я еще до рассвета. Голова заболела от спертого воздуха, но на душе стало легче. После сна я подумала, что можно попросить ученого человека, чтобы помог мне вернуть деньги, но вспомнила судью, который оказался на стороне убийцы, и усмехнулась своей глупости. Про деньги лучше было забыть.
   В тот же день я начала подыскивать себе работу, но это оказалось не так-то просто. В богатые и зажиточные дома я не смела стучаться, а в бедных надо мной попросту смеялись: денег у людей было немного, и кормить лишний рот значило держать всю семью впроголодь. На тех, кто говорил со мной хорошо, я зла не держала; но были и те, кто ругал меня, как приблудную собачонку. Жена сапожника даже швырнула в меня деревянной болванкой; она была пьяна и приняла меня за его полюбовницу. Трудней всего было начать просить, к этому я не привыкла и то и дело вначале смущалась, пока мне не стало все равно, как на меня посмотрят.
   С каждым днем мои надежды найти работу таяли. Одежда от ночевки где попало начала истираться, превращаться в лохмотья, и сколько бы я не умывалась и не чистилась, налет бездомной грязи оставался на мне, как несмываемое клеймо. С каждым часом я готова была отказываться от любых благ, работать почти даром, лишь бы у меня появилась хоть какая-то крыша над головой. Но ни прачкой, ни на прядильню, ни разносчицей чего-нибудь, все равно чего! -- меня не брали. Как я узнала потом, мастеру надо было дать денег или чего другого, чтобы он смилостивился и замолвил словечко за меня перед управляющим, но до такого я не додумалась.
   Чтобы прокормиться в эти голодные дни, я продавала свои немногочисленные вещи -- чулки, косынку, передник, куколку госпожи, и растягивала деньги, как только могла. Утром я покупала булку и ела ее весь день, подбирая каждую крошку, а столовым вином мне вначале служила вода из Дуная, но после того, как на рассвете я увидела рабочих, вылавливавших дохлого пса из реки, мне пришлось выложить денег на новый расход. В тот же день у меня начались рези в животе, и я провела весь день между кустами и рекой, размышляя о смерти, которая казалась мне избавлением от мучений. Я пыталась бодриться и не сдаваться хвори, и в перерывах между приступами у меня получалось, но болезнь скручивала мне внутренности, и то и дело бросало в холодный пот. Я уже смирилась с тем, что помру прямо здесь, среди высокой травы, но к вечеру стало легче, а к восходу солнца напасть отступила.
   Я совсем плохо выглядела на следующий день, и кое-где мне даже подавали милостыню, которую тут же отнимали сытые и крепкие нищие, которые чудом обретали зрение и конечности, стоило только отойти благочестивому дарителю. Иштван когда-то говорил мне, что они живут по своим законам и ненавидят весь верхний мир, а чужакам там приходится туго, но я никогда не думала, что мне придется испытать это на себе. На мои робкие вопросы о работе люди отводили глаза, и, когда я увидела свое отражение в одной из витрин, я поняла: всякий засомневается в том, что любой труд мне под силу. За три недели, с тех пор, как я переступила порог дома моей госпожи в последний раз, я очень сильно отощала, и на лице остались только глаза да кости, обтянутые кожей.
   Один раз меня остановила на улице хорошо одетая женщина; она сочувствовала мне и намекала, что девушка может хорошо заработать легким трудом; голос у нее тек как мед, и мне стало так жалко себя, что я чуть было не пошла с ней, особенно, когда она посулила мне сытный ужин и теплую постель. Но в тоне ее мне послышались знакомые нотки -- подобно со мной говорила мадам, преувеличенно ахая над моей судьбой.
   Нет, туда вернуться я не могла, даже если бы захотела. Пока еще -- нет.
   Но голод заставил меня пасть низко, ниже, чем когда-либо -- и ночью я ходила к торговым рядам и искала там отбросы, чтобы заглушить сосущее чувство в желудке. Один раз я ела землю, на которую пролили масло, -- жирная, сладкая земля, и хоть я ждала, что вновь захвораю, этого не случилось. Хуже всего было ощущение безразличия, которое охватывало меня все больше. Мне не хотелось ни о чем думать и никуда идти -- и, если бы не холод от земли, я бы и не вставала с нее, осталась бы лежать, свернувшись калачиком.
   Последними я продала свои туфли, и за них мне дали хлеба. Я держала половинку краюшки в руке и думала, что сейчас съем его, а завтра -- ничего не будет, кроме голода. Ни завтра, ни послезавтра -- никогда. У меня остались лишь мое платье и рубаха, вот и весь скарб, если не считать письма от Иштвана, с которым я не могла расстаться. Если бы не оно, я, может быть, и нашла ту женщину из дома греха и нарушила все свои обеты. В конце концов, разве не лучше жить и жить хорошо, в шелках и сытости, чем помирать, покинутой всеми? А девство и честь ничем не помогут, разве что на том свете зачтутся. Так я рассуждала сама с собой, и та часть меня, греховная, темная, убеждала, что мне на роду написано быть шлюхой. Но вслед за этими словами я вспоминала Аранку, и тогда приходило понимание, что это и есть смерть, пусть даже ты еще говоришь, и ешь, и видишь сны. Но если смерть подстерегает там и смерть ждет здесь -- не легче ли покончить со всем сразу? Нет никого, кто бы вспомнил и помянул меня, а Бог и Пресвятая Дева простят, ведь милость их бесконечна.
   Я съела хлеб, сидя на покатом берегу Дуная, где среди поникших камышей была протоптана грязная тропка к воде, и дважды прочла письмо от Иштвана. Кое-где чернила уже выцвели, но я помнила его наизусть. Теплая волна поднялась в сердце, как и всегда, когда я вспоминала о своем возлюбленном. Пусть у него все будет хорошо. И у Якуба. И у моей госпожи. И пусть убийца получит по заслугам. У воды было зябко; поднялся ветер, и мои ноги без чулок и туфель мерзли -- подол был слишком короток, чтобы прикрыть их. Теплота исчезла, но появилась решимость: вокруг никого не было, и никто не мог бы остановить меня, если бы вдруг захотел.
   Над головой звонко запел дрозд, и мне стало неожиданно тяжело -- жалость ко всему сущему, что приходится оставлять за собой, переполняла меня. Я сложила письмо и спрятала его на привычном месте, а затем, уже не раздумывая, встала, поскользнулась на топком месте, хватаясь за острые листья, чтобы удержаться, и, закрыв для смелости глаза, бросилась в воды реки всем телом. Холод обжег меня, и я сразу попала на глубину, захлебнулась; вода попала мне в нос, и я задержала дыхание. Лишь в этот миг я поняла: как на самом деле страшно умирать и как хочется жить, и та дохлая собака встала перед моим внутренним взором. Мутная желто-зеленая рябь смыкалась над моей головой, и мне разрывало грудь, потому что воздуха не хватало, и я потеряла сознание, отдаваясь на попечение смерти.
   Потом была боль и яркий свет.
   И твердые доски под моим затылком. И тягучая боль в груди. Меня неожиданно скрутило и стошнило речной водой, она выходила с соплями и кашлем, но, как ни странно, становилось легче: не телу, но душе. Я лежала на палубе лодки, и вокруг меня собрались люди, то ли мои спасители, то ли зеваки.
   -- А она идет ко дну, -- я не сразу поняла, что это говорят обо мне. -- Добро, что туфли сбросила, а то с ними потонуть недолго. Так бы и померла, если б в них осталась. Ишь улыбается, гляди-ка.
   Мне хотелось и плакать, и радоваться, и я закрыла глаза. Воздух казался сладким и свежим, будто именно таков он и должен быть в небесных кущах, а по всему телу разлилась слабость.
   -- Нужно отнести ее в постель, раз она осталась жива, -- этот голос принадлежал кому-то властному и, судя по правильному выговору, знатному. -- До пристани уже недалеко.
   -- Так-то оно и так, господин... -- проворчал его собеседник. -- Но кто мне заплатит за задержку? Багор сломали, пока останавливались. И еще один человек на борту... Дело такое, я ж в убыток судно вести не могу.
   -- Полчаса тебе погоды не сделают. В Линце мы опоздали на полдня.
   -- Так-то река себя вела погано, господин, грести пришлось, работа трудная.
   -- И здесь нет никакой разницы, -- спокойно сказал первый. -- Даже и лучше, грести было не надо. Слуга отнесет ее ко мне, так что места она не займет.
   -- Но, господин доктор...
   -- Никаких "но", Брюккер. Долг каждого христианина помогать бескорыстно. Но я заплачу тебе, чтобы успокоить твою совесть.
   Первый смутился и запротестовал, но я не успела толком расслышать его слов. Кто-то подхватил меня на руки и понес, а потом положил на мягкую и чистую лежанку в маленьком помещении с низким потолком. Я не успела рассмотреть своего спасителя при свете, но в полумраке мне стало вольготней и легче.
   -- Дура-девка, -- незлобиво проворчал тот. -- Вымок весь из-за тебя. Еще и время выбрала - ни плотогонов, ни господских лодок, ни тягловых с баржами. Что тебя понесло топиться? Или случайно в воду упала?
   Я промолчала. Пригнувшись, в каюту вошел высокий и худой человек.
   -- Подай мне саквояж и отвори оконце, -- велел он, и тот, кто принес меня, послушно исполнил его приказания. Доктор (это был он) присел рядом со мной.
   -- Ты меня слышишь, девочка? -- спросил он.
   Я кивнула.
   -- Хорошо. Давно ты ела?
   -- Сегодня. Утром, -- говорить было трудно, горло драло после рвоты.
   -- Давно ты ела досыта? -- терпеливо уточнил он.
   -- Давно, -- проворчал слуга. -- Она ж весит, как щенок. Одни кости.
   -- Давно, -- подтвердила я тихо.
   -- Чудно.
   Доктор вытянул губы трубочкой и наклонился над саквояжем. Он достал бутылку и приказал слуге откупорить ее. Я глядела на его бледное от пудры лицо, худое, хмурое, с тонкими губами, и мне казалось, что сейчас он скажет мне, будто ему от меня что-то нужно, как бывало всегда.
   -- Ты наглоталась воды, -- заметил он и накапал в маленькую серебряную ложечку необычной формы резко пахнущего напитка, похожего на бренди. -- Давай-ка, приподними голову. Это поможет тебе не заболеть животом.
   Пальцы у доктора были теплыми, и он не стал ждать, пока я смогу приподняться сама, и помог мне, придерживая затылок. Серебряная ложечка стукнулась о мои зубы, и теплое, пряное, сладкое вино пролилось мне на язык. Я опять закашлялась, когда оно обожгло мне горло, но на этот раз это была приятная боль.
   -- Благодарю вас, господин, -- прошелестела я, а потом перевела дух и добавила уже для слуги, который в углу стягивал мокрые чулки, потерявшие свою белизну. -- И вам тоже. Моя благодарность.
   Доктор внимательно взглянул на меня.
   -- Ты разговариваешь не так, как говорят необразованные бродяги, -- заметил он. -- Но ты не из Вены, верно? Откуда-то с востока.
   Я кивнула. Хотелось спросить, как он догадался, но я не могла.
   -- На востоке иначе выговаривают некоторые слова, -- пояснил он, видимо, уловив в моем взгляде вопрос. -- Венгерское влияние, да и славян там много. Разные культуры перемешиваются и получается новый язык... Впрочем, прости. Вряд ли ты можешь это понять.
   Я покачала головой. Я понимала, о чем он говорит. Иногда я слышала, как господа спорят о происхождении разных народов после обеда, пересыпая свою речь ссылками на ученых людей и их труды, и некоторых слушать было прелюбопытно, хотя половину разговора они вели на латыни.
   -- Я знаю об этом, -- мой голос звучал, как несмазанный замок.
   Кажется, мне удалось его удивить, и доктор покачал головой.
   -- Позже тебе надо будет поесть, -- заметил он. -- Не сейчас. Сейчас нельзя. И есть кашу, не хлеб и не мясо. Лучше на молоке.
   Мне стало смешно. Откуда бы мне взять денег на кашу и молоко? Но я ничего не сказала и только важно кивнула, мол, так и сделаю, господин доктор. Странно, но есть мне вовсе не хотелось.
   -- Совсем скоро мы доберемся до Вены, -- добавил он. -- Откуда ты? Тебе есть куда идти?
   Я отвернулась от него и вздохнула. Лодка сильно качнулась, а потом я почувствовала, как ее подхватило течение. Странное ощущение, как будто постель уходит из-под спины, но все никак не может уйти. Я крепче вцепилась пальцами в доски, на которых лежала, и мне показалось, что доктор улыбается, хоть я и не видела его лица.
   -- Не бойся, -- мягко сказал он. -- Нам пришлось пристать к берегу, пока тебя вытаскивали из воды. Ты была без сознания долго, но тебе повезло. А почтенного хозяина не опасайся, о деньгах я с ним поговорил.
   Доктор, чьего имени я не знала, больше не стал спрашивать меня о доме; мне показалось, он понял, что у меня нет ни дома, ни родных. Вместо этого он спросил, как меня зовут, и когда я назвалась, стал обращаться ко мне по имени. Он почему-то произносил его так, будто в моем имени было две буквы л, а не одна, и заметил, что имя это редкое, которое чаще встречается в окрестностях Рима. Мне хотелось сказать, что не знаю, откуда родом, но мягкий ход лодки усыпил меня, и я задремала от слабости и усталости.
   Проснулась я оттого, что меня опять кто-то нес. Высохнуть я толком не успела и на холодном ветру моя кожа покрылась мурашками. Слуга доктора опустил меня на пристани, и здесь я наконец разглядела его, пока мы ждали доктора. Это был невысокий, круглолицый человек, коренастый, одетый во все темное. Он то и дело потирал щеки, уже покрытые сизой щетиной, и я заметила, что даже на пальцах у него растет шерсть. Он вовсе не был похож на человека, который спасает утопленников; лицо у него было таким хмурым и усталым, что, скорее, можно было подумать, будто он равнодушно пойдет мимо, если и вовсе не поможет потонуть по голове веслом. Он поймал мой взгляд и усмехнулся. Странное дело, от усмешки его лицо переменилось, но стало мягче. Я отвела глаза. Внешность бывает обманчива -- это так, но судить о людях поспешно -- неверно.
   Доктор вскоре тоже сошел на берег, и матросы вытащили за ним его вместительный сундук, неосторожно бросив на доски пристани. Доктор неодобрительно покачал головой, и хозяин судна, стоявший на носу, налился багровой краской до корней рыжих волос и отвернулся.
   -- Что ж, пора домой, -- доктор подошел к нам, вручив каждому из матросов по шиллингу. -- Найди носильщика, Мартин. Но только того, кто не будет швырять наши пожитки на мостовую, иначе мы останемся без сундука.
   Слуга кивнул, и я отошла на шаг, чтобы не напоминать о себе. Мне не хотелось уходить, но я знала, что наступил миг прощания, и от этого на душе стало тяжело. Здесь, на пристани, доктор казался мне больше спасителем, чем там, на лодке: пусть он был худ и носат, но его темные глаза глядели тепло, со скрытой смешинкой, точно доктор был готов рассмеяться в любой момент. Одежда на нем была добротная, пусть и не богатая; вовсе не такая, какую носил барон со своим семейством: ни кружев, ни вышивки.
   -- Куда ты, Камилла? -- доктор повернулся ко мне, и я зябко переступила босыми ногами в тени. -- Подойди сюда.  
   Он поманил меня к себе, и я смутилась. Мне не хотелось доставлять ему неудобств, и я была так грязна и так оборвана, что он должен был бы стыдиться даже того, что я стою рядом с ним.
   -- Не бойся, -- добавил доктор. -- Надеюсь, ты не намереваешься улизнуть прямо сейчас?
   Я уставилась вниз и покраснела.
   -- Зачем я вам? -- после долгого молчания выдавила я.
   -- А зачем все люди друг другу? -- ответил он вопросом на вопрос. Я задумалась. Людей можно было использовать по-разному: продавать и покупать, заставлять их делать, что хочешь... Доктор засмеялся, глядя на меня, и потрепал меня по голове рукой в перчатке.
   -- Отвечу сам, -- серьезно сказал он. -- Для того, чтобы стараться жить на нашей грешной земле, как там.
   Доктор показал пальцем вверх, на небо, по которому ветер нес пухлые облака. Я взглянула на его лицо: может быть, он смеется надо мной? Но нет, он был совершенно серьезен и, кажется, верил в то, что говорил.
   -- Я привык относиться к другим так, как хотел бы, чтобы они отнеслись ко мне, - пояснил он.
   -- А если вас обманут?
   -- Невелика печаль. На одного обманувшего приходится десять верных.
   Я вздохнула. Его слова были, как мед на языке, и хоть он был ученым человеком, держался он просто. Мне хотелось ему поверить, но я невольно ждала подвоха.
   -- Может быть, я и есть из таких обманщиков...
   -- Сомневаюсь, Камилла.
   Он потер веки, и я прикусила язык. Тогда я не могла понять, отчего мне хотелось ему перечить, как будто он был не спасителем, но мучителем. Только потом, вспоминая то облачное утро, пахнущее рыбьей чешуей и подгнившим деревом, я осознала, что боялась его: его профессии, его положения, его самого. Может быть, если бы слабость и безразличие не подступали ко мне вплотную, я бы ускользнула и исчезла среди улочек города, который приносил мне лишь разочарование и потери. Кто-то считает столицу средоточием милостей и благ, но мне Вена казалась дремлющим и жестоким зверем, который готов впиться в горло, однако я покорно шла рядом с доктором, не зная, куда деть руки -- ни передника, ни карманов, ни корзины, ни накидки.
   Доктор снимал две комнаты на юго-востоке города у господина гробовых дел мастера, если верить мрачной готической надписи над дверью на медной табличке, начищенной до блеска. Маленький плоский гроб раскачивался на цепи, чтобы любой неграмотный мог без труда найти дом скорби, и на обратной стороне гроба, когда на него попадал свет, можно было рассмотреть три оскалившихся черепа. На стене дома мелом был нарисован карлик в парике, который тащил висельника, и худой человек в модном узком темно-зеленом камзоле удрученно рассматривал творение неведомого художника и одновременно жевал кусок пирога, роняя крошки на мостовую, и с ближайших крыш за каждым его движением уже зорко следили голуби.
   Когда мы подошли ближе, модник обернулся и просиял, как только увидел доктора.
   -- Вы вернулись, мой дорогой Златоуст! -- вместо приветствия он ткнул в нашу сторону пирогом и мельком взглянул на меня. Лицо у него было в морщинах, стало быть, он вовсе был не молод. -- Как прошла поездка? Шварцвальд все еще черен? Город Ульм по-прежнему негостеприимен? А у нас одни неприятности.
   -- Любезный мой Иероним, -- доктор высоко поднял руку. -- Не утопите меня в своем красноречии. Со всем уважением, но мы только-только приехали, и поговорить я бы предпочел за чашкой кофе, а не на потеху всей улице.
   -- Действительно, -- тот, кого назвали Иеронимом, почесал затылок под париком. -- Ведь это у вас должен не закрываться рот, если судить по имени. Хотя вам подошел бы больше Йоханнес Молчун, а не Златоуст. Госпожа Тишлер нальет нам кофе, пока носильщик занесет вещи. Не надо было их брать. Месяц -- не полгода, а вашу комнату мы не сдавали!
   Он вынул из рукава носовой платок, поплевал на него и стер со стены рисунок. Слуга и носильщик вошли в дом первыми, и я услышала, как после слов приветствия басом охнула женщина. Доктор замешкался, прежде чем войти, и правильно -- дверь распахнулась так резко, что любой бы полетел кубарем, если б получил ей по лбу; на пороге появилась высокая, дородная женщина, затянутая в корсет так туго, что странно было, как ей вообще удается дышать.
   -- Йоханнес Кризостомус Мельсбах! -- она говорила торжественно и зычно, будто капеллан созывал войска на причастие. -- Проходите же, не стойте на улице, как бедный студент.
   Доктор поклонился ей и легонько подтолкнул меня в плечо. Идти внутрь мне не хотелось, и я замешкалась; уж слишком я была грязна для хорошего дома, да и рассказывать кому-то свою историю я не могла и не хотела. Что говорить, если все толкуют слова, как нужно им, а не как произошло на самом деле.
   -- А что это за нищенка? -- хозяйка рассматривала меня сверху вниз; ее росту позавидовала бы сама императрица, и тот, кто стирал рисунок, тоже обернулся ко мне.
   -- Это не нищенка, госпожа Тишлер. Это Камилла, -- доктор Мельсбах говорил так уверенно, будто мое имя все объясняло. -- Она попала в беду.
   Госпожа Тишлер вздохнула.
   -- Что ж, господин Тишлер, -- неожиданно кротко спросила она, обернувшись к зеленому господину, и сложила руки под передником. -- найдется ли у вас место за столом сегодня?
   Господин Тишлер важно подбоченился, хотя с первого взгляда ясно было, кто тут истинный хозяин в доме, и сделал вид, что задумался.
   -- Конечно, женщина, -- он важно взмахнул рукой с пирогом и подошел к жене; рядом с ней он напоминал тонкое кривое деревце, которое дрожало у подножья огромной горы. -- Пусть нас чураются обычные люди, но в нашем доме каждый получит кров и стол -- хоть сам кайзер!
   В доме у гробовщика было сумрачно и прохладно. Сразу у входа стоял длинный стол, на котором россыпью валялись печатные визитки с изображением скелета, лежавшего в гробу. Одну из них ковырял клювом настоящий ворон, и, как только мы вошли, он взлетел на шкаф и бросил в нас клочком картона.
   -- Опять ты за свое, Петер, -- укоризненно обратился к нему Иероним Тишлер, и птица вытянула шею, взъерошилась и нахально каркнула. Ворон перелетел к нему на плечо и уставился на меня блестящим глазом, как будто хотел спросить: "Ты еще кто такая?". Я уже ничему не удивлялась и даже хотела сделать ему книксен, но госпожа Тишлер почти сразу увела меня в заднюю часть дома, приговаривая, что единственное, чего она не может принять с христианским смирением, так это грязных людей.
   Служанки у них, похоже, не было, и она самолично раздела меня догола, не оставив даже рубашки, и посадила меня в большую деревянную бадью, служившую им ванной. Чайник уже кипел на огне, и хозяйка зачерпнула чистой воды из ведра, щедро плеснула в нее кипятка и, попробовав ее пальцем, полила меня с ног до головы. Она терла меня жесткой щеткой с мылом до красноты, командуя встать, наклониться, сесть, и мне казалось, что еще чуть-чуть и госпожа Тишлер протрет меня до костей, но она вовремя останавливалась, чтобы смыть с меня грязь и мыло. Вода в бадье стала коричневой с разводами, и я не видела в ней пальцев своих ног. Насекомых в моих волосах хозяйка не нашла, но все-таки расчесала и подстригла меня, укоротив волосы до лопаток. После этой экзекуции она принесла мне свою рубашку, юбку, куртку и чепчик -- первую пришлось затянуть, как можно туже, потому что она то и дело сползала мне то с одного плеча, то с другого, то с обоих сразу, а юбку я обмотала вокруг себя дважды: так она была мне велика.
   -- Вот теперь ты мне нравишься, Камилла, -- с удовлетворением сказала хозяйка, рассматривая меня со всех сторон. -- Только твоя худоба тебя портит, девушке быть такой не пристало.
   Она задумчиво окинула взглядом кухню, а потом налила мне целую миску супа с лапшой и отрезала ломоть пирога -- того самого, которым встретил нас господин Тишлер, но, к своему стыду, доесть обед я не успела. Сытость накинула на меня уздечку сна, и я крепко уснула прямо на лавке.
  

