Радецкая Станислава: другие произведения.

Граница (черновик)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Приключения на Военной Трансильванской Границе во времена правления императора Йозефа Второго и императрицы-консорт Марии-Терезии. Авантюристы, беглецы, османы, натуралисты и разбойники прилагаются. Черновик. Завершено.


От 23.12.15 От 22.12.15 От 21.12.15 От 18.12.15 От 17.12.15
   Если спросить первого попавшегося венца, что такое Военный Край или Граница, он, скорей всего, удивленно вскинет глаза и после минутного раздумья ответит, что это где-то почти на краю света, рядом с османами. Ученый муж добавит про одиннадцать военных округов, которые столь мудро повелел создать император Леопольд, и про несметные орды с востока, темной волной докатившиеся до самой Вены девяносто лет назад. Священник кротко напомнит о тамошних крестьянах-православных и с печалью вздохнет о последователях еретика Кальвина, которых ссылали в те края; военный же ничего не скажет, лишь только презрительно смерит взглядом, ибо не гражданского ума дело интересоваться подобными местами, где царит глушь и дичь.
   Никто из них не вспомнит о густых лесах, где водятся птицы и звери, неведомые полузадушенному суматохой городскому жителю, и о чистых родниках в горах, из которых берут начало реки, что питают Дунай, и о заброшенных остатках римских поселений, от которых остались лишь влашские и кроатские легенды о призраках. Немногие искатели приключений осмеливались явиться в те края, и уж мало кто добирался до Трансильванской Военной Границы в Залесье, на юго-восточный край курфюршества Зибенбюрген, названного так в честь семи древних саксонских крепостей. Правителем этой земли считалась сама императрица Мария-Терезия, наместником она назначила графа фон Ауэрсберга, а на Границе полновластным хозяином стал барон Франц фон Прайс, приехавший в 1771 году, чтобы принять на себя военное командование.
   Все эти немецкие имена мало что говорили влахам, которые жили здесь испокон веков. Один немец или другой - какая разница! Ведь никто не отменял военную повинность для гренцеров-влахов, и налоги, как и тридцать лет назад, были тяжелы для бедняков, многие из которых вовсе и не подозревали о своей святой миссии - защищать Империю, положить на ее алтарь жизнь и скудный скарб.
   Жить им приходилось между молотом и наковальней: пусть за горами лежала земля, на которой пахали и пасли скот такие же влахи, но ее хозяевами были османы, непредсказуемые, как огонь. Уже несколько лет, как говорил господин учитель, они воевали с русскими у Черного моря, но как знать, не перейдет ли армия султана через узкий перевал в горах, чтобы принести кровавый полумесяц с кобыльим хвостом в церкви Зибенбюргена и угнать в рабство женщин и детей на потеху своим вельможам? Осман здесь боялись, почти так же как немцев - и те, и другие не давали спокойно жить.
   В мае семьдесят второго года по деревням и хуторам окрест Фугрешмаркта пронесся слух, что в лесу появился осман - огромный, как великан, вооруженный до зубов, заросший черной бородой до самых глаз, ровно медведь; никто толком его не видел, но у страха глаза воистину велики, и на перекрестках немногочисленных дорог круглосуточно несли вахту патрули конных гренцеров - служба неблагодарная да скучная, особенно в зной и дождь. Больше всего не повезло тройке Яноша Мароци - на их перекрестке был вырублен лес, и в пекле субботнего дня они мучились от жары.  
   - Поскорей бы поймали чертова османа, - буркнул старший из них на унгарском и вытер лицо огромным платком, в который можно было с легкостью завернуть младенца. - Дел больше других нет, только здесь стоять да мух кормить.
   - Сделали бы облаву и дело с концом, - поддержал его младший, смуглый, тонкогубый влах с девичьим лицом. Он зашивал прореху на походной сумке, спрятавшись в тени своей голенастой лошадки, но плохая ткань расползалась под иглой, и время от времени он запальчиво начинал бормотать себе под нос проклятья.
   - Немецкая кровь - как вода, - задумчиво отозвался Мароци. - Сами они берегут свои шкуры, а мы за них лезем в пекло.
   Солдаты понимающе переглянулись. У их командира были свои счета к австрийцам: три поколения его семьи пострадали от них. Дед потерял землю, после того, как попал в опалу на службе, у отца офицер из Вены увел невесту, сам Мароци потерял веру, что когда-нибудь вырвется из этой глуши, хотя в юности лелеял надежду выслужиться и показаться при королевском дворе. Теперь ему уже исполнилось тридцать пять, он все еще был младшим офицером, и вырваться из этого проклятого звания можно было, лишь если начнется новая война. Держался он обычно особняком - католик, да из древнего венгерского рода, - гордость не позволяла водиться с влахами и саксонцами, но изредка, среди подчиненных, негодование выходило наружу.
   Воздух казался плотным от жары, и в траве оглушительно стрекотали кузнечики. Безделье томило не хуже пытки, и Мароци взглянул на солнце. Как назло, оно не торопилось клониться к закату, и это означало, что времени здесь провести придется немало.
   - А может и нет никакого османа? - спросил старший. Он с завистью глядел, как Мароци достал из-за сапога флягу с водой. - Это же деревенские. На выдумки-то горазды.
   - Может и нет, - после паузы сказал Мароци. - Нам от этого не легче.
   Он поболтал флягой. Воды осталось на самом дне, и он лениво подумал, что неплохо было бы проехаться до родника и опустить руки в холодную проточную воду, от которой ломит зубы, а потом набрать ее в кожаное ведро и вылить себе на голову...  Младший из солдат оторвался от шитья и вытянул шею в надежде, что ему разрешат отправиться пополнить запасы, но Мароци с отвращением взглянул на его заплетенные в косички космочки по бокам худого лица. Вот уж нет, пусть помучается.
   - Идет кто-то, - неожиданно заметил старший, прервав молчание. - Не из местных вроде... Но и не осман. Одет как немец.
   - Жаль, что не осман, - проворчал Мароци. Он прищурился и взглянул в марево над дорогой - путник бодро шагал босиком, закинув за плечо сапоги и камзол. Парика на нем не было, а кончик треуголки выглядывал из холщовой сумки, перекинутой через плечо. Сабельные ножны ярко блестели на солнце, а шейного платка у незнакомца, кажется, и вовсе не водилось. Когда он подошел ближе, стало видно, что лицо у него хоть и обгорелое, но светлое, русые волосы заплетены в несколько кос и собраны в хвост, а серые глаза глядели беззаботно и весело. На вид ему было не больше двадцати трех.
   - Никогда не встречал таких немцев, - пробормотал старший из солдат. Мароци взглянул на младшего из влахов: тот уже стоял, как должно, бросив бабью работу, и командир одобрительно кивнул.
   Мароци поднял руку, приказывая незнакомцу остановиться. Тот уже заметил их, но не отнюдь не напугался.
   - День добрый, - незнакомец заговорил первым по-немецки с явственным нездешним акцентом. Он улыбался, как будто они уже встречались где-нибудь в кабаке. - Погода нынче сурова, господа, не так ли? Говорят, в аду сегодня прохладней, чем на этой дороге.
   Оба влаха сконфуженно переглянулись. Немецкий каждый из них понимал с пятого на десятое, и то, в основном, команды из устава. Мароци поморщился. Чужеземец ему уже не нравился.
   - Добрый, - сухо ответил он. - Позвольте осведомиться, куда вы направляетесь?
   - Вы не первый, кого сегодня это интересует, - заявил путник вместо ответа. - Что если я скажу - по делам?
   - Мне придется спросить вас - по каким, - скучно отозвался Мароци. Лошадь фыркнула и шумно вздохнула, почти как человек.
   - А если я отвечу, что это дела тайные, государственные? - путник, кажется, говорил серьезно, и Мароци с сомнением на него посмотрел. По его виду он больше напоминал бродягу, и будь он влахом, кроатом или саксонцем, то с ним можно было бы не церемониться и сразу дать по шее. Но, увы, немца трогать было нельзя, и опять же - вдруг дело, и правда, важное. Неприятностей Мароци не хотелось.
   -  Это Военная Граница. И у вас должна быть разрешительная бумага, если вы здесь по делам.
   - Если на тайну есть бумага, вряд ли это можно назвать тайной, верно? - он весело взглянул на солдат. - Но бумага у меня есть, - добавил чужеземец, прежде чем Мароци успел нахмуриться, снял с плеча сапоги и полез в сумку. Первым делом он достал оттуда черную треуголку и нахлобучил ее на голову, потом появились жестяная коробка, огниво, вилка и только вслед за тем свернутое письмо. Немец развернул его и показал Мароци гербовую печать. Написано оно было проклятым готическим шрифтом, который так любили в Империи, и про себя Мароци чертыхнулся. Разбирал он его плохо, но печать была похожа на настоящую.
   - Дайте сюда, - он протянул руку, но незнакомец с сожалением покачал головой.
   - Не могу. Я тоже подчиняюсь приказам, и мой приказ не давать ничего в чужие руки.
   Влахи почтительно молчали позади, не осмеливаясь вмешиваться в разговор, и Мароци задумался.
   - Куда вы направляетесь? - наконец спросил он.
   - В Фугрешмаркт.
   Фугрешмаркт лежал восточней, и незнакомец либо сбился с пути, либо хитрит. По его чересчур честному лицу Мароци заподозрил последнее.
   - Но ведь Фэгэраш... то есть Фугрешмаркт не здесь. Вы зашли не туда, - неожиданно заговорил младший по-унгарски, довольный тем, что ему удалось вставить слово и быть полезным. Мароци обернулся и с отвращением взглянул на его сияющее лицо. Влах тут же скис.
   Старший вежливо прочистил нос, отвернувшись в сторону, а потом вытер нос платком.
   - Что он говорит? - с интересом спросил путник.
   - Говорит, что через часок дойдете, - Мароци неожиданно широко улыбнулся. - Дорога там все хуже и хуже, но вы не бойтесь - идете верно, в горы.
   Теперь пришла очередь незнакомца сомневаться в его словах, и он высоко поднял бровь, удивленный его неожиданной услужливостью.
   - Что ж, еще один час на этой жаре можно перетерпеть. В городе, я полагаю, мы еще встретимся?
   Путник медленно убрал письмо назад, не сводя взгляда с Мароци.
   - Город большой. Как ваше имя?
   "Чтоб я знал, как звать твой труп, если найдут", - мысленно добавил он.
   - Иоганн Фукс фон Фуксдорф, - без запинки отбарабанил путник. Фукс фон Фуксдорф! Лисица с Лисьего Двора! Да, такое имечко этому типу подходило.
   - Приятной дороги, господин Фукс, - Мароци сделал знак проходить, и влахи посторонились. Иоганн Фукс наклонил голову, прижав руку к сердцу, и напоследок добавил:
   - А вам - красивых девушек, идущих от колодца, и прохладной воды.
   Он подхватил свои пыльные и грязные сапоги и зашагал дальше, к деревне. Мароци знал, что старосты сейчас там нет, а у остальных жителей ночлег выпросить в этих краях нелегко. Что ж, немчик сам напросился на ночевку в лесу. Небось из тех, кого при рождении уже устроили на теплое местечко, раз фон-барон; таких Мароци ненавидел пуще всех и считал белоручками.
   - Чего-то он не туда пошел, - озабоченно заметил старший. Младший вжал голову в плечи.
   - Как раз туда. Он за османом приехал охотиться, - Мароци опустил голову, чтобы не видеть удаляющейся фигуры.
   - В одиночку? А если тот не один? - влах ошарашено взглянул вслед Фуксу фон Фуксдорфу. - Безумец.
   - Да черт с ним. Хочет - пусть хоть через горы переходит, раз такой смельчак, и крошит там османов. И довольно об этом, - отрезал Мароци. - Поскорей бы вечерело, а то жрать хочется.
   От лжи подчиненным на душе стало чуть не по себе, но Янош Мароци решил, что вечером помолится и сходит в церковь. В конце концов, они сами виноваты, что не разумеют по-немецки. От этой мысли ему стало легче, и он приказал младшему держать его лошадь, пока он сходит оправиться.
   Иоганн Фукс шел быстро, чтобы поскорей добраться до города, но дорога уходила выше в горы, сужалась, а потом резко вильнула в лес и раздвоилась. На перекрестке рядом с большим замшелым камнем вместо указателя лежал овечий помет, и Иоганн усмехнулся, когда понял, что его одурачили. Впрочем, он не сердился. Его самого звали вовсе не Иоганн Фукс, и то письмо, которое он сунул в нос патрулю, было всего лишь долговой распиской одного знатного человека. За долгом он в эти края и приехал, после того, как должник поспешно скрылся из Вены, наобещав с три короба и оставив всех в дураках. Пристойных документов у Иоганна тоже не было, только затрепанная бумажка из Линца, в которой говорилось, что предъявитель сего, по имени Иоганн Фуксмайстер, пожертвовал на благотворительные нужды два гульдена, а посему является человеком достойным и заслуживающим доверия.
   У камня он остановился и почесал подбородок. Идти назад не хотелось, чтобы не стать потехой скучающему патрулю. С другой стороны - если есть дорога, то она куда-нибудь да приведет и, скорее всего, к людям. Здесь их было целых две, расхоженных, грязных, засыпанных еловыми иголками, потому можно было считать себя баловнем судьбы.
   Иоганн присел на камень и обулся, чтобы ненароком не наступить на какого-нибудь лесного гада. Здесь, под мрачной сенью деревьев жара отступила, и откуда-то тянуло свежестью и сыростью - то ли недалеко было болото, то ли река. Лисица еще раз посмотрел по сторонам, достал из кармана кюлот потертый венский хеллер, подбросил его и поймал в полете, загадав, что если выпадет надпись - то придется идти направо, корона - налево. Он разжал ладонь. Медная монета лежала надписью кверху - "1 хеллер 1768", и тот, кто ее чеканил, кажется, был пьян, если судить по наклону букв и цифр. Иоганн взглянул в лесную глушь, куда зазывала судьба, и усмехнулся: что ж, ничего не поделаешь, а вернуться назад всегда можно успеть.
   Дорогу кто-то расчищал, и время от времени на ней попадались непросохшие лужи. Овечий помет больше не встречался, и Лисица решил, что деревня осталась в другой стороне. Это тоже было неплохо, разве что стоило оставаться настороже, слушать птиц и лес, чтобы не застали врасплох грабители. Пусть эти места гордо назывались Границей, и солдат здесь было как грязи, разбойники ему на пути попадались. К счастью, в отличие от Вены и окрестностей, здешние не блистали ни умом, ни храбростью - главным было не перепутать, с кем можно вести разговоры, а кого надо сразу бить на упреждение. Пару раз Лисица попадал в переплет на местных дорогах, но все же не жалел, что не наскреб денег на почтовую карету.
   Впереди послышался шум реки, и путь сузился, превратившись в тропинку. Лисица еще раз усмехнулся и покачал головой - глупо было лезть на рожон в неизвестном месте и слушать кого не след. Он прошел по нахоженной тропе, которая спускалась к быстрой реке, заключенной между камней, к песчаной отмели. На песке виднелся заветренный след от ведра, и забытое железное колечко блестело на солнце; похоже, местные частенько ходили сюда за водой. В горах, наверное, не так-то просто вырыть колодец.
   Лисица поднял поцарапанное кольцо. Ему бы оно не налезло и на мизинец, значит, потеряла его девица-растяпа. Можно продать его в городе, но дадут за него немного, и Лисица взвесил его на руке. Хеллера три, не больше.
   Река уходила вниз, пенясь меж камней, и, скорее всего, где-то там, вдалеке, был город. Берега ее заросли густым лесом, и попытаться сократить по ним путь значило добавить себе труда. Лисица спрятал кольцо за пазуху, рядом с серебряным крестом, умылся холодной и чистой водой с привкусом снега, и в голове чуть прояснилось. Если бы след не оставили так давно, то можно было б подождать ту, кто придет за водой, и, если не узнать дороги до города, то хоть поесть по-человечески. Но местные не говорили по-немецки и легко могли принять его за отверженного или преступника; тогда разговор обещал быть коротким. Истина была не так далеко. Разбойником по законам Империи Лисица не был, но ни дома, ни даже гражданства у него не было, и только удача да нахальство помогли ему прожить в этих краях больше четырех лет и не разу ни быть арестованным за бродяжничество.
   Никакая красавица не торопилась возвращаться за потерянным кольцом, и Лисица с сожалением вернулся назад. Птицы тревожно загомонили в ветвях, когда он только-только поднялся к широкой дороге, и по правую руку недовольно затрещала сорока. Впереди, на тропинке никого не было, но Лисице показалось, что в полутьме леса маячит светлая фигура. Он остановился, и человек в лесу тоже замер - к животу он прижимал нечто серое, меховое, и это что-то пыталось вырваться.
   Они меряли друг друга взглядом; незнакомец был худ, невысок, черен и бородат. Одет он был не по-здешнему, в светлые одежды, в которых, должно быть, по лесу ходить было неудобно, и за поясом у него был заткнут кинжал. Тот, что стоял в лесу, медленно начал отступать назад, крепко удерживая пойманного зайца за уши.
   - Стой, - Лисица говорил медленно, но властно. Кто это мог быть? Влах вне закона? Эти тоже одевались чудно, в меховые шапки, жилеты и турецкие штаны. - Я не причиню тебе вреда.
   Незнакомец остановился у дерева, исподлобья разглядывая Лисицу. Медленно и неторопливо Лисица достал из сумки кусок лепешки и показал чужаку. Лицо у того дрогнуло: похоже, человеческого хлеба он не ел очень давно. Тщательно подбирая слова, чужак, запинаясь, что-то спросил, но этот птичий язык Лисица не знал и пожал плечами.
   - Не понимаю, - признался он. - Иди сюда.
   За спиной у чужака шумел лес, и, кажется, чернявый был здесь один-одинешенек, если не считать зайца. Лисица поднял лепешку выше, затем завернул ее в платок и положил на землю.
   - Бери, - он отступил на шаг. Незнакомец недоверчиво взглянул на него, а затем неожиданно приложил пальцы ко лбу, поклонился в пояс и замер, точно ждал ответа. Лисица тоже поклонился - больше в шутку, чем серьезно, но незнакомец неуверенно улыбнулся и посветлел лицом. Он опять задал вопрос, показывая всей ладонью на хлеб, но Лисица лишь пожал плечами.
   - Это твое, - пояснил он.
   Чужак протянул ему зайца. Несчастный зверь обреченно застыл, и только ноздри его широко раздувались от волнения. Лисица покачал головой, хотя от жареной зайчатины он бы не отказался, и тогда незнакомец прижал свободную руку к сердцу и сделал жест следовать за ним в лес. Вблизи было видно, что он еще очень молод, младше самого Лисицы года на два или три, и сбит с толку. Взгляд у него, впрочем, был чистый и честный, как у дикого оленя, и Лисица решил, что ему, кажется, можно верить: ведь не станет же злодей обитать в лесу, нарядившись в белоснежные одежды. Любопытство подгоняло разузнать, кто этот человек и отчего прячется в лесу в одиночестве - в конце концов, дело и деньги подождут, да и город не исчезнет. Незнакомец направился вглубь леса, изредка оборачиваясь, и Лисица пошел по его следам, поглядывая куда ступает, чтобы ненароком не запнуться и не проваливаться в яму.
   Шли они недолго, и пару раз останавливались, пока чернявый проверял какие-то ведомые только ему знаки. Лисица поглядывал на солнце и запоминал приметы, чтобы вернуться назад, если что, но забеспокоиться не успел - они вышли к обрыву над рекой, и чернявый ловко, точно горная коза, вскарабкался по валунам наверх, мягко ступая в своих сафьяновых турецких сапогах. Лисица осторожно последовал за ним, стараясь не глядеть вниз, где ревела вода, и впервые за долгое время показался себе неуклюжим. Взору его открылась поляна, на которой был устроен очаг, искусно накрытый шалашиком из ветвей и лапника, чтобы дым не поднимался вверх. Место под корнями дерева, вырванного ветром, похоже, служило незнакомцу спальней - он натянул над ней плотного льну, из которого шились непромокаемые гамаши, и постелил вниз лапника, на котором лежала маленькая подушечка, вышитая искусной женской рукой. Часть узора стерлась от времени, но, видно было, что корпели над ним не час и не день.
   Лисица взглянул на незнакомца. Тот смущенно обвел рукой свое обиталище, в котором кое-как пытался навести уют, и указал гостю сесть на вытертую местами меховую подстилку. Он обронил что-то извиняющимся тоном и вытащил из-за пояса кинжал с костяной ручкой, изогнутый на манер ятагана. Лисица напрягся, готовый защищаться, но незнакомец лишь полоснул зайцу по горлу и разделал тушку, чтобы насадить мясо на оструганные заранее деревянные палочки. Он разжег костер, после чего споро завернул косточки и внутренности в шкуру и отодвинул узелок подальше.
   Лисица потер большим пальцем подстилку и незаметно поднес его к носу. Запахло лошадиным потом, значит, когда-то эта подстилка была чепраком. Лошади здесь взяться было негде, а, значит, незнакомец продал ее, или пропил, или потерял. Может быть, это была не его лошадь и теперь он боялся вернуться к хозяину? Лисица взглянул на незнакомца, пока тот тщательно ополаскивал руки в небольшой пиале, но черноволосый поднял глаза, кротко улыбнулся и пожал плечами.
   Он поставил мясо на огонь и сел рядом - не по-европейски, но по-османски, скрестив ноги. У Лисицы не осталось сомнений, что этот человек пришел с той стороны гор, зато накопились вопросы. Он достал из сумки соль и протянул ее осману, развернув тряпицу. Осман испуганно взглянул на нее, и тогда Лисица ткнул в нее пальцем и облизал, чтобы успокоить хозяина - мало ли, он решил, что это яд? - а затем сделал вид, что посыпает ей мясо. Турок облегченно заулыбался и не стал протестовать, когда Лисица и в самом деле посолил мясо.
   - Как тебя зовут? - прервал молчание Лисица. Осман растерянно глядел на него, сморщив лоб, будто умный пес, и тогда Лисица приложил себе кулак к груди и раздельно произнес:
   - Я - Лисица. А ты - ...?
   Осман нахмурился, а затем просиял и вскочил. Он указал куда-то вдаль, и незнакомая речь полилась из него ручьем. Он говорил, жестикулировал и менялся в лице - от горя к надежде. Вся эта пантомима наверняка что-то значила, но все, что Лисица мог из нее понять, это лишь повторенное несколько раз слово "осман" или "усман", но об этом он догадался и так.
   - Ничего себе ты разговорчивый, - покачал он головой, после того, как турок прижал руку к сердцу, опять поклонился и сел, внимательно глядя на него. - Значит, осман, верно?