Часть пятая

Девочка гробовщика

   Глава двадцать вторая
   Когда рок преследует человека, щедро усыпая его пути бедой и горем, каждый день мерещится бесконечным; как скупец пересчитывает деньги, как голодный обсасывает корочку хлеба, стараясь продлить удовольствие, так и страдалец то и дело возвращается мыслью к несчастной судьбе. Счастье, напротив, не дает нам считать дней, будто следующий окажется лучше вчерашнего, а посему -- зачем заботиться о них и разбирать причины радости? Так мы думаем всякий раз и всякий раз удивляемся, когда в памяти четко запечатлевается лишь плохое, а хорошее -- будто радуга после дождя, -- еле виднеется, чуть-чуть чувствуется.
   Так ладно мне, конечно, никогда бы не сказать самой; все, написанное выше, я прочла в одной из книг, до которых доктор Мельсбах был большой охотник. Слова эти меня удивили и запали в душу: ведь со мной все происходило ровно наоборот. Плохое истиралось, как серебро после чистки, а хорошее оставалось в душе и прорастало в ней, будто цветок у доброго садовника.
   Прошел почти год с тех пор, как слуга доктора вытащил меня из дунайских вод. Если бы лодка шла по реке чуть позже или чуть раньше, я бы утонула, и мое распухшее тело унесло бы вниз по течению, мимо Вены, прямиком в Буду, а потом, может быть, и в мои родные края, если б, конечно, его не выловили бы раньше и не похоронили в безымянной могиле. Теперь я знала, как выглядит такая смерть, и как любая смерть уродует людей, и к моим молитвам прибавились новые: за здравие доктора, его слуги, хозяина судна и всех добрых людей, которые помогли мне вернуться к жизни. Теперь я была "Гробовщиковой девочкой", потому что в те дни господин и госпожа Тишлер неожиданно оказались без прислуги, которая могла бы обмывать тела, прибирать на месте смерти и заботиться о последнем наряде и пристойном виде покойного; вдова, что помогала им в грязной работе, скоропостижно скончалась от горячки, а госпожа Тишлер больше всего боялась трупного яда, что было странно для ее положения, но вполне понятно.
   Одновременно я помогала и доктору. После его операций мне часто приходилось засыпать свежую кровь опилками, а потом выметать их и относить на растопку, стесывать въевшуюся кровь со стен, убирать нечистоты. Делала я это охотно, однако не потому что мне так нравилось возиться с кровью, но потому что это было лишь малой частью моей благодарности. В ответ доктор разрешал мне пользоваться его библиотекой и иногда приглашал посидеть с ним после вечернего чая; я шила, штопала или вязала, пока Йоханнес читал что-нибудь вслух, переводя на ходу, если книга была не на немецком. Мне нравилось его имя, нравился его хрипловатый голос и неожиданные вопросы, которые он любил задавать, точно ему в самом деле было не безразлично, поняла ли я что из прочитанного и что именно поняла. Вначале я стеснялась ему отвечать, но потом осмелела, и некоторые сочинения мы обсуждали так рьяно, что Петер прилетал снизу и начинал стучать клювом по столу. О Вольтере мы оба придерживались мнения, что он, несомненно, умный человек, но порой чересчур перегибает палку, комедии Вайсе вызывали оторопь, английская сатира мне не всегда была понятна, и я слушала ее больше, как увлекательную сказочку, будь то приключения нищенки по имени Молл, или странствия человека в удивительных землях.
   Наверное, я не видела людей, которые были бы больше христианами, чем доктор Йоханнес Мельсбах. Сам он считал себя грешником, который болен чуть ли не всеми пороками, которые могут существовать на этой земле, но вместе с тем он был единственным из докторов, кто шел по первому зову и в зной, и в холод, и не брал денег больше, чем ему могли заплатить. Бедняки -- так он говорил -- не обуза, но основа нашего общества, и если мы сможем устроить для них жизнь, в которой им не придется гордо умирать от голода, то только тогда сильные мира сего могут говорить об истинном веке просвещения. Жил доктор скромно, кое-как сводя концы с концами, -- так всегда и бывает, когда человек больше заботится о других, нежели о себе. Рядом с ним я больше не чувствовала себя затюканной девчонкой, которая стремится угодить всем и каждому, я была самой собой, и мне нравилось это ощущение собственной цельности. Он заставил меня задуматься над тем, в какой стране мне суждено было родиться, и над тем, как принять свою судьбу и обратить ее на благо, и о том, как простить тех, кто не ведал, что творит зло. Йоханнес никогда не читал проповедей и нравоучений, ему это было и не нужно: он действительно был Златоустом, потому что в его устах самые запутанные вещи становились понятными.
   Он жил в доме гробовщика давно, еще с тех времен, пока был студентом Венской Медицинской Школы, которую основал еще до моего рождения господин ван Свитен по приказу Императрицы, и мог бы сделать хорошую карьеру, если бы остался в высоких кругах, но его отец, симпатизировавший королю Фридриху и поплатившийся за это своим богатством во время войны, не желал, чтобы его сын "протирал полы в Хофбурге", и Йоханнес подчинился ему, но, тем не менее, отказался вернуться домой.
   Господин Тишлер был скроен совсем из другого теста. Гробовщиком он стал по наследству, когда женился на госпоже Тишлер. Нрав для такой работы у него был слишком бурный, и каждые похороны, которые он устраивал, превращались в нечто театральное, когда истинное горе исчезало в рыданиях плакальщиц, лепестках черных роз, погребальных речах и сладком вине со специями. Однако он не гнушался хоронить никого, и даже бедняки, у чьей семьи был хотя бы шиллинг, уезжали на похоронных дрогах в последний путь вполне пристойно, и никто не швырял их, зацепивши крюками за плечи, в общую безымянную могилу.
   Что мне нравилось в этом доме -- здесь было не принято спрашивать: кто ты и откуда. Я подозреваю, что господину Тишлеру было все равно, а его жена уверяла, что она насквозь видит любого, и если человек хороший, то пытать его нечего. Мне же не хотелось их расстраивать, и я молчала о прошлом. Госпожа Тишлер не могла нарадоваться, как я переменилась за год: и правда, волосы у меня стали лучше, я стала румяней без краски и чаще улыбалась; навряд ли бы меня кто-то узнал из старых знакомых, встреться мы на улице. Иногда я и сама себя не узнавала в зеркале, потому что привыкла видеть в нем бледного заморыша, и та миловидная девушка, что глядела на меня, казалась мне незнакомкой. Господин Тишлер, наоборот, ворчал, что я слишком пышу здоровьем, и произносил жаркую речь о том, как мне надо вести себя и как выглядеть. Его мечтой было сделать из меня бледного ангела смерти, но природа сопротивлялась его честолюбивым планам.
   Никаких друзей у меня здесь не появилось. Больше того, за пределами дома гробовщика я ни с кем толком и не говорила: многие опасались водиться с людьми моего занятия, как будто даже слова могли переносить смертельную заразу. К счастью, мне не встречались мертвецы, помершие от чумы или холеры, и я не подорвала себе здоровье тем, что прикасалась к холодной, мертвой плоти. Умереть мне было не страшно, но на всякий случай доктор Мельсбах рекомендовал мне мыть руки и протирать их жуткой и вонючей смесью, которую готовил аптекарь. Впрочем, от последнего я быстро отказалась, аккурат после того, как у меня облезла и покраснела кожа на пальцах после очередного обтирания, и Йоханнес в знак извинения принес мне баночку топленого гусиного жира, чтобы уменьшить боль.
   Ночевала я обычно внизу, на кухне, с котом-крысоловом и Петером, который важно расхаживал по шкафам и столам. Если бы он был человеком, ему бы пристало быть священником или военным, так гордо ворон держался при посторонних. Здесь, наедине с ними, перед сном я мечтала о прошлом: часть меня все еще тешила себя надеждой, что я увижу Иштвана, и мне казалось, если я буду думать о нем чаще, то он услышит меня. Вставать по ночам приходилось часто, потому, ложась в постель, я иногда даже не раздевалась: иногда приносили покалеченных в кабацкой драке, несколько раз незадачливых дуэлянтов, которых надо было перевязать или отпеть, но обычно прибегали позвать доктора к умирающему больному. Открывать дверь ночным незнакомцам было не страшно, в приемной чутко спал Мартин, слуга доктора Мельсбаха, и один раз, когда нас пытались ограбить, он скрутил незадачливых грабителей одной рукой и самолично вручил их полиции.
   Ничто не дрогнуло в моей душе в одну из весенних ночей, когда в парадную дверь громко забарабанили, и мой сон сгинул, точно камешек, упавший в воду. Я кое-как зажгла свечу, еле разлепив глаза, и прошаркала в домашних туфлях ко входу. Мартин не спал и приподнявшись на локте, настороженно прислушивался к звукам снаружи. В дверь забарабанили снова, и я окликнула незваных гостей:
   -- Кто там?
   -- Это полиция. Открывай немедленно, девка, и зови доктора, пока дверь не сломали.
   Судя по дыханию, там стоял не один человек, и я обернулась к Мартину. Он одобрительно кивнул мне: "открывай, мол". Я поставила свечу на стол и отодвинула засов, чтобы впустить в дом гвардейцев, пахнущих потом, кожей, лошадьми и сталью. Их главный, от которого крепко несло сладким табаком, крепко взял меня за плечо и встряхнул:
   -- Ты все еще здесь? Иди за доктором, живо!
   Я хотела сделать книксен, чтобы уверить важного господина в своей покорности, но, когда он заглянул мне в лицо, и свет от свечи упал на его шрам, точно камень упал мне на спину. Я узнала его. Прошло уже больше двух лет, но они точно исчезли, и я вернулась в дни, когда Штауфель убил Ари.
   Я попятилась от капитана, мелко кивая; меня остановил Мартин и тревожно взглянул мне в лицо. Кивком я успокоила его, но в животе крутило, как будто мне срочно надо было искать ночной горшок. На лестнице я схватилась рукой за стену, чтобы не упасть. Мой детский страх, что меня поймают, воплотился; он вернулся за мной и ждал внизу.
   -- Господин доктор, -- я постучала костяшками пальцев в дверь. Меня потряхивало. -- Проснитесь. Вас немедленно хотят видеть.
   Скрипнула постель, и Йоханнес велел мне идти вниз и передать, что он сейчас спустится. "Возьми себя в руки, -- твердила я себе, пока спускалась вниз -- капитан не узнал меня. Он не мог меня найти за эти годы. Все хорошо. Не надо волноваться".
   Гвардейцы внизу уже вольготно расположились в комнате, и капитан рассматривал гравюры, лежавшие на столе. Он не заметил моего появления, но я сделала книксен и пискнула, что исполнила его приказ. Мартин опять озабоченно взглянул на меня, и я шепнула ему на ухо, что мне срочно нужно выйти. Он кивнул, и я поспешно ушла на кухню, еле подавив в себе желание припереть дверь чем-нибудь тяжелым.
   Этот человек, явившийся из прошлого, все еще пугал меня, и со своим страхом сладить мне не удавалось. Я опустилась на постель, тревожно прислушиваясь к голосам в приемной; когда Йоханнес сошел вниз, они заговорили о каком-то убийстве, но не о том, о котором я думала -- слава Богу и всем святым!  Мне было неясно, зачем им тогда понадобился доктор, но мысли разбегались, как клопы, когда наклоняешься к их гнезду со свечой.
   Хлопнула дверь, и они ушли. Мое оцепенение не прошло, и я задремала сидя, просыпаясь от каждого шороха, пока на рассвете меня не разбудил стуком в дверь разносчик мяса. Йоханнес все еще не возвращался; уже встала госпожа Тишлер, и ее муж уехал на лесопилку, и я успела переделать домашние дела, хоть все валилось у меня из рук, а от неожиданного оклика я вздрагивала. Хозяйка заметила неладное и по доброте душевной предложила напоить меня аптечным болеутолителем, чтобы успокоить, но я сослалась на плохие сны, и госпожа Тишлер ударилась в рассказы о том, как ей приходится порой мучиться по ночам. Я слушала ее краем уха, размышляя о ночном происшествии, и невежливо прервала повествование о кошмаре на самом интересном месте -- потому что отворилась входная дверь, и у меня из рук выпали спицы.
   Госпожа выплыла из комнаты, и я услышала, как она здоровается с доктором Мельсбахом. Вязание я отложила, все равно надо было распускать последние ряды: я то затягивала петли, то ослабляла, и чулки выглядели так, будто их вязал припадочный.
   Доктор вошел в двери стремительно; я еле успела встать. Глаза у него запали и выглядел он сам как мертвец, и я окончательно перепугалась.
   -- Собирай все, Камилла, -- велел он. Мое сердце ушло в пятки. Когда я отвернулась, стараясь скрыть волнение, Йоханнес зевнул, прикрыв рот рукавом, и после добавил:
   -- Работа очень неприятная, но заплатить должны щедро.
   Меня подмывало спросить о капитане, но я сдержалась. Сборы много времени не заняли: немного ткани, на случай, если ее не будет на месте, суровая вощеная нить, игла и коробочка с пудрой и краской для губ и щек. Я переменила чепчик и надела холщовый серый передник. Руки у меня дрожали, равно как и голос, когда я сказала, что готова идти.
   Пока доктор вел меня к месту преступления, он сухо рассказал мне самую суть дела: некая почтенная вдова и ее служанка приняли смерть от рук неведомого убийцы, и теперь комиссар полиции Северо-восточной четверти рвет и мечет. Он не так давно получил этот чин и, конечно, не желал подобных происшествий. В живых осталась лишь одна девица, но она повредилась в уме, после того как увидела, что стало с ее хозяйкой. Йоханнес добавил, что комиссар -- человек жесткий и жестокий, и на всякий случай уже успел арестовать нескольких прохожих. Я знала по себе, какой он, и пожалела бедолаг, что оказались не в том месте и не в то время.
   Низенький, простой дом вдовы был стиснут с двух сторон высокими и расфуфыренными собратьями. У входа, рядом с черной каретой, дежурили два всадника, и они обменялись любезностями с доктором, который держался с ними по-дружески. Карета ждала бедную помешанную служанку: ее уже связали, и теперь надо было отвезти девицу в лечебницу, чтобы доктора попробовали излечить ее холодной водой, клеткой или горчицей. Девица мелко дрожала и пыталась шарахаться от людей, а когда Йоханнес подошел к ней, она крепко зажмурилась и упала на пол. На непокрытой голове у нее зияла рана, вокруг которой кое-как были выстрижены волосы. Больно было смотреть на ее мучения, но, к счастью, любопытствовать долго мне не пришлось; меня проводили наверх, где на месте преступления, между кроватью и окном, вышагивал мой ненавистный капитан.
   Постель вдовы была перерыта, перина и подушки вспороты, убийца наверняка что-то искал: драгоценности или деньги. Старую женщину убили тем же оружием, и ярость негодяя была так велика, что он не оставил на ней и живого места. Второй служанке повезло больше, ее просто задушили -- и кровь на ее теле оказалась кровью ее госпожи.
   Капитан обернулся, когда я вошла, но ничего не сказал. Я поставила корзину на чистом пятачке пола у двери и присела в реверансе. За его спиной виднелась еще одна дверь, и оттуда слышался шорох.
   -- Мне нужен стол, господин, -- каково было мое удивление, когда я услышала свой голос. Он звучал спокойно, хотя внутри меня била дрожь. -- Или надо переложить тела на пол. Я не могу омывать и зашивать их прямо в постели.
   Капитан взглянул на меня, как на безумную, и шрам на его лице покраснел.
   -- Ты ко мне обращаешься? -- зачем-то уточнил он, и я кивнула. -- Ты думаешь, я буду возиться с трупами? Я?
   Он шагнул ко мне, и я подумала, что он сейчас ударит меня, но не отступила. Капитан взял меня за подбородок и заглянул в лицо.
   -- Такая маленькая и такая смелая, -- почти добродушно сказал он. -- Или глупая? Я -- комиссар Четверти. Для черной работы у меня есть солдаты.
   Из соседней комнаты вышла нарядная женщина в сопровождении тощего угрюмого субъекта. Она прикрывала глаза платком, чтобы не видеть убитых.
   -- Все украдено, господин комиссар, -- глубоким грудным голосом сказала она и с шелестом распахнула веер. -- Моя бедная сестра! Какая страшная смерть! Мне нужен воздух!
   Капитан отпустил меня, и я посторонилась, чтобы дать им пройти. От женщины сильно пахло апельсиновыми духами, и этот запах мешался с тяжелым запахом крови. Она не выглядела скорбящей, и я удивилась, когда она остановилась рядом со мной, достала маленький вышитый кошелек и сунула мне в руку серебряный талер.
   -- Позаботься о ней, -- велела мне хозяйка и вышла вместе со своим спутником. Капитан последовал за ними, оставив меня в одиночестве.
   За это время я изрядно очерствела, и если раньше мне было страшно оставаться наедине с трупами, то теперь они меня не пугали. Было немного не по себе, было печально, если смерть настигала незнакомого мне человека внезапно, но на кровь, раны и язвы я теперь смотрела равнодушно, не пугаясь их запаха. Все мертвое мне было отвратительно, равно как прекрасным казалось все живое, но я примирилась с тем, что живого без мертвого не бывает.
   Я вытерла хозяйке и служанке лица и взяла из бельевого шкафа чистую простынь, чтоб расстелить ее на полу, сложенную вдвое: если кровь попадет на доски, то ее можно только отскоблить ножом. Капитан прислал мне двух помощников, которые перенесли уже окоченевшие тела на пол вместе с покрывалом, а потом явился самолично, как будто у него не было других дел. В его присутствии я терялась, и пока срезала одежду и зашивала раны вдовы, игла и нож гуляли у меня в руке, как у воскресного пьяницы. Я пожалела, что не подумала о том, чтобы тела сразу спустили вниз, чтобы господину Тишлеру было удобней снимать мерки и класть их в гроб, но было уже поздно.
   -- Мы не встречались с тобой раньше? -- неожиданно спросил меня капитан, и я почувствовала, как на моем затылке волоски встают дыбом.
   -- Нет, господин, -- после долгой паузы ответила я, не прерывая работы.
   -- Мне кажется, я тебя уже где-то видел... -- После его слов в горле у меня точно застрял клок шерсти, но он тут же спросил: -- Как твое имя?
   -- Камилла, господин, -- я нарочно назвалась так, как окликал меня Йоханнес.
   -- Камилла... -- он точно пробовал мое имя на язык. -- Давно ты занимаешься этим делом?
   -- Достаточно, господин.
   Не знаю, откуда во мне взялась смелость отвечать ему так свободно. Он мог, не моргнув глазом, отправить меня в застенки или избить за дерзость, но мне хотелось дать ему понять, что не всегда он будет главным, и он, кажется, опешил от моего отпора. Капитан задал мне еще несколько вопросов, но я по-прежнему отвечала односложно, будто только из вежливости. К счастью, вскоре его позвали, и я доделала свою горькую работу в тишине, пока не явился господин Тишлер с помощниками. Не помню, как я дошла домой; воспоминания и грустные мысли чересчур меня одолевали, и только после ужина, когда доктор позвал меня и господина Тишлера выпить кофе, мне стало легче.
   Прошло три дня. Капитан, то есть комиссар, не напоминал о себе ничем, и я начала забывать о нем, хотя всякий раз зажималась, когда кто-либо упоминал его имя. Госпожа Тышлер даже начала подшучивать, что мне понравился столь знатный господин, но улыбаться от ее шуток мне отнюдь не хотелось. Работы хватало: в свободное время мы делали погребальные венки из лапника, аспарагуса и тепличных лилий на богатые похороны, и мне некогда было думать о нем. Тем большим было мое удивление, когда вечером, пока я подшивала платье на кухне и учила Петера говорить: "Дай", меня позвали в приемную. Посреди комнаты стоял симпатичный румяный юноша в полицейской форме, с лихо подкрученными усиками, как у драгуна, и я смутилась своего затрапезного вида. Он вежливо осведомился, как меня зовут, и после того, как удостоверился, что я -- это я, вручил мне конверт и букетик фиалок, которые уже продавались на каждом углу за два хеллера. Господин Тишлер с обычным напором позвал гостя отужинать, но незнакомец отказался и ушел. Они с госпожой забросали меня шутками о поклонниках, но я лишь краснела и бледнела, потому что никак не могла взять в толк -- кто мог бы прислать мне подарок.
   Фиалки я бросила в миску с водой, чтобы не завяли сразу, а письмо положила перед собой на кухонный стол. Конверт был чист: ни имени отправителя, ни адреса, и Петер бочком подкрался к нему, намереваясь украсть и унести в одно из своих гнезд. Я отогнала его и развернула бумагу, в глубине души надеясь, что это весточка от Иштвана. Вряд ли что-то могло быть глупей, потому что, конечно, Иштван ничего мне не мог написать. Послание было от комиссара, который почти в приказном порядке велел мне явиться к нему в комиссариат. Я с раздражением прочла его записку несколько раз, скомкала и бросила в очаг -- слушаться я его даже и не собиралась. Если он узнал меня, то пусть приходит сам. Пусть приходит сам, чего бы он ни хотел.
   Вначале я думала выбросить и цветы, но все же не стала. Да, это был самый дешевый подарок, но подарки мне доставались редко. Они наполнили кухню свежестью и ароматом луговых трав, вытеснив застарелый запах прогорклого жира, который въелся в камни очага, и мне вспоминался тот счастливый месяц, когда мы с Иштваном шли в Вену, и от этого становилось грустно на душе. Мне хотелось, чтобы он вернулся ко мне, и я была готова ждать столько, сколько потребуется.
   Раздосадованный комиссар послал мне через пару дней еще одну записку с приказом, в которой писал, что найдет на меня управу, и на нее я тоже не ответила. Госпожа Тишлер по секрету рассказала мне, что ее расспрашивали обо мне и о моих родственниках, и озабоченно поинтересовалась: не делала ли я ничего плохого? Я разуверила ее, но на сердце было тяжело от лжи, и тогда она сказала, чтобы я была осторожней с комиссаром.
   -- Ты многим нравишься, милая, -- она прижала меня к своей груди, когда я ответила ей, что все понимаю, но не знаю, что делать. -- У тебя хорошенькое личико, ты работящая, молчаливая... Но ты все время хмуришься и сурова на людях, потому к тебе редко кто подходит. Посмотри на других девушек на нашей улице. Некоторые из них страхолюдины, но они улыбчивы и услужливы. Если бы у тебя был кто-нибудь, кто мог тебя защитить!
   -- Кто же будет за меня заступаться перед комиссаром? Разве что доктор Мельсбах...
   Я думала о ее словах, и верила ей, и не верила. Только Аранка говорила, что я симпатичная, и когда-то Иштван твердил, что я вырасту и похорошею, но все остальные называли меня уродиной, и мне казалось, они правы, ведь они не любили меня, и им незачем было мне льстить. Госпожа Тишлер поселила во мне сомнения, может, и правда, не стоило слушать тех, кто говорит гадости, потому что они могут идти лишь от испорченной натуры?
   -- О, Йоханнес Мельсбах! -- воскликнула госпожа, и ее пухлое лицо расплылось в улыбке. -- Он не побоится и самого Левиафана, если будет нужно. Но против комиссара ему не устоять. Я слышала, что у него связи при дворе.
   -- У доктора?
   -- У комиссара, глупенькая! Он, кажется, спас чьего-то сына от разбойников и потому возвысился и попал в Вену. До этого он служил где-то на востоке, в унгарском королевстве.
   "Вовсе не он спас, а я", -- хотелось возразить мне, но я промолчала. Якуб, наверное, переменился с тех пор и вряд ли бы узнал меня, глупый мальчишка. Его я тоже порой вспоминала, но даже если бы мы встретились, то вряд ли бы смогли обменяться хоть словом.
   -- А если бы вы были на моем месте, госпожа? -- неожиданно спросила я, и госпожа Тишлер смутилась. Было странно видеть ее такой. -- Что вы бы сделали?
   -- Ты можешь меня осуждать, -- медленно сказала она, и я сжалась, потому что уже знала, что она скажет, -- но я бы сходила к нему. Я бы боялась за свою семью. Один раз перетерпеть легче, чем трястись за родных. Вдруг он не оставил бы их в покое? А так может быть дал бы протекцию или денег. Но ты не слушай меня, -- спохватилась она. -- Я женщина опытная, старая, а ты еще девчонка, тебя так поступать нельзя.
   Слова госпожи Тишлер изумили меня. Она заставила задуматься. Я бежала из дома греха, чтобы не принадлежать тому доктору, и полагала, что нет страшней судьбы, а в очередной раз оказалось, что и мир за пределами тех стен не так уж и отличается от дома греха. Я и не предполагала, что почтенным женщинам, девушкам из хороших семей тоже приходится подчиняться силе: за деньги или защиту. Может быть, и я не была такой порочной, какой считала себя?
   -- Я, наверное, схожу к нему, -- наконец ответила я. Расстроенная госпожа Тишлер принялась отговаривать меня, но я не сказала ей, что схожу к нему лишь для того, чтобы сказать "нет". Не будет же он брать меня силой? В конце концов, она все-таки поняла бесплодность своих попыток и собралась уходить. Настала моя очередь уговаривать ее, что она ни в чем не виновата, но в этот вечер мы обе расстались с тяжким чувством вины на душе.
   Обещание, которое я дала самой себе, сдержать удалось не сразу. Я откладывала свой визит к комиссару день за днем, убеждая себя, что время еще есть. Одна мысль о нем и о его шраме возвращала меня в прошлое, когда он допрашивал меня. Какой я тогда была глупой!
  