   Турок помедлил и кивнул.
   - Вот и буду звать тебя Османом, - заключил Лисица. - Как же ты сюда попал, Осман, а? Можешь не отвечать, я не пойму... - он оглянулся, раздумывая, как же найти общий язык с чужеземцем, и приметил заготовленный для костра хворост. - А вот нарисовать можно.
   Он взял одну из ветвей и начертил на земле человечка, а потом указал на Османа. Тот в священном ужасе следил за его движениями и замахал руками, когда понял, что Лисица имеет в виду. Он горячо и с волнением заговорил, указывая на небо, а потом тщательно затоптал рисунок, с укоризной приговаривая что-то.
   -  Ты упал с неба, Осман? - уточнил Лисица и тоже ткнул пальцем в небо. Осман закивал и горячо заговорил, подняв лицо к облакам. Лисица поднял одну бровь. Невольно вспомнилась восточная сказка о мореходе, которого принесла огромная птица, но, кажется, ни один ученый ничего и никогда не говорил о птицах, на которых можно было бы летать. Может быть, турок сошел с ума и убежал от людей в лес? Но на безумца, которых в Вене показывали за деньги, он похож не был. Да и бежать ему от своих далековато. Не человек, а загадка.
   Лисица разложил свои небогатые припасы на земле - остатки хлеба, две луковицы, вяленое мясо, и турок замолчал, провожая взглядом припасы, а потом поклонился вновь. Он взял краюшку позавчерашнего каравая и разломил ее на две половины. Одну из них он положил перед Лисицей, свою же часть взял в ладонь и строго заговорил, прикасаясь то к сердцу, то ко лбу. Ясно было одно, он творил какой-то чужеземный обычай, и на всякий случай Лисица кивнул.
   - И ты будь здоров, - сказал он. - У нас на севере говорят, будто куском хлеба можно добыть себе друга. Что ж, надеюсь, поговорка не соврет и на этот раз.
   Может быть, с клятвой верности незнакомцу Диджле ибн-Усман Альбаз поторопился, но он так долго просил Аллаха смилостивиться над ним и указать верный путь, что первого человека, который не схватился за оружие и не убежал при его виде, Диджле воспринял, как посланца небес. Когда тот выложил свою нехитрую еду, которую в мирные времена у них дома не подали бы и бедняку, сердце у Диджле дрогнуло: это не просто знак дружбы. Так - хлебом - братались древние герои, о которых в детстве пел слепой старик-музыкант. За это он простил все: и то, что европеец не омыл рук, и его богохульные рисунки на земле, и странную манеру сидеть, как дикарь, и короткие отрывистые фразы, которые огорчили Диджле - он сам старался говорить, как можно цветистей, по всем канонам вежливой беседы. Но самым печальным было то, что названный незнакомый брат не знал ни влашского, ни османского, ни персидского, и Диджле не мог поведать ему о своих злоключениях, чтобы тот понял, как он попал в эти края, и как ему нужна помощь, чтобы выйти к людям.
   А рассказать ему было о чем. Огонь костра не был похож на огонь очага в родном доме, где прошло детство. Когда-то давно отец, почтенный Мустафа Усман-ага, привез из похода вторую жену, влашку Марьям, и она разожгла огонь в его холодном доме и поддерживала его все годы, пока хворала старшая госпожа. Диджле был не первым сыном, но единственным, кто пережил свое трехлетие; говорили, будто мать нарочно выкармливала его молоком от черной кобылицы, которую тоже привез отец - все, что осталось у Марьям от родной земли; все его старшие братья умерли в младенчестве. У очага, когда не слышала бабка, мать пела ему колыбельные на влашском языке, и у очага отец играл с Диджле, когда находил время после работы.
   Не был этот огонь похож и на тот, что горел в доме у господина, Мехмет-бея. С пятнадцати лет Диджле служил ему конюхом и сокольничим, верный до последней капли крови, и, когда пришел час, вместе с господином ушел воевать на север. Если бы с оказией не дошла весть, что любимая младшая сестра совершила тяжкий грех и наложила на себя руки, Диджле бы до сих пор воевал, и защищал бы господина и его имущество, и делал все, как ему велено, не помышляя не подчиняться. Но в смерти сестры был виновен сын Мехмет-бея; она бросилась в реку из-за него. Та вода была ледяной даже летом, не глотнешь ее, чтобы не свело зубы, и этот холод проник в семью, уютно свернулся в очаге. "Позор, - говорили соседи после приветствий, когда встречали отца на улице, - хорошо, что вам не пришлось наказывать ее собственноручно, почтеннейший". Отец молча соглашался с ними и приказал не называть имя сестры в доме. Когда Диджле вернулся, умолив хозяина дать ему три недели, чтобы навестить родных, у него сжалось сердце: все домочадцы теперь были угрюмы и печальны, словно Азраил, отец милости, вестник смерти, не только забрал сестру, но и запер каждого в клетку, из которой невозможно выйти. Все слушались отца, и имя сестры ни разу не слетело с губ Диджле, но незримой тенью она проникала в дом, и иной раз казалось - вот-вот и из полумрака, пахнущего розовым маслом, послышится тихий девичий голос. Вытканный ею ковер на стенах, сплетенные циновки и корзины, расшитые ее рукой пояса, варенья и игрушки - чтобы забыть о ней, надо было бросить дом со всеми вещами и уйти, куда глаза глядят, чтобы время и трава раскрошили камень стен, погубили персиковый сад, стерли воспоминание, что здесь жили люди. Диджле винил и себя в ее смерти, - не уследил, не выдал замуж, - и вина подтолкнула его выступить против хозяйского сына. Его не остановил ни гнев отца, ни добрые советы друзей, и он погнался за правдой так рьяно, что оказался в зиндане, обвиненный в воровстве и дезертирстве
   В одну из ясных ночей, когда луна светила через решетку, и сон бежал прочь, как красавица от колодца, к нему пришла мать. Неправдами и подкупом она вывела Диджле из темницы и приказала уезжать - далеко, за горы, чтобы люди султана не нашли его. "Лучше потерять сына, но знать, что он жив и здоров, чем видеть, как его казнят", - так сказала она в ту ночь, и Диджле узнал, что сын господина требовал его смерти. Мать отдала ему одного из лучших коней Мехмет-бея, быстроногого, но неприметного, и покачала головой, когда он попытался возразить, что правда будет торжествовать.
   - Раньше ты умрешь, а я этого не переживу, - она обняла его на прощание, маленькая, хрупкая, смелая, одна против всего мира. Диджле не осмелился спросить ее, что будет, когда утром увидят пропажу, да и некогда было: мать только подгоняла его и наказывала, как выйти к границе незамеченным. Она говорила, что где-то за горами осталась ее деревня, и он сможет найти там приют и родных, если сумеет добраться. За двадцать лет дорогу она подзабыла, но благословила сына именем Аллаха, и Диджле не расстроился, когда приметил, что она тайком перекрестила его. Слез не было, а грусть от разлуки пришла позже - уже в пути, когда он понял, что в этом мире им встретиться больше не суждено.
   Коня Диджле потом продал, чтобы заплатить проводнику; тот говорил, что с лошадью по тем тропам не пройти. Это было неправдой, но спасение того стоило.
   Как рассказать незнакомцу о своей судьбе, чтобы он не посмеялся, но задумался? Диджле не знал, но надеялся, что потом он выучит тот странный язык, на котором говорил названный брат, потому что не должно быть между братьями секретов.
   Мясо на огне зашипело, когда ароматный сок попал на угли, и Диджле повернул его другим боком, стараясь держать подальше от открытого огня.
   - Может статься, что ты дивишься тому, что человек, подобный мне, попал сюда, в эти края, - распевно сказал он. - Я не думал и сам, что окажусь здесь.
   - Мясо еще не прожарилось, осман, - Лисица глядел на ловкие движения османа, и на него вдруг навалилась усталость после долгого пути. - Хочешь вина?
   - Так получилось, но, уверен, что Аллах лучше нас знает наши пути, - продолжил Диджле, почтительно выслушав вопрос собеседника. - Люди, живущие здесь, боятся меня, и мне пришлось уйти в лес.
   - Хотел бы я знать, отчего ты скрываешься, - Лисица достал флягу с вином, но открывать не торопился. - Мне говорили, будто тут дикие места. Но если на каждой горе сидит по осману, так я не удивлен, раз каждый тут ходит с оружием. Видел бы ты патрули на дорогах! Смех один.
   - Печально моему сердцу, что я, как изгнанник, скитаюсь по лесу, и нет у меня иной заботы, только найти пищи на сегодняшний день. Если б нашелся добрый человек, взявший на себя труд вывести меня к людям, то я был бы ему верным слугой.
   Диджле снял мясо с огня и с поклоном передал его Лисице.
   - А я ведь тоже не здешний, осман, - признался тот, но мясо взял. - Я пришел издалека... Оттуда, - Лисица показал деревянной шпажкой на запад, и Диджле невольно взглянул туда. Мясной сок капал на землю и на подстилку, но никто из них не заметил этого. - А еще раньше с севера.
   - Да, - важно кивнул Диджле. На сердце потеплело, раз названный брат догадался о его желаниях. - Именно туда и стремится мое сердце. Если Аллаху будет угодно, я расскажу тебе все, чтобы ты понял, как прихотлива бывает судьба, и как странно складывается человеческий путь. Я думал раньше, будто только в сказках и песнях героев преследуют приключения, но сие оказалось вовсе не так.
   - Был на севере? Или слыхал? Ну и ну! По твоему виду я бы не сказал, что ты даже умеешь читать и считать. Борода наводит на мысли о дикарях, уж не сердись, - Лисица дотронулся до своего подбородка, а потом указал на подбородок Диджле. Осман поймал взглядом его жест и чуть смутился.
   - Борода у меня плохо растет, это верно, - с сожалением ответил он. - Говорят, для ее роста помогает свежее оливковое масло. И еще надо сотню раз расчесывать ее каждый вечер.
   Диджле хотел добавить, что у них только евнухи и дети ходят без бороды, но вовремя прикусил язык. Хорош бы он был, если б благодаря несдержанному языку оскорбил бы своего брата.
   - Никогда мне еще не приходилось обедать с настоящим чужеземным османом, - почти с восхищением заметил Лисица. Говорил он негромко и одновременно успевал пережевывать шиш-кебаб из зайца. Как ни странно, но даже с набитым ртом речь его была понятной. - Правда, я этого и не желал. Слышал, будто ваши садятся за один стол рядом с христианами, только если от последних осталась одна голова на колу. А ты такой же человек, как и я. Две руки, две ноги, не бросаешься с ножом. Только ты здесь долго не проживешь в одиночестве. Да и что хорошего - сиднем сидеть в лесу? Одичаешь. Был у меня один знакомый, он тоже чурался людей. Потом повесили за грабеж, а он поди уже и не понимал, что с ним делают.
   Диджле слушал, кивал и ел. Названный брат подбадривал его и успокаивал, и благодарность поднималась в душе все выше. Может быть, верно говорят, что не так важно, на каком языке ты говоришь, если намерения твои добрые.
   После того, как заячьи косточки упокоились в земле, и от сытости не хотелось двигаться лишний раз, Лисица достал флягу и передал ее осману, чтобы по-дружески поделиться с ним вином. Диджле с благоговением принял ее, открыл, но тут же вскочил на ноги, как только запах вина коснулся его ноздрей.
   - Это же грех! - воскликнул он. Только врожденная чуткость помешала ему сразу выкинуть флягу в реку, и Диджле вылил вино на землю. Лисица подобрался, готовый защищаться, но расслабился, как только понял, что осман не собирается на него кидаться.
   - Ну ты и дикарь! Фляга дорога мне как память, запомни, - Лисица веселился, глядя на торжественно-мрачное лицо турка, который точно стоял у алтаря и творил церковный обряд. - Но это просто вино, ничего больше. Не сулема, не болотная жижа. Очень полезное для здоровья. И недешевое.
   - Вино пить нельзя, - уверенно заметил Диджле и поднял указательный палец вверх, как часто делал их мулла, прежде чем изречь хадис, подходящий к случаю. - Тот, кто пьет вино, тот одурманивает себя и становится подобен грязи под ногами. Пророк, мир ему и благословение Аллаха, сказал, что трижды человек может пить вино, и наказанием ему будут лишь удары хлыста, но на четвертый ему стоит отрубить голову, ибо вино нельзя пить при болезни, оно само и есть болезнь. Но я готов простить тебя, - и он опустил палец и исподлобья взглянул на Лисицу. - Ведь ты дикарь, который не знает истинной праведности, и живешь во грехе среди грешников, которые извратили деяния Аллаха и сделали пророка Иссу, мир ему, равным Ему в божественности.
   - Я понял-понял, - отозвался Лисица. Маленький осман казался сейчас забавно высокомерным после своей горячей речи, и его темное худое лицо потемнело еще больше. - Тебя то ли отравили вином, то ли наговорили о нем чуши. Но что нам теперь пить? Не речную же воду.
   - Прости, что оскорбил тебя недобрыми, но правдивыми словами, - от спокойствия названного брата Диджле стало стыдно. - Разреши мне поднести тебе питья, достойного праведника.
   Он отдал флягу хозяину и наклонился к чаше, куда собирал дождевую воду, но замер: внизу, в лесу, ему послышались человеческие голоса. Диджле сделал остерегающий знак названному брату, не меняя позы, и замер, прислушиваясь к лесным шорохам. Скрываться он толком не скрывался, уповая на милость Аллаха, но сейчас тяжелое предчувствие затомило сердце, и Диджле забеспокоился.
   Лисица понял его без слов и споро собрал свои вещи, чтобы быть готовым сняться с места в любой момент. К счастью, перед лицом опасности слов не нужно, и хоть он не понял, отчего Осман заволновался, стало ясно, что надо быть готовым ко всему.
   Люди подходили ближе.
   Если Диджле верно понял их разговор, то они шли с псом, чтобы выследить его и затравить, и, кажется, они сами боялись его, если верить тому, как осторожно они переговаривались. Он бесшумно отступил назад, подхватив чашу, и выплеснул воду в огонь. Тот зашипел, взметнулся было и пыхнул в глаза темным дымом, но, слава Аллаху, Диджле успел отвернуться. Свободной рукой он дернул за веревку, которая поддерживала навес, и завернул чашу в ткань. Туда же отправился и порох, и подушечка - все, что осталось от сестры, - две деревянных тарелки; одним словом, все нехитрые пожитки, которые у него были. Лисица уже стоял рядом и протягивал ему чепрак, Диджле с благодарностью взглянул на него и сложил все в чересседельную суму, которую теперь приходилось крепить к поясу.
   Пес басовито взвыл внизу, взяв след, и с другой стороны ему ответил низкий лай - охотники перекрыли пути к отступлению. Не волка они искали в мае, и не на медведя шли. Диджле в отчаянии взглянул в сторону реки, но названный брат схватил его за рукав.
   - Не сходи с ума, - шепотом посоветовал ему Лисица. Маленький осман, кажется, собирался сигануть с обрыва, перепугавшись собачьего лая. А если он действительно натворил дел в окрестностях?
   - Я не хочу никому причинять вреда здесь, - Диджле дотронулся пальцами, собранными в горсть, до лба. - Но мое сердце чует, они пришли за мной.
   Он глубоко вдохнул и положил ладонь на рукоять ятагана, подарка хозяина. Оставалось надеяться, что Мехмед-бей не проклял неверного слугу, и оружие не выскользнет из руки в последний миг. Лисица покачал головой и положил руку Осману на плечо.
   - Доверься мне и не вынимай сабли из-за кушака, - сказал он спокойно, похлопал по эфесу своей и сделал резкое, отсекающее движение рукой, отрицательно покачав головой: крови здесь только и не хватало, даже если Осман - беглый преступник. Диджле исподлобья взглянул на него, но руку от ятагана все же убрал.
   - Если ты сможешь рассказать этим добрым людям, что я не хочу им вреда... - начал он и тут же поник. Кто поверит, что он хочет мира? Впервые Диджле почувствовал неуверенность за половину той крови, что текла в его жилах.
   - Доверься мне, - повторил Лисица, хоть и не понял ничего из речей Османа. Тот посерел лицом, но покорно наклонил голову, мол, отдаю себя в твои руки.
   Снизу гневно закричали на незнакомом языке, и Лисица обернулся, придерживая турка за плечо. Из-под горы громыхнул ружейный выстрел; сизый дым тонкой струйкой поднялся вверх, тая меж ветвей, и собаки опять забрехали. Вслед за выстрелом тот же голос осведомился о чем-то, и говорил он - снова-здорово - на каком-то неведомом наречии. Лисица ругнулся про себя на разноязыкий сброд, населявший Империю, и властно заорал по-немецки, подражая сержанту своего полка, в котором прослужил пару месяцев несколько лет назад:  
   - Кто посмел стрелять во владениях Ее Императорского Величества? А ну поди сюда, чертов бродяга!
   От неожиданности Диджле повалился на колени. От крика названного брата в ушах у него зазвенело, и он ткнулся лбом в землю, вознося молитву небесам. Раз ему приказано не доставать оружие, что ж, он перечить не будет, если можно разойтись миром.
   Лисица настороженно прислушался. Крик его отразился от берегов реки и потерялся в лесу. Нападающие, кажется, пришли в замешательство, и через минуту тот же голос почтительно осведомился на ломаном немецком:
   - Добрый господарь! Мы - крестьяне, подданные ее. Не охотимся мы! В нашем лесу турок ходит.
   - Ту-урок, - брезгливо процедил Лисица. Он лихорадочно соображал, что сказать дальше. - И вы этакой толпой на него одного бросились?
   - Так турок же, господарь! - почтительно, но настойчиво пояснил охотник. Возня снизу усилилась, кто-то громко шептал, сплевывая через слово, пока его не осадили - согласия там не было. Заскулила собака, и один из крестьян выругался.  
   - А стреляли зачем, бродяги?
   - Так это, господарь... Пугали.
   Диджле попытался поднять голову, но Лисица на него цыкнул, чтобы не шевелился.
   - Османов стрельбой не напугаешь! Поймал я уже вашего турка, в город вести собираюсь. Что он вам сделал?
   Охотники замялись, и опять началось перешептывание. Лисица на всякий случай поставил ногу Осману на спину, чтобы тот не вздумал подниматься. Диджле окаменел от унижения, и неприятная мысль змейкой проскользнула в его голове: что если названный брат братом лишь притворялся? Может быть, на самом деле ему нужна лишь его голова, и он заодно с местным людом? Лисица заметил, как напряглись плечи Османа, но ногу не снял.
   - А правду ли ты, господарь, говоришь нам? - наконец послышалось снизу.
   - Поднимитесь и сами поглядите.
   Теперь они спорили долго - похоже, идти наверх по узкой тропе, да еще и один за другим, никто не желал. Лисица наклонился к злополучному Осману и прошептал ему на ухо:
   - Не обессудь, приятель. Кто же иначе поверит, что ты покорен и безобиден?
   Осман шумно и гневно выдохнул. Мелкие камешки впивались Диджле в лицо, а борода вся перепачкалась в пыли; от тонкого слоя земли на камнях пахло сыростью, и на зубах неприятно скрипело. Лисица обернулся назад, помня о том, что подходили влахи с обеих сторон, по уму, но позади было пусто, и только вдалеке, в небе парила птица - сокол или ястреб - против солнца не разглядишь.
   - Я сейчас поднимусь, господарь, - наконец неохотно сообщили снизу. - Только не стреляй, милостив будь.
   Лисица поднял бровь: интересные здесь порядки. Нет, видеть ему доводилось всякое: бывало, и секли до полусмерти, если знатному человеку захотелось навести справедливость, и на деревянного козла сажали с привязанными к ногам камнями, и ради забавы зверя могли натравить, но чтобы по живым людям стрелять, не по врагам? Это уж точно от безделья да с жиру.
   Лохматый поджарый пес легко вскочил по камням и замер, широко расставив длинные мосластые лапы, как только почуял запах османа. Он оскалился, но следом показался его хозяин - высокий рябой влах с глубоко посаженными темными глазами, и пес припал к земле, готовый напасть по первому приказанию. Ружье в руках у влаха повидало немало славных сражений, если судить по потемневшему прикладу и ржавчине, а по форме - так и вовсе помнило еще времена великого турецкого похода. Лисица надменно взглянул на незадачливого охотника, и тот поспешно сорвал с головы валяный колпак и поклонился в пояс.
   - Поди-ка сюда, - велел ему Лисица и наконец-то снял ногу с Османа. Тот не пошевелился, будто мертвый, и на его белых одеждах отпечатался след от сапога. Влах с интересом взглянул на турка и окончательно опустил ружье. Он обернулся назад и крикнул что-то приятелем, и те зашумели, засмеялись, одобрительно переговариваясь.
   - Отдай его нам, господарь, - влах сделал два шага, но остановился на почтительном расстоянии. - Зачем он тебе? Силу ты свою испытал, теперь мы над ним суд устроим. Чтобы девок наших не пугал.
   - И это вся его вина?
   Влах пожал плечами.
   - А что ж? - философски ответил он. - Сегодня он их пугает, завтра уже скот угнал и детей перерезал. Разве от нехристей, господарь, ждать доброго можно? Мы ему кишки выпустим, голову на кол насадим. Пусть повисит с год. Его сородичам неповадно будет.
   - Нет уж. Я его на императорских землях поймал, так императорским людям и решать, что с ним делать. Ты по-османски говорить умеешь?
   - Толмачить?
   Лисица кивнул.
   - Чутка, - влах почесал бороду, - Да он по-влашски сам разумеет. Девки наши говорили. У реки он их окликал, песья морда, - и охотник добавил еще несколько крепких выражений на своем родном наречии.
   Пес насторожился, услышав последние слова, и вопросительно взглянул на хозяина из-под косматых бровей. По тропинке поднялись еще трое и замерли, когда увидели Лисицу.
   - И что говорил?
   - Не знаю, господарь. Кто же бабскую болтовню слушает?
   Лисица неодобрительно хмыкнул.
   - Скажи ему, чтобы встал, - велел он. - И еще скажи, что бояться нечего. Но только попробуй ему что помимо моих слов повелеть.
   Глаза у влаха сверкнули, но недовольство пропало, будто и не было его.
   - Может, связать ему ноги вначале, господарь? А то ищи его в лесу потом.
   - Не надо. Не убежит.
   Влах Лисице не нравился. На узком рябом лбу большими буквами было написано, что человек он из тех, кто почтителен, пока над собой чувствует силу, но если представится случай, то он всадит бывшему благодетелю нож между лопаток и не поморщится. Он подошел к Осману и грубо рявкнул над его головой, еле сдерживаясь, чтобы не пнуть турка под ребра. Сам Осман казался безобидной овечкой рядом с влахом, и было в этом что-то неправильное. Лисица предостерегающе поднял руку, чтобы остановить влаха от членовредительства.
   - Скажи ему, что я возьму его ятаган, - велел он.
   Диджле встал, исподлобья оглядывая своих пленителей. Неуверенность одолевала его, и сожаление подступало к сердцу: в чужой земле его провели и относятся как к скоту. Он не поворачивался к названному брату, опасаясь прочесть на его лице свой приговор, и все же в его душе еле теплилась надежда на спасение. Сопротивляться не было толку, и после отрывистого приказа он неохотно поднял руки. Названный брат приобнял его, скользнув ладонью по кушаку, - верно, чтобы найти потайной карман, - и неожиданно подмигнул, пока они стояли лицом к лицу. Диджле растерялся и залился краской: как он поспешил осудить благороднейшего человека, доверившись злым мыслям и их наветам!
   Лисица забрал ятаган и после недолгих раздумий так и остался с ним стоять - девать его было некуда, не рискуя покалечиться.
   - А теперь мне нужен тот, кто проводит нас, - заявил он влахам, указывая вдаль оружием. - До города.
   Толмач передал его слова своим, и те переглянулись. В город им, по-видимому, хотелось не слишком, и Лисица добавил:
   - О преступлениях его рассказать, задержаться на пару-тройку дней. На неделю может...
   - На неделю, господарь? - на лице у влаха отразился страх.
   - Если господин-начальник-капитан сочтет, что вы темните или навет кладете. Или вскроются дела какие. Всякое бывает, сами знаете.
   Влах раздул ноздри и провел пальцами по жестким черным усам. Он отрывисто сказал что-то назад, и охотники загалдели, поднимая вверх ладони. Один даже полез за пазуху, чтобы ткнуть в сторону Лисицы ладанкой на плетеном разноцветном шнурке.
   - Что они говорят?
   - Надолго отлучаться нельзя никому. У Мирчи свадьба завтра, он уже созвал всех в округе, три бочки цуйки поставил, батюшка хлебов напек! У Петре мать хворая - как ее оставить? Да за скотиной пригляд нужен... Нет, господарь, никак мы не можем тебя проводить.
   Они недобро и с опаской глядели на Лисицу, сгрудившись на краю, и невольно стало ясно: вот она, грань миров, та черта, через которую не переступить ни ему, ни им. Если б влахи захотели, то могли бы отбить Османа и настоять на своем - их пятеро против него одного. Но от них шел нутряной страх, будто Лисица мог приказать каждому броситься с обрыва, и у них не было бы иного выбора, кроме как послушаться.
   - Но из лесу мы тебя выведем на короткую дорогу, - поспешил добавить влах. - Это уж, господарь, сердцем клянусь. Только ты уж осману этому спуску не дай. Пусть не ходит по нашей земле.
   Он с ненавистью уставился на Османа, и Лисица нахмурился.
   - Сам поведешь?
   - Знамо так.
   Названный брат одной рукой связал Диджле руки веревкой, взятой у одного из охотников, - несильно, только для виду. Диджле тяжело вздохнул, тоже для виду, и один из влахов на ломаном турецком оскорбил его - спокойно, точно говорил о послеобеденном сне. Жар бросилася Диджле в лицо: и это кровные сородичи, у которых он хотел найти мирной жизни, осесть и жениться! Отвечать он не стал, но горькое разочарование поселилось в его сердце. Названный брат ничего не заметил и помог Диджле спуститься со скалы, забрав себе его пожитки. Он чему-то время от времени улыбался, но Диджле уже опасался доверять здешним улыбкам.
   У подножья влах кое-как пояснил Лисице, что им нужно подождать второй отряд из охотников, и, когда те появились, то вначале обрадовались тому, что Осман все-таки пойман, но при новости, что поймал его немец, помрачнели. Собаки, сбитые с толку тем, что охота столь бессмысленно завершилась, трусили впереди, изредка оглядываясь на людей.
   Пока они шли по тропе, испещренной звериными следами, Диджле смотрел вниз, не поднимая глаз. Он чувствовал себя окончательно потерянным, а еще - опозоренным и очень усталым. Под ногами хрустели порыжевшие сосновые иглы, и названный брат что-то выспрашивал у усатого влаха, и время от времени желание скрыться в лесу становилось невыносимым.
   На опушке леса, заросшей цветущим ракитником и тощей рябиной, влахи остановились, и Лисица придержал Османа за плечо, чтобы тот не ушел, куда глаза глядят.
   - Вот тропа, - тот, что разумел по-немецки, указал Лисице на еле видный просвет между кустами. - Иди по ней, господарь. Через час выйдешь к реке и увидишь город. Только в низинах там заболочено. Ручьи.
   Лисица вытер пот со лба: после прохлады леса здесь царило пекло, и он пожалел, что воды Осман подать так и не успел.
   - Ручьи - это славно, - рассеянно ответил он. По разуму надо бы было взять кого-нибудь из влахов в провожатые, чтобы не вышло как с патрулем, но их сдержанная ненависть к Осману настораживала. Они боялись Лисицу, потому что принимали его за немца, и по той же причине - терпеть не могли.
   Лисица вручил толмачу несколько хеллеров на добрую дорогу и махнул рукой, отправляя влахов восвояси. Он подтолкнул Диджле идти вперед, и тот покорно зашагал по тропе, уходящей вниз, не говоря ни слова, будто смирился со своей судьбой.
  
   Когда провожатые скрылись за поворотом, Лисица выждал еще с полчаса и лишь потом остановил Османа. Тот не глядел ему в лицо, будто уже не надеялся на лучшее, и только, когда веревка соскользнула с его запястий, с удивлением посмотрел на своего спутника.
   - Держи свои пожитки, - Лисица почти силой впихнул ему в руки мешок с пиалой и чепраком. - Я тебе не носильщик. От собственных натер плечо, а от твоих - второе.
   Лицо у Османа дрогнуло, и он опять неловко опустился на колени, прижимая у груди единственное свое богатство.
   - Знаешь, приятель, не привык я к такому изысканному обращению, - Лисица наклонился к нему и помог встать на ноги. - Давай уж в следующий раз без валяний на земле. Наверное, ваш народ потому так часто и умывается, потому что на каждой дороге падать на колени - грязи соберешь столько, что будешь похож на мавра.
   Диджле не понимал, что говорит названный брат, но внимательно слушал его слова, полагая, что тот наверняка рассказывает ему что-то важное, без чего не выжить в чужом мире. Он принял свой ятаган назад из его рук и почтительно поинтересовался:
   - Как мне отблагодарить тебя? Они оскорбили меня и мой род, желали казнить, пусть я и не причинил им никакого зла и даже не помышлял об этом. Твое благородство восхищает меня, и я сочту за честь, если смогу назвать тебя братом. Но я хотел бы узнать твое имя, чтобы знать, кого славить перед Аллахом.
   Названный брат сморщил лоб, прислушиваясь к его речам, и Диджле ударил себя кулаком в грудь.
   - Диджле! - воскликнул он, а затем вопросительно указал на брата.
   - А! - Лисица наконец сообразил, чего от него хочет Осман, которого на самом деле звали совершенно неудобоваримо для человеческой речи. - Лисица.
   Он похлопал себя по груди и повторил свое имя. Диджле торжественно кивнул.
   - Клянусь называть тебя своим другом и господином с этого мига и навсегда, Лисица, - произнес он, чеканя слова. - Я обязан тебе жизнью и спасением и готов отплатить той же монетой, если ты пожелаешь.
   - Вот и познакомились, - подытожил Лисица. - Пойдем уже, а то пить хочется мочи нет.
   Настоящего своего имени он не назвал из обычной предосторожности: что этому осману? Хоть горшком назовись, и то ему все будет ладно. Диджле шел впереди, ничуть не опасаясь предательского удара в спину, и Лисица даже в чем-то ему позавидовал: на его месте он был бы настороже и уж точно не пустил бы идти по своим следам подозрительных знакомых. Такое доверие и льстило, и утомляло - казалось, что теперь он в ответе за османа. Лисица озабоченно потер подбородок, на котором отрастала щетина, и чуть не поскользнулся на мокрой жерди, которую кто-то перекинул через мелкий ручей, пересекавший дорогу; от времени жердь вросла в грязь. Диджле резко обернулся к нему и протянул руку, чтобы помочь перебраться на другую сторону, и сделал это так открыто и дружелюбно, что ничего не оставалось, как эту руку принять.
   Влах не наврал. Как только они поднялись из низины, где тек ручей, глазам вновь открылась речушка, уже вышедшая из плена скал, а на ее берегах раскинулся городок, больше похожий на большое село. Ровно такой же, с заплатками темно-рыжих и светло-серых крыш, лежал по правую руку, и еще два, уже вдоль другой реки, тоже спускавшейся с горного перевала, - слева. Ни один из них не был похож на Фугрешмаркт, нигде не было ни замка, ни широкой реки Олт, ничего, кроме церковных крестов впереди и наезженной дороги прямо под ними.
   - Однако, - озадаченно пробормотал Лисица, и Диджле повернулся к нему. Он полной грудью вдыхал свежий воздух: поля и человеческое жилье после недель, проведенных в лесу, казались чудом. - Похоже, я дал хорошего крюка, а для этих влахов любая деревня больше десяти дворов уже город. Чертов венгр. Как ты полагаешь, друг, не разбегутся ли от твоего вида с криком, если мы зайдем в деревню подкрепиться? Хорошо бы там еще говорили на человеческом языке. Но если не накормят, то можно хоть умыться и напиться у колодца.
   Он указал на ближайшее село, и Диджле согласно кивнул. Он был готов идти куда угодно вместе с названным братом, хоть в деревню, хоть на край света.
   Над дорогой поднимался жар, и кузнечики стрекотали в траве, перебивая друг друга. От запаха полевых цветов кружилась голова, солнце жарило в спину, и Лисица пожалел о лесной прохладе, оставшейся позади. Тропа под их ногами вильнула, раздвоилась и неожиданно стала шире; здесь уже виднелись старые следы от тележных колес. После перекрестка, на котором стоял камень с полузасохшим венком из ромашек сверху, идти стало легче. Первым они встретили крестьянина, погонявшего осла. Лисица окликнул его, но человек, как только их увидел, без слов повалился на колени. Осел меланхолично принялся жевать траву, отгоняя хвостом мух, и долго провожал их взглядом, когда Лисица отчаялся успокоить перепуганного влаха, и они с османом пошли дальше.
   В селе было тихо и прохладно - речушек и ручейков здесь было много, и приземистые домики терялись в зелени за изгородями из кривых жердей. Церковь стояла на возвышении, и Лисица повел Диджле туда; на священника и его знание немецкого оставалась вся надежда. Осман немного оробел: ступал осторожно, часто оглядывался - будто ждал, что сейчас к ним выбегут с кольями, но никого не было видно; лишь один раз в окне близлежащего дома показалась чья-то черноволосая голова, открыла рот и сейчас же скрылась.
   На пороге каменной, когда-то белой, а теперь закопченной церкви стоял носатый священник в черных одеяниях. Он исподлобья глядел на Лисицу, скрестив руки на груди, и седая борода с венчиком темных волос под нижней губой закрывала ему шею.
   - День добрый, - окликнул его Лисица и остановился. Диджле послушно остановился чуть позади и заложил большие пальцы за кушак. - Говоришь ли ты по-немецки?
   Лицо у священника не изменилось, и вместо ответа он задал какой-то вопрос по-влашски, указывая на османа.
   - Не понимаю, - развел руками Лисица. Он был здорово раздосадован - видно, здесь совсем были глухие места, если по-немецки мог говорить один из десяти и то, если повезет. Без особой надежды он спросил: - Фэгэраш?
   На этот раз священник его понял. Он указал на север, а потом показал один палец. Лисица с тоской взглянул на него. Час ли, день ли или, может быть, еще неделю идти до Фугрешмаркта? Радовало одно - название города священник знал. За церковью на другом берегу реки белели развалины монастыря, и среди тонких деревьев видно было, как кто-то копается на монастырском огороде. На реке скрипела водяная мельница, и хоть эти привычные звуки немного радовали Лисицу.
   - Пошли, - коротко обронил он Диджле, кивая на север, и поднял руку в знак прощания. Священник не сдвинулся с места, по-прежнему буравя их взглядом. Кажется, он тоже их боялся, как и все влахи.
   Диджле еще раз оглянулся назад, на село. В краю его матери все ему было непривычным: запахи, люди, повисшая над домами тишина. То ли дело в родном селении! Повернешься на север - и там бойко поет песню гончар, пока вертится гончарный круг, повернешься на юг - и ветер доносит до тебя запах ароматных масел и роз, которые цветут в сырой низине. Запахи домашних коржиков, тихие разговоры женщин на своей половине, ржание лошадей - в грудь словно положили камень, и Диджле вдруг захотелось вернуться домой, хоть на мгновение.
   Деревья враждебно шумели над головой, пока они спускались с холма. Лисица был мрачен и неразговорчив. Он злился на себя, что так легко поддался на уговоры найти задолжавшего ему за работу венгра, что отправился в путь пешим, чтобы сберечь оставшиеся деньги, что не знал влашского и очень плохо знал унгарский. По карте, которую ему показывали в кабаке, путь казался простым и понятным - черт знает где он успел сбиться с пути!
   С этой стороны села стоял полустертый деревянный указатель, и на нем по-немецки было вырезано название: "Беривой". Вторая планка была оторвана, и, наверняка, именно она указывала направление к городу.
   - Вся радость, что дорога тут одна, - Лисице захотелось пнуть указатель. - Может, в следующей деревне повезет больше.
   Диджле с сочувствием взглянул на него. Он понимал, что названный брат расстроен, и опасался, что в этом есть его собственная вина.
   - Не след злиться, - проникновенно сказал он и приложил руку к сердцу. - Муж умный принимает мир, как есть, и меняет его. Муж глупый пытается изменить, но меняется сам. Не помню только, где я это слышал...
   - Нужен толмач, - твердо заявил Лисица, когда Диджле умолк. - Красиво говоришь, а вот о чем - неясно... И о колодце я забыл.
   Последнее оказалось легко поправимым - в нескольких шагах от дороги из земли бил родничок, и Диджле с радостным клекотом опустился рядом с ним на колени, чтобы омыть ладони и зачерпнуть холодной и сладкой воды. Застудило щеки и язык, но после одуряющей жары прохлада была столь желанна, что он никак не мог остановиться - и черпал вновь и вновь.
   - Опять вода, - Лисица неодобрительно покачал головой, но пил долго, с наслаждением, и вода текла по подбородку, на котором уже начала проступать щетина.
   Маленький привал придал сил и поднял дух, и даже множество дорог и тропинок, которые пересекались в самых немыслимых направлениях, не портило настроения. Лисица упорно никуда не сворачивал, даже когда их путь резко вильнул на восток. То справа, то слева они видели пару раз деревенские крыши, и к закату Диджле уже посматривал на своего спутника с мольбой, но тот упрямо шел вперед. Встреченные на дороге влахи прятались, или замирали, подобно соляным столпам, или кланялись, как китайские болванчики, но ни один из них не мог и слова связать по-немецки, а при вопросе, где находится город, все, как один, неопределенно махали куда-то вдаль. Лисица поймал себя на мысли, что соскучился по тому венгру из патруля, который отправил его в глушь. Он хотя бы умел говорить, как человек.
   Город начался неожиданно, когда солнце почти село: за деревьями внезапно показались каменные дома в два-три этажа, редко выше. Они плотно стояли друг к другу, точно солдаты в строю, и в редкий просвет можно было увидеть зелень садов. У моста через речушку, протекавшую сквозь город, скучал темноволосый юнец. Шляпа его была нахально сдвинута на макушку, и он то и дело поглядывал на карманные часы, хотя в сумерках от них уже было мало толку.
   - Эй, - без особой надежды окликнул его Лисица, - скажи-ка, это Фугрештсмаркт?
   Он с трудом повторил тот же вопрос на унгарском, еле подбирая слова, и юнец фыркнул.
   - Мы не пасли вместе свиней, любезный, - ответил тот на хорошем немецком и подбоченился. - Если у вас нет хороших манер, это не значит, что и другие их лишены. Прошу обращаться ко мне на "Вы".
   - И ночью, и в сумерках бедняк и богач на одно лицо - прорех на одежде не видно, - не остался в долгу Лисица. - А усталость стирает манеры. Но если Вам так угодно, то не подскажете ли Вы, - он всякий раз делал короткую паузу перед словом "вы", - правильно ли мы с моим другом держим путь в Фугрештсмаркт?
   - Пожалуй, - юнец, кажется, забавлялся отвечать. - Пожалуй, вы до него дошли. Он начинается за этим мостом.
   - Благодарю, любезный господин, - Лисица шутовски поклонился. - А если Вы подскажете еще, где тут можно найти кабак, то я Вам буду премного благодарен.
   - Кабак, - юнец презрительно оттопырил губу. Он вовсе не был таким уж богачом, каким пытался казаться, несмотря на выбеленное пудрой лицо, и кружевной шейный платок, и манжеты; взгляд у него был настороженным, будто он ежеминутно ждал опасности, и глубинное чувство опасности, что этот человек прекрасно знает, почем фунт лиха, и ведет отнюдь не размеренную и благообразную жизнь. Юнец еще раз взглянул на часы и с громким щелчком закрыл медную крышку, покосившись на Диджле, который пытался рассмотреть, что за странная круглая коробочка в руках у незнакомца.
   - Я знаю одно место, - неторопливо сказал юноша, оглядев Лисицу с ног до головы.  -  Только кого попало туда не пускают.
   - А мы не кто попало. Мы путешественники, которые немного поиздержались в дороге. Я - Иоганн Фукс, а это мой давний приятель, - и Лисица снял треуголку и указал ею на Диджле. - Янычар из армии османского султана. В отставке. Его зовут Осман, и лучше его не злить.
   Юнец неохотно стянул шляпу.
   - Иероним Шварц, - представился он. Имя у него, кажется, было таким же взаправдашним, как и Иоганн Фукс, но Лисица этому не удивился. - Больно молод ты, Осман, для отставки.
   Диджле взглянул на Шварца, затем на названного брата и пожал плечами. Он не понимал, отчего они так долго беседуют, но не волновался - все будет в порядке.
   - Не бери в голову, - Лисица махнул рукой. -  У них все иначе, чем у нас. Теперь проводишь усталых путников в свое особенное место? - он замолчал, а затем огорченно покачал головой. - Как я опять неловок! Конечно, изволите ли Вы проводить нас, добрый господин? Здесь не нужен придворный поклон?
   - А ты наглец, - Шварц усмехнулся и опять вскинул подбородок. Он был чуть выше османа и глядел на Лисицу снизу вверх. - Ладно, можешь обращаться ко мне на "ты", если угостишь чем-нибудь.
   - Пока мы не дошли до кабака - только осиновой кашей.
   Шварц опять фыркнул.
   - Обойдусь, благодарствую. Идите за мной.
   По дороге он будто невзначай задавал наводящие вопросы: не саксонец ли Лисица, раз у него такое странное для здешних мест имя, почему они пришли именно сюда да сколько у них осталось денег. На первый из них Лисица ответил утвердительно, хотя саксонцем не был, на второй заметил, что они ищут в этом городе старого друга, а на третий сказал, что деньги дело такое - сегодня их нет, а завтра они появляются. Такие ответы Шварцу пришлись не по душе, но сказать он ничего не сказал и принялся расспрашивать о Диджле, который всякий раз, как звучало слово "осман", вопросительно поднимал бровь. Лисица наплел о нем с три короба, додумывая похождения османа на ходу, но добавил, что Диджле ни по-немецки, ни по-унгарски не разумеет, потому что к языкам не способен. В кабаке он надеялся найти толмача, чтобы хоть как-то столковаться с османом и узнать, чего он хочет - не таскать же его за собой, как сторожевого, безмолвного пса?
   В кабаке под потолком плавал густой дым; похоже было, что здесь курили, пили, ели и справляли нужду круглыми сутками. Диджле брезгливо отшатнулся, когда Шварц отворил дверь, и тяжелый запах вырвался наружу, но Лисица ободряюще похлопал турка по плечу, и тот доверчиво последовал за ним, жмурясь и протирая слезящиеся глаза; его светлые одежды белели в полумраке. На каждом столе стояло по свече, и в их неверном свете кто ел, кто играл в карты, кто мрачно пил до тошноты. Диджле с ужасом смотрел, как в проходе избивали лежащего человека тяжелым камзолом, чтобы погасить огонь, трещавший на рукаве его рубахи, и турку стало тревожно - в таком гнезде порока ему еще не доводилось бывать. Он невольно вспомнил богатые курильни своей родины: мраморные, чистые, светлые, с узорчатым полом, с высокими сводами, с шелковыми подушками и подносами со сладостями и холодными кизиловым или розовым шербетом, расставленными там и сям, если господам захочется перекусить, и его передернуло. Конечно, говорили, что где-то есть и совсем иные, подобные сырым подвалам, где пляшут джинны и гули, но осману таких мест видеть не приходилось, и он считал это слухами злонамеренных и грешных людей. Названный брат заставил его сесть на лавку у стола, на котором уже стоял кувшин с вином, и Диджле кое-как устроился в неудобной позе, стараясь не глядеть по сторонам. Как ни странно, на него тоже не обращали внимания, и осман украдкой погладил бороду, чтобы удостовериться, что она никуда не исчезла.
   - Вина я не буду, - Диджле указал на кувшин. - Мне нужна чистая вода.
   - Хочет выпить? - Шварц удивленно приподнял бровь. Он сидел на самом краю чинно, точно девица.
   - Скорее, вылить, - Лисица вальяжно развалился на лавке, сверкая штопанными прорехами на рубахе. - Ему надо принести воды. Или чего-нибудь послабей, чтобы он не понял, что это такое. Это же турок, он вина не пьет. Кстати, скажи мне, друг, нет ли тут толмача?
   - С османского? - Иероним пристально взглянул на Диджле и чему-то усмехнулся. - Найдем.
   Из толпы ужом вывернулся смуглый хозяин, блестящий от пота, в расстегнутой рубахе. На ломаном немецком он поинтересовался, что господа будут пить, и Иероним Шварц обернулся к Лисице. Тот нехотя достал из сумки увесистый кошелек-колбаску и, сдвинув кольцо, наощупь пересчитал деньги. Диджле заметил, как блеснули глаза у их спутника, и нахмурился. Ему этот человек не нравился: скользкий, как речная рыба, если ловить ее голыми руками.