   Глава двадцать третья
  
   Полуденное солнце заглядывало в нашу мрачную обитель, пока я прибиралась в приемной. Доктор Мельсбах работал наверху, Мартин готовил ему обед на кухне, госпожа Тишлер ушла на рынок, а гробовщик уехал по делам. Настроение у меня было прекрасным, несмотря на то, что утром я обмывала девушку чуть старше меня, которую забрала с собой тяжелая лихорадка. Я распахнула все окна, чтобы впустить воздуха и света, и, пока подметала, передразнивала Петера, который скрипуче изображал бой часов, стоявших наверху. Ворон сердился, хлопал крыльями и ругался на своем вороньем наречии, но я только смеялась над ним: такой он был важный!
   В дверь постучали, и я замерла с метлой в руках. Стук повторился, и мне пришлось крикнуть, что дверь не заперта; смех бурлил во мне, как пена в каменистой реке, но смеяться было уже нельзя, не тот дом и не тот час.
   В полумраке мне было трудно разглядеть лицо вошедшего, но это был не комиссар, и у меня отлегло на сердце. Петер вскочил мне на плечо и дернул за ленту чепчика.
   -- Здравствуй, прекрасная незнакомка, -- поздоровался гость, сняв треуголку. -- Я погляжу, доктор взял себе в служанки ведьмочку? Ворон, метла. А котелок с варевом на кухне? Мне нужен доктор.
   Я вспыхнула от негодования, но в глупой шутке мелькнуло что-то знакомое, давно забытое.
   -- Увы, все ведьмы давным-давно переселились в горы, -- ответила я. -- Даже если очень захотите, то вам их в Вене не найти.
   Гость засмеялся, и мне стало трудно дышать. Этот смех я бы узнала из тысячи, сколько бы лет не прошло, но я не верила в такие чудеса: этого не могло быть.
   -- Я думаю, ведьмам как раз вольготнее у городского очага, -- почти серьезно сказал гость и снял шляпу. -- Им есть где колдовать и есть на кого напускать свои чары.
   Молчание повисло в зале, потому что мне было трудно выдавить из себя даже слово; я боялась расплакаться, боялась ошибиться. Хотелось подвести гостя к окну и рассмотреть, как следует, но я не могла даже пошевелиться.
   -- Я обидел тебя, девица? Я не хотел.
   -- Нет-нет.
   На языке вертелся вопрос: не узнает ли он меня, но ответ на него был очевиден: он не помнил меня. Или, может быть, помнил, но не мог поверить, что я -- это я.
   -- Мне нужен доктор, милая девушка, -- нетерпеливо повторил он.
   Я кивнула и не сдвинулась с места. Мой дорогой гость насмешливо покачал головой и подошел ко мне ближе. Одет он был по последней моде, и на камзоле хорошего сукна тускло блестели пуговицы, а пряжки на ботинках были из серебра, но его лицо осталось тем же: смуглым, узким, веселым.
   -- Похоже, я открыл в себе дар магнетизма, -- заметил он. -- Отомри, ведьмочка. Ты должна меня заколдовать, а не наоборот.
   Я глубоко вдохнула и выпалила одним духом:
   -- Я не ведьмочка. Плеваться флоринами я так и не научилась.
   На лице у Иштвана отразилось удивление, и он внимательней вгляделся в мое лицо. Я видела, как он пытается вспомнить, где и когда звучала эта фраза, и мне было радостно, потому что он стоял рядом со мной, не во сне, а наяву.
   -- Камила...
   Он взял меня за руку, и неожиданно из моих глаз ручьем потекли слезы.
   -- Я смотрю, мы могли бы странствовать с тобой в пустыне, -- ласково сказал Иштван. -- Ты бы плакала по моей команде, и мы бы разбогатели, продавая твои слезы на питье. Только они чересчур солоны.
   Иштван прижал меня к себе, и я зажмурилась. Петер возмущенно закаркал и перелетел на стол.
   -- Чудно, что я встретил тебя, -- Иштван не обратил на птицу никакого внимания, и я зарылась ему в грудь, заливая слезами его нарядное платье. -- Ты выросла. Совсем не та обиженная глазастая девчонка, которая чуть что и дулась, -- он отстранил меня и взглянул мне в лицо. -- Нет, глаза все такие же огромные. Но моя сестренка похорошела! Разве что пора заткнуть оба ручья.
   Он вытер мне слезы своим платком, терпеливо дождавшись, пока они иссякнут. Иштван совсем забыл, что пришел сюда за доктором для кого-то, значит, ему надо было торопиться, а мне так не хотелось с ним расставаться, что я об этом не напоминала.
   -- А где Арап?
   -- Со мной, -- просто ответил он. -- Я оставил его дома, со слугой.
   -- У тебя теперь есть слуга?
   -- Я теперь важная птица. Как твой ворон, -- с оттенком грусти сказал он, и в глазах у него я поймала какое-то странное выражение.
   -- Я ждала тебя, -- мне опять захотелось зареветь, но я дважды глубоко вдохнула и слезы отступили.
   -- У тебя нос покраснел и распух, -- Иштван обнял меня за плечи. -- Так много всего произошло за это время, Камила. Ты ведь пропала бесследно после смерти тетушки, как в воду канула. Я искал тебя год с лишним назад. Мы приезжали в Вену после Рождества. Ты все это время была здесь?
   -- Так много произошло за это время, -- передразнила я его. Мне хотелось спросить, надолго ли он в этот раз приехал сюда, но мне страшно было услышать ответ и еще страшнее, что он скажет, что ему пора идти сейчас.
   -- Время -- безжалостный хозяин, -- согласился Иштван. Мы замолчали и глядели друг на друга; так близко, так хорошо, что этот миг не должен был кончиться. Я чувствовала его дыхание на своей коже, и хотела стать пуговицей на его камзоле, кусочком кружева на рукаве, частью его самого - лишь бы больше не расставаться! Без слов он поцеловал меня, и мы опять целовались долго, как тогда на дороге. Мне было все равно, кто зайдет в дом, и кто что будет говорить. Все равно, лишь бы не расставаться.
   На этот раз он спустился с поцелуями и ниже и обнимал меня так, как это делают возлюбленные, и я была готова отдаться ему прямо на полу, прямо здесь, и идти за ним, куда он скажет, если бы Иштван не остановился. Я вопросительно взглянула на него и опять заметила это странное грустное выражение.
   -- Что? -- мой шепот оглушил меня. -- Я уже выросла...
   -- Вижу. За тобой, наверное, ходят хвостом кавалеры?
   -- Что мне до них...
   Петер закаркал, и мы услышали, как наверху, в комнате Йоханнеса, скрипнул отодвинутый стул.
   -- Мне все-таки нужно позвать доктора, -- но вопреки своим словам Иштван не торопился меня отпускать. Он еще раз поцеловал меня чуть выше того места, где начинается ложбинка между грудей, и усмехнулся. -- Ты превратила меня в дикаря, который не видел женщины много лет.
   Я покраснела от его слов, но мне было приятно их слышать. Он неохотно разжал руки, и я поправила ему сбившийся шейный платок.
   -- Подожди здесь, -- приказала я, быстро подняла метлу, которая выпала у меня из рук, пока мы обнимались, и поспешила наверх. На первой ступеньке лестницы я обернулась: Иштван глядел мне вслед, скрестив руки на груди. "Ты ведь не исчезнешь?" -- безмолвно спросила я, и он чуть улыбнулся, точно услышал мой вопрос, и дурашливо поклонился. Петер внимательно рассматривал серебряный шнур на треуголке, которую Иштван кинул на стол.
   Перед дверью в комнату доктора я наскоро проверила платье. Йоханнес открыл мне после первого же стука, как всегда невозмутимый, спокойный и задумчивый. В руке у него был журнал в белом коленкоровом переплете, и он заложил палец между страниц, видно, чтобы не потерять мысль.
   -- Что случилось, Камилла?
   -- К вам пришли и ждут внизу.
   -- Что-то срочное?
   Я замешкалась, потому что от волнения забыла расспросить Иштвана, зачем ему нужен доктор. Йоханнес улыбнулся, видя мою растерянность, и вернулся к бюро, чтобы положить журнал в ящик и закрыть его на ключ.
   -- Не заболела? -- мимоходом спросил он, пока искал свой камзол, висевший на крючке за дверью. -- Ты какая-то сама не своя.
   Я пожала плечами. Мне до полусмерти хотелось рассказать ему о нашей удивительной встрече, но я решила подождать удобного времени, когда никому не надо будет торопиться.  Йоханнес собрался быстро и на всякий случай захватил свой саквояж, деловито приложил мне ладонь к щеке, чтобы проверить, нет ли у меня лихорадки, и мы спустились вниз, где Иштван дразнил Петера монеткой на шнурке. Ворон безуспешно пытался поймать ее и недовольно покосился на нас, когда мы прервали игру своим появлением. Я держалась сзади, как подобает служанке, но не уходила. Иштван и Йоханнес обменялись приветствиями, и, пока Иштван рассказывал о своем мастере, страдавшим от подагры, я втихомолку сравнивала их. Оба они мне были родными, обоим я была обязана жизнью, но если Йоханнес напоминал по своему характеру крепкую ель: такой же незаметный, но сильный, то Иштван был похож на пожар, и под его новыми манерами скрывалась та же порывистость натуры. Однако говорил он с доктором совсем иначе, чем со мной: его немецкая речь стала изысканной и возвышенной, как будто он с самого детства воспитывался в знатном доме и вовсе не бродил с коробом за плечами по Европе.
   Они уговорились о цене и собрались уходить. Только сейчас, когда доктор уже открыл перед гостем дверь, я забеспокоилась, потому что мы не успели назначить следующей встречи, и Иштван поглядывал на меня лишь мельком, как будто мы вовсе не были знакомы. Мне стало боязно, что он просто уйдет, не попрощавшись со мной, и никогда не вернется, но Иштван обратился к доктору, рассеяв мои опасения:
   -- Ваша служанка так любезно меня встретила, доктор Мельсбах. Мне хотелось бы поблагодарить ее. Можно мне обменяться с ней парой слов?
   -- Она -- девушка гробовщика -- поправил его Йоханнес. -- Но я не возражаю. Только учтите, что Камилла -- девица приличная.
   Мне не понравились его уточнения, но я промолчала.
   -- Скромность видно издалека, -- согласился Иштван, но взгляд у него был веселый. Он подошел ко мне и вложил мне в руку талер, пока доктор открывал дверь, чтобы выйти на улицу. Я сжала кулак. Сердце у меня билось так сильно, что мне казалось, будто оно стучало громче церковных колоколов.
   -- Я буду ждать тебя послезавтра вечером, -- шепнул Иштван и коснулся поцелуем моей щеки. -- У церкви в соседнем переулке. В семь.
   -- А если я не приду?
   -- Маленькая вертихвостка! Я буду ждать тебя всю неделю. В тот же час и в том же месте.
   Он поцеловал меня еще раз, на этот раз целомудренно.
   -- Буду там раньше семи. Каждый вечер... -- дыхание у меня перехватило, и мои слова были больше похожи на писк, чем на человеческий голос.
   Когда дверь за ним закрылась, мне уже не хотелось убираться. Я положила талер в карман и рассеянно взяла метлу в руки. Мне казалось, что теперь жизнь должна измениться напрочь и можно больше не беспокоиться о будущем. Петер попытался вызвать меня на игру и страшно обиделся, когда я просто от него отмахнулась.
   Вечером мы с Мартином и госпожой Тишлер украшали дом венками из козьей ивы, падуба и тиса; как и весь город, мы готовились к Пальмовому Воскресенью, в которое Спаситель много лет назад въехал на осленке в Иерусалим. Еще никогда я не ждала Пасхальной недели так жарко, хоть и не собиралась глядеть на торжественную процессию, в которой будет принимать участие сам император. Господин Тишлер пророчествовал, что в праздники нас ждет немало работы, и Йоханнес с ним соглашался: многие, кто серьезно держал недельный пост, обпивались и объедались, на развлечениях часты были увечья, и больные, лишенные заботы, кончались чаще, чем в дни обычные. Меня не пугал труд; все, что меня волновало, отпустят ли в эти дни хозяева хоть на час, и я так горячо убеждала госпожу Тишлер, что хочу посмотреть на развлечения: на соревнования борцов при факелах, на забавы с пасхальными яйцами, на пестрый карнавал, на торжественное целование креста и тысячу других, что она наверняка догадалась, почему я действительно хочу уйти из дома, но спрашивать ни о чем не стала.
   Воскресенье прошло тихо; кроме пьяницы, который распорол себе руку так, что она загноилась, и Йоханнесу пришлось ее отрезать с риском получить в глаз от его друзей, да родственников бедной старушки, которая отдала душу рано утром, никто не беспокоил наш дом, и к шести вечера я закончила дела. Перед сном я сходила на службу в нашу церковь, и только, когда священник прочел проповедь о Христе, простившем грешницу, я подумала, что это знак. Иштван пришел перед самой Пасхой, значит, Бог дает мне понять, что я вовсе не хуже других, и что он простил меня за мою попытку окончить земной путь вне срока. Я купила освященного хлеба у монахов, чтобы не забыть завтра помянуть Аранку, Ганса и моих родителей -- и на душе у меня было легко. Дома я думала поговорить с доктором и все-таки сознаться ему, кто я такая, но Йоханнес вернулся очень поздно и сразу же лег спать, не поужинав.
   Это была самая счастливая неделя в моей жизни. Каждый вечер, когда начинало темнеть, мы встречались с Иштваном и ходили глядеть на ярмарочные представления или просто гуляли недалеко от дворца принца Ойгена и целовались под пение вечерних птиц. Мне никогда не было с ним скучно, хоть в иные дни у меня болела голова, и хотелось спать от того, что вставала я рано, а возвращалась уже к полуночи; он все так же умел развеселить меня, и я глядела ему в рот. Я была так влюблена, что меня ничуть не смущало, что он никогда не заходил за мной домой и никогда не приглашал к себе; мы почти не говорили о будущем, потому что казалось очевидным, что теперь-то мы не расстанемся. Капитан не беспокоил меня; говорили, что он слишком занят наведением порядка, чтобы выслужиться перед городским советом и императорским двором, но мне было все равно, даже если бы он отправился в ад.
   Я рассказала Иштвану почти обо всем, что со мной случилось, только о том, что нарочно хотела свести счеты с жизнью, поведать не смогла; я боялась, что он осудит меня за этот поступок, потому что сейчас мне казалось, что я была не в себе от голода и нужды. Иштван слушал меня внимательно, как и раньше, и по его лицу было видно, что он корил себя за то, что решился уехать. Часто на прогулки он брал с собой и Арапа, и милый пес, хоть и вырос из того лохматого любопытного щенка, все еще мог показывать те трюки, которым я его учила. Он признал меня не сразу, но когда признал, не хотел отходить ни на шаг, и мне было приятно, что даже бессловесный пес любил меня и помнил. Иштван тоже говорил о себе, но более скупо, чем я -- видно, пала многолетняя преграда моего молчания. У него сложилось все хорошо, и он стал известен в торговых кругах, как дельный помощник своего хозяина. Его мастер занимался игрушками и открыл несколько мастерских в разных городах империи, был представлен ко двору, и немало знатных людей брали у него заказы для своих детей. Игрушки и затеи так подходили Иштвану, что я искренне за него радовалась: никто не заслуживал успеха, как он. Оказалось, что за эти два года он выучил еще два языка, усердно учился не только торговле, часто ходил в кофейни и даже участвовал там в дискуссиях с людьми образованными. Я гордилась им и в глубине души стыдилась себя: я ведь оставалась все той же темной девицей, которая лишь слышала об умных вещах краем уха, простой служанкой, которая лучше всего умела замывать кровь и вытирать грязь. Однако, благодаря доктору Мельсбаху, о некоторых книгах я могла говорить, и каким наслаждением было понимать, что мы думали одинаково о любимых героях и оценивали их поступки похоже. И это тоже казалось мне знаком судьбы, как и встреча со старым астрологом, который за четыре хеллера предсказал нам счастливую жизнь, как и две половинки фасолинки в праздничном пироге... Я помнила, что жениться Иштван не хотел, но мне было бы достаточно его обещания любить меня.
   В праздник Пасхи мы гуляли допоздна. Церковная служба в соборе Святого Стефана, запах рыбы и сырых водорослей с берега Дуная, поцелуи под плакучей ивой - не хотелось расставаться, пусть уже и пробило полночь, и на улицах было отнюдь не так безопасно. Но все когда-то кончается, и мы стояли на обычном месте, где всегда встречались и прощались. Иштван крепко обнимал меня, уже не стесняясь того, что кто-нибудь может выглянуть в окно и заметить нас. Фонарь над крыльцом соседнего дома качался от сильного ветра, и издалека слышалась пьяная песня про трех красавиц.
   -- Завтра не жди меня, Камила, -- шепнул он мне на ухо. -- Я попробую прийти в четверг.
   Я кивнула. Три дня казались невыносимо долгими, но чего они стоили, если сравнить с двумя годами?
   -- Приходи, когда сочтешь нужным. Я буду ждать, -- шепнула я, и мы поцеловались, а потом еще и еще, пока, наконец, нас не прогнал ночной сторож. Иштван дал ему денег, чтобы тот выпил за наше здоровье, и старик с ворчанием спрятал монеты в кошелек, жалуясь на тяжелую жизнь. Его недовольство было таким потешным, что мы, не сговариваясь, рассмеялись, когда он принялся ругать свою негнущуюся ногу и бестолкового шурина, взялись за руки и побежали вдоль по улице. Наверное, тогда я могла бы полететь, если бы очень захотела.
   Когда я вернулась, раскрасневшаяся, с опухшими от поцелуев губами, в доме гробовщика никто не спал, и мне не удалось незаметно проскользнуть на кухню: гости господина Тишлера усадили меня за праздничный стол, и госпожа налила сладкого вина. Я и без него была пьяна, потому болтала без умолку о всякой ерунде, словно безголовая кокетка, и мне то и дело отпускали комплименты. Впервые мне нравилось беззлобно поддразнивать мужчин, и я не боялась их и не стеснялась, как обычно, словно Иштван снял с меня тяжелое, многолетнее заклятье. Перед сном я мечтала, как мы уедем куда-нибудь из Вены, заведем хозяйство и будем жить ладно и мирно; перед окнами я посажу шток-розы и дикий виноград, и Арап будет нежиться на траве под солнцем, подставляя живот его лучам, а на очаге будет вариться обед, и, может быть, прозвучит детский смех, так похожий на смех Иштвана...
   Хорошее настроение не оставляло меня и в следующие дни, и госпожа Тишлер беспокойно поглядывала на меня. Она осторожно расспрашивала про комиссара, но я только пожимала плечами и отвечала, что забыла о нем напрочь. Господин Тишлер в шутку пенял мне, что я отпугиваю смерть своим радостным видом, но, кажется, он был доволен, потому что родственники покойных платили тогда щедрей, чем когда бы то ни было.
   Я знала, где находится дом хозяина Иштвана, и если мой путь пролегал в той стороне, то старалась пройти мимо него, в робкой надежде случайно повидаться. Конечно, я не собиралась здороваться с Иштваном, но мне было бы приятно, если бы он увидел меня и подал знак узнавания: улыбка, слово, жест.
   В тот день то начинал моросить дождь, то сквозь низкие клочкастые серые облака проглядывала синева, дул неожиданно холодный ветер, и я возвращалась домой, кутаясь в суконную тонкую накидку с капюшоном. На душе было хорошо, как все последние дни: я относила снадобья для младенца, которые прописал доктор Мельсбах, и за последние дни ребенок пошел на поправку. Мне было приятно видеть чужое счастье, ведь когда счастлив сам, хочется делится им со всеми. Частичка благодарности большой семьи распространилась и на меня, хотя по праву она принадлежала только Йоханнесу и аптекарю, и я несла домой свежие яйца и тонкую льняную ткань на рубашку доктору.
   Всякий раз, когда я сворачивала в переулок Иштвана, меня охватывало предвкушение чуда, как бывало давно, в детстве, перед большими праздниками. Так было и в этот раз, и я замедлила шаг, прежде чем повернуть.
   У его дома стояла нарядная карета, почти перегородившая улицу, и я остановилась, не решаясь идти дальше. Старый слуга с добрым морщинистым лицом отпер дверцу и помог выйти нарядной девушке в розовом платье. На шее у нее была жемчужная нить с медальоном, кружева на рукавах тонки и полупрозрачны, а ленты на подоле шелестели и шуршали при каждом ее движении -- она напоминала райскую птицу, которая по ошибке залетела в пасмурный город. Черты лица по красоте ничуть не уступали платью, наоборот, превосходили его -- чистые, точеные, разве что подбородок был чуть длинноват. Она с радостным возгласом бросилась к дверям дома, и на сердце у меня почему-то стало холодно, хотя я еще не видела того, кто вышел ей навстречу. Со звонким лаем ей навстречу выбежал Арап и начал ластиться к ее ногам, почти также, как встречал меня, но еще радостней, еще безудержней.
   Она обнимала Иштвана, ничуть не стесняясь всей улицы, и он шутил с ней, и красавица с готовностью смеялась. Они были равны -- оба красивые, нарядные, умные, ровесники, и я даже не почувствовала ревности, лишь усталость и пустоту, как будто все мои чувства смыло вон. Из кареты показалась служанка, похожая на бабушку-ворчунью из сказки. Она передала Иштвану какие-то коробки, перевязанные лентой, с любовью погладила девушку по щекам и шутливо погрозила ей пальцем.
   Я попятилась назад. Выше моих сил было смотреть на эту идиллию, и почему-то казалось, что эта девушка отняла у меня все, что мне принадлежало, хотя, наверное, было наоборот. Кем она была? Невестой? А кто тогда я?
   -- Правда, красивая пара? -- послышался голос сзади, и я вздрогнула. Рядом со мной стояла женщина с постаревшим раньше времени лицом. Я пожала плечами, не в силах ответить ни да, ни нет, но мой ответ ей был и не нужен.
   -- Люблю смотреть на молодоженов, -- продолжила она мечтательно. -- Отец невесты нанял семь белых лошадей, украшенных попонами из золотой парчи, и два факельщика бежали перед ними и разбрасывали деньги, чтобы люди выпили за счастье новобрачных.
   Девушка наклонилась почесать Арапа, и тот с готовностью упал на спину, потешно вытянув переднюю лапу. Они с Иштваном рассмеялись в унисон, взглянули друг на друга и вновь поцеловались. Я отвернулась и сломя голову побежала прочь: это был Рай, в котором мне не было места.
   Сразу вернуться домой я не могла и бесцельно бродила по улицам: бездумно глазела на уличные представления, купила сладкий брецель, чтобы заесть пустоту внутри, зашла в церковь и сразу вышла, потому что на месте мне не сиделось. Я не винила Иштвана, не могла его винить, ведь это я сделала первый шаг к нему, когда вообразила себе, что он вернулся за мной, но все-таки недоумение не покидало меня: ведь он продолжал со мной встречаться. Я остановилась у модной лавки и посмотрела на свое мутное отражение в большом окне: худая, с отвратительным прямым носом, с волосами буро-серого цвета, с тонкими губами и острым подбородком, одета бедно -- никакого сравнения с его женой. Кому в здравом уме я вообще могла понравиться? Никакая краска для лица и никакие наряды не спасут такую уродину. Мне вспомнились давние слова Иштвана про лягушачий возраст, и я поскорей вытерла глаза, чтобы не расплакаться. Мой лягушачий возраст так и не прошел.
   За окном, полуприкрытым занавесью, с хозяином ворковала пара: кавалер покупал своей даме чулки. Хозяин рассыпал перед ними разноцветную гору шелка: белые, розовые, голубоватые, желтые, с вышивкой и лентами, на любой вкус, только выбирай. Он почтительно склонился перед ними, галантно отставив ногу назад, и красавица улыбалась шуткам своего провожатого и бесстрашно вынимала понравившиеся чулки из-под низа горы, кокетливо приподнимая юбки, чтобы приложить ткань к тонкой лодыжке. Она кого-то напоминала, но я никак не припоминала, где могла ее видеть. Кавалер повернулся к хозяину, чтобы осведомиться о чем-то, и мне показалось, что у меня кружится голова: это был Штауфель. На всякий случай я перекрестилась, но он никуда не исчез, и тогда я поспешила уйти. Вена -- тесный город, хоть здесь и легко затеряться.
  
   Глава двадцать четвертая
  
   Домой я вернулась после того, как стемнело, и впервые подумала, что наш дом беден и угрюм. Петер нагадил мне на коробочку с румянами, доктор писал бесконечные письма друзьям, господин Тишлер подсчитывал расходы и мрачно насвистывал мелодию из марша принца Ойгена -- грязные стены, тусклый свет свечи, все наводило тоску. Госпожа Тишлер забрала у меня ткань и велела приготовить для мужчин большую яичницу с салом. После Пасхи мы ели только пшено, горох и прошлогоднюю квашеную капусту, приправленную соленым салом, -- налоги, взносы, подорожавшее вино и расходы на обычные нужды съедали немало денег. Я старалась не думать об Иштване, но у меня не получалось, и я чуть было не сожгла себе юбку, когда неосторожно наклонилась над очагом. Госпожа Тишлер вышивала в уголке и время от времени странно посматривала на меня.
   -- Хорошо, что тебя не было дома, -- наконец сказала она, и я выпрямилась и вытерла пот с раскрасневшегося лба.
   -- Почему?
   -- За тобой приходил сама-знаешь-кто, -- выпалила госпожа и смутилась, как девчонка. Я наморщила лоб, и сердце у меня радостно екнуло. Я опять подумала про Иштвана, но тут же скисла, когда госпожа Тишлер сочла нужным добавить, -- Комиссар ругался, что ты водишь его за нос, и грозил оштрафовать нас и выкинуть из города. Они повздорили с доктором Мельсбахом, -- она вздохнула и опустила вышивку, райскую птицу среди цветочных ворот, на колени.
   -- А.
   Я уже и позабыла о капитане, и почувствовала досаду. Одно мне льстило сейчас: он не знал, что гнался за мной несколько лет назад, чтобы посадить в тюрьму, и теперь вновь хотел меня поймать, но уже совсем из-за иной страсти. Сало зашипело на сковороде, скукожилось, и я разбила о край посуды шесть яиц: по два на каждого.
   -- Может, все же уедешь?
   Белок одного из яиц лопнул и теперь телепался от жара, как простыня на ветру.
   -- Будет только хуже.
   Госпожа Тишлер опять тяжело вздохнула. Я перевернула яичницу и подержала ее с минуту на другой стороне, чтобы подрумянить глазастые желтки, а затем сняла с огня сковороду и отнесла ее на обеденный стол. Хозяйка поторопилась позвать всех домашних ужинать, и пока они спускались вниз, мы разлили по кружкам кисловатый и мутный напиток из прошлогодних яблок. Под потолком витал дух отчуждения и печали, каждый молчаливо ковырялся в тарелке, и только господин Тишлер пытался хоть как-то развеселить нас. Он то восхищался яичницей, то принимался рассказывать какую-нибудь историю из своей молодости, но все время сбивался и не мог закончить мысль, будто меж нами затесался невидимый гость и невольно привлекал к себе внимание. Я почти не поднимала глаз, обхватив ладонями кружку, но пару раз ловила на себе взгляд Йоханнеса.
   После ужина он позвал меня наверх, пока Мартин на кухне возился с пуговицами на его черном камзоле. Идти мне не хотелось и разговаривать тоже, но обидеть доктора я не могла. Я остановилась на пороге, не решаясь переступить его, и привалилась плечом к косяку двери.
   -- Устала? -- доктор сидел в кресле, держа на коленях раскрытую книгу. Он чуть-чуть распустил шейный платок и внимательно глядел на меня. Лента в его волосах ослабла, и мне захотелось ее поправить. Я пожала плечами, и он пригласил меня сесть напротив.
   -- Наверное, ты уже знаешь, что случилось сегодня днем?
   Я кивнула, и доктор захлопнул книгу и крикнул вниз, чтобы Мартин сварил кофе. Я присела на край низенького табурета, чтобы вскочить в любое мгновение.
   -- Это плохая история, Камилла, -- Йоханнес тщательно подбирал слова, видимо, не желая меня обидеть. -- Как твой друг, я не хочу, чтобы ты попала в беду. Ты можешь уехать сегодня к моим друзьям, если желаешь.
   -- Но ведь тогда я не смогу вернуться, -- мой голос звучал, точно чужой.
   -- Не сразу, -- смягчил горькую пилюлю Йоханнес. -- Через год все забудется.
   Я разгладила складку на подоле, внимательно рассматривая льняное плетение. Могла ли я забыть Иштвана через год? Вряд ли.
   -- Если я уеду, и вам, и господину Тишлеру придется нанимать кого-то со стороны.
   -- Деньги не так важны, Камилла. Мы говорим о твоей судьбе. Может быть, я покажусь сейчас грубым, но буду говорить прямо. В лучшем случае ты встретишься с этим человеком один раз, но я сомневаюсь в этом. Я не хочу, чтобы ты стала содержанкой. Не хочу, чтобы ты обнаружила, что понесла от него. Понимаешь... -- он запнулся, но все-таки продолжил. -- Для тебя это будет концом.
   Я вопросительно взглянула на него. Йоханнес волновался, и я видела, как его пальцы дрогнули, будто он хотел что-то удержать.
   -- Ты еще молода и думаешь, что впереди еще много времени. Но это не так. Оно течет быстро. Тебе нужно найти хорошего человека, выйти за него замуж, чтобы он заботился о тебе. Может быть, ты думаешь, что на деньги, которые получишь, сможешь богато жить? Я видел немало женщин, которым приходилось продавать себя. Они плохо заканчивали. На самом дне.
   Мне хотелось рассмеяться, и я опустила голову еще ниже. Если бы добрый доктор знал, кому он это рассказывает!
   -- Когда-то мне нравилась одна девушка, унгарка, -- неожиданно сказал он. -- Это было давно, года четыре назад. Или уже даже пять... Она была очень красива: нежная, светлая, тонкая. Из хорошей семьи, но сирота. Я думал жениться, когда ей исполнится восемнадцать, а сам я смогу прокормить семью.
   Йоханнес замолчал. Он открыл книгу и тут же закрыл ее вновь.
   -- И что случилось? -- тихо спросила я. Взгляд у него был отрешенный, как будто доктор неожиданно ослеп.
   -- Она понравилась одному дворянчику, -- ровно ответил он. -- Он пылко ее полюбил, осыпал деньгами, снял целый дом и клятвенно обещал жениться. А когда скоропостижно остыл -- месяца через два -- продал в дом греха. Я пытался найти ее, чтобы выкупить, но все было тщетно.
   Печальная история точно перекинула мост между нами. Я понимала его, и мне хотелось утешить его горе. Да только жизнь не сказка, и если они встретятся, где будет та любовь? От этого мне стало тошно, и я сгорбилась на своем табурете.
   -- У меня остался шрам. В память о том, как меня выкидывали из его дома.
   Мартин поднялся по лестнице, грохоча сапогами. Я глядела, как он расставляет посуду на столе, и в его волосатой лапе кофейные чашки смотрелись забавно, как детские игрушки. Почему-то мне показалось, что Йоханнес рассказывал об Ари; она была красива, она была унгаркой, того же возраста, она тяжело переживала что-то внутри себя о прежней жизни, но такие совпадения редки. Даже если он любил именно ее, она умерла. Доктор поблагодарил Мартина и отпустил его.
   -- Если ты не желаешь уехать, я могу помочь тебе. Он откажется от тебя сам, -- уже обычным голосом сказал Йоханнес, и я поняла, что он уже не вернется к своим воспоминаниям; крепко закрыта та дверь. -- Но этот способ не слишком надежен.
   Я осторожно дотронулась до чашки и тут же отдернула руку: напиток был еще слишком горяч.
   -- Я не хочу уезжать.
   Это было правдой. У меня не было сил начинать все сначала, опять жить у чужих людей, с трудом искать работу, чтобы не голодать. Мне не хотелось покидать Иштвана, пока я не спросила у него - зачем он сделал так, как сделал, и не хотелось расставаться с Йоханнесом и бестолковым домом гробовщика, где еле-еле сводили концы с концами, чтобы не скатиться в нужду.
   -- Тогда мне нужно будет, чтобы ты сегодня замесила простое тесто.
   Мне показалось, что я ослышалась, и я недоуменно моргнула.
   -- Тесто?
   -- Да, тесто. Из муки и воды. С половину твоего кулака будет достаточно.
   -- Вы хотите отравить комиссара?
   Теперь пришла его очередь глядеть на меня ошеломленно. Доктор почему-то оглянулся на шкаф, а затем неожиданно расхохотался. Я насупилась.
   -- Глупенькая, -- очень по-доброму и очень серьезно сказал он, когда вытер выступившие от смеха слезы. -- Я не собираюсь никого травить, пусть даже есть люди, чья смерть избавила бы этот мир от зла. Нет, тесто мне нужно для иного...
   Йоханнес коротко рассказал мне о своем замысле, и я так удивилась его хитрому уму, что даже забыла о стынущем кофе. Мои тревога и печаль ушли прочь, но не забылись, и я, глядя на доктора, как на чудотворца, пообещала, что сделаю все по его указаниям, и спустилась вниз, чуть не упав с лестницы. Мартин торжественно принес мне забытую чашку с кофе, когда я уже мяла липкое тесто из трухи, муки и воды, да по-королевски покачал головой, верно, не одобряя ни доктора, ни меня.
   Оставшийся вечер Йоханнес наставлял меня, как надо будет себя вести и что говорить у капитана, пока я лепила корявые цветочки из теста, замешанного на подкрашенной воде. В середку каждого цветочка доктор капнул красных чернил, и мы оставили их сохнуть до утра.
   К капитану я отправилась рано, как только пробило восемь. Мне было страшно видеть его вновь, боязно, что план провалится, но одновременно захватывало дух -  я опять смогу провести его и ускользнуть из его рук. Самым трудным оказалось ждать в приемной: я опасалась сесть на стул и стояла у стены, как статуя, прижимая к животу корзинку, из которой пахло свежим хлебом. Госпожа Тишлер пожертвовала мне половину утреннего каравая и положила сала и вина, чтобы задобрить комиссара. Мимо меня то и дело проходили богато одетые господа и офицеры, и я холодела, опасаясь, что мне велят убираться подальше, как только рассмотрят ближе. Из просителей неподалеку от меня стоял дряхлый полуслепой старик, который мял в руках ветхое письмо. Внучка и дочь поддерживали его с двух сторон, и из их тихого разговора я поняла, что они пришли подать прошение за своего родственника, который находился под судом. Они пришли раньше меня, и, когда их позвали, старик уронил письмо под ноги, и на его лице показался такой животный страх, что я отвернулась. Кое-как они подняли его под ругань одного из офицеров, который брезгливо похлопывал по сапогу плетью. Мне явственно представилось, как эта плеть гуляет по спине, и по рукам побежали мурашки.
   Вышли они быстро. На лице у каждого из семьи застыла обреченность, но если старик хмурился и бормотал себе что-то под нос, то женщины глядели перед собой с тупой покорностью судьбе, как коровы, которых ведет пастух. Я проводила их взглядом и не сразу услышала, что меня окликают.
   Корзинку у меня отобрал адъютант с каменным выражением правильного, напудренного лица. Он наставительно заметил, что заходить следует с пустыми руками. Возражать я не стала, и он провел меня к комиссару.
   Вначале мне показалось, что в кабинете никого нет, и я осмотрелась. Половину стены напротив широких окон, выходящих во двор, занимала большая и подробная карта Четверти, склеенная из нескольких листов, и каждый дом на ней был аккуратно подписан: номер, владелец, и мелким почерком внизу краткие примечания о происшествиях -- пожары, пропажи, кражи, убийства с датой. Я так увлеклась разглядыванием карты, что забылась и подошла к ней ближе. Кроме большой карты, на шкафу стоял глобус на бронзовой ножке, из шкафа торчали большие свернутые листы, а за казенным столом на стене висела картина с османским щитом, на котором восседал хмурый лев в имперской короне, попирая лапой черный конский хвост и бледный лошадиный череп.
   -- Интересно? -- послышался голос из-за моей спины, и я вздрогнула. Капитан стоял за моей спиной с оловянной стопкой в руке и без стеснения рассматривал меня с головы до ног. В ушах у меня застучало, и я сделала книксен, чтобы не открывать лишний раз рта.
   -- Ты не боялась так в прошлый раз, -- заметил он и подошел ближе. Он по-хозяйски снял с меня чепец, распустив ленты, и бросил его на стол. Я сжалась, потому что не могла ему сопротивляться, как будто вернулась в тот год первой встречи. -- Может быть, вино тебе поможет. Пей.
   Он дал мне стопку в руки, и я не осмелилась ослушаться. Вино было очень крепким и сладким до приторности, такого мне еще не приходилось пробовать. Старый шрам на лице то и дело притягивал мой взгляд; с последней нашей встречи он точно увеличился в размерах. Капитан постарел и стал еще более хмурым, чем был -- теперь бы он точно не стал за мной гнаться по лесам самолично. По-прежнему он напоминал сторожевого пса, попробуй только зазевайся, и он откусит руку. Вблизи он казался еще страшней и неприятней.
   Я протянула ему стопку назад, и он взял меня за запястье и притянул к себе. От него пахло приторными духами и притиранием, и запах этот тоже был злым. Капитан без улыбки заглянул мне в лицо, и я вспомнила давнишние слова Аранки о его жестокости. Чепчик упал со стола на пол, и я глубоко вздохнула, повторяя внутри себя слова, которые наказал сказать Йоханнес.
   Сказать я ничего не успела. Он поцеловал меня, очень властно, и не останавливался, пока у меня не закружилась голова. Это совсем не было похоже на поцелуи с Иштваном, здесь никто не спрашивал, чего я хочу, и не заботился об этом. По ногам неожиданно прошел холодный ветерок, и капитан стянул с моих плеч платок и наклонился к груди. Он замер, глядя туда, а потом перевел на меня взгляд.
   -- Что это? -- требовательно спросил он и отпустил меня.
   -- Простите, господин, -- залепетала я. Притворяться мне не пришлось, я боялась его до полусмерти. -- Я хотела сказать вам сразу... Потому не осмеливалась явиться...
   -- Это дурная болезнь?
   Я очень натурально всхлипнула и кивнула. Он брезгливо взглянул на мою грудь, где в ложбинке виднелся краешек розочки из теста, изображавшей язвочку Венеры. Я боялась, что она расплывется от тепла тела, но та стала лишь натуральней выглядеть. Капитан сунул мне в руки косынку и тщательно вытер руки о кружевной платок.
   -- Пошла вон, -- коротко велел он. -- И чтобы я тебя больше не видел.
   Я почтительно присела, обрадовавшись, что слухи о его брезгливости были вовсе не преувеличены, и когда он дал мне дорогу, хотела выйти прочь, но остановилась. У дверей стоял новый посетитель и внимательно глядел на меня. Он был одет строго и скромно, очень неброско, и его немолодое лицо было почти гладким, без морщин. Единственное, что привлекло мое внимание, его манжеты. Я видела такие кружева у баронессы, и стоили они как целая деревня с крестьянами, пусть и выглядели достаточно просто.
   Я покраснела под его цепким взглядом и закуталась в платок, чтобы скрыть свой обман. Капитан недовольно приподнял бровь.
   -- Кто вы такой и почему вошли без разрешения?
   -- Я не знал, что вы заняты, -- по-простецки сказал незнакомец, как будто воспитывался где-то на заднем дворе кабака. -- В приемной никого не было, и я посчитал, что могу к вам заглянуть. Не думал застать такую амурную картину.
   Капитан хмуро взглянул на меня. Я ему мешала и поспешила уйти прочь, чтобы не злить лишний раз.
   В приемной я присела на стул отдышаться и только здесь заметила, что напрочь забыла о своем чепчике. Я задумчиво поерзала на неудобном деревянном стуле, размышляя, хватит ли у меня смелости вызволить его, но в этот миг вернулся офицер, который звал меня на прием, и недовольно осведомился, что я здесь делаю? С перепугу я наплела ему, что жду корзинку, которую у меня забрали, и что меня заругают дома, если оставлю ее здесь. Он недоверчиво слушал мою сбивчивую речь, а потом велел ждать здесь и ушел. Не возвращался он долго, и я измочалила себе кончик платка и уже собиралась уйти, когда передо мной поставили мою потрепанную и пустую корзинку. Я наклонилась над ней, и в этот момент дверь комиссарского кабинета отворилась, и на пороге появился давешний незнакомец. В руках он держал мой чепчик.
   -- Это твое, -- коротко сказал он и положил его рядом со мной. Я вскочила и сделала книксен, чтобы поблагодарить его, но незнакомец посмотрел на меня, затем на корзинку, и уголок его рта дернулся, будто он хотел усмехнуться, но не мог.
   -- Дурная болезнь убежала? Хитро.
   Несчастная розочка, должно быть, выпала из моего лифа, пока я неосторожно наклонилась, и я застыла, тревожно посмотрев на дверь. Собеседник поймал мой взгляд и равнодушно заметил:
   -- Мне это безразлично. Можешь не трястись.
   Я поблагодарила его еще одним книксеном и бросила чепчик в корзинку, накрыв розочку. Мне хотелось оказаться за тридевять земель отсюда, чтобы больше никогда не приходить в комиссариат и не встречаться с комиссаром. Пусть его живет, как живет.
   На улице волнение отпустило меня, и я медленно пошла домой. В душу вернулась пустота. Чересчур много на этих улицах было Иштвана: здесь мы ели карамельные яблоки, тут он шутил про карету, похожую на тыкву и формой, и цветом, на этом углу он притворялся гадалкой и предсказывал по моей руке будущее, а у того дома обезьянка в карминовом парчовом камзоле и османском тюрбане доставала нам картинки из волшебного ящика. Иштван ждал меня сегодня у церкви, но как я могла прийти к нему после того, что видела? Хуже всего было то, что я хотела его увидеть, хотела вернуть все, что было раньше, хотя прекрасно понимала, что к прошлому нет возврата: оно лишь оставляет на нас свой отпечаток, чтобы исчезнуть в нигде и никогда. Я не могла никому рассказать об этом. Слишком сокровенное для сердца и слишком позорное для хорошей жизни, ведь слухи распространяются так быстро.
   В доме у гробовщика в одиночестве суетилась госпожа Тишлер, недавно вернувшаяся с базара. Она задешево купила огромную костлявую щуку, польстившись на низкую цену, и теперь счищала с нее чешую, кое-где заросшую мхом. Я никогда не слышала, чтобы щук кто-то ел, и рыбье мясо так воняло, что меня взяло сомнение, что от этого запаха получится избавиться. Госпожа порезалась от неожиданности, когда я зашла в кухню, и, должно быть, у меня было такое лицо, что она решила, будто я согрешила и теперь мучаюсь угрызениями совести. Я вяло сказала ей, что теперь будет все в порядке, и позволила промыть рану и перевязать палец. О нашем плане Йоханнес строго-настрого приказал никому не говорить, потому что и господин, и госпожа наверняка бы намекнули друзьям и соседям о том, как комиссар остался в дураках, рано или поздно эти слухи добрались бы до него, и тогда нам всем бы не поздоровилось.
   Госпожа относилась ко мне, как к тяжелобольной, старалась утешить и не нагружать лишней работой. Я была ей и благодарна, и недовольна -- без толкового занятия в голову лезли дурацкие мысли, от которых было тяжело избавиться, -- но все-таки я смогла победить свои желания и весь оставшийся день никуда не выходила.
  