   - Принеси-ка для моего друга яблочного пива, только разбавь его хорошенько, чтобы запах не чувствовался, - хозяин удивленно крякнул, но возражать не решился. - А нам вина - да получше. И не разбавляй сильно.
   - А может чего покрепче? - вкрадчиво поинтересовался Шварц. - За встречу и новые горизонты? А то ты, как обрезанный цирюльником, - вино...
   - Знаешь, друг, больше всего про иудеев вспоминают иудеи, которые не хотят ими быть, - Лисица даже не посмотрел на него. - С водки, или что здесь пьют, разморит после долгой дороги. Вот завтра - другое дело.
   Шварц обидчиво дернул подбородком, но ничего не сказал.
   - Принеси еще мясного чего, - добавил Лисица и задержался взглядом на Диджле. - Или нет. Птицы какой, что найдется. И к ней чего-нибудь.
   Хозяин угодливо кивнул и исчез вместе с кувшином, чтобы вскоре принести другой и поставить перед Диджле кружку, наполненную желтоватой жидкостью. Турок подозрительно принюхался, но все же выпил. Напиток Диджле понравился: он пощипывал язык, был чуть кисловат, и во рту оставалось приятное послевкусие. Хозяин принес кружки и Лисице, и Шварцу, и последний разлил вино.
   - Не слишком ты вежлив, Иоганн, - почти весело заметил он, - но зла я на тебя не держу. За твое здоровье!
   Он выпил залпом и поспешно долил себе еще вина.
   - Надолго ты в эти края?
   - Как пойдет, - Лисица хмуро рассматривал вино в кружке, прежде чем пить.
   - Если задержишься, то можно и здесь занятие подыскать. Или тебя невеста ждет?
   - Конечно. В каждом городе по невесте.
   - Силен! - Иероним улыбался. - Но я от чистого сердца тебе помощь предлагаю. Вижу, что ты не купец, не дворянин, не мастеровой... Может, беглый солдат?
   - С чего ты взял?
   - А что еще саксонцу делать на Границе? Небось разыскивают тебя по всем городам. Хотя не только солдат ищут, еще и преступников.
   Лисица усмехнулся.
   - И скрывшихся женихов.
   - А в друзьях у тебя осман. С которым ты даже разговаривать не можешь.
   - Дружбе это не мешает.
   - Может быть, это тот осман, который шороху навел на деревенских? Такого, что постов наставили на каждом перекрестке вокруг города.
   - Вовсе не на каждом, - возразил Лисица. - Это раз. А два - человек он достойный, хоть и турок, если не побоялся через горы перейти. Не пойму, чего ты ко мне привязался сейчас с расспросами?
   - Да думаю, стоит ли тебя с другими достойными людьми знакомить. Вид у тебя бандитский, а на голове - гнездо дикарское. Сам оборванец, говоришь жестко, как на севере...
   Лисица дотронулся до своих кос, связанных в хвост, но ничего не сказал, потому что хозяин подал на стол еду - большой горшок, из которого торчали тушеные пупырчатые курьи ноги.
   - Может быть, я сюда ехал с удобством в карете, - возразил он после того, как хозяин скрылся. - И от разбойников пострадал.
   - Скорей поверю, что ты и есть разбойник.
   Лисица усмехнулся.
   - А сам ты кто таков?
   - А я писарь в местной канцелярии, - серьезно ответил Иероним Шварц. - Работа чистая, но не службой единой  сыт будешь.
   Он явственно намекал на что-то, и Лисица сощурился. Диджле не прикасался к еде, лишь потягивал пиво из кружки и глядел на собеседников, тщетно пытаясь понять, о чем они толкуют.
   - Что же тебе помогает прокормиться?
   - Разные дела, - взгляд Шварца поймать было нельзя, так он был уклончив. - Они и тебе помочь могут, если ерепениться не будешь.
   - Догадываюсь какие.
   Иероним Шварц раскраснелся и двумя пальцами брезгливо выудил куриную ножку. Он осторожно отделил темное мясо, чтобы не запачкать рукава камзола, и положил его на ячменную лепешку, а кости швырнул под стол, и пегая лохматая собака, которой время от времени доставались пинки и тычки, пока она отиралась между едоками и пьяницами, кинулась к ним. Диджле вздрогнул от неожиданности, и Лисица похлопал его по плечу, чтобы он не волновался. Хотелось добавить, чтобы осман держал ухо востро, но тот и так сидел, будто под зад ему насыпали иголок и гвоздей. Шварц вытер руки о платок, который достал из кармана, и поднес самодельную закуску ко рту.
   - Обидно это, - кротко заметил он, прежде чем откусить. - Я ведь как добрый хозяин. Хочу, чтобы гости не терпели нужды, а они только подозревают меня в корысти.
   - Такие речи хороши для тех, кто пороху не нюхал. И дальше отцовского порога не уходил, - Лисица ткнул в его сторону куриной ножкой. - Я же вижу. Стоит у тебя на поводу пойти, так потом обнаружишь себя где-нибудь в застенках. А ты протокол писать будешь.
   - Ладно, - Шварц дернул плечом, как оскорбленная девица. - Молчу. Но в карты-то ты хоть играешь?
   - В карты? - Лисица задумался, прежде чем ответить. Обычно в карты ему везло, и когда он оказывался на мели, порой приходилось садиться за ломберный стол. Другое дело, что и играть стоило лишь с людьми богатыми и знатными - они денег не жалели: не купцы и не мастеровые. Этим стоило лишь протрезветь, и начиналось горячее раскаяние. Еще были шулера, которые мастерски жулили, но таких можно было с легкостью вычислить. Из рукава рубахи внезапно выкатилось утреннее железное колечко, и Лисица придавил его ладонью, чтобы не убежало. - Играю.
   - Вот и славно, - обрадовался Шварц. - А я - нет, не балуюсь. Но могу тебя познакомить с хорошими людьми. Выиграешь немного денег, хоть обустроишься здесь...
   Лисица хмыкнул и бросил кость под лавку.
   Голову Диджле затуманило, и зал перестал казаться таким уж грязным и отвратительным. Он вспомнил слова отца, что не надо судить о людях по их одежде, которые тот сказал после того, как Диджле в детстве насмехался над оборванным странником. Тот оказался паломником, который возвращался домой из хаджа, и милостиво простил неразумного мальчишку. Может быть, и тут не стоит судить по внешнему - ведь и названный брат выглядит не так, как должен выглядеть достойный человек. Ни бороды, ни украшений, ни чистой одежды, ни слуг. Вдруг в здешней грязи таится алмаз? В голове замелькали обрывки песен, которые он раньше пытался складывать, и Диджле мечтательно заулыбался. Надо сочинить нечто хвалебное, в честь своего освобождения, решил он. Но ведь никто не поймет...
   Тем временем за столом произошли метаморфозы, и за их столом появились еще какие-то люди, одетые как юноша, встретивший их у моста, но похуже и победней. Названный брат свободно беседовал с ними наравне, но Диджле обеспокоился, потому что новые знакомые исподтишка рассматривали его, словно товар. На всякий случай он положил руку на ятаган, и вокруг загалдели, замахали руками, и названный брат отрицательно покачал головой. Диджле помешкал, но послушался - брату лучше знать.
   - Так ты говоришь, что он был воином? - спросил у Лисицы чернявый, изъеденный оспинами. Он говорил глухо и время от времени доставал конец черного шарфа, туго обмотанного вокруг шеи, и перхал в него. - Осману в этих местах опасно, если он не на службе у кого знатного.
   - Найди толмача и спроси у него, - Лисица пожал плечами. - Кому в этих местах не опасно?
   - Удалым людям, - смутно ответил чернявый. Он щелкнул пальцами, и один из его незаметных спутников угодливо вложил ему в руку засаленные карты. Лисица нахмурился. Он хотел было предложить свои, но их внешний вид был отнюдь не лучше, а прослыть мошенником он не торопился.
   - Дай-ка посмотреть, - он протянул ладонь, и чернявый, усмехаясь, протянул ему колоду. Диджле с любопытством наклонился к плечу Лисицы, но, когда увидел всадника с соколом среди листьев, отшатнулся с гримасой ужаса.
   - Он похож на меня! Это колдовство!
   Лисица оторвался от изучения карточных рубашек и хмуро посмотрел на него. Диджле ткнул пальцем в цветастого бородатого всадника в старинных одеждах, а затем - себе в грудь.
   - Это я? - спросил он и тревожно дотронулся до карты еще раз. - Кто мог взять мой образ?
   - Что с ним? - настороженно поинтересовался чернявый.
   - На твоих картах всадник листвы похож на него, - ответил Лисица и повернул карту лицом к собеседнику. Шварц, сидевший рядом с чернявым, улыбался, точно китайский болванчик. - Знаешь, я, пожалуй, поменяю эту колоду на свою.
   Чернявый пожал плечами, и Лисица вручил злосчастного всадника Диджле. Тот сжал его в кулаке, но не выбросил. Странно было видеть свой образ на бумаге, но это было красиво. Пророк осуждал в своих хадисах рисовальщиков и муззахибов, но говорили, что в Истанбуле есть целые кварталы с людьми, которым благоволит султан, мир его дому, и заставляет их рисовать зверей и птиц, а то и людей, как заведено у персов-отступников.
   Лисица достал карты и отдал их собеседнику. Один из спутников чернявого зашептал ему что-то на ухо, и тот брезгливо отстранил его рукой, а затем, почти не разжимая губ, обронил:
   - Играем не полной колодой.
   Диджле выпил вторую кружку до дна, и хозяин с поклоном поднес ему еще чудесного напитка, когда за столом началась игра. Казалось, что игроки дружелюбно посматривают на него, гордого османа, и Диджле чинно кивал головой всякий раз, когда на него обращался чужой взгляд. В теле появилась легкость, мир вокруг заострился и стал ясным до прозрачности, и Диджле точно вознесся на недосягаемую высоту, откуда рукой было подать до кущей Аллаха. Еще никогда он не испытывал такого чувства собственного величия, и благодарность к названному брату накрывала его с головой: каждый человек казался ему другом в этом грязном сарае, и каждому хотелось отплатить той же монетой. Времени не было, да оно было и неважно - что значит время, когда ты нашел свой приют после долгих странствий? Диджле мерещился свой дом и уважение окружающих, и сквозь свои грезы он не сразу заметил, что с течением ночи названный брат начал хмуриться - удача была не на его стороне.
   К утру Лисица проиграл все деньги, потертый камзол, новенький платок с изображением четырех святых, который купил в Вене, солдатский ремень, колоду карт, кошелек и чертово железное колечко. Всякий раз он думал, что судьба вот-вот должна ему улыбнуться, но в руки та не давалась, и время от времени получалось лишь отыграться по мелочи, чтобы потом проиграть по-крупному. Чернявый и его спутники почти не переговаривались, не перемигивались, не подавали друг другу тайных знаков, карты были чистыми - значит, верткая Фортуна не желала, чтобы он выигрывал. Лисица стиснул зубы, глядя на то, как осман плывет от выпитого - похоже, тот вообще не понимал, что происходит и иногда задремывал прямо за столом. Может быть, оно и к лучшему; как ему объяснять, что денег вообще не осталось? Хотелось спать, и с каждым раскладом думать было трудней.
   Камзол вернулся назад к владельцу, и Лисица перевел дух.
   - Хватит, - он накинул одежду себе на плечи. - Ставить больше нечего.
   - Саблю? - чернявый кивнул на оружие.
   - Дорога как память.
   - У твоего друга, наверняка, что-то есть.
   Все, как по команде, взглянули на ятаган, и Диджле забеспокоился, обнял его двумя руками и нахмурился. Внезапное внимание насторожило его, и тень тревоги накрыла сердце.
   - Н-нет, - после долгой паузы ответил Лисица и отвел взгляд от турка. - Что с него взять? Он же осман. Ни туманов, ни дирхемов у него не водится, а оружие ему дороже брата.
   Верткий хозяин принес новый кувшин с вином, и с отчаяния Лисица налил себе полную кружку - в этой глуши, похоже, отродясь не видали приличной посуды. Желание отыграться зудело даже в кончиках пальцев, но ставить было нечего.
   - А поставь его,- неожиданно предложил чернявый и широко улыбнулся. В улыбке не хватало несколько зубов.
   - Кого его?
   - Твоего друга. Ставлю против него все, что ты проиграл, Иоганн Фукс.
   Лисица почесал подбородок. На людей ему еще играть не приходилось. Осторожность шептала, что пора остановиться, совесть кротко напоминала, что осман не враг ему, но азарт твердил, что это единственный шанс выйти из кабака без потерь, и рисовал заманчивые картинки выигрыша.
   - Добавлю три талера на дорогу, - скучно заметил чернявый, и тот, кто сидел по правую руку, глупо захохотал, пока не подавился слюной и не закашлялся. Лисица хмуро взглянул на него.
   - По рукам, - наконец с оттяжкой сказал он. В конце концов, ему должно было повезти. Не могло не повезти.
   Чем ближе было к утру, тем чаще Диджле мечтал прилечь и вздремнуть, но вежливость и хорошие манеры затыкали ему рот надежнее, чем кнут. Ночная муть отступила, и почему-то в сердце поселилась печаль, как будто он попал на праздник танцующих гулей. Названный брат сидел как на иголках, тот, кого они встретили у моста, куда-то пропал, а рябой безбородый черноволосый влах полуприкрыл глаза, почти не глядя в свои картинки с желудями и сердцами, и выкидывал их на стол хлестко, одним точным движением. Диджле перевел взгляд на названного брата и чуть не упал с лавки, этого шайтанского приспособления для пыток: лицо у того переменилось, и он бросил карты на стол и вскочил на ноги. Вокруг громко закричали, загалдели, и все, кроме чернявого поднялись и схватились за оружие.
   - Да ты плут! - Лисица схватился за стол, но тот был слишком тяжел, чтобы опрокинуть его, и только свеча соскользнула со столешницы, упала на пол и погасла. Серенький свет кое-как просачивался через окно, и в наступившем полумраке еле-еле виднелись людские лица.
   Диджле попробовал встать. Ноги затекли и не слушались, но он кое-как выбрался из-за стола, и кто-то позади крепко заломал ему руки и вытащил ятаган. Названный брат еле увернулся от кулака в голову и схватился за эфес сабли, но сразу трое молодчиков накинулись на него и опрокинули оземь. У окна мелькнуло встревоженное лицо хозяина, и он прикрыл ставни.
   - Довольно, - сказал чернявый после того, как Лисице пересчитали ребра и добавили синяков. - Поднимите его.  
   - Отличная игра, - с бессильной злостью заметил Лисица, когда его грубо поставили перед главарем, и сплюнул кровь на стол. Похоже, в нижней челюсти треснул еще один зуб, и левая щека онемела.
   - Неплохая. Стоит быть осторожней, мальчик, когда садишься играть, - чернявый сложил руки на груди. Взгляд у него был насмешливый.
   - Но вы плутовали! - Лисицу тряхнули так, что все внутренности у него екнули. Кто-то деловито расстегнул его перевязь, чтобы забрать саблю, и Лисица скрипнул зубами.
   - Важен исход, - скучно заметил чернявый. - У тебя есть три пути. Первый. Ты идешь ко мне в подчинение. Второй. Будешь кричать и сопротивляться - получишь последний приют в ближайшей реке. А третий, - он помолчал. - катись к чертовой матери и помалкивай.
   Лисица взглянул на оскалившегося османа, которого скрутили в бараний рог. Если бы не было его, то он выбрал бы первое - на время, не навсегда. Умирать пока не хотелось.
   - Мы выбираем катиться к чертовой матери, - наконец разлепил он распухшие губы.
   - Мы? Речь о тебе. Осман останется здесь.
   Диджле неожиданно рванулся вперед, и тому, кто его держал, достался крепкий удар в живот. Чернявый вздрогнул, вжал плечи и некрасиво приоткрыл рот, став похожим на большую черную крысу, готовую юркнуть в нору. Негодяи оторопели, и, пользуясь замешательством, Лисица быстро присел и сбил с ног одного из них. Тот рухнул на стол, лицом в тарелку с недоеденной курицей, и чернявый главарь шайки резво вскочил, рассыпая проклятья. Увы, этот отчаянный шаг к спасению не окончился ничем: Лисице досталось еще больше тумаков, а Диджле поставили на колени и связали руки бечевкой, до крови содрав кожу с запястий.
   - Выкиньте этого вон, - чернявый брезгливо взглянул на незадачливого бандита, который шевелился на столе и пытался счистить с бровей густую подливу. Ретивый помощник бросился к нему, неверно истолковав приказ хозяина, но вовремя остановился и развернулся, чтобы подхватить Лисицу за ноги: идти тот уже не мог. Диджле бессильно глядел, как его названного брата утаскивают прочь к выходу, и ему хотелось перерезать всех этих неправедных, подлых людей. Проклятая страна!
   - А османа? - мелькнул чей-то голос на краю сознания Лисицы.
   - Отвезем к нам. Пригодится, - чернявый добавил что-то еще, но дверь надежно отсекла продолжение его слов.  
   Лисицу проволокли через дорогу и бросили лицом вниз в траву, сопроводив на прощанье хорошим пинком в бок. Земля приятно холодила кожу, и если не двигаться и не дышать, то можно было вообразить, что ничего не болит. Назойливый комар зажужжал над ухом, и Лисица еле-еле повернул голову, чтобы сдуть его прочь. Уже светало, и откуда-то поднимался холод, такой, что время от времени начинала бить дрожь. Отлежавшись, Лисица с трудом приподнялся на четвереньки и сел. Его мутило, и во рту стоял вкус крови. Надо же, попался на крючок, как зеленый юнец! Если бы он не заметил внимательного взгляда одного из не игравших, направленного за его спину, и того, что он в третий раз поправил шейный платок, как раз тогда, когда Лисица пытался блефовать при плохих картах, он бы и не подумал, что сел за один стол с мошенниками. Правда, эти господа, похоже, занимались и чем-то более серьезным, а вот зачем им несчастный осман - оставалось только догадываться. Про себя Лисица поклялся, что освободит его. Не столько ради самого Диджле, сколько ради того, чтобы эти прохиндеи поняли, с кем связались, и пожалели бы об этом.
   Рядом, за кустами, протекала еще одна речушка, которыми этот город был, кажется, напичкан, как куропатка абрикосами на столе у знатного дворянина, и Лисица медленно подполз к ней. Он с наслаждением опустил саднящие руки в воду, и бойкие мелкие рыбки ринулись от него прочь. После умывания стало легче, и Лисица шумно вздохнул. Ничего, и не такое бывало. Чего зря печалиться? Осталась почти вся одежда, кроме камзола, да простой серебряный крест, который каким-то чудом не потерялся за восемь лет странствий.
   Он встал, хватаясь за ветки ивы, и неожиданно почувствовал на себе чей-то взгляд. Из-за куста на него с ужасом смотрела худенькая чистенькая девица, прижимавшая к груди сверток с грязным бельем. Карие глаза казались огромными, как у олененка, то ли от удивления, то ли от страха.
   - Явление ангела у реки, - говорить было трудно, и голос звучал гнусаво, но рот Лисица открыть все же смог. Он и не надеялся, что девица понимает по-немецки, но та вдруг покраснела и потупилась.
   - Я ничего тебе не сделаю, - заверил Лисица. Ему вдруг померещилось, что девушка бросится наутек.
   - У вас кровь на лице, - голос у нее был чуть глуховат, но по-немецки она говорила хорошо, хоть и с сильным акцентом. Бежать она, кажется, не собиралась, только крепче обняла сверток.
   - Да? - Лисица провел ладонью по подбородку. - А, это... Ерунда. Наткнулся ночью.
   - На разбойников?
   - А ты проницательна.
   Девица все еще смущалась, но страх из ее взгляда пропал.
   - Вам нужно промыть ссадины.
   - Я бы и рад, да руки-ноги пока с трудом поднимаются.
   - Можно к нам пойти, - поспешно предложила она. - Здесь недалеко. Там сможете передохнуть.
   - Только болван бы отказался от столь щедрого предложения! А если еще такая красавица, как ты, прикоснется своими ручками к моим ранам, то заживут они лучше, чем от прославленного берлинского бальзама. Как тебя зовут?
   - Анна-Мария, - девушка опять уставилась в землю, и Лисица заметил, какие у нее длинные ресницы. - Вы слишком много говорите для вашего избитого вида.
   - А я Иоганн. От одного твоего присутствия мне уже полегчало.
   Она не ответила, хотя лесть явно пришлась ей по сердцу, и сделала знак следовать за ней. Солнце, краем показавшееся из-за угрюмых далеких гор, светило ярко, и утренняя звезда медленно гасла на востоке. Дом с кабаком, где остался Диджле, не подавал никаких признаков жизни, хотя на улицах уже попадались первые прохожие, и Лисица неожиданно почувствовал, что за вчерашний день и сегодняшнюю ночь чуток привязался к наивному осману, который пришел сюда вряд ли от хорошей жизни. Может быть, оттого, что и сам когда-то был таким. Давным-давно, восемь лет назад.
   Тяжелая дверь затряслась от стука, и сверху на османа посыпалась земля. Диджле не поменял позы, еле удержавшись от того, чтобы не стряхнуть с головы грязь, но слова утренней молитвы с трудом ложились на язык. Прошло четыре дня с тех пор, как его привезли в лесное убежище разбойников, и все четыре дня он отказывался от еды и вина и не видел солнца, лишь только совершал омовения и молился. Диджле чувствовал себя трижды грешником перед Аллахом. Во время путешествия с названным братом и на следующий день он не выполнил намаз полностью; в подземелье он потерял чувство времени и не мог сказать, когда восходит солнце; но самое главное - он понятия не имел, в какой стороне находится Кибла, потому обращался лицом туда, куда подсказывало ему сердце. Может быть, Аллах и простит его в своем милосердии, но простить сам себя Диджле не мог; все, что случилось с ним, даровано по его прегрешениям.
   Тюремщик проорал через дверь на своем варварском наречии, но Диджле лишь повысил голос и замолчал только после заключительных слов фаджра. В эти дни время от времени за дверью появлялся толмач - беглый грек из Истанбула, и, по его словам, Диджле понял, что попал в плен для того, чтобы грабить несчастных и невинных людей. Эмир разбойников говорил, будто иначе осману не выжить в этих краях, ведь никто не поверит, что он пришел с миром! Да только Диджле была противна одна даже мысль причинять людям вред - перед глазами стояло мертвое лицо сестры, и он клялся себе, что ему легче заморить себя голодом в сырой разбойничьей пещере, чем стать причиной чужого несчастья.
   Вода звонко капала в глиняную плошку. Диджле терпеливо собирал ее целыми днями, чтобы перед ночной молитвой напиться вдоволь. Когда становилось совсем невмоготу, он облизывал мокрые камни, стыдясь своего поступка и слабости. Иногда ему мерещились видения родных мест, и тогда он молился не в назначенное время, чтобы Аллах уберег от шайтана.