   Глава двадцать пятая
  
   Жизнь потихоньку входила в свою колею. Ни Иштван, ни капитан больше не напоминали о себе, но грусть и одиночество подтачивали меня, и я невольно начала избегать теплого человеческого участия. Теперь, если доктор звал меня выпить с ним кофе или почитать перед вечерней молитвой книгу, я чаще молчала, чем высказывала свое мнение, когда сидела в его комнате. Мне больше не хотелось ни к кому привязываться и открывать свою душу: рано или поздно привязанность обернется потерей.
   Письмо Иштвана, которое хранилось у меня так долго, я отдала старьевщику -- все равно уже было не разобрать слов, да и знала я его наизусть, хоть мне и хотелось забыть об Иштване напрочь. Он не оставлял меня в покое во снах, и порой я просыпалась в слезах, а иногда не хотела выходить из снов, потому что в мире грез было лучше. Мой унылый вид так огорчал добросердечную госпожу Тишлер, что та пыталась развеселить меня, отправляла на танцы и в уличный театр -- будто мне от этого могло стать лучше. Йоханнес тоже подметил неладное, но его методы были не столь прямолинейны. Он искусно расспрашивал меня о произошедшем, но я ограничивалась односложными ответами, и однажды доктор в досаде заметил, что полагал меня сильной девицей, а себя -- моим другом. Ошибался он только в одном: сильной я не была никогда, но сказать ему об этом не смогла и только упрямо молчала.
   Постепенно все отступились от меня с помощью и расспросами, но, к счастью, -- это я понимаю только сейчас, по прошествии времени, -- не перестали любить. Я словно сплела вокруг себя кокон из одиночества и не хотела выходить оттуда; тогда я думала, что не только приношу несчастье, но и сама есть воплощенное несчастье. Может быть, я даже упивалась этим, ведь оно отличало меня от других людей -- а человеку нужно чем-то гордиться. Если не богатством, славой, детьми или домом, так пусть хотя бы несчастной судьбой.
   Работала я прилежно. Только знание, что нужно делать дело, спасало меня от того, чтобы полностью предаться размышлениям о своих бедах. Пока я ходила по чужим домам, мне довелось видеть боль, грязь и нищету во много крат хуже, чем то, что томило меня. Люди призывали смерть, чтоб избавиться от хлопот или чтобы воссоединиться с любимыми, но она вечно приходила не к тем, кто просил о ней, как о милости. Чаще она наступала от болезней или увечий и очень редко в свой срок.
   День, когда мне вновь пришлось отведать горечи до дна, наступил скоро, как будто прошлое шло к настоящему по спирали, и каждый следующий круг был уже предыдущего. Юноша, которого послали за мной, чтобы обмыть покойницу и убраться в ее комнате, сам казался полумертвым, но это было и немудрено. Он рассказал, что несчастная женщина, хозяйка шляпной мастерской, была жестоко убита, и, когда ее нашли, стошнило даже повидавших виды полицейских. Он добавил, что до смерти, видно, она была красавицей, и слишком часто принимала у себя богатых и знатных кавалеров, слишком часто, чтобы слыть примерной женщиной. От его болтовни у меня заболела голова, и я почти не отвечала ему, только вежливо кивала, когда юноша обращался ко мне с вопросом или чересчур взволнованно восклицал. У входа в дом он потоптался на месте, не зная, куда спрятать свои большие красные руки, и мне показалось, что юноша хочет меня обнять, подражая тем модникам, которые иногда подстерегали девушек на узких улицах, чтобы ни одна не ушла от поцелуя, но я просто отворила дверь и шагнула внутрь. К счастью, это была другая Четверть города, не та, что принадлежала капитану, и дом осматривал важный чиновник с оттопыренной губой, в старом парике из конских волос. Он не заметил меня или сделал вид, что не заметил, и я прошла наверх, в комнату убитой.
   Если бы не смерть, ощутимо реявшая под потолком, можно было подумать, что я попала во дворец. Обстановка в комнате принадлежала женщине богатой, с хорошим достатком: над печью щелкали и кряхтели позолоченные часы, на верху которых Самсон обнимал Далилу: хитрая девица прятала за спиной нож, а второй рукой ласкала кудри беззаветно влюбленного в нее могучего юноши; на изящном столике со львиными лапами стояла ваза с пудрой, куда часто прятали драгоценности; кровать с бархатным балдахином, на котором не было и пылинки, делал искусный мастер, только наверху почему-то лежала шляпная коробка с мужским именем на ней -- может быть, принадлежала любовнику. Сундук, обитый нежно-голубым шелком, был распахнут, и краем глаза я заметила выстиранное крестильное платьице, переложенное сухими веточками мирры и лаванды. Я ненавидела смерть, я говорила. Особенно ненавидела ее, когда рядом были вещи, безмолвно твердившие, как непрочна наша жизнь, и как часто мы ценим и бережем то, что не пригодится в Его Царстве.
   Она лежала в постели, и свет безжалостно освещал бурые пятна на покрывале и синюшную кожу. Полицейские уже устроили ее, как должно, лицом вверх, но рот бессильно приоткрылся, будто в удивленном восклицании. Из уродливой резаной раны на горле торчали разноцветные трубки, а помутневшие глаза приняли склизко-серый, неприятный оттенок. Кровь залила ей всю грудь, постель и даже пол: там, где она засохла, ткань стояла колом. Мой проводник преувеличил, когда сказал, что кого-то тошнило -- или я стала столь безразличной.
   Я спустилась вниз, чтобы подогреть воды. Меня сторонились, но осторожно поглядывали в мою сторону, словно я, девочка гробовщика, была Хароном, кто готовит свою лодку к отплытию и возьмет с собой тех, кого выберет лишь по своему хотению.
   С трудом я втащила тяжелое ведро наверх, закрыла мертвой веки, разрезала ее рубашку и принялась обмывать тело, бережно и ласково -- как делала всегда, будто умерший мог почувствовать боль. В некоторых сказках, которыми меня иногда пугала расшалившаяся перед сном баронесса, говорилось, что мертвецы, умершие без покаяния, обречены терпеть смертные муки ежеминутно, до самого часа Страшного Суда. Странно, что я не вспоминала об этих рассказах, когда хотела расстаться с жизнью сама, мучаясь от голода, зато сейчас они постоянно приходили мне ум, и то и дело я твердила про себя молитвы. Я стерла кровь с ее подбородка, отвернулась, чтобы наклониться и прополоскать тряпку в порозовевшей воде, и замерла, неосторожно кинув взгляд в сторону.
   У синей сафьяновой туфельки с серебряной пряжкой, небрежно откинутой к окну, лежал обрывок кружев.
   На первый взгляд в этом не было ничего странного. Мало ли мусора валяется по углам, если служанка нерадива, а осветить комнату не хватает денег? Редко кто заметит что-то неладное в полумраке спальни, особенно если морит сон или душа охвачена любовной истомой. Я опустила тряпку и, не поднимаясь с колен, подползла к туфле. Кружева были очень дорогими и изящными: половинка цветочного листа казалась почти невесомой, и я бы не удивилась, узнав, что кружевница ослепла после такой кропотливой работы. Такие мне пришлось видеть мельком только у одного человека в своей жизни -- и это был тот, кто вернул мне чепец после визита к капитану.
   Я прикусила нижнюю губу и взяла кружевной клочок в руки. Если рассудить по справедливости, то его надо отдать полицейским и рассказать, как я его нашла и чей он, по моему разумению, -- платьев покойница тут не держала, и вряд ли ей могла принадлежать столь дорогая вещь, несмотря на изысканную обстановку. Но ведь тот человек ничего не сказал капитану о моей лжи. У меня запылали уши и щеки от осознания собственной греховности: я сравнивала несравнимое -- свой покой и человеческую жизнь. Мне надо было совершить христианский поступок, но я боялась, что мой обман вскроется, что я опять навлеку на себя гнев знатных людей; я так боялась, что готова была промолчать о преступлении.
   Кружево я поспешно спрятала в карман, порешив, что подумаю об этом чуть позже. Руки у меня дрожали, пока я успокаивала себя отговорками, что могу обвинить невинного человека; но кое-как мне удалось закончить работу. Я медленно вышла из комнаты, чтобы вылить во дворе грязную воду в выгребную яму, и ох, как мне хотелось оттянуть тот миг, когда придется говорить правду! Одна ниточка потянет за собой другую, и вся моя ложь выйдет на свет.
   Ведро оттягивало мне руки, и я то и дело перекладывала его из ладони в ладонь, пока шла к лестнице. Внизу, спиной ко мне, стояли два богато одетых офицера, наблюдавшие за тем, как писарь, описывает имущество, и я замерла наверху, вместе со своим поганым ведром, не решаясь подать голоса. Один из них вольготно оперся на перила, второй, напротив, скрестил руки на груди, по их расшитым перевязям поверх мундиров было ясно, что они не из простых.
   Я хотела было откашляться и подать голос, чтобы попросить дороги, но один из них повернулся к другому, и я чуть не упала -- это был Штауфель. Я отступила назад, не осмеливаясь шевельнуться, чтобы не привлечь лишнего внимания, и сердце у меня ушло в пятки. Мир теснее моей игольницы, раз вновь и вновь я обречена встречать тех, о ком хотела бы забыть. Эти, внизу, неожиданно заговорили об убийстве, перебрасываясь короткими фразами: знакомый Штауфеля подтрунивал над ним, и из их разговоров я поняла, что та женщина наверху была любовницей моего капитана, которая держала в свое время дом греха в Буде, и Штауфель порой заглядывал к ней. Тот отвечал неохотно, по привычке протягивая слова, он просил друга не распространяться об этом лишний раз, чтобы не дошло до ушей его знатной постоянной любовницы, но которая была стеснена во времени и свободных деньгах, чтобы встречаться с ним часто. Каждое его слово было иглой в мою плоть. Он все еще наслаждался жизнью за чужой счет, как упырь, и никто не мог и не желал наказать его.
   Та ночь, когда мы бежали с Якубом прочь из дома госпожи, встал в моей памяти ясно, будто произошла вчера. Острый взгляд, и светлая кудряшка над ухом Аранки, и кровь, и медовый голос госпожи, увещевающей жирного доктора.
   Неслышно, на тряпичных ногах, я вернулась назад, в комнату мертвой, -- выше моих сил было показаться сейчас на глаза этому, -- и опустилась у двери, чутко прислушиваясь: не идет ли кто. Смешно! Среди мертвецов мне было спокойней, чем с живыми. Я засунула руку в карман и опять достала найденное кружево. Его мягкость успокаивала меня, и волнение постепенно уходило. Если Штауфель теперь среди полицейских, я ничего им не отдам. Никогда.
   Но он должен был ответить хотя бы за смерть Ари, напомнила я сама себе. Внутри меня крепла уверенность, что и это убийство было на его совести, хоть я не могла найти никаких весомых доказательств, если не считать его присутствия. На миг мне стало тревожно: вдруг я стала одержима его виной? Но я тут же отогнала эти мысли: так или иначе, но он виновен. И вслед за этим в моей голове ясно прозвучал голос: "Если не у кого искать справедливости, то надо творить суд самой".
   Выйти еще раз я осмелилась не раньше, чем через час, когда тени уже переменились, и солнце перестало заглядывать в окно. К счастью, офицеров уже не было, и я только получила выволочку от писаря, что слишком долго копалась. Он с недовольным лицом дал мне расписку, по которой мне нужно было получить деньги за работу из казны, и сделал жест убираться прочь. Гнев его меня не тронул. За этот час многое изменилось. Ко мне пришла решимость выполнить задуманное, и теперь оставалось только не испугаться на полпути и не попятиться назад.
   Уже стемнело, когда я вернулась домой, и госпожа Тишлер сказала, что ко мне заходил какой-то молодой господин, на этот раз приличный, и на этих словах госпожа заулыбалась. Она добавила, что он очень расстроился, когда не застал меня дома, и написал мне записку. Хозяйка протянула мне бумагу, и по ее взгляду я поняла, что она лелеет мысль, чтобы я начала встречаться с кем-нибудь, как и положено девушке моего возраста, а потом, может быть, вышла бы замуж, родила детей и заботилась бы о хозяйстве -- единственный правильный путь для женщины, у которой нет ни денег, ни имени.
   Записка была от Иштвана; я узнала бы его беглый, но аккуратный почерк из тысячи. Он писал, что беспокоился обо мне, но не мог прийти сразу, и надеялся, что мы встретимся в ближайшее время. О, я знала, почему он не мог прийти, счастливый новобрачный! От знания этого становилось тошно, и мне хотелось увидеть Иштвана и одновременно не видеть его никогда.
   -- Если этот господин еще раз придет, -- медленно сказала я и смяла записку в кулаке, -- передайте ему, госпожа, что он зря тратит время.
   -- Мне он показался галантным, -- осторожно заметила госпожа Тишлер. -- А уж какой он веселый и простой, несмотря на свой чин! Похвалил мой куриный пирог, -- не без гордости похвастала она, -- и не испугался господина Тишлера! Это дорого стоит, Камилла.
   -- О пироге он просто сказал правду, -- ушла я от ответа. Иштван всегда умел нравиться всем, и характер у него был легким, так что ничего удивительного, что он расположил к себе мою добрую хозяйку. К счастью, она с легкостью приняла мою грубую лесть, и мы принялись говорить о другом.
   На следующий день я выпросила себе выходной, но вместо того, чтобы пойти на ярмарку или на танцы, отправилась будто бы искать новую работу. Мой замысел был прост: расспросить местных лавочников о том, где живет Штауфель, якобы он обещал нанять меня стирать его белье. Я не собиралась к нему вламываться, но мне надо было знать, где находится его дом, чтобы понять, какой образ жизни он теперь ведет и как попал в полицию. Я не сомневалась, что дело здесь крылось в протекции: он был из хорошей семьи, дружил с сыном барона фон Эхт и никогда не говорил никому из вышестоящих и слова поперек. Какими достоинствами еще нужно обладать, чтобы оказаться на теплом месте?
   Я не рассчитывала на быстрый успех, когда начала свой обход домов неподалеку от комиссариата Четверти, однако к концу дня мне повезло -- поваренок из пекарни Хелдера рассказал, что его сестра чинит одежду господина, похожего на того, кого я описываю, и вызвался проводить меня к ней. С милой и болтливой девушкой, обезображенной большим родимым пятном на щеке, мы долго секретничали за чашечкой кофе; мне это было нелегко, потому что она напоминала мне игривого щенка, который никогда не видел людской жестокости, и многие ее слова, пропитанные набожностью, казались нелепыми и наивными. Ее уродство не печалило ее. Она, конечно, пыталась запудривать и зарумянивать темно-лиловый след на щеке, но с легкостью шутила над ним, называя Божьей отметиной, точно воспринимала его лишь как крест, взваленный Господом ей на плечи. Она с удовольствием сплетничала обо всех, к кому ходила чинить одежду и белье, и со смешком рассказывала тайны, которые можно узнать по простыням и платьям. Штауфель ей нравился -- он не скупился на плату, если у него были деньги, и вообще казался ей воплощением дворянства, обходительности и галантности. Его часто не было дома, и швейка слышала, будто он встречается с женой придворного советника, которая теперь хлопочет за него в верхах. Одежду он заказывал у дорогих портных, правда, не всегда мог расплатиться сразу и оттого залезал в долги, которые не торопился возвращать. Положа руку на сердце, я даже и подумать не могла, что внутри него таился мот. В доме у барона он был тих и услужлив, приберегал каждый хеллер и грош, что попадали ему в руки. Но, так или иначе, теперь я знала многое и тепло поблагодарила швейку, которая искренне пригласила меня заходить к ней еще и долго махала мне вслед, придерживая плечом тяжелую дверь дома, где ее семья снимала две узкие комнаты под самой крышей.
   Весь вечер и следующий день меня не покидали мысли, как добраться до Штауфеля. Хорошо бы было заставить его покаяться в грехах и отправить в тюрьму, но для этого нужны были свидетели, да и не знала я, что сказать и что сделать, чтобы пробудить у него совесть. Я думала и о том, чтобы лишить его жизни, но все еще сомневалась, что у меня хватит твердости довести дело до конца. Когда стемнело, и после ужина Йоханнес позвал меня почитать перед сном, я согласилась, но поднялась к нему отнюдь не с чистым сердцем.
   Пока я вязала, Йоханнес читал только вышедшую трагедию "Уголино", которая вызвала немало споров среди ученых людей. Я сдерживалась, чтобы не заплакать, когда доктор читал про Голодную башню, куда заключили графа Уголино с тремя сыновьями, и прозвучали пророческие слова епископа: "Так вы умрете"; я крепилась, когда в башню к пленникам принесли два тела: старшего сына, пытавшегося сбежать, и графини, которая якобы его отравила; мне было страшно и противно, когда граф и сыновья начали сходить с ума и от голода пожирать тела мертвецов, вспоминая о старых славных временах; невыносимо, когда из-за помутнения разума, средний сын напал на отца с ножом, и отец убил его, приняв за предателя-епископа, и я заплакала, когда от голода умер младший, любимый, оставив графа тлеть в муках и грызть кости своей семьи. Доктор бросил читать, когда я разревелась, и налил мне в стопочку крепкого и сладкого вина. Он заставил выпить его до дна, придерживая мне голову, и неловко утешал меня тем, что рассказанное происходило в темные, старые времена, когда и нравы были другими, и люди дикими. В подтверждение своих слов, он начал вспоминать истории, которые рассказывали о семье Борджиа, и неловко пошутил, что теперь у каждого аптекаря и доктора есть при себе арсенал отравителя. Позже, когда слезы высохли, я вспомнила его слова и попросила рассказать о ядах больше -- и Йоханнес, добрая душа, не отказал мне и не заподозрил ничего плохого.
   -- Ядов так много, что я мог бы рассказывать о них всю ночь, но не рассказал бы и половины, -- серьезно ответил он. -- В прошлом люди составляли трактаты о ядах: Плиний Старший, скажем, или алхимик Ар-Рази. Если говорить о сегодняшних временах, то существуют грибы рода Fungus, которые мы знаем, как гриб-опухоль или гриб Королевского Белья. Ты наверняка видела их в лесу: мелкие, они похожи на бусину или яйцо, из которой потом вылезает бледная шляпка гриба. Когда он маленький, он будто обернут в паутину, и ошметки ее остаются на его ножке, когда он вырастет. Он вызывает колики и мучительную смерть, если по ошибке сварить его и съесть на обед... Есть множество растений, которые несут выздоровление в малых дозах и смерть в больших: омела и клещевина, белена и красавка, мак и лютик, полынь и ландыш, дурман и наперстянка -- право же, их множество! Отравиться можно и сулемой, и кислотами -- но они оставляют характерный след на губах -- черный, зеленый, рыжий. Я слышал, что в прошлом люди травились и хлебом, будто в него насыпали красавки, но не уверен - пустой слух это или действительно правда...
   -- Хлебом! -- я вздрогнула. -- А противоядия? Они есть?
   -- От чего-то -- да, но от большинства ядов -- нет. Впрочем, я не уверен, что могу ответить на твои вопросы верно -- все-таки я не аптекарь и не химик, всего лишь врач. Я храню кое-какие противоядия, -- добавил он поспешно, видно, опасаясь, что я опять разревусь, -- так что в нашем доме никому ничего не грозит.
   Плакать я больше не плакала, но его слова запали мне в душу. Если у Йоханнеса есть противоядия, то, наверное, у него есть и яды; ведь в тот вечер, когда мы лепили обманку из теста, он оторопел, когда я предположила, что он собирается отравить капитана. Дело было за малым: найти, где он их хранит.
   Столь самонадеянные мысли воодушевили меня, и когда представился удобный случай, я стянула у него из стола ключи от шкафов и, оправдывая себя лишь благим делом, принялась копаться в его вещах: письма, перевязанные лентой, дневники за разные годы -- на каждой тетради была аккуратная белая наклейка с латинскими цифрами -- оказывается, доктор бережно хранил свои воспоминания! Мне было до полусмерти любопытно, что он писал обо мне и об окружающем мире, но все-таки я переборола себя и не стала заглядывать в его записи.
   Настоек, пилюль и порошков у Йоханнеса на полках стояло много, и хоть среди них царил почти армейский порядок, я растерялась. Надписи на латыни ставили меня в тупик, а за темным стеклом бутылок все пилюли, настойки и порошки выглядели одинаково. После мучительных раздумий я записала угольком на промокательной бумаге их названия, чтобы потом свериться с книгой о лекарствах. Книгу я намеревалась попросить посмотреть в лавке; не стоило тревожить доктора лишний раз, он мог бы догадаться, что я задумала. Позже на кухне я тайком переписала свои торопливые заметки -- уголь легко стирался и пачкался, -- и добавила к ним те ядовитые растения, о которых рассказывал Йоханнес, чтобы не забыть в нужный момент.
   К счастью, мое вторжение осталось незамеченным, но мне было неловко глядеть в глаза моему спасителю. Все получалось как-то неправильно. Пусть меня и обуревало чувство справедливости, но ложь близким людям причиняла мне боль; я чувствовала себя предательницей и опять начала избегать доктора. На этот раз он уже не пытался выяснить, что со мной, и вел себя так, будто не произошло ничего особенного.
   У дома Штауфеля я теперь частенько появлялась, будто бы спеша по делу. Я изучила его примерный распорядок дня, видела гулящих девиц, которых он приводил к себе, знала, у кого он заказывает провизию, и кто точит на него зуб из-за долгов. Мне казалось, что я почти невидима, но один раз гнетущее ощущение чужого взгляда на затылке не покидало меня, пока я не вернулась домой.
   В тот вечер после того, как я помогла Йоханнесу, вскрывавшему гнойник на пальце у ругавшегося на чем свет стоит грузчика, и убралась в его кабинете, к нему явился поздний гость. Я была занята на кухне, и дверь отворял Мартин; оттого, кто именно к нам явился, осталось для меня тайной. В последнее время мне нравилось чистить и убирать, словно чистота вокруг отмывала и душу, упорядочивала мысли, да и время текло быстрей. Петер грыз прошлогодние тыквенные семечки, задумчиво зажимая каждое в лапе, прежде чем расколоть его крепким черным клювом, и кидал шелуху прямо под стол. Я думала прогнать его, чтобы не мешался, но всякий раз, как я грозно приближалась к нему, он опасливо приседал, пятился, умильно топорща перья, и принимал вид безобидный и милый, словно был не вороном, а горлицей.
   -- Значит, ты - девушка, которая прибирает за мертвыми, -- утвердительно прозвучало за моей спиной, пока я протирала стол. Гость вошел бесшумно, и по моей спине отчего-то побежали мурашки.
   -- Да, господин, -- я обернулась и, не поднимая глаз, присела, тайком вытерев руки о тряпку. Меня не удивило его появление -- иной раз меня звали помочь усопшим и на улице, и на ярмарке.
   -- Посмотри на меня, -- приказал он.
   Я послушалась. Меня встретил холодный, оценивающий взгляд серых глаз, и он точно завораживал: я не могла, не смела отвернуться. Это был человек из комиссариата капитана, который вернул мне чепчик. Тот самый, чей обрывок кружева я нашла на месте преступления. У меня мелькнула мысль, что он пришел меня убить, но я не могла выдавить из себя ни слова.
   Удовлетворившись моим видом, гость сделал мне знак отмереть, и я попятилась назад.
   -- Чего вы хотите? -- язык слушался меня плохо.
   -- Не дрожи, -- велел он и отряхнул треуголку. Этот жест успокоил меня больше, чем любые его слова. -- Ты прибирала в доме убитой шлюхи.
   Я кивнула.
   -- Что ты видела там?
   -- Все, как обычно, господин. Мертвая женщина. Кровь. Мухи.
   -- Ты очень хорошо прибираешь, -- с намеком сказал он.
   -- Благодарю, господин.
   Мы опять замолчали. Мне казалось, он думал, что я буду его шантажировать, вымогать деньги своей находкой, но я не собиралась даже заикаться о ней. Пусть лучше считает меня дурочкой. Хрустнула тыквенная семечка, и я вздрогнула.
   -- Что сделает девица, если найдет ценную вещь? -- буднично и неожиданно спросил мой гость.
   -- Если глупа, то оставит себе и будет ей хвалиться, -- ответила я, цепляясь за передник, как утопающий -- за соломинку. -- В другом случае -- найдет хозяина, и они полюбовно договорятся.
   -- А если это вещь тайная?
   -- Сохранит эту тайну, -- без запинки сказала я и наконец-то смело поглядела на гостя. Край его рта дрогнул, будто в усмешке, и он надел треуголку на голову, выпустив облачко пудры от волос. Из кармана он достал маленький кошелек-колбаску, набитый монетами, и бросил его на стол. Петер испуганно шарахнулся в сторону и закаркал.
   -- Если что-то узнаешь об убийстве, расскажешь, -- велел гость. -- Передашь, что у тебя есть новости, хозяину мудрой совы.
   Мне хотелось спросить его, отчего он думает, что меня интересует это убийство, и, видно, эти мысли отразились на моем лице, потому что гость добавил:
   -- Ты не умеешь скрываться в толпе, когда пытаешься следить. Не женское это дело.
   Я покраснела до жара в щеках и не нашла достойного ответа. Гостю он, впрочем, был и не нужен -- он преспокойно прошел мимо меня и вышел с черного хода во внутренний двор дома.
   В кошельке лежала такая сумма, которую я могла заработать за месяц, и то, если бы трудилась днями и ночами. Я пересчитала монеты дважды, а потом спрятала, чтобы не пускаться в объяснения, откуда у меня деньги. Хозяин мудрой совы тоже вызвал у меня немало вопросов, но потом я догадалась, что таинственный гость подразумевал владельца кабака "Зерцало познания", на вывеске у которого красовалась сова, глядевшая в зеркало. Другое дело, что говорить мне ему было нечего, и, положа руку на сердце, я никак не могла взять в толк, какое ему дело до всей этой истории.
   Я стала вести себя осторожней, насколько могла, но моего стремления к справедливости это происшествие не умалило. Толстый латинский словарь с грамматикой и расхожими выражениями мне все-таки пришлось купить, якобы для моего хозяина, чтобы не вызывать лишних подозрений у книгопродавца, но он все равно удивился и то и дело ехидно переспрашивал, точно ли мне нужна именно эта книга и не путаю ли я ее со сборником рецептов? Понятное дело, девица в книжной лавке похожа на белую ворону, но его успокоили деньги -- почти два флорина, которых не могло быть у служанки, и лишь меньшую часть из них я скопила сама. Я придумала, что если кто из домашних найдет у меня книгу, то надо сказать, будто это подарок доктору Мельсбаху на именины, и она продавалась с уценкой, но, на мое счастье, мне искусно удавалось ее спрятать, и госпожа Тишлер ничего не заподозрила. Читала я по ночам, при тусклом свете очага -- трату дров и угля мне было объяснить проще, чем причину, по которой свечи кончаются так быстро, -- и в течении недели смогла перевести все, что переписала у доктора. Кроме безобидных пилюль от поноса и лихорадки, в шкафчике у него стояла настойка красавки, о которой он говорил, как о яде, и я запомнила ее название так сильно, будто кто-то высек его в моей душе. Вот оно, мое возмездие, в маленькой темной бутылке. Но как подобраться к Штауфелю?
   Последний вопрос сильно мучил меня, я никак не могла придумать, как войти в его дом. В отчаянии я перебирала самые дикие возможности: притвориться гулящей девкой, упасть на его пороге, будто бы в коликах, опять переодеться мальчиком и принести ему отравленного вина... Но все было не то. Он мог узнать меня, мог столкнуть с порога, мог подарить вино кому-нибудь другому.
   В ту же неделю каждое утро на пороге черного хода стали появляться свертки: то заводной медведь, который потешно поднимал лапы и падал на колени, будто умолял простить, то искусно раскрашенные кавалер с дамой, застывшие в танце: он склонился перед ней, сняв треуголку, а она прикрылась веером, то деревянный цветок, то птичье гнездо с механической птичкой внутри... Я знала, от кого они, и мне было больно от этих подарков, потому все игрушки я надежно прятала подальше. Иштван так и не понял, отчего я отказываюсь его видеть, и от этого было еще хуже. В воскресенье он написал мне письмо, что надолго уезжает из Вены на север, сначала во Франкфурт, колыбель императоров, потом в Берлин, к королю Фридриху, а оттуда, быть может, в далекий Петербург или Стокгольм. Он писал, что скучает по мне и что хотел бы, чтобы я поехала с ним. Он упомянул, что между нами есть одно препятствие, но поговорить о нем нужно с глазу на глаз, не в письме, и если я все еще люблю его, то он будет ждать меня сегодня в церкви, на нашем обычном месте. Как сладко ложились его слова на бумагу! О дальних странах и тамошних чудесах он писал так, что захватывало дух, и хотелось увидеть собственными глазами чужие земли, попробовать неведомые яства -- наверное, там было хорошо, лучше, чем здесь. Мне хотелось ему поверить и уехать с ним, без оглядки оставив все и вся, но я уже слишком далеко зашла в своей мести, да и про его жену не забыла. Письмо я выбросить не смогла и спрятала у себя, но, чтобы вытерпеть и не идти на встречу, упросила госпожу Тишлер взять меня на благотворительный церковный вечер, где она должна была позаботиться об угощении. Я помогала делать закуски и раскладывала их по подносам, которые выносили прихожанам нашей церкви после проповеди, но все равно -- каждые пятнадцать минут я думала об Иштване и о том, что он ждет меня, поглядывает на часы, надеется, что я покажусь в толпе, и во рту у меня было остро и горько, будто я разгрызла сушеную перчинку. После угощения играли произведения придворного капельмейстера, переложенные для клавира, флейты и виолы; торжественная и пышная музыка казалась холодной и отстраненной, не подхватывала с собой, но окатывала ледяной волной отчуждения: "Не тебе судить о ней", и на душе становилось еще гаже.
   Ночью я плохо спала, и меня разбудили раньше рассвета, чтобы позвать к постели умирающего старика, еще недавно полного сил. Умирать он не хотел, хоть и мучился от неизлечимой болезни желудка, из-за которой его мучила гнилостная икота и невыносимые боли; упорства ему хватило до середины следующего дня, пока он все-таки не смирился и не разрешил священнику войти. Все это время я дремала в зале у входной двери, привалившись щекой к чьему-то тяжелому шерстяному плащу, и время от времени мне начинал сниться сон, что я еду в почтовой карете куда-то на север, пока стоны и ругань сверху не возвращали меня назад, в темную, закопченную прихожую.
   Иштван уехал.
   Дома госпожа Тишлер отдала мне его последний подарок: на этот раз это была не игрушка, а маленькая шкатулочка из дерева и бронзы. На ее дне лежала сложенная бумажка, но не письмо, нет. Последним, что он хотел мне сказать, видно, отчаявшись увещевать собственными словами, оказалась цитата из второго послания апостола Павла к жителям Коринфа: "нас почитают обманщиками, но мы верны; мы неизвестны, но нас узнают; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но многим обладаем". Эти вечные слова относились к нам двоим, к нашим судьбам, которые столь изломались за эти годы. Эта записка была для меня признанием в любви, мольбой о прощении, надеждой на новую встречу, и я благоговейно оставила ее на дне шкатулки. Бедный Иштван не знал, какой я стала.
  