   Когда тюремщик вновь подал голос, Диджле рявкнул ему в ответ лишь одно слово из тех, что успел выучить на языке, которым говорил его пропавший названный брат:
   - Нет!
   Бандит замолчал и вполголоса сказал что-то своим. Грянул взрыв хохота, послышался звук, будто кого-то поволокли, и негодующий женский возглас, оборвавшийся звонкой пощечиной. В проржавевшем замке заскрежетал ключ, и до боли яркий свет фонаря ослепил Диджле. Он зажмурился, прикрывая заслезившиеся глаза; должно быть, его опять пришли допрашивать и заманивать сокровищами, но вместо того к его ногам кого-то швырнули. Это была еще совсем юная девица, которая даже в таком плачевном положении не пала духом и осыпала разбойников ругательствами. Диджле поморщился, слушая их перебранку, и если девица чуть ли не плакала, несмотря на показную браваду, то негодяи откровенно над ней потешались. Дверь захлопнулась, и девица вскочила на ноги и замолотила по ней кулачками. Удары были слабенькими, и Диджле пожалел бедняжку, попавшую в плен.
   - Порядочной женщине браниться недостойно, - устало произнес он, когда девица отчаялась выломать эту преграду, и кожей почувствовал, как она испуганно на него смотрит из темноты.
   Послышался робкий вопрос, и Диджле опять ответил ей: "нет", а затем подумал и добавил: "да", ведь она не была разбойником. Ее дыхание, пахнущее чем-то сладким, слышалось где-то рядом, и запах ее тела, такой резкий и непривычный, как запах лилий и роз, застоявшихся в воде, тревожил его. Девица дотронулась до его плеча, и Диджле окаменел. Их заперли вдвоем, и это было немыслимо! Он отдернул руку и наставительно произнес:
   - Женщине надо знать свое место. Трогать мужчину, если он не брат, не муж и не отец, - харам.
   Она настороженно спросила у него что-то, и Диджле пожал плечами и сказал: "Да". Он не понимал, о чем она толкует, хотя ему мерещились знакомые слова в ее речи. Девица разочарованно вздохнула, и Диджле на всякий случай добавил: "Нет", чтобы та не грустила. Девушка изумленно замолчала и неожиданно рассмеялась. Она быстро и тихо заговорила, налегая на звук "р", и, кажется, опять что-то спрашивала, но Диджле быстро утомился внимательно слушать.
   - Не понимаю тебя, женщина, - с досадой сказал он, когда она в очередной раз остановилась в своих речах, поднялся и принес ей миску со вчерашней кашей, чтобы хоть как-то занять ей рот. Девица опять засмеялась, и Диджле внезапно разозлился - каша из пшена пахла так маняще, что он бы отдал золотой абаз за одну лишь ее плошку, но не здесь, не в заключении. Она точно почувствовала перемену в его настроении и виновато вздохнула; этого хватило, чтобы Диджле растаял и простил ее - что взять с неразумной сестры?
   От скуки тюремщик то и дело отпускал шутки за дверью, если судить по его тону, и девица то отвечала ему с болезненным задором, то плакала и оскорблялась, и даже швырнула один раз деревянной миской в стену. Это случилось во время молитвы, и Диджле заскрипел зубами - верно говорят, что женщинам нельзя присутствовать рядом с мужчинами во время обращения к Аллаху! После того, как последний ракаат был завершен, он начертил носком сапога посреди пещеры полосу и наставительно сказал:
   - С той стороны - женская половина. С этой стороны - мужская. Не переходи за границу и будь скромной, как и подобает женщине.
   В этот день он больше не разговаривал с ней, хоть девица вначале и пыталась вызвать его на беседу, а потом то и дело вздыхала. Ночью он проснулся от тихого плача и вначале никак не мог сообразить, кто плакал на другом конце пещеры, а потом привстал, держась за стену, и подполз к девице. В темноте было не видно ее лица, и Диджле наклонился над ней. Она не отпрянула, лишь сжалась как зверек.
   - Я не причиню тебе никакого вреда, - со сна язык во рту не желал ворочаться, но девица точно поняла его. - Не надо бояться.
   Вместо ответа она протянула ему руку, чудом не попав пальцами в глаз, и Диджле неуверенно взял ее. Рука была холодной, как шербет из каменного подвала, и он понял - девица замерзла в своем легком летнем платье на тонкой подстилке, которой нельзя было даже укрыться.
   - Я согрею тебя, - быстро пообещал он, и плач затих.
   Уши у Диджле пылали, когда он вернулся к своей лежанке. То, что он собирался сделать, в обычное время было немыслимо и грешно, но сейчас он не мог поступить иначе. Он сгреб ткань, нагретую своим телом, в охапку и медленно подошел к девице, чтобы укрыть ее. Диджле опустился на колени рядом с ней, и она опять дотронулась до его одежды и очень тихо, очень боязливо что-то спросила.
   - Так будет теплей, - мягко заметил Диджле.
   Он лег рядом, мучительно раздумывая, как обнять девицу, чтобы получилось правильно, но она неожиданно прижалась к нему всем телом, и Диджле неловко похлопал ее по спине. Ее объятья были приятны, и очень трудно было удержаться от искушающих плотских мыслей, но все-таки путаный сон сморил его.
   В явь его выдернули грубо - разбойники еще не поднесли ключа к замку, но он уже чутко проснулся и откатился от девицы на холодную землю. Во рту хрустел песок, язык напоминал большую тряпку; то и дело накатывала слабость. Еще никогда за ним не приходили так рано, и Диджле заподозрил недоброе. Девица зашевелилась и пробормотала что-то сквозь дрему. Когда дверь отворилась, Диджле не успел даже пикнуть, как его подхватили под руки и поволокли прочь.
   Пленители, кажется, давно не смыкали глаз - почти каждый из тех, кто ждал османа в каменном обеденном зале, был небрит и грязен, с сонным или настороженным взглядом. У стены в кучу были свалены трофеи - лошадиные попоны, ткань, шитая золотой нитью, женские платья и туфельки, оружие, упряжь. На голубом подоле чьей-то юбки, испещренной мелкими цветочками, виднелось пятно крови, и Диджле отвел глаза. Не хотелось думать, что стало с той женщиной, кому оно принадлежало. У сокровищ сидела уродливая молодая горбунья и с алчным выражением лица примеряла на себя чужую обувь с серебряными пряжками, которая никак не желала налезать на ее толстый шерстяной чулок.
   Главарь сидел во главе грубо сколоченного стола, посреди которого лежала жареная туша оленя. Диджле не смотрел туда, потому что всякий раз, как он видел оленя, есть ему хотелось до рези в животе. Он уговаривал себя быть твердым и думать об Аллахе, но внутреннему взору упорно представлялась тарелка, полная ароматной похлебки с пшеном и зирой, которую готовила мать. Повсюду валялись кости и объедки, и Диджле зажмурился. Его пошатывало от слабости.
   - Мой господин спрашивает, чего ты решил? - толмач подал голос неожиданно, и Диджле вздрогнул, что не приметил его сразу. Грек цыкнул языком, обсосав косточку, и запустил ею в горбунью. Та с проклятьями вскочила на ноги, и разбойники захохотали.
   - Мне нечего решать, - голос у Диджле звучал бесцветно и устало. Его отпустили, и он упал на колени - стоять было трудно.
   - Мой господин напоминает тебе о выборе, - лукаво напомнил грек. - Ты можешь продолжать упрямиться и найти свою смерть, которая не будет легкой. А можешь прекратить мучения прямо сейчас. Моему господину нужны умелые люди. А еще больше он ценит тех, кто умеет стоять на своем. Правда, он говорит, иногда упрямство превращается в большую глупость. Он говорит, живой волк лучше, чем загнанный заяц.
   - Твой господин делает вещи нечестные, чтобы я ему верил, - Диджле исподлобья взглянул на него.
   После некоторого промедления толмач передал его слова главарю, но тот ничуть не оскорбился и жестом остановил зашумевших разбойников. Он наклонился ближе к Диджле и заговорил. Грек внимательно слушал его и от напряжения сморщил нос.
   - Мой господин говорит, что хоть и позволяет себя звать господином, - бесстрастно заговорил он, когда главарь умолк - но нет среди наших людей господ. Он говорит, что мы примем тебя как брата. Нас боятся в окрестностях, потому с нами ты будешь в безопасности, и никто не посмеет оскорбить тебя. Мы будем делить с тобой хлеб, мясо и воду, и ты получишь свою долю от сокровищ.
   - У меня уже есть брат, - Диджле насупился. - Вы обокрали его и избили.
   - Нет, - покачал головой грек после того, как передал его слова и получил ответ, - он проиграл свои вещи и отрекся от тебя. Мы так не поступим. Прошло уже несколько дней, и он не появился здесь, чтобы спасти или выкупить тебя. Значит, ты для него ничего не стоишь.
   - Твоими устами говорит змея, а твой господин отпил из чаши лицемерия, - медленно ответил Диджле. Эти люди обронили в его сердце зерно сомнения, но разум подсказывал: зачем бы названному брату спасать его от влахов, а потом брать с собой, поить и кормить? - Я не могу и не хочу тебе верить.
   Главарь что-то добавил, и смех прокатился по пещере, эхом отражаясь от потолка.
   - Дело твое. Но излишнее доверие ведет прямиком на виселицу.
   - Хорошо, - кровь прилила к щекам; эти люди смеются над ним. - Пусть мой брат забыл обо мне, но зачем вы привели ко мне женщину?
   - Она в плену, как и ты.
   - Что же вы за братья, если воюете со слабыми? Или она взяла в руки ятаган и мушкет и командовала отрядом солдат, чтобы вы относились к ней, как ко мне, благородному мужу?
   Смуглое лицо грека побледнело, пока он переводил слова Диджле, осторожно, как будто ступал по полынье, затянутой льдом. Главарь остался бесстрастным и отвечал резко, безжалостно рубил слова. В конце у него на лице промелькнула усмешка, и разбойники опять захохотали - особенно старалась горбунья: визгливо, с придыханием.
   - Женщины бывают разные. Она дочь знатного человека, и за нее обещают хорошие деньги. Если бы она не была так упряма, то жила бы здесь припеваючи, пользуясь всеми благами, что мой господин готов был положить к ее ногам. Ценить этого она не желала, и перечила, и пыталась драться, потому ее пришлось запереть у тебя, - толмач остановился выдохнуть и после паузы наконец закончил длинную речь. - Но если она тебе нравится, то ты можешь сделать с ней все, что мужчина делает с женщиной.
   - Я скажу, что твой господин - последний пес, поедающий объедки, - Диджле запнулся от негодования. - И после таких слов он хочет, чтобы я поверил в его доброту и бескорыстие и стал его слугой? Да я лучше помру, чем приму из его рук милость!
   Грек потер сухой тонкий нос и облизал губы. Переводить он не торопился, пока рябой чернявый главарь властно не приказал ему говорить. Диджле не сводил взгляда с его лица; ему казалось, он был готов ко всему. Толмач виновато отводил глаза, пока говорил, и, когда замолчал, разбойники опять зашумели. Их лица казались бледно-желтыми пятнами, белыми, как черви, которые копошатся под слоем дерна, желтыми, как полная луна, и их брань отражалась от стен, заполняла пещеру. "Это конец", - шепнул внутренний голос, но Диджле только выше вскинул голову. Умирать не хотелось, и сердце затомило - верно ли он сделал, правильно ли сказал? Аллах милостив, поможет. Эта мысль немного успокоила его, и страх затаился на дне души.
   Пока разбойники наперебой кричали и доказывали что-то главарю, тот спокойно сидел на лавке и, казалось, скучал. Когда шум ему надоел, он поднял ладонь вверх, и почти мгновенно воцарилось молчание. Главарь заговорил веско, с отвращением рассматривая Диджле, и тот сжался, исподлобья разглядывая пленителя. Разбойники нехорошо развеселились, и спрятанные было ножи и дубинки оказались на столе. Толмач стянул недоеденный кусок оленины со стола и, пережевывая мясо, равнодушно перевел:
   - Мой господин говорит, что он милостив и не желает брать греха на душу, потому ты будешь сидеть в темнице. Пока не околеешь или не передумаешь. Но за оскорбления надо платить, потому каждый из братьев нанесет тебе по удару. Хорошенько подумай, прежде чем разевать свой рот!
   Диджле облизал пересохшие губы. Грек резво ретировался, чтобы отобрать у горбуньи бусы с пером и цветком; та пыталась вплести их в свои жидкие темные волосы и порвала нить, на которую был нанизан жемчуг. Неожиданный удар по спине свалил османа на грязный пол пещеры, и Диджле приложился челюстью о камень так, что в голове загудело. Удары посыпались со всех сторон, и последнее, что он запомнил, - это улыбку рябого, словно чужие страдания были ему приятны, как прохладная сладость в жаркий день.
   Плыть в черноте было хорошо, и Диджле точно покачивался на плоту посреди темной воды. Наверху сияли звезды: Альнитак, Минтака и Альнилам - Кушаджы, Кушак Воина, и он глядел на них, краем сознания гадая, как оказался здесь. Возвращаться не хотелось, но на щеку ему капнуло что-то горячее, и вслед за тем появилась боль, змеей вцепилась в позвоночник.
  
   Вонючая свеча чадила рядом с головой, и перед глазами показалась лицо девушки, растрепанной и неприбранной, с подсохшей царапиной на щеке. Она с волнением заговорила, заламывая худые руки, а затем осторожно приподняла голову Диджле, и в губы ему ткнулась деревянная плошка. Он приоткрыл рот, и язык обожгла сладковатая, густая жидкость с легкой кислинкой. Диджле жадно пил. Пусть это было вино, пусть грех - но пить хотелось больше. Говорить он не мог и только прикрыл глаза, чтобы поблагодарить девицу.
   Она терпеливо ухаживала за ним день за днем или ночь за ночью, если где-то в этом мире вообще всходило солнце. Смелая девица вытребовала у охранников свечи, и глаза болели от тусклого света, но Диджле отдал бы правую руку, только чтобы не оказаться в полной темноте вновь. Она разговаривала с ним, как с маленьким, и постепенно он научился понимать кое-что из ее речей, узнал, как на ее языке будет вода, вино, пища, простые действия и вопросы. Несколько раз она пыталась рассказать о себе, но Диджле, хоть и слушал внимательно, понял лишь, что она чуть ли не дочь султана, очень знатного рода. Звали ее Софией-Амалией, но в первые дни осман не мог выговорить ее имени, как, впрочем, и она - его. Говорила она по-прежнему много, и пару раз принималась плакать, когда он останавливал ее, чтобы помолиться в тишине, оттого-то Диджле нарушил еще один закон и начал читать суры про себя, пока девчонка болтала что-то о своем. Еду они делили, как брат и сестра: большую часть - ей, меньшую - ему, но стоило Диджле отвернуться, как она тайком подкладывала ему каши из своей плошки.
   - Ты - женщина, -  говорил он ей на ломаном немецком, когда заставал ее за этим преступлением. - Ты слабая. Тебе есть, не мне.
   В светлых глазах Софии появлялось безграничное удивление, и она пожимала плечами: мол, нет, ему показалось. Диджле нравилась эта невинная хитрость, несмотря ни на что, но еще больше его порой манил ее откровенный наряд, совсем не такой, как носили женщины в его стране, оголявший руки до локтя, плечи и грудь, открывавший лодыжки - трудно было заснуть рядом, когда ее теплое тело прижималось к нему. Из-за грешных мыслей и снов мерещилось, что теперь он обязан жениться на ней, чтобы не опозорить перед родственниками и чтобы они не забили ее камнями, как распутницу. Вода, которую он терпеливо собирал, теперь служила лишь для омываний - больно ее было мало, а запах нечистот постепенно отравлял пещеру, доставляя немало мучений.
   Главарь точно забыл об их существовании, и их никто не беспокоил, только время от времени кто-то передавал им через дверь холодную, скудную еду и плохое вино. Несколько раз с той стороны появлялась горбунья; она кривлялась и осыпала их ругательствами, на что София дерзко отвечала, что как ни ряди собаку в львиную шкуру, рычать она не научится. Диджле думал, что девушка переживает из-за своего богатства, которое попало в нечестивые руки, но та лишь презрительно усмехнулась на его опасения и нахально заявила, что о деньгах и драгоценностях беспокоятся люди низкого рода, а ей не пристало ценить какое-то там золото. Другое дело - слуги, добавляла она и неизменно печалилась, потому что в злосчастном нападении погибли те, кто знал и любил ее с раннего детства.
   И все же Диджле надеялся, что заключению вскоре придет конец, он верил, что названный брат, если жив, не забудет его, ведь они делили один хлеб на двоих и дали друг другу клятву. Софии он говорил об этом лишь обиняком, не желая вселять в девушку лишней надежды. Та в ответ уверяла его, что они в безопасности, потому что ее родственники в Фэгэраше заплатят за нее выкуп, когда отец пришлет денег, а разбойники - трусы и не посмеют ничего с ними сделать, чтобы не оказаться на виселице. Она прикидывала, что пройдет месяц-два, прежде чем они выйдут на свободу, и обещала Диджле, что покажет ему другую сторону Европы: веселую и радостную. Но по тому, что осман уловил из ее рассказов, он вовсе не был уверен, что она ему приглянется. Больше того, иногда он не был уверен, что увидит еще хоть один рассвет - за него выкуп заплатить некому.
   О доме он больше не вспоминал, словно заключение стерло его прошлое. Что толку тосковать о месте, куда не суждено вернуться? Отцу и матери Диджле желал здоровья и счастливой тихой жизни в надежде, что их не будут преследовать за его проступки. Жалел он об одном, что не сможет стать им опорой в старости. София расспрашивала его о семье и об османских обычаях, но всякий раз Диджле либо не хватало слов, чтобы о них рассказать, либо спокойствия. И то, и другое смешило девушку, и он хмурился, когда она заливалась смехом, повторяя себе, что не должен злиться на неразумную неверную, которая не знает, как должно себя вести наедине с мужчиной, вертится, как воробушек, то и дело прихорашивается среди грязи и много болтает, быстро переходя от веселья к унынию и обратно.
   - Твой язык крив. Как ребро, из которого слеплен твой род, - с досадой сказал Диджле, когда она в очередной раз принималась рассказывать ему сказки, чтобы скоротать время. Он сидел, привалившись к холодному камню затылком. От вечной сырости у него чесались руки, и кое-где появились преющие мелкие язвочки.
   - Если не говорить, то я зачахну и помру со скуки, - возразила она весело. - Тебе в одиночестве будет печально. Один поклонник как-то подарил мне двух птичек для забавы. Ты бы слышал, как они пели! Но первая неожиданно умерла. После ее смерти подруга нахохлилась и перестала есть, представляешь? Да так и зачахла.
   - Я не неразумная птица. К певчим нужна особая... работа?
   - Забота, - поправила она его. - А ты понимаешь в птицах?
   - Немного. Я был... Человеком для охоты.
   - Охотником?
   - Нет, не так. Я учил птиц. Они помогали хозяину, Мехмет-бею, мир ему.
   - А, сокольничьим! - София так обрадовалась, что всплеснула руками. - Когда мы выйдем отсюда, я найму тебя. Я тоже люблю охотиться.
   Диджле хотел было сказать, что охота - дело не женское, но за дверью кто-то закопошился, тяжело дыша, и он подобрался и сделал девице знак молчать. София удивленно взглянула на него, но в двери заскрежетал ключ, и она привстала, чтобы забрать еду. К затхлым запахам пещеры и нечистот прибавился тяжелый аромат вина из грязного рта и остатков блевотины - девица их не чуяла, но Диджле забеспокоился: так сильно еще никогда не воняло. Он хотел остановить ее, но от волнения все слова на ее языке вылетели из головы.
   Пришедших было двое, и они явились с пустыми руками - без еды и без вина, зато оборванные и нетрезвые, похожие на ободранных бродячих псов. София почувствовала неладное, но вместо того, чтобы скрыться в темноте, подбоченилась и гордо вскинула подбородок, как будто встречала их на пороге своего дома, а не грязной пещеры. За их спинами маячила горбунья и то и дело хлюпала носом.
   Без единого слова тот, кто стоял ближе к Софии, зашел ей за спину. Она неосторожно обернулась, и второй схватил ее за талию, бранясь вполголоса. Диджле поднялся, хватаясь рукой за стену. Слабость одолевала его, но он готов был драться со всеми разбойниками, сколько бы их сейчас не оказалось в пещере. Девушка безуспешно рванулась, но разбойники загоготали, и тот, что держал ее, вцепился ей поцелуем в шею, пока первый задирал подол рваного девичьего платья. Горбунья ужом вилась вокруг них, подначивая пьяных.
   Нутряная ярость поднялась из глубин души, и Диджле не видел ничего, кроме неверных отбросов, которые пришли покуражиться над пленницей, потешить свою похоть. Он издал османский боевой клич, многократно отразившийся от стен, и свалил с ног уже стянувшего штаны разбойника. Нет никого беззащитней и трусливей, чем человек без штанов, и тот не стал сопротивляться, только прикрыл голову руками. Диджле вытянул у него из-за сапога блестящий нож, схватил разбойника за густые жесткие волосы, как у барана, и приставил лезвие к его горлу.
   - Пусть он оставит ее! - велел он.
   На их счастье, они были не настолько пьяны, чтобы не соображать, что происходит, и второй оттолкнул от себя Софию. Девица не удержалась на ногах и упала, пока трусливый насильник осторожно отступил назад.
   - Отпусти, - прохрипел разбойник, пытаясь скоситься на нож у горла.
   - Не тронешь ее? Поклянись!
   - Клянусь!
   Диджле выпустил его, и тот на карачках, не в силах подняться на ноги из-за спущенных штанов, проворно пополз к выходу. София требовательно закричала про дверь, но Диджле уже не мог встать, чтобы успеть помешать запереть ее. Краем глаза он видел бледное некрасивое лицо горбуньи, приплясывавшей за выходом, и она показалась ему злобным духом. Дверь захлопнулась и опять заскрежетал замок, и Диджле заскрипел зубами от бессилия. Если бы у него было больше сил, то они могли бы сейчас выйти на свободу.
   Девица протянула к нему руку, но Диджле упрямо пополз к двери. С той стороны выкрикивали угрозы и слышался грубый смех, и он, не соображая, что делает, изо всех сил воткнул нож в твердую древесину, а затем еще и еще, пока бессильно не сполз вниз, к порогу, все еще сжимая в ладони гладкую, вытертую пальцами костяную рукоять.