   Глава двадцать шестая
  
   Через несколько дней я опять пошла к дому Штауфеля, будто увидеть его означало приблизиться к решению моей загадки. На этот раз я выбралась вечером, уже после ужина, предупредив об уходе лишь Мартина; слова загадочного незнакомца о том, что я слишком заметна, все еще звучали в моей голове. Я давно не выходила на улицу одна так поздно, и теперь мне казалось, будто я попала в некую круговерть болезненного веселья, где под видом золота продавали глиняные черепки, а под парчой скрывалось дешевое тряпье. Почтенные люди уже давным-давно заперлись в своих домах, и на улицах встречались только гуляки, девицы легкого поведения, бродяги и нищие; разве что еще изредка по широкой улице проезжал богатый экипаж, разгоняя прочь прохожих, -- для молодой поросли аристократов день часто кончался далеко за полночь. Там нестройно распевали песню, здесь ссорились над разбитой бочкой пива, и мне пришлось перепрыгивать через пенистую реку, чтобы не испачкать туфли.
   За углом мне попалась подвыпившая компания юнцов: они галдели, как грачи, и собирались драться на шпагах прямо посреди улицы. Я хотела отступить назад, чтобы обойти их другой дорогой, но меня заметили, и один из них нахально стянул с моих плеч платок, чтобы заглянуть в вырез платья, а второй заявил, что не пропустит меня, пока я не поцелую каждого из них. Он пошатывался и все время пытался схватиться за меня, приговаривая о милой служаночке. На мое счастье, они легко отвлекались, и, когда драчуны обнажили оружие, я улизнула, оставив им на память кусочек ткани, - иногда такие развлечения заканчивались плохо для жертвы: побоями, насилием и даже смертью; как-то мне пришлось обмывать несчастную девицу, которая задержалась на свою беду у подруги. Почти тут же я свернула в переулок, чтобы скрыться от их глаз, и увидела женщину, закутанную в плащ; она медленно шла мне навстречу, но вовсе не походкой шлюхи, которая присматривается к кавалеру, а неуверенным шагом неожиданно ослепшего человека.
   -- Подожди, -- окликнула я ее шепотом, когда мы поравнялись. -- Не стоит выходить. Там дурная компания.
   Мне показалось, что она не услышала меня, потому что даже не повернула головы в мою сторону, но незнакомка остановилась.
   -- Благодарю, -- произнесла она ломким, знакомым голосом, и мне неожиданно стало жарко.
   -- Госпожа... -- у меня перехватило дыхание.
   Могла ли я ошибиться? Могла ли не узнать мою баронессу, которая шла пешком по улице в одиночестве, как последняя служанка? Она безучастно взглянула на меня, и, да, это было лицо моей госпожи, которая не отвернулась от меня даже после тюрьмы. Она выросла, переменилась, и пропали ее напористость и пыл, которые иной раз меня так пугали.
   -- Это я... Камила.
   После моих слов ее взгляд ожил, и она выпростала руку из-под плаща, чтобы дотронуться до моего плеча.
   -- Ты жива? -- требовательно спросила она, и я невольно заулыбалась такому глупому вопросу. Баронесса тоже усмехнулась оговорке и убрала руку. -- Жива... Я думала, тебя больше нет. Почему ты не пришла ко мне, когда вернулась за вещами?
   -- Не могла, -- я вспомнила давнишнюю безобразную драку на пороге дома и вздрогнула от омерзения.
   Она обняла меня за шею, уткнувшись в плечо. От нее пахло теми же духами, как и раньше, и запах возвращал меня в прошлое, когда я была еще несмышленой служанкой. Я поколебалась, прежде чем обнять ее в ответ -- имела ли я на это право? -- и погладила ее по голове, точно она была младше меня, а не наоборот.
   -- Что вы здесь делаете, госпожа? Одна, ночью?
   -- Меня ждут карета и служанка, -- туманно ответила она, не отстраняясь. -- А ты? Ты ведь не вернулась к прежнему занятию?
   -- К прежнему?.. -- я удивилась, но потом поняла, что она подразумевала. Ведь меня ославили шлюхой после тюрьмы. -- Нет. Я никогда этим не занималась.
   -- Жаль, -- протянула баронесса и, наконец, отпустила меня.
   -- Почему, госпожа? -- глупо спросила я.
   -- Мне бы пригодился совет опытной женщины, -- хмуро ответила баронесса. Я уставилась на нее.
   -- Но в-вы же... В-вы... -- от внезапности я даже стала заикаться. Неужели моя госпожа попала в беду и теперь носит под сердцем ребенка? Она коротко кивнула, будто прочла мои мысли.
   -- А... -- я хотела спросить про родителей и про отца, но опять не смогла произнести ничего внятного.
   -- Никто ничего не знает. Бог весть, отчего я говорю это тебе! Должно быть, наша встреча не случайна. Пойдем, Камила, проводи меня, -- приказала она, и я не осмелилась ослушаться.
   Мы шли рядом, и баронесса держала меня за руку, как будто давнюю подругу, и мне льстило, что знатная девушка считала меня сейчас почти ровней.
   -- Тебе повезло, что твои амуры закончились тогда ничем, -- жестко сказала она. Мысли у баронессы вертелись вокруг своей беды, и я не могла ее за это осуждать. -- Хотя тебе было бы легче, с хорошим приданым служанка может выйти замуж и прикрыть грех. Не пойму только, отчего ты тогда начала выгораживать конюха, его все равно повесили. А вот что делать мне... Я думала о бабке, которая может помочь выгнать плод, но ей нужны деньги, много денег, и я могу умереть. С повитухой та же история -- и что потом делать с младенцем? Утопить? Отдать на воспитание? Скоро я не смогу ничего скрывать -- говорят, что после жесткого корсета рождаются уроды, и это будет двойной позор для семьи, особенно сейчас, когда отец так рассчитывает выдать меня замуж за сына гофмайстера.
   -- А ваш любовник, госпожа? -- тихо спросила я.
   -- У него нет денег, -- отрезала она. -- Больше того, он сказал, будто это моя беда, не его, ведь меня никто не заставлял прыгать к нему в постель. Я боюсь, что моя служанка проговорится матери об отлучках и обмане. Сейчас я якобы в церкви.
   -- Вы любите его?
   Баронесса долго молчала и сосредоточенно глядела на мостовую, будто боялась с каждым новым шагом провалиться в преисподнюю.
   -- Не знаю.
   Она сжала мою руку.
   -- Должно быть, да. С тех самых пор, когда -- помнишь? -- мы встретили моего брата вместе с ним на дороге. Ты была такая потешная в тот день! Славное время... Но, может быть, и нет. Я бы хотела, чтобы он умер.
   Моя госпожа казалась спокойной, пока говорила эти страшные слова, но я знала ее и знала, какое темное смятение мечется в ее душе. Я пыталась представить себя, чтобы сделала в такой беде, и не смогла: засада со всех сторон и некому довериться, и некого попросить о помощи.
   -- Но от его смерти для меня, увы, ничего не изменится, -- добавила она после долгого молчания.
   -- А вы хотели бы выйти за него?
   -- Раньше хотела. Тогда я была совсем глупенькой. Но сейчас это будет мучением и опять обернется позором. Отец мог бы заставить его жениться... -- она замолчала и неожиданно растерянно спросила, растеряв всю свою жесткость и уверенность. -- Но что же теперь будет?
   -- У моих хозяев нет детей, -- медленно начала я, хотя не была уверена, что господин и госпожа Тишлер хотели бы завести ребенка. Госпожа умилялась младенцам и маленьким детям, но одно дело любоваться на них издалека и совсем иное -- ухаживать за ними днями и ночами. Уж я-то помнила, как это иногда утомительно! -- Я могла бы поговорить с ними, и они возьмут вашего младенца, -- баронесса жадно слушала меня и даже остановилась. -- Еще у меня есть друг доктор, -- это прозвучало так двусмысленно, что я покраснела, но надеялась, что ночью мой жар не слишком заметен. -- Он очень хитроумный. Может быть, он поможет вам уехать от родителей? Придумает какую-нибудь болезнь, которая требует долгого лечения, и вы спокойно родите где-нибудь. А потом вернетесь домой.
   Баронесса глядела на меня, и в свете фонаря мне показалось, что у нее на глазах выступили слезы. Она ничего не говорила, и я смутилась и потупилась, что осмелилась предложить ей такой ненадежный и глупый план.
   -- Похоже, тебя действительно прислала Пресвятая Дева, Камила, -- просто сказала она, когда молчание слишком затянулось. -- Ты -- мой ангел.
   Я покачала головой, но мне были приятны ее слова.
   -- Если бы вы знали, о чем я сейчас мечтаю, вы бы так меня не назвали.
   -- И о чем же? -- с легкой усмешкой спросила она, будто не ожидала от меня ничего серьезного.
   -- То, что я говорила судье, -- правда, -- с запинкой произнесла я, опасаясь ее гнева. -- Этот убил мою подругу. Я очень ее любила. Мне хочется, чтобы он понес наказание, но все верят ему, а не мне.
   -- Хорошую подругу? -- ревниво спросила баронесса.
   "Самую лучшую", - подумала я, но вслух лишь сказала:
   -- Тогда -- да, пока не встретила вас.
   -- И что ты хочешь сделать? -- с болезненным любопытством спросила она, словно подозревала меня в том, что я намереваюсь затащить его в постель и зарезать.
   -- Вы никому об этом не расскажете?
   Баронесса перекрестилась, не сводя с меня напряженного взгляда. Я наклонилась к ее уху и шепнула:
   -- Я хотела его отравить.
   -- Безумная! -- баронесса схватила меня за вторую руку. -- Ты хочешь, чтобы тебя казнили, как отравительницу и выставили твое тело всем в назидание? Не делай этого.
   Я пожалела о том, что рассказала ей, но было уже поздно, не в моих силах вернуть слова назад. Она заметила, что я переменилась в лице, и ласково потрепала по щеке.
   -- Не хмурься, Камила. Мы сделаем иначе.
   Мы? Я уставилась на нее, и моя госпожа прижала палец к губам, призывая к молчанию. Она улыбалась, и мне стало не по себе от темного предчувствия.
   -- Нет, ты делай, что задумала, -- баронесса говорила так тихо, что я едва ее слышала. - Ты достанешь яд, но яд медленный, убивающий за несколько часов. Но еще найди настой рвотного корня.
   -- Зачем?
   -- Очень просто, глупая. Ты будешь служанкой на нашем свидании и угостишь его отравленным вином, -- я открыла рот, чтобы возразить, но она властно прикрыла его мягкой ладонью. -- Мы скажем ему, что у нас есть противоядие. И мы дадим его, если он признается в своих преступлениях. Я буду свидетелем его слов, и моего свидетельства будет достаточно, чтобы отправить его на виселицу. Согласна?
   Я промолчала. А что, если баронесса хочет этим воспользоваться, чтобы женить его на себе? По ее напряженному лицу можно было гадать о любой причине, но она предлагала надежный способ подобраться к Штауфелю.
   -- Как низко я пала, -- неожиданно рассмеялась она. -- Стою на улице, брюхатая от негодяя, одна, и рассуждаю об темных делах! Пойдем-ка отсюда, чтобы не привлекать лишнего внимания, а то нас примут за шлюх.
   Я покорно поплелась за ней, глядя себе под ноги. Она убыстрила шаг, захваченная мыслями, и поспеть за ней было трудно.
   -- У тебя есть время подумать, -- по тону баронессы я поняла, что говорила она совершенно серьезно. -- Он не умрет, но признается и пойдет под суд.
   -- А если нет? -- наконец вставила я. -- Если мы не сможем его заставить?
   -- У тебя одной, может, и не получится. Наверняка не получится, -- нетерпеливо отмахнулась она. -- Но я его сломаю. Мне нужно это сделать. Где ты сейчас живешь?
   Я назвала ей номер дома и переулок и призналась, что сейчас мне приходится обмывать и прибирать покойных. Баронесса поморщилась, но не отстранилась - она полагала себя выше любых страхов, особенно страхов и брезгливости, присущих людям темным, и теперь я узнавала ее прежнюю.
   -- Далеко, -- обронила она задумчиво. -- Что ж, я даю тебе время подумать до следующей субботы. Мать с отцом должны уехать, и я смогу отлучиться. В воскресенье в Хофбурге будет придворный день после проповеди... Но это ничего, это мелочи. Жаль, что ты больше не моя служанка, Камила. Даже пустой разговор с тобой придал мне сил и желания жить дальше. Своей бедой мне не с кем было поделиться.
   -- И мне, -- негромко шепнула я. Баронесса услышала и повернулась ко мне: на лице у нее играла улыбка. Она опять обняла меня, и я с запоздалой обидой подумала, неужели это действительно был лишь пустой разговор?
   -- Ты подарила мне надежду, Камила, -- серьезно сказала она. -- Ты поможешь мне, и я помогу тебе.
   Мы сговорились встретиться у церкви, в субботу, в три часа дня, чтобы обговорить все наши дела окончательно. Я проводила ее почти до самой кареты и внутри у меня поднималась радость: моя госпожа доверилась мне, и она сняла с моих плеч страх перед Богом, что я погублю свою душу окончательно. Пожалуй, впервые после последней встречи с Иштваном я видела будущее в ярких цветах.
   В следующие дни я осторожно заговаривала с госпожой Тишлер о детях и младенцах, и если вначале она вздыхала и жаловалась, что небеса не благословили их с господином наследниками, то потом уже начала подозрительно на меня поглядывать.
   -- Тебя по утрам не тошнит? -- неожиданно обеспокоенно спросила она. Я взглянула на нее с нескрываемым удивлением.
   -- Нет.
   -- А вкусы? Вкусы не поменялись?
   Я пожала плечами. С нашим скудным рационом выбора все равно особо не было. Может быть, мне и понравилось бы есть различные бланманже и мармелад до упоения, но проверить я не могла.
   -- Господи милосердный, -- госпожа Тишлер покраснела. Она отложила шитье и взяла меня за руку. -- Это я во всем виновата. Он от капитана или от того юноши, что заходил к нам? Но ты не бойся, я что-нибудь придумаю. Мы возьмем его на воспитание... Я думаю, господин Тишлер не будет возражать. Или ты хочешь замуж за своего кавалера? Зачем же ты его прогнала? Может, он не был бы хорошим мужем - уж больно весел и себе на уме, но, чтобы прикрыть грех перед Богом и людьми, почему нет?
   Теперь пришла моя очередь краснеть.
   -- Нет-нет, со мной все хорошо, -- быстро вставила я. Мне больно было слышать про Иштвана. -- Беда у моей подруги. Она хорошо заплатит тем добрым людям, которые возьмут ее ребенка на воспитание.
   -- У подруги? -- переспросила госпожа Тишлер, и я запоздало вспомнила, что она никогда не видела, чтобы я с кем-то водилась. -- Да, конечно, у подруги. Как я уже сказала, мы примем дитя, чтобы подруге не пришлось краснеть. Только пусть она не вздумает утягиваться! Ей нужно сшить полукорсет, если у нее такой же размер, как у тебя, то я могу это сделать сама. И пусть она не таскает тяжестей, если только не хочет помереть вместе с дитем.
   Я кивала, выслушивая добрые наставления. Кажется, госпожа мне ничуть не поверила и все-таки решила, что это я буду рожать без мужа и без семьи. Мне нравились младенчики -- забавные, беззубые, улыбчивые, с пушком на голове, но теперь, без Иштвана, мне не хотелось и думать о том, что у меня будут дети. Я представила, каким бы мог быть наш ребенок, и мне стало так печально, так тускло на душе, что я чуть не заплакала.
   -- Ну-ну, не надо плакать, -- госпожа Тишлер обняла меня; она сама почти рыдала. -- Что ж, всякое случается, а в таких делах пирожок печется скоро. Прости меня, если можешь, девочка... Я толкнула тебя на этот путь.
   -- Вовсе нет, -- честно ответила я, но правда заставила ее залиться слезами от моего великодушия.
   Другая хозяйка не терзалась бы угрызениями совести и первым делом избила бы меня, а потом бы выгнала на улицу, чтобы позор не пал на ее дом. Я утешала госпожу, как могла, но слезы из ее глаз лились и лились, и когда она все-таки прекратила плакать, лицо у нее распухло, и вся краска смылась.
   -- Хочешь, я поговорю об этом с доктором? -- предложила она. -- У него есть знакомые повитухи.
   -- Я сама с ним поговорю, -- от предстоящего разговора мне стало дурно. Вдруг и Йоханнес подумает, что я такая гулящая? Госпожа Тишлер вздохнула и вытерла слезы кончиком платка. Сегодня я не стала разубеждать ее, что помощь нужна не мне -- этот разговор можно было отложить на потом.
   Перед Йоханнесом лукавить я не стала и выложила все, как есть: и о баронессе, и о ее трудном положении, не раскрывая, конечно, имен. Ему моя идея не слишком понравилась -- она была куда как рискованней простого розыгрыша, как было с капитаном; здесь можно было поплатиться и именем, и практикой, и головой, но я так умоляла его о помощи, что, в конце концов, он неохотно сказал, что подумает, как нам быть. В его устах это означало согласие. Единственным его условием было назвать имя баронессы, и после он поинтересовался: откуда я ее знаю. Мне пришлось сознаться, что я прислуживала в их доме и нечаянно встретила бывшую хозяйку на улице; на мое счастье, он не стал интересоваться подробностями, потому что лгать ему еще больше у меня не хватило бы сил.
   -- Ты очень скрытная девица, Камилла, -- то ли с осуждением, то ли с одобрением проговорил Йоханнес, и я не нашлась, что ответить.
   -- Я вас очень люблю и уважаю, -- пробормотала я и густо покраснела. -- Вы сделали для меня так много...
   Кончик его тонкого носа порозовел, будто доктор смутился моим внезапным признанием.
   -- Ты можешь доверять мне, -- серьезно и тепло сказал он и защелкнул чернильницу, чтобы чернила не высохли. Я застала его за ведением дневника, но Йоханнес не стал меня выгонять.
   Я глядела на его пальцы, которые могли быть и беспощадными, когда он брал в руки хирургический нож, и ласковыми, когда он ощупывал больное место, и мне казалось, что я не стою даже пылинки с его старого домашнего халата. Я была темным пятном в этом добродушном и безалаберном доме скорби, где каждый переживал тяжелые времена с улыбкой, не скрывал ничего, что таилось на сердце. Меня подмывало рассказать ему о себе все; мне казалось, что доктор не стал бы меня осуждать. Я даже собралась с духом, но потом вспомнила, как пыталась добиться справедливости у судьи, и вся моя смелость вышла наружу вместе со вздохом.
   -- Я вам доверяю, -- застенчиво сказала я. -- Простите меня.
   -- За что?
   -- Я не такая хорошая, какой хотела бы быть.
   -- Ты удивительная, Камилла. Иногда ты рассуждаешь, как умудренная опытом женщина, а порой говоришь, будто глупенькая пустоголовая девица. Мне не за что тебя прощать.
   После этого разговора сделать последний шаг оказалось почти невозможно. Но все-таки я опять залезла в его шкаф и забрала настойку рвотного корня и настой красавки, который Йоханнес рекомендовал при грудной жабе и поносе, одновременно предостерегая, что чрезмерная доза может вызвать сильное воспаление и даже смерть. У меня дрожали пальцы, когда я опускала пузырьки в карман, и мне казалось, что по всему дому разносится их звяканье, пока я несла их спрятать. Но никто ничего не заметил, и вечером я исступленно молилась Заступнице, умоляя ее о прощении.
   Госпожа Тишлер теперь редко оставляла меня в одиночестве и очень огорчилась, когда я сказала, что в субботу хочу сходить на проповедь одна. Она надавала мне наставлений, как мне следует держать себя и как ходить, чтобы не повредить ребенку. С господином гробовщиком она поговорила в первый же вечер, и тот с легкостью согласился принять чужое дитя. "Один лишний рот погоды не сделает, -- таковы были его слова, -- а так, глядишь, вырастет нам помощник или помощница; не так одиноко будет стареть!" Я воспряла духом, теперь мне было что рассказать моей госпоже и укрепить ее надежду.
   В церкви я увидела нарядную и накрашенную баронессу издалека. Она чинно сидела на краю скамьи, опустив голову, но мысли ее явно были далеко отсюда. Я прошла мимо нее к алтарю, чтобы поцеловать ступни святой Катерине и назад; она будто не заметила меня, но вскоре подошла ко мне, закутанная в теплый плащ, и вывела меня на свежий воздух. Здесь мы скрылись в темноте узких переулков, где пищали голодные бурые крысы и валялись гнилые доски и обломки камней, и она шепотом расспрашивала меня о новостях. Я коротко рассказала ей, что все достала, и договорилась с добрыми людьми и с доктором о ее судьбе, но ей придется все же придумать, как познакомиться с ним. Отрава и противоядие были у меня с собой, и я тайком показала ей оба пузырька. Баронесса отругала меня за то, что я назвала ее имя, а потом расцеловала и призналась, что никто и никогда не делал для нее столь многого.
   -- Все изменилось, Камила, -- шепнула она. -- Мы сделаем все задуманное сегодня, сейчас. У меня так мало времени, что не стоит медлить. Я боюсь, что родители перестанут меня отпускать одну; мать что-то подозревает. О свидании я уже уговорилась, и он снял комнаты и заказал вино. У нас есть час до назначенной встречи, и за этот час мы должны подготовиться.
   Во рту у меня пересохло, но возражать я не стала. В конце концов, рано или поздно мне пришлось бы это делать, отчего бы не сейчас?
   -- Ты ведь не боишься? -- требовательно спросила баронесса. Она жестко взяла меня за подбородок и заглянула мне в глаза.
   -- Нет, моя госпожа.
   -- Хорошо.
   Она отпустила меня, резко повернулась, чтобы пройти к выходу из переулка, и я последовала за ней, стараясь не наступить на крысу.
   С хозяйкой дома, где должно было произойти свидание, говорила я. Баронесса больше молчала и скрывала лицо, чтобы не выдать себя; старуха ничуть не была этому удивлена и, кажется, лишь немного огорчилась; многие из таких женщин потом вымогали деньги у девушек, угрожая рассказать о порочной любовной связи их родителям и друзьям. По мне, такое поведение было хуже ростовщичества. Не потому, что я охраняла святые узы любви, которыми бредят некоторые недалекие девицы, но лишь оттого, что часто раскрытие подобной тайны для девушки означало не только позор, но и побои, и дом греха, и голодную смерть, если ее родные отрекались от грешницы. Жертва ростовщика могла рассчитывать на то, что ее друзья не отвернутся от нее, распутница -- почти никогда. Я помнила девушек из дома мадам, и каждая из них была несчастна -- женщины, подобные содержательнице комнат, умножали эти несчастья ради собственной выгоды... Боюсь, что из-за этих мыслей я говорила с хозяйкой слишком резко, но баронесса одобрительно дотронулась до моего локтя, и я почувствовала, что ей нравится мой властный тон. Старуха проводила нас наверх и ушла, оставив свечу.
   Вино и еда уже стояли перед дверью комнаты, и я затащила их внутрь. Здесь было темно и убого: большая старая кровать с пыльным балдахином съедала большую часть пространства, у плотно занавешенного нестиранными шторами окна стоял трехногий столик с подсвечником. В углу прятался колченогий буфет, в котором стояла дешевая оловянная посуда, и мне пришлось протереть стопки и тарелки передником, прежде чем ставить их на стол. Пока я трудилась, накрывая стол, баронесса сбросила свои туфельки и легла на постель, положив руки на живот, спрятанный под лентами платья. Она глядела куда-то в сторону между стенкой буфета и стеной, и мне даже стало тревожно, что могло быть у нее на уме? Только сейчас до меня дошло, что она может сделать все, что угодно, любую глупость, и я не смогу ее остановить. Я поставила оба пузырька на стол, и мне не верилось, что в одном из них таится мучительная смерть.
   В комнате сверху послышался шум, там принялись двигать мебель, греметь кружками, кто-то чертыхнулся, уронив на пол такую тяжесть, что с потолка на нас посыпалась труха, и я вздрогнула -- каждый звук заставлял мои руки дрожать. Лестница заскрипела; бледная баронесса подскочила на перине. Мы переглянулись, и я увидела в ее глазах отчаянную решимость. Шаги замерли перед нашей дверью, но затем незнакомец заскрежетал ключом в соседней двери, и я медленно выдохнула, а лицо моей госпожи разгладилось.
   Не говоря ни слова, баронесса жестом велела мне открыть вино, и я не без труда вытащила пробку. Совершенно спокойно моя госпожа встала и взяла со стола стопку с криворогим оленем. Недрогнувшей рукой она откупорила пузырек с ядом и щедро добавила его на дно, а затем велела мне налить в нее вина. Я повиновалась и наполнила вином и ее стопку, чтобы не вызвать подозрений у Штауфеля.
   -- Спрячься за балдахином, -- велела мне баронесса, отщипывая кусочек сыра. -- Не выходи оттуда, пока я не прикажу.
   Она удивленно посмотрела на сыр в своих пальцах и положила его в рот. Руки у нее дрожали. Я сделала книксен в знак того, что поняла ее приказание, и она взяла меня за запястье. Баронесса молча глядела на меня, и уголок рта у нее неожиданно пополз вниз. Она глубоко вздохнула, и я увидела, что даже сквозь бледную краску для лица на ее лбу и над верхней губой проступил пот.
   Я устроилась в кровати, задернув балдахин так, чтобы оставить себе маленькую щелочку, из который было прекрасно видно стол. Здесь было тепло и душно, и я боялась расчихаться или, еще того хуже, уснуть. Баронесса по-прежнему мучила сыр, расковыривая его на мелкие кусочки; она сидела так, что ее лицо скрывалось в тени. Все мне казалось сном, мутным, тревожным сном, и, кажется, я даже задремала, но стук отворившейся двери заставил меня встрепенуться.
   Он пришел.
   Он не поздоровался с баронессой, но подошел прямо к ней, закрыв ее от меня. Она не поднялась ему навстречу и не проронила ни слова, пока Штауфель не опустился перед ней на одно колено и осторожно прикоснулся губами к ее пальцам.
   -- Я рад, что ты сменила гнев на милость, Коринна, -- его голос казался мне тусклым и безжизненным, лишенным человеческого чувства.
   -- Мы слишком тесно связаны, -- баронесса милостиво потрепала его по щеке, как любимую лошадку. Как она могла оставаться настолько спокойной? -- Конечно, я простила тебя -- и за всех твоих любовниц, и за ложь. Что толку злиться?
   Он засмеялся и обнял ее за талию, и я испугалась, что первым делом они пойдут к кровати. Моя госпожа поцеловала его Иудиным поцелуем в щеку, увернувшись от ласк, и подняла свою стопку с вином.
   -- Давай вначале немного выпьем, любовь моя. Мне не по себе сегодня.
   -- Боишься, что твоя тайна раскроется, прежде чем ты от нее избавишься?
   -- Пожалуй, -- тряхнула головой баронесса. Она пристально глядела, как он садится и берет в руку отраву, но Штауфель неожиданно поставил ее назад.
   -- Почему ты так на меня смотришь? -- поинтересовался он, но я почувствовала в его голосе подозрение.
   -- Как?
   -- Взглядом повара, который примеривается зарезать курицу. Что ты задумала?
   -- Тебе ответить честно?
   -- Да, -- жестко сказал он.
   Баронесса помедлила, пока я покрывалась холодным потом, а затем с легкостью солгала голосом виноватого ребенка:
   -- Заставить тебя жениться на мне.
   -- Жениться... И потому подсыпала дурманящего зелья в вино? Или капнула туда крови?
   Он был проницателен, и я пожалела о том, что баронесса не дала мне пистолет. Если она сейчас сознается, все пойдет прахом.
   -- Дурачок, -- ласково сказала она и взяла у него из пальцев отравленное вино. Я похолодела, когда она поднесла его к губам и сделала большой глоток, но это успокоило его, и Штауфель принял у нее стопку и допил остатки. Что мне делать? Я вцепилась в покрывало: они оба выпили отраву!
   -- Паршивое вино, -- заметил он равнодушно. -- Сильно горчит. Ты голодна? Я -- нет, еды не хочу, но желаю кое-чего другого.
   Он дотронулся до ее корсета, но баронесса отвела его пальцы.
   -- Этого ты не получишь.
   -- Тогда какого дьявола ты позвала меня?
   -- Вино отравлено, Эберхарт, -- спокойно сказала она. -- У тебя остался час жизни.
   -- Что? -- переспросил он тихо, будто думал, что ослышался.
   -- Что слышал. И я не шучу.
   Он перегнулся через стол и ударил ее по лицу так, что голова моей госпожи дернулась и из носа потекла кровь, блестевшая в свете свечи, как глазурь. Баронесса почти мгновенно вытащила пистолет из складок платья и наставила на него.
   -- Безумная стерва! -- он опустил руку, и я впервые услышала в его голосе страх. -- Ты действительно сделала это?
   -- Да.
   -- Ты лжешь. Ты сама выпила его, -- он не сводил взгляда с пистолета. -- Зачем ты это сделала?
   Рука у баронессы почти не дрожала, но я видела, что ей было не по себе. Она не давала мне знака, и я не могла понять: почему.
   -- Ты убийца...
   Моя госпожа не успела договорить. Штауфель опрокинул на нее стол, и она выронила пистолет из рук. Негодяй схватил ее за плечи, и мне показалось, что он сейчас ее убьет. Что-то нехорошо и легко хрустнуло, как хрустит кость, и баронесса ахнула от боли. Не было времени рассуждать.
   -- Не трогай ее! -- я бросилась на него из-под балдахина, по-девичьи целясь ему в лицо и шею. Он обернулся и с легкостью перехватил меня, отбросив на пол. Из меня выбило весь дух, когда я ударилась спиной о ножку кровати, и в первое мгновение я никак не могла вдохнуть воздуха. Штауфель оттолкнул упавший пистолет под постель и наклонился ко мне.
   -- Опять ты, -- процедил он, и я увидела в его глазах ненависть и расчетливый интерес, как будто он уже размышлял, как избавиться от меня.
   -- Ты убил мою подругу, Аранку, -- выпалила я. -- Ты ее зарезал! Я все видела! Из-за тебя повесили невинного...
   У меня потемнело в глазах, и я прикусила язык, когда он стукнул меня головой о деревянный остов кровати. Рот наполнился кровью, и я видела его побелевшие глаза - кажется, яд не успеет подействовать, прежде чем он убьет меня.
   -- Отпусти ее, -- с трудом сквозь звон в ушах донесся до меня слабый голос баронессы. -- У меня есть противоядие. Я отдам его тебе.
   -- Отпусти ее и встань, -- скучно повторил мужской голос. Я была уверена, что у меня начались видения: надо мной блеснула сталь шпаги, и я увидела, как острый кончик дотронулся до горла Штауфеля.
   -- Я ничего не делал, -- хрипло сказал он. Глаза у него выкатились из орбит. -- Эта безумная шлюха все выдумывает. Она ничего не видела и не могла видеть. Заберите у второй противоядие! Я не хочу умирать.
   -- Никто не хочет умирать, -- равнодушно отозвался голос.
   Штауфель встал, и я с трудом повернула голову. Надо мной стоял давешний господин, который просил рассказывать ему все, что я знаю, а за ним маячила знакомая фигура. Йоханнес смотрел на меня то ли укоризненно, то ли сочувственно, и этот взгляд был хуже любой боли. Сильно пахло вином.
   -- Ты видела, как он убивал, Камилла? -- спросил меня нежданный спаситель.
   Я кивнула, а затем помотала головой.
   -- Я видела, как он ушел с моей подругой в комнату, а через десять минут она уже была мертва. Вся в крови, с перерезанным горлом. Это было в Буде, -- говорить мне было сложно.
   -- И я видела подобное, -- неожиданно вставила баронесса. Она поднялась, придерживая ладонью безвольно висевшее запястье правой руки. Должно быть, ей было очень больно, но она держалась очень прямо и гордо, несмотря на то, что кровь заливала ей подбородок и никак не останавливалась. - Я видела, как он убивал свою любовницу. Ты не знал, что я приходила к тебе в тот вечер, -- она холодно взглянула на него, и Штауфель грязно выругался. Мой спаситель заставил его отойти к стене, и ко мне присел Йоханнес. Он ласково ощупал мне голову и шею, чтобы удостовериться, что со мной все в порядке, и я не могла смотреть на него.
   -- А, -- коротко заметил безымянный господин. -- Я понял, о каком убийстве вы говорите, баронесса фон Эхт.
   -- Вы знаете меня? -- она удивленно приподняла бровь. -- Мне бы не хотелось, чтобы мои родители... Впрочем, уже все равно. Я тоже выпила яд. А противоядие мне не нужно.
   -- Оно вообще не нужно, -- мой добрый доктор потрепал меня по волосам. -- Я заметил, как кое-кто взял мои ключи от шкафа с лекарствами. А потом нашел записи, где были выписаны яды. На всякий случай я подменил их на настойку мела.
   Я жгуче покраснела.  
   -- В конце концов, я сам был так глуп, что рассказал Камилле о ядах, -- пояснил доктор оцепеневшей баронессе. -- Мне не хотелось, чтобы она брала на себя грех, и рассказал об этом господину Гренцеру, который очень интересовался моей девочкой гробовщика, -- он кивнул на моего безымянного знакомца. Тот не терял времени и связывал Штауфелю руки. Убийца уже не сопротивлялся и покорно позволял ему делать все, что тому вздумается.
   Йоханнес протянул моей госпоже платок, но она точно не заметила его жеста, и он стер с ее подбородка и губ кровь сам и заставил наклонить голову вниз, чтобы баронесса ненароком не задохнулась. Я кое-как поднялась, отдышавшись, и села на край кровати.
   -- Как вы узнали, где мы? -- хмуро спросила моя госпожа сквозь зубы, пока доктор осматривал ее запястье.
   -- Люди господина Гренцера следили за Камиллой, -- ответил Йоханнес. Он сосредоточенно огляделся, видимо, желал найти что-нибудь, что могло помочь закрепить кость. -- Боюсь, вам придется прекратить играть на музыкальных инструментах на какое-то время, баронесса. Я восхищаюсь вашей решительностью и смелостью, но не могу не осудить и вас, и Камиллу.
   -- Глупость это была, -- неожиданно подал голос господин Гренцер. -- Вашей девице стоило бы пойти ко мне, как я просил, и рассказать все честно, что она знает, и тогда бы обошлось без лишних жертв и шума.
   -- А куда вы его ведете? -- все обернулись ко мне, когда я задала тот вопрос, что больше всего волновал меня самое, и даже Штауфель взглянул со слабым интересом.
   -- Один мой друг, -- буднично сказал таинственный господин Гренцер, -- очень богатый и влиятельный человек, хочет побеседовать с этим юным господином с глазу на глаз. Юный господин кое-что сделал, чего делать не следовало, благодаря своим милым привычкам. Кстати, баронесса, думаю, вам очень повезло. Вы бы стали одной из тех девиц, которые отправились на небеса от его рук. И уверен, в ближайшее время. Может быть, даже сегодня.
   -- Ничего подобного, -- Штауфель затряс головой. -- Это все ложь. Мои друзья отомстят за меня. Бог за меня отомстит. Я ничего не делал. Вы ошибаетесь.
   -- Он будет наказан? -- настойчиво уточнила я, и господин Гренцер очень внимательно на меня посмотрел и еле заметно кивнул.
   -- Какая неожиданная кровожадность у моей маленькой служанки, -- совсем тихо сказала баронесса. -- Иди сюда, Камила.
   Я послушалась и подошла к ней, стараясь не проходить близко с убийцей. Она обняла меня за плечи здоровой рукой и прижала к себе.
   -- Прости меня, -- с трудом проговорила она. -- Я использовала тебя.
   Слышать от нее извинения было непривычно, и это был, наверное, первый раз, когда баронесса просила прощения.
   -- Если бы я не хотела этого сама, я бы не пошла с вами.
   Скрипнула дверь. Мы обернулись и увидели, что остались наедине с доктором; господин Гренцер, по обыкновению, исчез, не обронив ни слова на прощание. Мне не верилось, что все кончилось, что никто из тех, кто не должен был умереть, не умер, но почему-то я не чувствовала ни радости, ни свободы.
   Я помогла баронессе сесть на кровать. Она, кажется, чувствовала то же, что и я, -- опустошение, и на ее лице, напоминавшем маску из-за стертой краски и крови на губах и подбородке, отражалась усталость. Моя госпожа переменилась, все пережитое оставило на ней отпечаток, и хоть она была еще так молода, опытная старость уже коснулась ее.
   -- Мне надо чуть-чуть передохнуть, прежде чем идти домой, -- вяло заметила она. -- Вы так хитры, доктор-не-знаю-вашего-имени. Может, придумаете что-нибудь для моих родителей? Хотя больше всего мне хочется выложить им правду. Пусть они ссылают меня в глушь, за границу, куда хотят, чтобы скрыть свой позор...
   -- Мое имя -- Йоханнес Кризостомус Мельсбах. -- мой добрый доктор был, как всегда, учтив, несмотря на погром вокруг и минувшие страшные события. -- Мне странно видеть, что такая умная и сильная девушка неожиданно отчаялась, баронесса. Самое страшное уже позади.
   -- Нет, -- она наконец-то улыбнулась. -- Вы -- мужчина, и вам не понять, что страшно не встретиться лицом к лицу с опасностью, от которой кипит кровь. Страшно жить, как ни в чем не бывало, и знать, что истекает время. Я предпочитаю рубить все сразу, но здесь я бессильна. Даже вы успели подменить яд, а я хотела избавиться, если не от всех бед, то хотя бы от одной. Помните? -- моя госпожа с выражением произнесла длинную фразу на латыни, и Йоханнес кивнул.
   Он ответил ей тоже на латыни, и я отвернулась, чувствуя себя лишней. Да так оно, в целом, и было, чего уж там. Я принялась прибирать кавардак, чтобы занять себе руки и отвлечься от грустных раздумий, ведь вряд ли доктор простит меня после чудовищного обмана. Баронесса была права: ждать приговора невыносимо, но и услышать его невозможно, и я делала все так медленно, будто могла отсрочить неприятный разговор навечно. Они, казалось, забыли обо мне и уже беседовали, как давние друзья; наверное, это было знаком, что я могла -- нет, должна, -- уйти отсюда и больше не показываться им на глаза.
   -- Иди сюда, Камила, -- позвала меня баронесса, как будто услышала мои печальные мысли. -- Садись к моим ногам.
   Она баюкала перевязанную руку, и Йоханнес смотрел на ее лицо так, как никогда не смотрел на меня. Мне представилось, как он предлагает моей госпоже выйти за него замуж, и увозит ее из Вены на край света, чтобы никто их не нашел, но вместо того доктор спокойно заметил, что можно сказать, будто она неудачно упала на улице, а он помог ей, чтобы никто из ее родных не волновался лишний раз. Он добавил, что проводит ее, чтобы убедиться, что все в порядке, и меня опять что-то кольнуло, что-то, похожее на ревность. Нет, я не любила никого, кроме Иштвана, но слишком привыкла считать доктора своей собственностью, забывая о том, что у него есть свои желания, о которых я ничего не знала. Баронесса невесело засмеялась, но отказываться не стала. Я не решалась спросить у Йоханнеса, нужно ли мне идти с ним или я могу убираться на все четыре стороны.
   -- Вы же не будете ругать Камилу? -- с легким беспокойством спросила моя госпожа, когда я опустилась на пол. -- Она верная служанка, и это я подтолкнула ее на преступление.
   Мне было приятно, что она волнуется за меня, но я устала лгать доктору.
   -- Это не так, -- собственный голос показался мне излишне громким и хриплым. -- Я все решила раньше и сама.
   Йоханнес достал из камзола карманные часы и откинул медную потертую крышку.
   -- У нас есть еще немного времени, -- заметил он. -- Я бы хотел, чтобы Камилла рассказала о своей жизни -- с начала и до конца. Она ведь служила у вас верно?
   Баронесса кивнула.
   -- И вы знаете, где она росла?
   -- Нет. Я была очень удивлена, когда в доме начали шептаться о ее прошлом. Камила и дом греха... -- она пожала плечами.
   Я крепко зажмурилась, прежде чем начать рассказывать: ведь доктор наверняка изменит свое мнение обо мне на худшее. Но скрывать мне больше ничего не хотелось, и, мне казалось, я могла им доверять. Пока я говорила, я не щадила себя, безжалостно приоткрывая свою трусость и слабость. Я рассказала и о тетке, и о названном дяде, который продал меня, и о Марии, об Аранке и ее смерти, о Якубе и о первой встрече с капитаном, о побеге и доброй госпоже, о моем аресте, об Иштване-спасителе, о нашем путешествии по Империи, о своей болезни, о тетушке Амалии, о жизни в доме баронессы и о Гансе, о своих скитаниях после тюрьмы и голоде. Я рассказала и то, о чем не знал Йоханнес: о возвращении Иштвана и о своих глупых мечтах, о его предательстве и о моих переживаниях. Баронесса захихикала, когда я упомянула, как мы обманули комиссара, и взглянула на доктора почти с восхищением, а он покраснел от ее взгляда и потупился. Говорила я долго, и к концу у меня пересохло во рту, но попросить вина я не осмеливалась. Моя госпожа слушала меня, приоткрыв от удивления рот, а Йоханнес, напротив, мрачнел с каждым словом, так что чем дальше длилась моя речь, тем больше я уже не решалась поднимать глаз и уставилась на темное пятно, расплывшееся на полу.
   -- Надо же, -- прервала молчание баронесса, когда я замолчала. -- Я и не думала, что тебе довелось столько пережить. Ты казалась обычной домашней девчонкой, которую взяли по протекции. Как ты могла столько молчать? У меня бы не вышло -- я бы не стала терпеть такого обращения! -- похоже, она позабыла, что сама была не прочь покапризничать и иногда распустить руки. -- А твой возлюбленный... -- она возмущенно выдала французскую тираду, и Йоханнес укоризненно покачал головой, погрозив ей пальцем.
   -- Жаль, что ты не доверилась мне раньше, -- в свою очередь сказал он. -- Я бы мог попробовать помочь тебе по закону. Порой можно найти справедливости и этим путем, пусть не так часто.
   Я кивнула.
   -- Впрочем, без толку говорить о том, что могло бы быть, -- закончил доктор. -- Тебе выпало столько бед, что не каждый мужчина справился бы с ними.
   -- Мне теперь уйти? -- шепотом спросила я, и Йоханнес удивленно потер указательным пальцем переносицу, не сводя с меня глаз.
   -- Что за глупости? Конечно же, нет. Все останется, как прежде, только теперь тебе не придется ничего скрывать и стыдиться самой себя.
   Мне хотелось ему поверить, и я поверила, но, конечно, как прежде, уже ничего не было и быть не могло.
   Старуха внизу дремала в своем кресле, но, когда мы проходили мимо, она бросила на нас острый, подозрительный взгляд. Никаких следов господина Гренцера или Штауфеля здесь не осталось, будто все померещилось, как плохой сон.
   Мы проводили баронессу до дому, и мне пришлось подождать в церкви, пока доктор Мельсбах объяснит барону, что произошло с его дочерью. Вернулся Йоханнес уставшим, и от него сильно пахло сливовой наливкой, но он был совершенно трезв. В тот вечер мы долго гуляли по улицам, и я все говорила и не могла наговориться, совершенно утомив бедного доктора. К моему удивлению, он сам попросил у меня прощения за то, что у него не хватило смелости поговорить со мной начистоту, и он действовал за моей спиной. Стоит ли говорить, что я его простила? Я не могла его не простить.
  