   - Тихо, тихо, - София была где-то рядом, и нежные пальцы коснулись его лица. - Они говорят, что заморят нас голодом за это.
   - Пусть голод. Лучше позора!
   - Это верно, - задумчиво согласилась она. Диджле хотел сказать ей, чтобы она не смела его трогать, но язык не поворачивался - так греховно-приятны были ему ласки.
   - Мой маленький осман, - нежно сказала она. - За твою смелость я дарю тебе новое имя - пусть тебя зовут Вольфхарт. Ты отважен, как волк, и мне это нравится...
   София поцеловала его в щеку, и Диджле почувствовал, что падает в пропасть.
   - Постой, - он взял ее за руки. Надо было сказать и о канонах, и о запретах, и о правильном поведении для невинной девушки, и о том, какой опасности она только что подверглась, но Диджле не знал, как. - Не время сейчас.
   Она замерла и с сожалением выдохнула ему в ухо, так, что стало щекотно.
   - Ты опять прав, Вольфхарт, - София отстранилась, но сильного разочарования в ее голосе Диджле не услышал и немного обиделся. - Но что нам теперь делать?
   - Есть нож. Мы можем сбежать.
   - Сбежать... - повторила девушка и села рядом с ним, обхватив руками колени. Она казалась такой красивой и несчастной, что Диджле захотелось немедленно вывести ее отсюда, повергнув всех негодяев в смертное царство. Он был согласен даже мириться с именем, похожим на собачий лай, лишь бы она улыбнулась.
   - Они принесут еду, и я выйду зарезать их, - твердо сказал он. - Мы спасемся и пойдем к твоим родственникам. Я могу ходить по лесу.
   - Но мои туфли почти развалились, - София уткнула лицо в колени и хитро на него косилась. Прядь темных волос закрыла любопытный девичий глаз, и Диджле неловко отвел ее. - Я не смогу долго идти.
   -  Я понесу.
   Она было засмеялась, но потом вновь вздохнула.
   - Мы ослабели на здешней еде. Сколько прошло времени с заточения? Неделя, две, два дня? Я не знаю. И если они перестанут давать нам еду, как мы сможем подстеречь их, чтобы вырваться?
   - Тебя кормить будут, - упрямо возразил Диджле. Сам он готов был жить на одном упрямстве, лишь бы выйти на солнечный свет. Аллах любит смелых и милосердных и, быть может, простит его за нарушения молитв, если он спасет девицу. - Я обещаю, - начал он по-немецки, запнулся и повторил на родном языке, - я клянусь тебе, что ты будешь жить свободно, не в плену у шелудивых псов, которые по ошибке называются людьми. Клянусь именем Пророка и своей жизнью, клянусь честью моей семьи, клянусь солнцем и луной - пусть не будет мне покоя ни под солнцем, ни под луной, если я нарушу клятву.
   - Как мрачно звучит твой язык, - сонно проговорила она. - Это ты рассказываешь, что сделаешь с ними? - София неожиданно передернулась и прижалась к нему, должно быть, до нее дошло, что могло бы с ней стать, если бы не Диджле.
   Диджле пожал плечами.
   - Мы спасемся, - повторил он еще раз, и от слов стало легче. Он был верным псом, готовым лечь костьми, лишь бы спасти ее. Ему самому умирать проще, хоть и томит сердце одна мысль об этом - родные давно его оплакали, названный брат невесть где, жив ли? А больше он никому не нужен.
   Ни единому человеку на белом свете.
   Названный брат был жив.
   Больше того, на здоровье Лисица тоже не жаловался - умелая Анна-Мария позаботилась, чтобы синяки сошли быстро и быстро зажили ссадины. Милая девица оказалась прирожденной лекаркой, и пусть ее некоторые методы были далеки от просвещенной медицины и порой даже жестоки - они помогали встать на ноги. Отец девушки, почтенный и скуповатый саксонец, торговавший тканями, не пришел в восторг, когда увидел, кого привела с улицы дочь, но христианское смирение и милосердие не позволили отказать страждущему в помощи и крове. Он чуть смягчился, когда узнал, что Лисица - тоже лютеранин, но с этого мгновения счел нужным наставлять и поучать его, как старший - младшего. Лисица слушал его будто бы серьезно, но, когда почтенный Вильгельм Конрад Дом отворачивался, он подмигивал его дочери, и та заливалась краской - от того, что чувствовала себя соучастницей такого непочтения. Было им и что скрывать от сурового родителя. Несмотря на твердые убеждения и набожность, Анна-Мария была девушкой, и девушкой страстной, склонной к амурам - тот самый случай, когда природа сопротивляется самому строгому воспитанию. Не то, чтобы Лисица нарочно намеревался ее соблазнить, но все получилось само собой через неделю их знакомства, и теперь они иногда тайком встречались по ночам, опасаясь быть застигнутыми.
   Господин Дом отдал Лисице, в очередной раз назвавшемуся именем Иоганн, на этот раз Фуксхаузер, старую одежду и обувь и несколько раз предлагал обратиться к местным гренцерам, чтобы те поймали разбойников, его ограбивших, но Лисица отказывался, поясняя, что тогда надо идти к военному начальству и не с пустыми руками, а поскольку у него нет теперь даже кошелька, то делать в приемной у знатного господина нечего. После последнего из разговоров милостивый покровитель неопределенно хмыкнул и предложил ему поработать у него за кров и еду - вести книгу заказов и помогать развозить товары, которые приходили из самых различных мест Империи и из-за ее пределов. Отказываться Лисица не стал, самое время было чуть передохнуть, найти должника и спасти бестолкового османа, о котором он не забывал до сих пор - больно нехорошо получилось с той карточной игрой.
   Пару раз, во время поездок, он видел Иеронима Шварца - теперь тот выглядел так гордо и недоступно, несмотря на свою скромную должность, что сложно было поверить, будто тот связан с разбойниками. Окольными расспросами Лисица узнал, что время от времени, не реже раза в две недели, Шварц уезжал отдыхать в охотничий домик в горах, к давнему другу, и возвращался, нагруженный трофеями, которые презентовал сильным мира сего. Может быть, это и было тем секретом, что его любили и не могли поверить в его связь с разбойниками, которые часто хозяйничали на здешних дорогах.
   Эти люди воистину были головной болью капитана местного гарнизона. На них устраивали облавы, пытались предупредить новые нападения, усиливали патрули, пару раз удавалось поймать мелких сошек и вздернуть их на обочине в назидание прочим, но главная гидра непременно оказывалась цела и выбрасывала новые щупальца, а награбленные вещи то и дело всплывали из-под полы на рынке или в лавках. Казалось бы, людей, которые могли устроить подобную разветвленную сеть, здесь не так много - в большинстве своем одни славяне, известные незлобивым покладистым нравом, да влахи, хитрые, но темные, гордые и трусливые - а вот поди ж ты! Последнее происшествие случилось как раз вскоре, когда Анна-Мария милосердно подобрала Лисицу на берегу грязной речушки: разбойники разграбили карету дочери барона фон Виссена, который неразумно отпустил свое дитя пожить у родственников после смерти жены, опасаясь, что она будет лишена материнской заботы. Из слуг выжил один кучер, которому отрезали нос и с гоготом отправили в город, чтобы он рассказал о похищении дочери барона и о том, что горные молодцы за нее требуют выкуп. Несчастный так перепугался, что говорили, будто он заикается до сих пор и покрывается мелкой дрожью, как только речь заходит о дальних путешествиях, хотя прошло уже почти больше недели.
   Лисица подозревал, что именно с этими людьми ему и довелось столкнуться. Наглости их нельзя было не восхититься - сидеть в кабаке посреди города, зная, что по твоим следам рыщут, рискнул бы не каждый. Дело осложнялось тем, что они его запомнили, и случайная встреча могла бы стать для Лисицы последней. Непросто было и с должником. Господин Сделайте-для-меня-работу-а-я-быть-может-щедро-заплачу преспокойно вращался среди важных господ, наслаждаясь балами в свою честь, симпатичными дочками местного унгарского и немецкого дворянства и богатых купцов, объедался на званых ужинах и пользовался всеми благами, которые только дает принадлежность к императорским слугам. Иногда, когда кавалькада нарядных всадников на сытых, ухоженных лошадях с заплетенными хвостами, с блестящей шерстью проезжала мимо с гомоном и веселыми разговорами, Лисице нестерпимо хотелось выкинуть негодяя из седла, зажать в темном уголке и припомнить ему во всех подробностях, как тот трусливо бежал из Буды, когда ему прищемили хвост, и как нанятую тайную стражу, среди которой был Лисица, почти поголовно перерезали, и мертвых бросили, как собак, в лесу, в болотную грязь. Так сказать, поделиться опытом в полной мере. Чтоб пробрало до костей.
   Те дни и особенно ночь резни Лисица помнил хорошо. И до этого доводилось испытать немало, и встретиться с предательством и с жестокостью - на корабле у датских берегов, когда его, ограбленного, выкинули за борт, и он, тогда еще малец, чуть не потонул, наглотавшись воды со вкусом затхлых водорослей, а потом от той же воды чуть не отдал Богу душу на берегу, мучаясь животом; в армии короля Фридриха, где среди солдат ходила одна поговорка: кто грешно жил, тот в аду вновь пойдет рекрутом в прусскую армию, из-за невинной шутки могли прогнать сквозь строй солдат с вымоченными в соли шпицрутенами, будто вора или пьяницу, а поправить или не выполнять приказ лощеного глупца, которому за деньги и знатный род достался офицерский чин, значило подписать себе смертный приговор; в доме у любимой женщины, которая не гнушалась использовать нежные чувства на выгоду себе, чтобы после выдать ослепшего от страсти влюбленного врагам, - но такое хладнокровие ему было в новинку. На память от той ночи у него осталась пуля в левом плече, которую можно было нащупать через слой мяса; неопытный лекарь не смог ее достать и клятвенно пообещал, что она выйдет со временем сама - да вот только та не торопилась, и в дождливую погоду рана ныла.
   Ночи в горах были темными, но сегодня луна то и дело проказливо выглядывала из-за облаков, и в ее смутном свете виднелся наезженный тракт вдоль реки Олт. Над водой дважды появлялся фонарь, горевший на носу баржи, и тогда до Лисицы, сидевшего у камня с раздвоенной верхушкой, доносился плеск воды, а иногда и обрывки людской речи - в ночи эти звуки были неуместны, как бродяга из канавы на королевском совете. Он потер раненое плечо - полночный час уже давно прошел, а девица все не являлась на назначенное место. Лисица с нежностью подумал об Анне-Марии, та, хоть была и изобретательна в любви, но никогда не опаздывала даже из женского кокетства, в отличие от той, кого он ждал. Милая девица, только понимает все буквально, словно при ее рождении ангелы потеряли где-то чувство юмора - вылитый отец. Заметит ли она, что Лисица сегодня не ночует дома? Оставалось надеяться, что если заметит, то обойдется без сковороды и метлы - Анна-Мария была ревнива, скора на расправу и рука у нее была тяжелая.
   Мысли о прелестной дочери господина Дома прервал шорох юбок, и пахнуло пропотевшим льном и чем-то вроде рыбьего клея. Лисица выпрямился, протянул руку и схватился за складки платья. Девушка возмущенно охнула, но тут же поддалась ему.
   - Это ты? - голос у нее был одновременно хриплым и тонким, как будто с рождения она курила крепкий табак и запивала его местной водкой, а потом гуляла по морозу, разинув рот.
   - Я, - честно признался Лисица.
   Она прижалась к нему, и не без колебаний он обнял ее, чувствуя под рукой горб, который не мог выпрямить даже жесткий корсет. От брезгливости надо было избавиться.
   - Держи подарок, - шепнул он и сунул в руки горбунье сверток. Та с хищным клекотом радости схватила его и развернула, хотя в глубокой тени вряд ли могла разглядеть льняной платок.
   - Ты принес его, как и обещал! - горбунья потерлась о плечо Лисицы, как кошка, и отпрянула. Она ловко спрятала подарок под юбками и чопорно заявила, - Но не думай, меня так просто не купишь.
   - Даже и не думал, - заверил ее Лисица. Он сомневался, что несчастной горбатой хромоножке вообще кто-нибудь когда-либо что-то дарил по собственной воле.
   - У меня дома есть такие богатства, которые тебе и не снились!
   - Неужто? - Лисица обнял ее крепче, и она с коротким кокетливым смешком ударила его по руке. После нескольких минут возни, пока девица принимала недоступный вид и пресекала любые ласки, будто бы они ей не нравились, ему удалось ее поцеловать в щеку, а потом в губы. Горбунья замерла в его руках; от нее шел жар ожидания. В темноте ее лица было не видно, и хорошо было представлять на ее месте другую девушку.
   - Не надо, - хрипло воскликнула она, когда Лисица забрался ей под подол, и отпрянула, на этот раз не играючи.
   - Почему?
   - А ты сначала женись. Поиграть все горазды, а потом честная девушка с младенцем побирается...
   На языке у Лисицы вертелась колкость, но он промолчал, пока девица поправляла юбки.
   - Да я, быть может, и не прочь, - с усмешкой сказал он. - Но почем мне знать, из какой семьи я жену беру? Твоих родных я не видел, да и не рассказывала ты о них.
   Это было правдой. Разговаривали они вообще мало, да и не нужны слова, когда пытаешься девицу соблазнить - чем меньше говоришь, тем лучше. Лисица встретил горбунью случайно, когда помогал разгружать отцу Анны-Марии привезенные из Вены ткани на обивку графских кресел. Горбунья семенила за Иеронимом Шварцем с корзиной, из которой торчала рыбья голова со снулыми глазами; девица держалась чуть поодаль, словно служанка, но губы у нее были надуты так сильно и роняла она слова таким тоном, что внимательному человеку становилось ясно - слугой в этой паре был кое-кто иной. В амуры между ними Лисица не верил. Говорили, что Шварц часто захаживал к любовнице и называли имя одной солдатской жены, признанной красавице, когда-то воспитывавшейся в богатом доме, с чего бы ему тешиться такой уродиной? Нет, что-то здесь скрывалось еще, но единственной методой это выяснить было познакомиться и соблазнить девицу. И то, и другое оказалось нетрудно - пусть горбунья отличалась подозрительностью и алчностью, но она потекла как мед от лести и внимания.
   - У меня есть брат, - неохотно ответила она и отвернулась. - Родителей я не помню. А дядя... Он умер.
   - Брат - это хорошо. Заботится, значит.
   - Да... Заботится, - она мрачно замолчала, и Лисица внутренним нюхом почуял, что они вышли на ту тропу, которая может привести его к бестолковому пропавшему осману.
   - И чем он занимается, брат твой?
   - Коммерцией, - быстро ответила та. Она отчаянно лгала и пыталась это скрыть.
   - Коммерцией? И какой? Мануфактурой, может быть? Или книгопродавец? Лавка-то у него есть в городе?
   Горбунья упорно молчала. Она наклонила голову и перебирала складки на юбке.
   - Я могу тебе сказать, только если ты пообещаешь, что войдешь в дело, - процедила она наконец. - Тогда брат даст тебе долю в нем.
   "На виселице", - подумал Лисица, но протянул ладонь к девице и потрепал ее по жиденьким волосам. Она опасно всхлипнула, и Лисица поморщился: не дай Бог, разрыдается. Он поцеловал ее в макушку, и горбунья вцепилась в его рубашку, орошая ее слезами. Она бессвязно требовала, чтобы он не уходил и ничего не спрашивал, твердила, что не нищенка, и сулила, что в деле ее брата можно баснословно нажиться, но это тайна, потому что желающих много, а дело опасное, что брат снимет ей голову, когда узнает, что она проболталась, и что она может замолвить за него, Иоганна, словечко, если он пообещает любить ее. Глупая, глупая девица! Она еще не знала, что любовь и симпатию купить невозможно, и не знала, что здесь этими чувствами даже и не пахло. В душе шевельнулось сочувствие - сам Лисица не стал бы унижаться ради девицы, - но быстро исчезло, потому что горбунья была болезненно гордой и порой непроходимой злой дурой; увы, в жизни редко бывает так, как выдумывают в книгах кабинетные писатели: якобы каждый урод награжден светлой и доброй душой, облагороженный своими страданиями. Ерунда это все! Кого больно бьют, тот чаще всего ищет слабейшего, чтобы поколотить его в ответ и облегчить душу.
   - Опасное дело? - Лисица деловито вытер ей пальцами слезы, и она покорно затихла. - Так что, твой брат на дорогах промышляет?
   Горбунья коротко кивнула.
   - Скажу по правде, это не по мне, - неторопливо заметил он. - Отнимать жизнь и ценности у несчастных путников - не по-Божески, знаешь ли.
   - Они сами виноваты, чего уж, - быстро вставила та. - Искушать богатством не след. А если сопротивляются... Так не ждать же, пока они наших убьют?
   "Вот ты как запела! - усмехнулся про себя Лисица. - Сама справедливость и невинность".
   - Ну, так я не думал, - пожал он плечами, - но все равно, и в подручных у разбойника ходить не желаю. Меня даже в Вене знают, и зовут туда возвращаться, - гордо ввернул Лисица, - а тут разбойники какие-то. Вот если б он тебе отдал твое приданое, а мы б уехали - дело другое.
   - Не отдаст он... - с тоской протянула девица своим каркающим голоском. - Говорит, что сам найдет мне достойного жениха, а сокровища прячет в горах, чтобы никто не узнал, где они. Он эти горы как свои пять пальцев знает.
   - И что он с богатством делать собирается?
   - Говорил, что как достаточно их станет, то уедет во Хранцию, и там купит себе поместье и титул, чтобы графом зваться... Про меня ничего не говорил! - злобно воскликнула она. - Может, думает, что я тут гнить останусь? И наши все слюни распустили, сами себя графьями мнят уже, голозадые! Им одна дорога - на суку болтаться!
   - Что, правда, что ли? - уже с интересом спросил Лисица. - А ты хочешь, чтобы я ему помогал... Нет уж, виселица без меня поскучает.
   - Я не знаю, - огрызнулась горбунья, но тут же виновато снизила тон. - Не знаю... Но брать их с собой не хочет. Я бы тоже не взяла этих холопов.
   Здесь бы и ввернуть слова о том, что деньги можно забрать самим, но Лисица не торопился. Пусть девица сама до нее додумается и сама выскажет эту мысль, чтобы загорелась ею и верила, что это ее придумка.
   - Как все безвыходно, - шепнул он ей на ухо и опять расстегнул верхние пуговки ее жакета, чтобы потянуть за шнур от корсета и распустить его.
   - Ты все об одном маешься, - упрекнула его горбунья, но ей эта игра нравилась, и она опять поддавалась: медленно, неохотно, но поддавалась.
   Они расстались в самый темный час ночи, и девица с испугом отвергла его предложение проводить ее. У нее с собой был фонарь со свечой, да не с простой, а из настоящего воска, как у господ, как хвастливо заявила горбунья, потому заблудиться ей не грозит. На прощанье она шепнула, что кое-что придумала, и расскажет об этом при следующей встрече, когда точно решит, как жить дальше. Лисица проводил взглядом свет ее фонаря, вспыхнувший в ночи и мелькавший меж листвы. Жаль, что у него не было ни оружия, ни друзей в этих местах - тогда можно было бы действовать без обмана, в открытую.
   Лисица вернулся домой тихо, и никто, кроме глухонемого слуги, с кем он делил кров, не заметил его отсутствия. Два дня прошли, как прежде, в работе и праведных молитвах, до которых богобоязненный хозяин был большой охотник. Анна-Мария ничего не заподозрила и была столь же ласкова, как и прежде.
   С горбуньей они встретились на следующую ночь: моросил мелкий дождь, и огонек свечи за выпуклым стеклом отражался от мокрых камней, дробился о капли. Девица волновалась, но на плечах у нее был накинут подаренный платок, и она то и дело дотрагивалась до него, будто он придавал ей уверенности. Она рассказала, что через два дня ее брат намеревался отлучиться со своим отрядом, и он оставит охранять убежище двоих или троих разбойников. Горбунья приготовила варево из растения под названием "сонная одурь", если Лисица верно понял ее слова, и подлила его в кувшин с вином, который подаст им в нужный день. Когда они заснут, она приведет возлюбленного в пещеру, и они выберут достаточно денег и драгоценностей, чтобы хватило на безбедную жизнь, а потом уведут коня и уедут. Такой прыти от маленькой хромоножки Лисица не ожидал и согласился лишь после ее жарких уговоров, изображая из себя колеблющегося праведника.
   Она подробно рассказала о месте, где он должен был терпеливо ждать горбунью, и настояла, чтобы он взял два или даже три мешка из-под репы, чтобы забрать с собой как можно больше денег и сокровищ. Лисице лишние деньги были ни к чему, но проучить чернявого вожака разбойников он был не прочь - пусть поищет свои богатства в горах, - и он охотно согласился, будто бы из алчности.
   Выпросить выходной у хозяина оказалось гораздо трудней. Тот признавал для слуг лишь святые праздники, похороны и свадьбу, и Лисице пришлось плести, что он дал в этот день перед алтарем обет молчания, и каждый год уходил в лес умерщвлять плоть и укрощать дух. Господин Конрад Дом был поражен таким стремлением к праведности и со слезами на глазах от религиозного пыла признался, что и не подозревал в Иоганне такой самоотверженной готовности уподобить себя святым, особливо если посмотреть на воронье гнездо из кос на его голове да на манеры. Анна-Мария не была столь доверчива и наедине устроила Лисице настоящий допрос, куда он собрался. Ее успокоили только слова, что к вечеру он вернется целым и невредимым, да жаркие поцелуи, и она, в конце концов, расплакалась, обнимая его за шею, что не хочет без него оставаться и боится, что он уйдет. От нее слез Лисица не ожидал и, как мог, шутил, чтобы поднять девице настроение. Расстраивать ее он не хотел и решил, что потом расскажет, что спас осману жизнь. Если, конечно, все пойдет по накатанному.
   Ночью, пока растущая луна заглядывала в прорехи на крыше конюшни, ему не спалось. Впервые Лисица задумался о том, что делать с Диджле, когда он вытащит его из плена? Познакомить его с учеными людьми, которые изучают чужеземные сказки и обычаи? Да где этих людей взять!
   Снаружи хлопнула оконная ставня, и Лисица явственно услышал тихий голос Анны-Марии, ласково увещевающую младшую сестру лечь в постель и не баловать. Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в рукав старого камзола, пахнувшего лавандой, и на душе отчего-то стало тоскливо.
   Горбунья не обманула и ждала его на условленном месте. При свете дня она смахивала на испуганную рыбу и при появлении Лисицы совсем заробела и сникла, кутаясь в платок - видно, тоже забыла, как он выглядит при дневном свете. Если выпрямить ей спину да чуть-чуть подправить черты лица: уменьшить рот, убрать одутловатость щек, стереть болезненную красноту - была бы и девица хоть куда. Она осторожно дотронулась до его ладони, и Лисица взглянул на нее.
   - Я все сделала, - грубо сказала она, опустив глаза.
   Лисица сжал ее пальцы, и девица неловко поднялась на цыпочки, чтобы клюнуть его в щеку быстрым поцелуем. Она решительно потянула его за собой, и они вышли на узкую, вихляющую среди сосен и камней тропку, поднимавшуюся вверх. Горбунья, несмотря на хромоту, ловко семенила впереди, и под ее ногами не хрустнул и сучок, как будто она вовсе не касалась тропы. Она не оборачивалась, пока они не вышли на большую поляну, и здесь приложила палец к губам.
   - Не шуми, - чуть громче вздоха произнесла она и подвела Лисицу к старой деревянной двери, окованной порыжевшим железом. Девица схватилась за мокрое от росы кольцо и потянула на себя; дверь с тяжелым вздохом поддалась и пахнуло тяжелым, затхлым запахом земли, еды и нечистот. У двери стоял зажженный фонарь, и горбунья подняла его и уверенно пошла вперед, в извилистые коридоры, которые кто-то закрепил тесаными балками через каждые двадцать шагов.
   - Ты здесь живешь? - не утерпел Лисица, с любопытством разглядывая изъеденный мокрицами камень. При свете фонаря горбунья была похожа на горного тролля, о которых когда-то любил рассказывать отцовский слуга. Та обернулась и кивнула, помедлив. На лице ее застыло хмурое, подозрительное выражение.
   Они вышли в большой зал, где за длинным столом сидели люди: один их них лежал головой в тарелке с недоеденным жарким, второй вольготно развалился на лавке, сдвинув шапку себе на глаза. Лисица замер: ему показалось, что разбойники мертвы, но лежавший шумно вздохнул, и пузырь слюны лопнул на его губах.
   - Они спят, - пробормотала девица. - Надо поторопиться. Почему ты не привел коня?
   - Он переломает ноги на здешних кручах.
   Она недовольно мотнула головой.
   - Бери ключи - это от сокровищницы.
   Тонкий палец ткнул в сторону разбойника, грезящего среди кусков оленины.  Лисица увидел у него на поясе связку - и свою собственную саблю, так неудачно проигранную в карты. Он отстегнул перевязь ножен и ключи - разбойник всхрапнул и дернул плечом, жалобно застонав - и вынул саблю из ножен. Никто, конечно, не чистил оружие, как следует, и Лисица протер лезвие о рукав рубашки.
   - Хватит копаться! - прошипела горбунья. - Нас могут застать здесь, и нам не поздоровится!
   Она нетерпеливо притоптывала хромой ногой, чутко прислушиваясь к звукам снаружи.
   - Разве здесь нет второго выхода?
   - Есть! Но у меня нет от него ключа.
   Девица изнывала от нетерпения, и, когда Лисица отпер дверь кладовой, выхватила у него мешки из-за пояса и опустилась на колени среди награбленного, наваленного вповалку, чтобы отворить тяжелую крышку сундука, набитого деньгами, и запустить в него руки. Лисица помогал ей медленно, больше оглядываясь по сторонам. Здесь валялась одежда - женская, мужская и даже детская, кое-где тронутая плесенью, посуда - серебряная, оловянная и медная, несколько дорожных наборов, подсвечники, фонари, гребни, различные украшения: ожерелья, кольца, бусы, оружие, разбухшие и потемневшие от сырости книги, из которых вываливались листы, стоило только взять их в руки. Ради интереса Лисица открыл одну из них и прочел первые попавшиеся строки на латыни: "... когда желание денег не сдерживается постоянной работой разума, как неким сократическим лекарством, исцеляющим от алчности, то оно осядет в жилах, застынет во внутренностях и останется болезнью внутренней и долгой, которую в ее застарелом виде уже не вырвешь из человека, имя же этой болезни -- жадность". Самое полезное чтение для этого логова! Девица шикнула на него, и он отложил Цицерона в сторону.
   Они наполнили два мешка деньгами (в основном, там были талеры и крейцеры, реже попадались иные монеты), а третий лишь наполовину, потому что горбунья все никак не могла решить, что ей больше нравится и что может им пригодиться, и, словно горный тролль, перебирала драгоценности, не в силах расстаться с каким-либо из них. Лисица отволок полные мешки в зал, где спали разбойники, и прихватил заодно расшитую подушечку, которая напомнила ему единственное сокровище османа. Славно, если это была она.
   - Где пленник? - спросил он напрямик, встав в дверях кладовой, и горбунья подняла на него затуманенный взгляд. На ее лице показалось недоверие, и она набычилась.
   - Что? - тихо переспросила девица.
   - Осман. Здесь должен быть осман.
   Она оскалилась и кое-как поднялась на ноги, не сводя взгляда с Лисицы.
   - Ты обманул меня?
   - Я спрашиваю в третий раз, где он?
   Девица кинулась на него, целясь ногтями в лицо, но Лисица легко перехватил ее и сгреб одной рукой ее за шиворот, как нашкодившую кошку. Горбунья пыталась сопротивляться и вырвать запястья из его хватки, но потом ослабла, и по ее сморщенному лицу потекли злые слезы.
   - Я не хочу делать тебе больно, - предупредил Лисица. - Где он?
   Вместо ответа она изловчилась плюнуть ему на рубаху, и Лисица тряхнул ее.
   - Ничего тебе не скажу! - прошипела девица, глотая слезы и сопли. - Ненавижу тебя! Твой осман стал одним из нас!
   - Успокойся... - Лисица не успел закончить; горбунья рванулась так, что одежда затрещала, и до крови укусила его за ладонь. От боли и неожиданности он было отпустил ее, но успел перехватить сзади за талию и с усилием подтащил к двери, пока она царапалась и сопротивлялась. У выхода он отпустил и оттолкнул ее так, что девица не удержалась на ногах и упала прямо в груду платьев. Лисица быстро затворил за собой дверь и запер замок, пока горбунья не пришла в себя. Он с чувством выругался, рассматривая глубокий след от ее мелких зубов. Как бы не отравиться!
   В ответ изнутри раздался глухой стук тела о дверь, и девица завыла так низко и протяжно, что невольно захолонуло сердце.
   - Воры! - визгливо закричала она. - Проснитесь! Остолопы! Будь ты проклят! Ты пожалеешь, что не сдох!
   Ее голос отражался от стен, и Лисица, придерживая саблю на боку, тихо вернулся в зал - драться с двумя разбойниками не входило в его планы. Тот, что лежал в жарком, зашевелился, не в силах сбросить с себя дремоту, но, похоже, он мог с ней справиться даже сквозь дурманное вино. Лисица еще раз выругался и оторвал от подола рубашки лоскут, чтобы связать негодяю руки.
   Крики снаружи встревожили Диджле. В последнее время он был очень слаб, и только мысль о том, что он единственный защитник Софии, не давала ему соскользнуть в воды безумия. С ножом он теперь не расставался, и тюремщики просовывали скудные еду и питье через зарешеченное окошко в двери, опасаясь его ярости. София преданно ухаживала за ним, будто сестра или мать - перевязывала раны, рассказывала ему занимательные истории, иногда даже кормила, когда Диджле казалось, что он не может даже поднять руки. Она очень исхудала, но все еще не упускала возможности прихорошиться и улыбалась, как будто они сидели не взаперти по прихоти мерзавца, а добровольно решили испытать себя на прочность.
   - Что это? - София была напугана и заинтересована. Она зажгла последнюю свечу, которую старалась беречь как можно дольше, и Диджле увидел на лице девушки тревогу.
   -  Не бойся ничего, - он дотронулся до ножа за поясом. - Живым я не дамся. И они не войдут.
   - Может быть, нас пришли спасти? - в ее осипшем от сырости голосе звучала не надежда, но лишь тень ее. Диджле и сам уже не верил в то, что их кто-нибудь найдет в этой пещере. Он покачал головой, но София не заметила этого - она схватила оловянную плошку и принялась возить и бить ею по решетке; кричать у девушки, видно, не было сил, да и не могла бы она перекричать тот шум. Диджле подполз к ней и громко шикнул, чтобы она прекратила. Девица взглянула на него, как на мучителя, но все же опустила руки и прижала плошку к груди. Они замерли, прислушиваясь к звукам внешнего мира, пока не услышали шаги. Диджле вытащил из-за пояса нож, уже зазубренный от попыток расковырять дверь и стену, и приобнял девицу одной рукой, жестом приказывая ей отойти.
   - Есть здесь кто-нибудь? - послышался смутно знакомый голос, и дверь еле дрогнула под сильным ударом ноги. - Если есть, то подай голос. Я ищу османа, но выпущу всех пленников.
   София ахнула, но тут же послушно зажала себе рот ладонью по знаку Диджле. "Это ловушка, - вялая мысль родилась в его сердце, чтобы тут же исчезнуть, - они опять искушают меня".
   - Я слышу чье-то дыхание, - предупредил их незнакомец. - Или тебе отрезали язык, бедолага?
   В замке заскрежетал ключ, потом еще один, и, наконец, дверь отворилась. Из последних сил Диджле прыгнул, пытаясь поразить незнакомца...
   ...и Лисица оторопел, когда ему под ноги вывалился нерадивый осман: оборванный, грязный и отощавший, как бродячий кот. С трудом можно было узнать в этом грязном комке темных жестких волос и посеревшей одежды того, кого ему уже однажды пришлось спасти. Диджле перевернулся на спину, выставив перед собой нож, и в глазах у него стояла такая ненависть, что Лисица отступил на шаг. Девка соврала, и это к лучшему.
   - Эй, Усман! Это я, не признал? - спокойно произнес он и опустился на колени рядом.
   - Все ложь! - неожиданно просипел тот по-немецки. Диджле близоруко щурился в полумраке пещеры и то и дело косился в ту сторону, где бесплодно рыдала и сыпала проклятья горбунья. - Ты - греза. Сон.
   - Я пришел увести тебя, - терпеливо повторил Лисица и приподнял его за плечи. - Но нам нужно торопиться.
   - Шел слишком долго, - Диджле опустил нож и дотронулся рукой до лица своего спасителя. Он ощупал его, как будто не доверял своим глазам, и, наконец, зажмурился. По грязным, заросшим щекам протянулись две светлые дорожки. - Я не ждал тебя. Думал, забыл. Трудно здесь было. Искусание.
   - Вольфхарт хочет сказать: искушение, - в проеме появилась худенькая перепачканная в грязи девушка; двумя пальцами она, точно герцогиня, придерживала подол когда-то нарядного и длинного платья, и присела перед Лисицей в реверансе. - Кто вы такой, спаситель? Тоже разбойник?
   Лисица взглянул на нее снизу вверх, и из головы напрочь вылетело, что он хотел сказать.
   - Не время для разговоров, красавица, - грубовато ответил он. - Надо уходить отсюда. Пока не хочется встречаться вновь со здешними господами.
   - А я бы встретилась, - мечтательно произнесла девушка, переступив босыми ногами. - И каждого бы повесила!
   Про себя Лисица вздохнул. На сегодня ему было достаточно кровожадных девиц, пусть даже и красивых - после укуса рука еще болела. Он помог Диджле встать, и тот крепко обнял его.
   - Не зря ты брат мне, - Диджле качало, как камыш на ветру. - Выйдем - лягу на колени под тобой.
   - Там видно будет, - Лисица с трудом разжал ему пальцы и забрал нож. Удивительно, как тот не сломался; скован он был паршиво. Девица захихикала в кулачок после оговорки османа, невинно и одновременно призывно поглядывая на Лисицу, но замолчала, когда они вышли в зал, где в уголке лежали крепко скрученные найденной веревкой разбойники с заткнутыми ртами и завязанными глазами. Один из них так и не пришел в себя, зато второй грозно мотал головой и мычал в такт плачу горбуньи. Первым делом Лисица отдал Диджле его подушечку, и тот благоговейно прижал ее к сердцу, отлепившись от названного брата.
   - Идти сможете? - Лисица вопросительно взглянул на девушку, и та важно кивнула. Диджле кое-как выпрямился, как будто в подушечке заключалась сила.
   - Я думаю, Вольфхарт поможет мне, - лукаво добавила девица. Хитрое создание! Она была куда как крепче, и сама хотела помочь осману, чья гордость не потерпела бы такого позора. Диджле залился краской, но покорно опустил голову.
   - Грех касаться женщины, - сипло сказал он. - Но отказать в помощи - хуже.
   Лисица покачал головой - и девица, и осман будто не понимали, что им грозит смерть, если их застанут или поймают, прежде чем они доберутся до города, и оттого так много говорили о вещах лишних, неважных. Сам он не терял времени: взвалил себе на спину оба мешка, которые еще надо было где-то припрятать, оглянулся, не потерял ли чего, что могло указать на него самого, и был готов отправляться в путь.
   Как только они вышли на свободу, в лес, где пахло мхом и сыростью, у Диджле невольно выступили слезы, и он зажмурился от рези в глазах. София прижалась к нему, пряча лицо у него на плече, и Диджле испугался, что они ослепли от долгого заточения. Он протянул руку к названному брату и ощутил его крепкое пожатие.
   - С непривычки, - коротко обронил Лисица, приметивший их растерянность. При свете дня узники выглядели жалко, будто остатки когда-то гордых кораблей, выброшенные на берег.  - Сейчас глаза привыкнут. Глядите под ноги, не на небо - мы пойдем вдоль тропы.
   Диджле послушно старался следовать указаниям, но то и дело спотыкался и царапался о ветки; он даже провалился в кротовью нору, потому что каждая попытка открыть глаза вызывала жуткую боль, и он напрасно надеялся, что сможет идти по следам названного брата, ориентируясь лишь чутьем. Софии приходилось не легче - бедная девица не могла даже приоткрыть веки, и Лисица сдался: мешки давили на плечи, и заботиться одновременно о них, и приглядывать за своими спутниками он не мог. Лисица провел их к бурному узкому ручью, шумевшему неподалеку в прогалине - в ней царил полумрак, и они перешли воду вброд и какое-то время шли гуськом по каменистому берегу, вдоль пенистой кромки, пока не добрались до вывороченного трухлявого дерева, упавшего ровно поперек ручья. Здесь ветром, водой и временем вымыло небольшую пещерку, забитую перегноем из опавших листьев, и Лисица приказал остановиться здесь и не шуметь. Диджле беспрекословно повиновался, опустившись на колени; он то и дело поворачивал к ручью худое, заросшее бородой лицо, по-прежнему жмурясь, - хотелось пить. София не отпускала его и села рядом, непривычно молчаливая - она сбила себе босые ноги до крови, но не жаловалась. Лисица с облегчением избавился от своего проклятого груза, опустил мешки меж камней и закидал листьями да землей - если найдут, не жалко, а если нет - то, быть может, когда-нибудь и пригодится. Оставалось надеяться, что если у разбойников есть пес, то со следа его собьет вода, и вода же не даст прочесть, куда они ушли.
   Он достал флягу с вином, откупорил ее и отдал Софии. Та вздрогнула, но приняла ее и сделала несколько жадных глотков. Лисица зачерпнул воды из ручья и протер осману глаза; Диджле отпрянул было от его рук, точно норовистый конь, но смирился.
   - Попробуй не жмуриться, - приказал Лисица.
   В самом деле, на этот раз обошлось без боли, точно вода и холод смыли резь. Диджле проморгался и потер веки большими пальцами - мир вокруг оказался гораздо ярче, чем ему казалось в заключении.
   - Который час? - хрипло спросил он.
   - Полдень миновал, - Лисица внимательно взглянул на него, но осман кивнул: все в порядке, мол. Диджле взглянул на небо и отполз в сторону - оттуда донеслось бормотание на незнакомом языке, осман бил поклоны, как мог - видно, возносил благодарственную молитву.
   - Он молится. Это недолго, - негромко проговорила София. На ее курносом задорном носу виднелось пятно, и Лисице захотелось стереть его. Он достал из-за пояса старый платок и смочил его в воде.
   - Не бойся, - предупредил он девицу. - Сейчас будет мокро.
   Она доверчиво подставила ему лицо, и он коснулся его платком.
   - Я сейчас не очень красивая, - виновато и невнятно произнесла девица. - Наверное, уродина, да?
   Ей было лет восемнадцать, не больше, и уродиной бы ее никто не назвал. Волосы кое-где свалялись и растрепались, а корсет стал ей велик - под худенькой шеей сильно выступали косточки, и девица напоминала одуванчик на тонком стебельке.
   - Ничуть, - заверил ее Лисица.
   - У меня ноги щиплет и они болят, - она приоткрыла глаза и теперь кокетливо глядела на Лисицу.
   - Я могу понести тебя на спине.
   - Как тебя зовут, спаситель?
   - Иоганн, - Лисица глядел на ее лодыжки и сбитые ступни - вряд ли ей вообще когда-то приходилось много ходить, слишком нежны пятки.
   - Иоганн... Здесь так не говорят. Ты с севера?
   Лисица кивнул.
   - Я тоже не отсюда, - призналась она, уже открыто разглядывая Лисицу. - Я ехала к родственникам, но мою карету ограбили, а слуг убили. Если бы не Вольфхарт, я бы погибла и опозорила бы отца. Меня зовут София-Амалия. Мой отец - барон фон Виссен из Ансбаха.
   - Неразумно ссылать свою дочь в такую глушь.
   Она чуть смутилась, но тут же ответила:
   - А ты слишком нахален для простого разбойника, Иоганн.
   - Это оттого, что я не разбойник. Давай-ка омоем тебе ноги в ручье, прежде чем идти дальше.
   Лисица помог Софии подняться, и та зашла в ручей, подобрав подол. Баронесса даже и не подумала, что добровольный помощник может заглянуть ей снизу под юбку или, быть может, наоборот, рассчитывала на это. Она морщилась от холодной воды, пока Лисица протирал ей лодыжки, и, балуясь, брызгала на него водой, отчего он щурился и отворачивался.
   - А как ты узнал Вольфхарта? Я дала ему это имя, чтобы показать, что он отважен, как волк! Он сражался за меня с разбойниками - голыми руками. Мне щекотно!
   - Случайно, - Лисица провел по ее узкой лодыжке пальцами уже ради удовольствия, и София тут же норовисто плеснула в него водой.
   - Я думаю взять его в слуги. Пусть будет моим стражником! Но он так много молится, что мне иногда даже страшно. Может быть, он обратится в истинную веру?
   - Стражником? - Лисица представил себе османа, который следовал за баронессой по пятам с ятаганом и следил, чтобы она была закутана по магометанскому обычаю. Он невольно заулыбался, и София сердито на него зыркнула.
   - Мои двоюродные дядя и тетя, господа фон Бокк, позаботятся, чтобы я ни в чем не нуждалась и никого не боялась. А чем ты занимаешься, Иоганн?
   - Спасаю прекрасных девиц и глупых османов.
   - За мое спасение тебе тоже причитается награда, - София обрызгала его в последний раз и разочарованно вздохнула, когда он потянул ее выходить. Диджле все еще самозабвенно молился и не замечал ничего вокруг себя.
   - Награда - это хорошо, - Лисица усадил баронессу на камень. Дожить бы до этой награды, дойти бы до города, а там рассказать местным гренцерам, где искать змеиное логово. Нет-нет, но его колола совесть, как он поступил с горбуньей - только подумать, он даже не помнил, как ее зовут. То ли Сусанна, то ли Цецилия - немецкое имя, и говорила она по-немецки хорошо, только с акцентом. Странно, что брат ее так походил на влаха.
   - Наклонись ко мне, - попросила София. Он послушался, и девушка неожиданно обняла его за шею и поцеловала в губы. Лисица осмелел и обнял ее, но баронесса тут же оттолкнула его и погрозила пальцем.
   - Это была часть награды, - она приложила палец к губам и с лукавством поглядела на него.
   - Такую награду я предпочитаю получить в теплой постели, - проворчал Лисица. Баронесса его не стеснялась, видно, принимала за своего слугу, с которым можно делать все, что захочешь. Будь они наравне, наверняка бы София предстала перед ним примерной девицей, которая и думать не думает о поцелуях с незнакомцами.
   - Разрешаю тебе мечтать об этом, - важно сказала девушка, и ее курносый нос задрался еще выше.
   Где-то в чаще закуковала кукушка, и от порыва ветра на Диджле упала ветка. Осман отбил последний поклон и поднялся - теперь он не кренился из стороны в сторону, будто молитва придала ему сил. Лисица достал из походного льняного мешка свой завтрак из хлеба и ветчины, который приберег для османа. Половину он протянул с насмешливым поклоном баронессе, и та тут же вонзила в хлеб острые зубки, вторая досталась Диджле. Осман торопиться есть не стал и первым делом подозрительно обнюхал ветчину.
   - Из птицы, - пояснил для него Лисица и закудахтал.
   Диджле оторопело взглянул на него, а затем заулыбался в бороду, когда понял, к чему была эта пантомима. Лисица глядел, как они жуют: София - жадно, осман - нарочно медленно, но на душе у него царила тревога. Даже если разбойников переловят всех до одного, еще остается Шварц и Бог весть сколько подручных. За себя он не волновался, но спокойствие дома господина Вильгельма Дома было ему дорого, не хотелось, чтобы по его вине что-то случилось с Анной-Марией. Слова Софии о награде будоражили кровь, но Лисица решил, что от нее придется отказаться, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимания. О спасении баронессы будет гудеть весь город, так пусть героем станет осман - ему это нужней, чтобы заслужить благосклонность общества.
   Когда они доели, Лисица посадил Софию к себе на закорки. Диджле глядел на них неодобрительно, но возражать не стал - он видел, что девица устала и идти дальше не сможет.
   Извилистый ручей делал большой крюк, но Лисица упрямо шел вдоль него, чтобы не подниматься в лес и не заблудиться там. Один раз ему показалось, что он слышит вдалеке грубый смех и крики, но вряд ли разбойники были дураками, чтобы возвращаться среди бела дня с награбленным. На месте их главаря он бы днем отсиделся где-нибудь в горах, поделил добычу, ненужное бы выкинул, и только потом, ночью вернулся бы к логову. Но то ведь он, а то - эти, неразумные.