   Глава двадцать седьмая
  
   Госпожа Тишлер сильно на меня обиделась, когда я призналась ей, что вовсе не ношу под сердцем ребенка, и что взаправду рассказывала ей о подруге, но после иные заботы охватили ее: несмотря на почтенный возраст моей хозяйки, Пресвятая Дева принесла ей подарок, и они с господином Тишлером теперь готовились к появлению долгожданного наследника. К нам часто начали захаживать соседки, которые давали госпоже советы, по дому были разбросаны куски тканей и лоскуты кружев, предназначенные для крестильного платьица, которые утаскивал Петер из рабочей корзинки госпожи, а господин Тишлер ходил гордый, точно петух, и немного поубавил свой пыл в эксцентричном устройстве похорон. Йоханнес каждый день переписывался с баронессой и раз в неделю навещал ее; она всегда передавала мне добрые пожелания и вновь жалела, что я не могу быть у нее в услужении. По вечерам доктор по-прежнему читал мне вслух, но теперь он выбирал произведения веселые, вроде приключений британского щенка или же французского романа о несчастном дворянине, который попадал в различные передряги и выходил из них с честью и прибылью. Мартин обычно варил нам кофе и после садился на низкий табурет у камина чинить одежду доктора. В последние дни он латал осенний плащ, и я не могла этого не заметить.
   -- Осень наступит еще не скоро, -- сказала я робко, раскладывая на блюде морковные булочки, которые испекла сама. Мартин не поднял и головы от работы, зато Йоханнес задумчиво покачал головой.
   -- Если говорить об осени, то она всегда приходит, когда ее не ждешь, -- непонятно отозвался он. -- Наверное, нужно наконец сказать тебе, Камилла. Вскоре я должен буду надолго уехать.
   -- Уехать? -- у меня внутри все упало.  Я не представляла себе, как буду без него и без наших бесед.
   -- Да, -- он кивнул. -- Я поеду на юг, в Рим.
   -- А-а, -- я уставилась на свои булочки. Конечно, я не могла поехать с ним; не сестра и не жена, я бы только испортила ему дорогу и общение с властями. Госпожа Тишлер тоже собиралась уехать к дальним родственникам в деревню, чтобы рожать там в тишине и покое; она звала меня с собой, но там бы я стала нахлебницей и не смогла бы работать. Другое дело, что мне не хотелось и здесь оставаться одной. Конечно, господин Тишлер собирался нанять семейную пару себе в подмогу, но как знать, полажу ли я с ними?
   -- Вы едете с баронессой?
   -- Мы встретимся по дороге, - уклончиво ответил он и покраснел. Я знала, что он собирался принять ее ребенка, но не думала, что они намереваются отправиться настолько далеко отсюда. Моя госпожа нравилась ему, это было видно, но Йоханнес и сам прекрасно знал, что они отнюдь не ровня.
   Я накрошила сладкую булочку себе в кофе, и, наверное, мое лицо выражало такое отчаяние, что доктор заметил его и поспешил сказать:
   -- Я позаботился и о тебе, Камилла.
   Молча я подняла на него глаза, и он мягко дотронулся до моей ладони:
   -- Я нашел тебе новую хозяйку. Она от тебя уже в восторге, и, думаю, вы с ней поладите.
   Его слова меня не порадовали. Мне не хотелось идти заново к кому-то в услужение, тем более, к той, кто меня откуда-то знает, но, когда он назвал жалование, которое сулила неведомая хозяйка, я потеряла дар речи.
   -- Но что мне придется там делать? -- заикаясь от волнения, спросила я. Мне казалось, что примерно такую же сумму, которую я заработаю за год, заплатили моему названному дяде, когда он продал меня в дом греха.
   -- Не буду тебя обманывать. Мне толком неведомо, что она потребует. Но я уверен, что ее дом станет тебе надежной защитой, если что-то из твоего прошлого вдруг выйдет наружу.
   Доктор говорил загадками. Я осторожно сжала его пальцы, словно хотела сказать: "Да, я доверяю вам и сделаю все, как вы скажете".
   -- Не печалься, Камилла, -- ласково добавил он. -- Уверен, что все сложится к лучшему. Помнишь, как было написано у господина Вольтера? Больших побед не добиться без больших трудностей на пути. Твои трудности уже позади.
   Я кивнула. Мне на ум пришла совсем иная цитата, та, которой заканчивался роман господина Вольтера о злоключениях Кандида, и я чуть было не сказала вслух ее начало: "Это вы хорошо сказали..." Йоханнес точно увидел ее в моих глазах, потому что с легким смешком он проговорил:
   -- Будем возделывать наш сад.
   Мартин, не одобрявший лишних премудростей, с осуждением хмыкнул, и мы с Йоханнесом, не сговариваясь, покраснели и уткнулись в кофе.
   Через несколько дней я уже стояла перед дверью богатого дома, где жила моя новая госпожа. Я с тоской глядела на вытертую от времени львиную голову, зажавшую в зубах дверное кольцо, и перекладывала из руки в руку корзинку, в которой несла часть своих пожитков. Тяжелая льняная сумка больно впилась в плечо, и я ухватилась за кольцо, чтобы постучать.
   Мне отворила молодая госпожа, старше меня лет на пять. Судя по всему, она только недавно встала, потому что ее темные, длинные волосы не были убраны в прическу и свободно падали на плечи. Вся она была похожа на Венеру, вышедшую из морской пены, ее белое утреннее платье мягкими складками струилось к ее маленьким ногам, обутым в расшитые туфельки на каблуке, а лицо, не тронутое краской, было чуть смугловато, но так нежно и округло, что я уставилась на нее во все глаза, забыв сделать книксен и поздороваться. Она не стала ругать меня за мою оплошность и лишь улыбнулась, сделав знак заходить.
   Я переступила через порог и только здесь опомнилась и поспешно присела.
   -- Меня зовут Камила, госпожа, -- пояснила я, тревожно разыскивая в ее темном взгляде негодование или возмущение. -- Меня, должно быть, наняла ваша матушка и приказала явиться сегодня...
   -- О, нет, -- голос у молодой женщины был ей под стать: певучий и переливчатый, -- это мне о тебе рассказывал доктор Мельсбах. Я как раз искала надежную камеристку, и мой опекун был восхищен тобой, твоими умениями, характером и хитроумием. Впрочем, восхищен -- не то слово, барон не из тех людей, кто умеет восхищаться. Но если он решил, что ты подходишь мне, значит, так оно и есть.
   Про себя я удивилась, но постаралась не выказать своих чувств. Кроме барона фон Эхт, я не знала никаких иных баронов, и уж совсем сомнительно, чтобы Йоханнес рассказывал обо мне постороннему человеку.
   -- Можешь называть меня сейчас и наедине Аньелой, -- велела мне моя госпожа. -- Я провожу тебя к моему опекуну.
   Я послушно кивнула, но все-таки не удержалась от вопроса:
   -- А как мне к вам обращаться, если мы будем не наедине?
   Она опять заулыбалась и лукаво на меня посмотрела, заложив прядь волос за изящное ушко.
   -- Это уже зависит от того, с кем именно мы будем не наедине, Камила.
   Я кивнула. Кажется, я начала понимать, почему здесь мне обещают платить столь много, но все остальное по-прежнему оставалось для меня тайной.
   Мы поднялись наверх. Дом был обставлен дорого и пышно, но у складывалось впечатление, что здесь нельзя найти ни малейшего отпечатка хозяев. Картины на стенах ничего не говорили о вкусах владельцев, словно подобранные вразнобой, наспех; нигде не лежало забытых мелочей, так резко и ясно обозначающих привычки господ и дам, на мебели кое-где лежала невытертая пыль. Ни единой служанки не попалось нам навстречу, и единственным звуком, оживлявшим этот застывший дом, было лишь жужжание и щелканье часов, стоявших на полочке над камином.
   Анфилада комнат закончилась рабочим кабинетом. Перед тем, как войти в него, Аньела остановила меня. Здесь была библиотека, и темные фолианты мерцали золотым тиснением из-за прозрачного стекла, но мне почему-то показалось, что они стоят здесь с незапамятных времен и куплены не для того, чтобы их читали.
   -- Мой опекун -- барон Крещенцио Коллальто ди Гаргаццонне, -- шепнула мне на ухо госпожа, ненароком пощекотав мою щеку локоном, -- но не злоупотребляй этим обращением. Он сам скажет, как его звать, и все тебе объяснит.
   Когда мы вошли в кабинет, хозяин стоял к нам спиной. Он был тщательно и со вкусом одет, не вычурно, но дорого. На боку у него висела шпага, и барон заложил руки за спину, рассматривая что-то из окна; в пальцах он перебирал костяные четки. Я взглянула на Аньелу, ожидая, что она назовет мое имя, но она молчала, высоко вскинув тонкие брови. Я сделала шаг вперед и застыла, как жена Лота, обратившаяся в соляной столп, потому что барон обернулся, и я увидела перед собой господина Гренцера.
   -- Вот мы и вновь встретились, Камила, -- спокойно сказал он. -- Теперь ты будешь работать со мной и на меня.
  

Послесловие

   Теперь, по прошествии двадцати с лишним лет, легко и приятно перебирать воспоминания далекого детства: погасло волнение о будущем, а в многочисленных сражениях с новой Францией исчезла та империя, в которой я росла. Случилось так, что в восемнадцатилетнем возрасте мне пришлось уехать на другой край света, в аккурат перед восстанием патриотов 1775 года, и за время долгой войны в чужой стране пришлось вынести еще немало тягот. Я вышла замуж за англичанина и родила ему тринадцать детей; четверо из них не дожили и до пяти лет, унесенные голодом и болезнями. С Аньелой, своей госпожой, мы больше не расставались, я делила с ней и горе, и радость за эти долгие годы. Как, быть может, догадался взыскательный читатель, она была верной помощницей барона ди Гаргацонне и помогала ему в делах тайных, которые требуют известной хитрости и смелости. За них хорошо платили, и за три года мне удалось скопить немного денег, которые помогли нам обустроиться в Новом Свете. Сам барон вначале отказался покидать Европу, когда моя госпожа объявила ему, что выходит замуж и уезжает, но потом, в самые тяжелые годы войны, он пришел ей на помощь.
   Сейчас, когда жизнь начала налаживаться, и вновь можно свободно писать письма и путешествовать, а старшие дети достаточно подросли, чтобы стать подмогой в делах, у меня нашлось немного свободного времени, чтобы разузнать о тех, кто сохранился в моем сердце. В Филадельфии я встретила одного человека, недавно приехавшего из Вены, который хорошо знал доктора Мельсбаха, и я попросила у него адрес, чтобы написать письмо... Своему прошлому, пожалуй, сказать так будет верней всего. Ответ мне пришел через полгода, очень обстоятельный, но пропитанный радостью от новой встречи, и не передать словами, как была счастлива я сама, узнав о том, что он жив и здоров.
   Йоханнес так и не женился, примирился с отцом и уехал в Гейдельберг, где занял профессорский пост в университете. Его приемный сын делает успехи в философии, астрономии и поэзии, хотя ему приходится обуздывать свой беспокойный нрав, и, мне кажется, я знаю, кем были его родители. Моя баронесса вышла замуж за своего нареченного, сына гофмейстера, и умерла от родильной горячки уже много лет назад -- до последнего они вели переписку с доктором, и по тону его письма мне показалось, что он все еще тоскует по ней. У господина и госпожи Тишлер родился целый выводок гробовщицких деток, и теперь они купили небольшой дом под Линцем. Война не давала бы им голодать, писал Йоханнес, но именно поэтому господин Тишлер полностью отошел от дел, продав свою венскую лавку новому хозяину. Все они были здоровы и веселы, и позже передавали горячие пожелания и благословения, несмотря на то, что я перестала быть католичкой. Доктор написал мне и о Якубе; мой смелый и глупый мальчик погиб при Штромберге, оставив после себя вдову и детей; о нем отзывались, как о честном и благородном человеке, который был щедр к убогим и обездоленным и всякий раз защищал обиженных.
   Госпожа Рот, мадам, мой названный дядька, тетка Луиза ушли в ту тьму забвения, где им и суждено быть. Сейчас я далека от того, чтобы осуждать их за их поступки, которые диктовались лишь стремлением выжить любой ценой, но одобрить и понять их не могу. Весь мой жизненный опыт говорит о том, что в саду бытия одинаково пышно могут цвести и цветы зла, и цветы добра, но, если ты возделываешь растения, приносящие лишь боль и отчаяние, они вернутся к тебе во сто крат. Справедливо и обратное. На заре жизни сложно отличить одно от другого, и в миг отчаяния человек способен удобрить не тот куст, но стоит держаться от зла подальше, если не хочешь, чтобы оно проснулось через много лет и неожиданно пришло в твой дом. В своем сердце я сохранила имена тех, кто пострадал от зла и несправедливости и молилась за них и их души: Аранка, Ганс, мои родители -- они всегда были со мной и во мне, потому что сделали меня такой, какая я есть.
   Об Иштване Йоханнес знал только, что тот стал знаменитым мастером -- у него было немало лавок с игрушками по всей Европе, но этот вечный бродяга, вхожий ныне даже к сильным мира сего, до сих пор не мог усидеть на одном месте. Ходили слухи, будто один из его кораблей потерпел кораблекрушение где-то неподалеку от наших берегов, и Иштван упокоился в морской пучине, но мне в это не верилось. Я до сих пор сохранила его подарки, хотя порой была близка к тому, чтобы сменять их на муку или мясо, и мои дети с удовольствием играли его старыми игрушками, подаренными мне, и даже исхитрились ничего не сломать. Каково же было мое удивление, когда в один прекрасный день в наш дом постучался юноша, похожий на мою первую любовь, как две капли воды, и передал мне письмо, а вместе с ним чудесные настольные часы. Когда они били полдень, маленький черный песик на верхушке принимался танцевать вместе с девчонкой, переодетой в сорванца, и я-то знала, кто они и как их зовут!.. В своем письме Иштван написал, что приехал в Америку, чтобы попробовать найти здесь новый рынок сбыта, и случайно узнал от местного священника обо мне, как о примере католички, которая перешла в истинную веру. Мое имя, достаточно редкое в этих краях, заставило его навести справки, и он был рад узнать, что со мной все хорошо. Сам он явиться на мои глаза не посмел и послал своего младшего сына передать письмо и подарок для меня. Как ни странно, но его сын по характеру оказался полной ему противоположностью и полюбил одну из моих дочерей, которая совсем не похожа на меня. Вскоре они собираются пожениться, и я надеюсь, что на этот раз история будет более счастливой, чем наша.
   На этой ноте я, пожалуй, закончу свой рассказ, чтобы больше не утомлять читателя. Не могу не вспомнить еще одну из повестей господина Вольтера, упокой Господи его душу, и еще одну последнюю фразу: "Все благословляли Задига, а Задиг благословлял небеса".
   Нет ли лучшего окончания любой жизни?
  

К О Н Е Ц

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 9.00*4  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Межзвездный мезальянс. Право на ошибку" С.Ролдугина "Кофейные истории" Л.Каури "Стрекоза для покойника" А.Сокол "Первый ученик" К.Вран "Поступь инферно" Е.Смолина "Одинокий фонарь" Л.Черникова "Невеста принца и волшебные бабочки" Н.Яблочкова "О боже, какие мужчины! Знакомство" В.Южная "Тебя уволят, детка!" А.Федотовская "Лучшая роль для принцессы" В.Прягин "Волнолом"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"