   К вечеру они вышли наконец под мост на тракте, и, когда они поднялись, София потребовала спустить ее на землю - мягкая пыль казалась ей лучше гальки. Лисица снял девицу с облегчением - не столько она была тяжела, сколько непоседлива и избалованна: то она видела рыбу в ручье и просила остановиться, то пыталась вплести Лисице в косы листьев и веток, то вертелась, оглядываясь по сторонам, - и откуда у нее бралось столько сил на баловство? Диджле не проронил ни слова и шел из последних сил, на одном упрямстве, но как только они вышли на дорогу, он съежился и набычился, будто не ждал ничего хорошего. К счастью, судьба решила, что приключений им хватит, и на закате они благополучно добрались до города. Дороги к дому своего дяди София фон Виссен не знала, и Лисице пришлось нарушить сладкое уединение какого-то слуги и его смазливой девицы, чтобы задать ему этот вопрос. Вначале тот хорохорился, но после того, как увидел саблю на поясе, на эфес которой Лисица весьма эффектно положил ладонь, скис и неохотно поплелся проводить Софию, явно недоумевая, что понадобилось этим оборванцам у господ фон Бокков.
   У ворот особняка они распрощались. София расстроилась, что Лисица оставляет их, но сделала вид, что ей все равно, а Диджле крепко обнял названного брата и после объятий приложил руку к сердцу и поклонился в пояс.
   - Два раза я должен жизнь, - торжественно сказал он. - Я отдам.
   - Там видно будет, - серьезно ответил Лисица. - Надеюсь, что не придется.
   Диджле не понял его, но значительно кивнул и добавил несколько слов на своей тарабарщине; Лисица услышал слово "Аллах" и понял, что осман благословляет его.
   - Осторожность, брат, - добавил Диджле и беспомощно оглянулся на Софию, которая уже нетерпеливо поглядывала на дом. Баронессе наверняка хотелось сесть или даже прилечь, принять теплую ванну, чтобы смыть грязь и сырость пещеры и, конечно, поесть досыта, но Лисица задержал их еще на несколько минут, чтобы рассказать девушке, как найти разбойничье логово и убедиться, что она запомнила дорогу. Он не собирался показываться на глаза местным воякам, а баронессе так или иначе придется это делать. София послушно пообещала сделать все, что наказано, и с упреком добавила, что он мог бы быть погалантней и не бросать бедную девицу перед встречей с родными. Она укоризненно зыркнула на него большими глазищами и присела перед ним в шутливом полупоклоне, мол, "если вы не принимаете мою благодарность, возьмите ее хоть так".
   - Я найду вас, если что, - с этими словами Лисица оставил их.
   По дороге домой усталость окончательно подмяла его под себя, и Лисица то и дело зевал в кулак. Он хотел проскользнуть в дом незамеченным, но, как назло, прямо на пороге встретил Анну-Марию. Та остолбенела, увидев, в каком виде он вернулся, да еще и с саблей на боку, но пока не принесла чистой рубашки переодеться и не накормила Лисицу ужином на кухне, спрашивать ничего не стала, только то и дело тревожно хмурилась и даже отшлепала за мелкую провинность младшую сестру, любимицу семьи. На лисье счастье после ужина его позвал хозяин, который любил перед сном покурить и почитать вслух что-нибудь проникновенное, вроде Клопштока или безымянной поэмы анонимного автора о принце Ойгене Савойском, где всякий раз запинался на описаниях битв, чтобы громко высморкаться и напугать задремавшего слугу, и экзекуция с допросом отложилась до полуночи. К счастью, палач оказался неопытным и быстро сдался, сложив свои орудия пыток перед красноречием и поцелуями Лисицы. Милая девица тревожилась за него, и этому искреннему чувству трудно было противостоять.
   - Брось нечестивые дела, - шепнула она ему в плечо, когда месяц подглядывал за ними из-за облаков в окно. - Не хочу, чтобы тебя повесили на обочине дороги, как разбойника.
   - Единственным нечестивым делом мы занимаемся вместе, мой олененок, - Лисица погладил ее по щеке, и Анна-Мария возмущенно фыркнула. - Я расскажу тебе обо всем, как только можно будет.
   - Обещай мне. И обещай, что никуда не уйдешь. А если уйдешь, то вернешься.
   - Знаю одну девицу, - начал Лисица, и Анна-Мария напряглась, - которая хотела невозможного: достать луну, стать императрицей и чтобы ее возлюбленный всегда оставался при ней.
   - Подумаешь... - она заулыбалась, когда поняла, что он имеет в виду. - Я в тебя нисколечки и не влюблена.
   - Уверена?
   - Конечно. Явился какой-то проходимец в дом. Разве разумная девушка пойдет с ним?
   - А ты разумная?
   Анна-Мария вздохнула, как маленький ребенок, и виновато призналась:
   - Нет.
   Уже перед самым прощанием она шепнула, что любит его, и на душе у Лисицы стало тускло: бедная девица! Как Бог их создал - такими неразумными и одновременно мудрыми в делах бытовых? Он подумал о горбунье, которая наверняка сейчас сидела взаперти на своих сокровищах, и о баронессе, воспринимавшей мир, точно веселую игру - обе они и в подметки не годились хозяйской дочери, да вот беда - даже она была просто девицей, каких много в мире под солнцем. Заснул он нескоро, тревожась об османе. Свой завтрашний день Лисицу не пугал - как-нибудь проживем.
   После того, как первое недоверие и последовавший за ним восторг улеглись, в доме фон Бокков началась невероятная суматоха: явление спасенной племянницы казалось им чудом, почти таким же поразительным, как снисхождение с неба пророка Исы, призванного низвергнуть обманщика Даджаля. Все это время Диджле держался поодаль, стараясь хранить достоинство, и даже почти не глазел по сторонам, хотя в европейском доме он оказался впервые. Такому нелюбопытству помогли голод и усталость, сваливавшие его с ног, но присесть на ковер Диджле не посмел - как знать, что можно делать в доме, а что нет? Вдруг, если он сделает что-то не так, прибежит суровый служитель с палкой и изобьет его? Этого не хотелось.
   Софию увели мыться и переодеваться под ахи и охи служанок, и девица совершенно преобразилась: из простенькой и добросердечной болтушки она превратилась в незнакомую женщину, так сильно накрашенную и нарумяненную, такую холодную, богато одетую и высокомерную, что Диджле даже не узнал ее с первого взгляда, когда она вернулась в зал, где его оставили в одиночестве. Ему показалось, что в комнату вошел бесплотный дух, может быть, предок хозяйки, и он бухнулся на колени, молясь, чтобы наваждение и зло оставило его. Сестринская подушечка выпала у него из-за пояса, и служительницы дьяволицы кинулись ее поднимать, отчего Диджле пришел в отчаяние и лег на подарок грудью.
   - Он же совсем дикий, дорогая моя, - полненькая госпожа фон Бокк по-птичьи склонила голову. Она старательно бледнилась и утягивалась, но природный румянец упорно пробивался даже сквозь краску, и не один корсетный шнур пал смертью храбрых во время утреннего одевания.
   - Ну и что ж из этого, тетушка? Он спас мне честь и жизнь в мерзкой, вонючей пещере. И я думаю, османы все такие. Мне рассказывали об их посланнике в Париже и о его странных привычках.
   - Молодой девушке не пристало говорить и слушать пошлости, - госпожа фон Бокк опасливо взглянула на нее, и София улыбнулась. - Я отвечаю перед твоим отцом за твою жизнь и здоровье, и тебе следует вести себя благопристойно. Поскорей бы приехал господин фон Бокк. Он так обрадуется!
   Служанки безуспешно попытались попросить Диджле встать, но он лишь непонимающе скалился, отпугивая несчастных девушек.
   - Конечно, тетушка, - София ясно посмотрела на госпожу фон Бокк. - Я буду очень благопристойна. Тебе не придется за меня краснеть. Только мне кажется, надо помочь этим бедняжкам справиться с Вольфхартом, накормить его и заодно позвать слугу-наставника, чтобы помог ему переодеться и освоиться.
   Не дожидаясь ответа тетки, она шагнула к Диджле и опустилась перед ним. Каждый шаг доставлял ей боль, но при слугах София отнюдь не собиралась показывать виду. Осман недоверчиво отпрянул от нее, и она ласково и медленно сказала:
   - Это я, София-Амалия. Не бойся.
   - Ты? - переспросил он, и девчонки захихикали от его акцента. - Твое лицо... Зачем так? Я не понял тебя.
   - М-м, - София растерялась, не зная, как ответить. - Все европейские женщины красят себе лицо. Это красиво. Но речь не обо мне. Тебе надо встать и поесть. Потом переодеться.
   - Меня уведут к мужчинам? - настойчиво спросил Диджле, и госпожа фон Бокк укоризненно покачала головой. - Омоют?
   - Помоют, - поправила София. - И уложат спать. На хорошую чистую кровать. Вставай, я представлю тебя тетушке. И пусть кто-нибудь из служанок сбегает за каким-нибудь мудрым и добрым человеком! - последняя фраза прозвучала как приказ.
   София протянула ему руку, вызвав слабый протест у госпожи фон Бокк, но Диджле не воспользовался ее помощью и гордо поднялся сам, выставив подушечку вперед, точно щит.
   - Он же паршивый, - пискнула госпожа фон Бокк, глядя на его расчесанные руки. - У него наверняка вши... Или блохи. Или клопы!
   - Тетушка! - София обиженно вздернула курносый нос. - Он очень милый человек, хоть и магометанин. Я желаю, чтобы он мне прислуживал.
   Госпожа фон Бокк закатила глаза, но все же не убежала, пока София красочно рассказывала об их заключении, изрядно сгущая краски. По ее рассказу выходило, что этот тощий беспокойный осман чуть ли не рыцарь Роланд и Гай Фабриций Лусций в одном лице, настолько баронесса превознесла его благородство и подвиги. Она чуть замялась, когда пришлось говорить о дороге назад, но быстро присочинила таинственного незнакомца с хорошими манерами, возможно, князя или герцога, и намекнула на его родство с императорским домом. На этих словах госпоже стало дурно, поскольку она была наслышана о привычках императора появляться инкогнито среди простых людей, и служанки бросились поддержать ее и дать нюхательных солей, после чего усадили на мягкую софу. Диджле настороженно стоял за спиной Софии и время от времени кланялся, отчаянно смущаясь от откровенных девичьих взглядов: служанки отнюдь не остались к нему равнодушны.
   - ... и теперь мы пришли, и я с трепетом жду вашего мудрейшего решения, тетушка, - льстиво закончила София и опустилась к ногам госпожи фон Бокк. Та тяжело вздохнула, но посмотрела на Диджле уже благосклонней.
   - Что ж, окончательное решение должен принять господин фон Бокк. Я могу только по-христиански позаботиться о том, чтобы спаситель моей племянницы ни в чем не нуждался.
   Диджле смутно понимал, о чем идет речь; в голове у него было пусто от усталости. Старая женщина, вовсе не похожая ни на одну из старух его земли, опасалась его. Он ее не винил, но все-таки предпочел бы, чтобы его покормили не только разговорами и оставили на сегодня в покое.
   В зал неслышно вошел лакей, и госпожа фон Бокк приказала ему позаботиться и принять спасителя баронессы, как гостя: приготовить ему постель в одной из комнат на втором этаже, принести ему ужин и погреть воды в бадье для мытья. Легкий смешок - тень его - прошел среди служанок, и София кинула на них неодобрительный взгляд. Диджле не понял, что они нашли смешного в словах хозяйки, приложил руку ко лбу и низко поклонился.
   - Моя надежда - найти приют в этой земле, - он недоуменно посмотрел на Софию, которая прикрыла рот рукой. Ее плечи тряслись, будто она плакала. Неужели он опять сказал что-то не то? - Пусть в твоем доме живут счастье и деньги, женщина.
   Его проводили на большую закопченную кухню, и слуга, под чье попечение он попал, поставил на стол глубокую тарелку с жарким, из которого столбом торчала ложка, показал жестом, чтобы Диджле не стеснялся приступить к еде, и отвернулся поставить котел на огонь. Диджле растерянно огляделся: на каменном полу не лежало ни ковра, ни циновки. Разочарованный, он переставил тарелку на пол и уселся рядом. Первым делом Диджле облизал ложку, искренне недоумевая, зачем она здесь, и отложил ее в сторону, чтобы переворошить пальцами овощи и редкие кусочки мяса. Мясо тоже было каким-то странным, и на всякий случай он выловил его из тарелки - вдруг это свинина? По закону стоило бы выкинуть всю пищу, если ее касалась мертвая плоть нечистого животного, но так хотелось есть, что Диджле виновато попросил у Аллаха прощения и принялся за овощи. Странно, но слуга не подал ему ни лепешек, ни скатерти, о которую можно было бы вытереть руки; об омовении пальцев Диджле даже и не мечтал - о чистоте в этих краях, кажется, знали лишь понаслышке.
   Тарелку он опустошил быстро, и еда казалась пищей райских садов, пусть и приготовлена людьми неверными. Чтобы не пропадала подливка, он провел пальцем по дну, тщательно собирая остатки, и только когда над его головой раздался сдавленный возглас, отвлекся от своего занятия. Слуга стоял рядом с ним, прижимая к груди кружку, и с расширенными от возмущения глазами тыкал пальцем в мясо, разложенное на полу.
   - Харам, - застенчиво пояснил ему Диджле. Ему было неприятно, что бритый старик так волнуется из-за него. - Нельзя есть.
   - Да! Нельзя!
   Слуга схватил его за рукав и заставил подняться, чтобы подвести к столу и показать на лавку.
   - Сидеть здесь, - велел он. - Пол - нет! Разбрасывать мясо - нет!
   Диджле уныло кивнул. Европейские обычаи ему не нравились, но возражать он все-таки не стал; в чужом доме хозяевам надо платить уважением. Кое-как он устроился на лавке, почувствовав себя курицей на жердочке, и вопросительно взглянул на морщинистое лицо слуги. Тот поставил перед ним кружку, но внутри плескалось вино, и Диджле отодвинул ее в сторону, стараясь не касаться жирными пальцами.
   - Харам, - твердо сказал он. - Нельзя пить. И руки.
   Из слуги ручьем полилась возмущенная немецкая речь, в которой чересчур часто повторялось слово "нельзя". Он бросил Диджле засаленное полотенце для рук и ядовито осведомился о чем-то - два слова осман понял ясно: "хотеть" и "кофе". Диджле просиял и закивал головой, брезгливо вытирая ладони о грязную ткань.
   - Да! Кофе. Я могу варить его сам собой, - радостно сказал он, но слуга вовсе не разделил его восторга и резко ответил что-то неприятное. Он отобрал у него кружку и зачерпнул теплой воды из котелка на огне; видимо, это был единственный напиток, кроме вина, который признавали эти дикари.
   Дверь отворилась, и на кухню бочком зашла служанка. В руках девица держала узел с тряпьем, и она с нескрываемым любопытством таращилась на Диджле, так, что ему даже стало не по себе. На свободном краю стола служанка разложила свои пожитки - здесь была длинная рубаха, очень узкие и короткие штаны на завязках с какими-то кругляшами, темные штаны поплотней - без завязок, шарф, похожий на женский, и кургузая курточка до пояса без запАха. Диджле понадеялся, что она принесла вещи для стирки, но девица подошла к нему поближе и указала пальцем вначале на одежду, а потом на него самого.
   - Мне надо надеть ее? - растерянно спросил он, и девица закивала. Она быстро-быстро затараторила, показывая, как умываются, и поминутно тыкая в османа тоненьким пальцем, гримасничала, словно так он мог лучше понять ее слова. Слуга, убиравший сзади мясо, проворчал что-то насчет понимания, и девица тяжело вздохнула.
   - Я могу помочь тебе одеться, - лукаво заметила она, стреляя глазами из-под полуприкрытых век в Диджле.
   - Нет! - он сразу же подобрался, и ему показалось, что струйка холодного пота потекла у него по позвоночнику. Слуга добродушно выругался, девчонка не осталась в долгу, но все-таки после короткой перепалки неохотно оставила их.
   Вода нагрелась, и слуга приволок большую деревянную бадью. Диджле разделся и, ежась от холода, залез внутрь нее. На голову обрушился поток теплой воды из ковша, и слуга принялся мылить Диджле с такой яростью, будто вымещал на нем недовольство. Осман застонал от удовольствия: приятно было смывать усталость и грязь, пусть редкая пена и немилосердно щипала глаза, а язвочки на руках мокли и ныли от воды. С нескрываемым удовольствием он отобрал у слуги черное мыло, знакомо пахнущее конюшней, и втер его себе в волосы. Слуга одобрительно крякнул и щедро окатил его водой. Откуда-то послышался девичий смешок, и легкий ветер прошел по плечам и спине, но, когда Диджле протер глаза от мыла, на кухне не было никого постороннего, а обе двери - плотно прикрыты.
   Кое-как, не без помощи слуги, он облачился в европейскую одежду. Богопротивный наряд! Он сковывал движения, был узок и тесен, а пуговицы, которых здесь оказалось неисчислимо, - воистину придумка шайтана! Слуга дал ему лошадиный гребень, и Диджле кое-как расчесал голову и бороду, сражаясь со свалявшимися колтунами. Когда эта пытка закончилась, он уже клевал носом, проваливаясь в сон. От дремоты Диджле уже не понимал, куда его поднимают и ведут, но неожиданно на него накинулось что-то непривычно мягкое, как тонкая кошачья шерсть, как облако, и Диджле с удовольствием окунулся в него, окончательно теряя всякое понятие об окружающем мире.
   Он проснулся от того, что кто-то копошился под его постелью, и, барахтаясь в огромной кровати под навесом, перекатился к ее краю и грозно окликнул вора. Раздался девичий визг, и на середину комнаты выкатился приземистый оловянный сосуд с ручкой, как у горшка для масла, и плоской крышкой, весь покрытый узором из черненого винограда. Диджле сморщил лоб и свесился, чтобы заглянуть под кровать, куда спряталась перепуганная воровка. Оттуда на него уставились испуганные большие глаза.
   - Вылезай, - велел он мрачно. - Что ты украла?
   - Ничего, - в ужасе пискнула темнота, и Диджле разозлился.
   - Не лги! Девица не ходит к мужчине в кровать! Ты украла это!
   - Что это?
   Вместо ответа он ткнул в сосуд, и воровка неожиданно захихикала.
   - Нечего хохотать, - сердито попенял ей Диджле, оторопевший от ее нахальства.
   - Но это горшок, господин.
   - И что?
   - Он стоит у вас под кроватью всю ночь. Если у вас возникнет нужда, то вы им воспользуетесь. А утром я его выношу.
   - Возникнет... что?
   Девица опять захихикала, а потом издала неприличный звук, как будто поела гороха. Диджле почувствовал, как заливается краской, а потом новая, не менее ужасная мысль пришла ему в голову. Отхожее место под кроватью! Грязные дикари! И в такую красоту! Воистину, свинья не знает, куда ей гадить, и не делает различия между золотом и навозом.
   - Вылезай и уходи, - велел он служанке, лег назад и отвернулся, чтобы не глядеть на нее. - Мне нужно помолиться.
   Та медлила, будто опасалась, что осман бросится на нее, стоит ей только показаться на свет, но, наконец, послышался шорох, потом звякнула крышка горшка и глухой стук металла о деревянный пол, и, в конце концов, Диджле почувствовал движение воздуха, когда отворилась дверь. Он тяжело вздохнул, оставшись один - все тело болело: мало было вчерашнего путешествия, да еще и перина оказалась такой мягкой, что никак невозможно было лежать на ней ровно. Европейские подштанники давили на живот и натирали в нечистых местах; то ли все местные мужчины добровольно обрекали себя на пытки, то ли Аллах устроил их иначе.
   Диджле помолился и, завернувшись в простыню, на манер накидки поверх халата, которую носил дома мудрый хаджи Мухаммед, тайком вышел в коридор, оставив куртку и вторые штаны в комнате. Шерстяные чувяки ему тоже не понравились, чересчур тонки и белы, чтобы ходить в них по земле, но он все-таки надел их, чтобы не быть невежливым. За дверью стояли европейские туфли на каблучке и с медными пряжками, и Диджле решил, что их забыла какая-то девица. Об этом надо было сказать слуге, но вначале все-таки поискать благопристойное место для того, чтоб облегчиться.
   Он спустился по лестнице как раз вовремя: из зала, шелестя платьем, выплыла старая госпожа в сопровождении служанок, и Диджле услышал лишь затихающий голос, что-то выговаривающий девицам. Он заковылял к двери, не желая встречаться с женщинами, и вышел в сад.
   Ночью шел дождь, и кое-где на дорожках виднелись лужи, в которых отражалось низкое серое небо. Птицы щебетали в листве хитроумно подстриженных кустов, и откуда-то доносилась монотонная и унылая песня, которую выводил дребезжащий мужской голос. В мокрой траве чувяки немедленно промокли, и Диджле с ворчанием снял их и повязал на пояс, чтобы не потерять.
   Он захромал к зарослям высокого кустарника, надеясь, что за ним найдет уединенное место, но после того, как обошел естественную стену, увидел песчаную поляну с цветочной клумбой. На солнце стоял маленький табурет и рядом с ним лежала небольшая, но толстая книжица, заложенная сухой незабудкой.
   - Ку-ку, - весело сказал знакомый голос за спиной, и Диджле схватился за пояс, где раньше висел ятаган, и обернулся.
   Позади него стояла София, опять сильно накрашенная, но причесанная уже иначе, чем вчера: теперь ее волосы поседели, на них появились бусы и перья, а на самом верху - кружевной блинчик. Девица склонила голову, рассматривая его, и прикусила губу, сдерживая свое веселье. Диджле церемонно поклонился ей, чувствуя предательское томление в животе.
   - Хорошо спалось, Вольфхарт? - спросила она, задержавшись взглядом на злосчастных чувяках. - Гляжу, с простыней тебе до сих пор не расстаться. Боюсь, тетушке не понравится такое обращение с ее бельем.
   Ее развязный тон Диджле не понравился. Она - девица, и ей должно держать себя в скромности и относиться к гостям с уважением. Пусть София и была здесь хозяйкой, но это значит, что и достоинством она должна была обладать большим.
   - Я бы еще поспала и отдохнула, - жалобно добавила она, не дождавшись, пока он ответит. - Но тетушка решила, что я должна дождаться капитана в саду, чтобы показать ему, что наш род так просто не сломаешь. Меня разбудили на рассвете, и здесь отвратительные куаферы! Чуть не сожгли мне волосы.
   - Я могу побить их палкой, - предложил Диджле и вздрогнул, когда представил костер, разведенный на голове. Явственно запахло палеными волосами.
   София опять заулыбалась.
   - Ты такой милый, - невпопад заметила она и повела вздернутым носиком. - Не надо их бить. Так почему ты ходишь в простыне? Где твоя одежда?
   - Не знаю. Ее унес старик.
   - А новая? Разве новую тебе не дали?
   - Дали. Но я не желаю ее надевать. Она неудобна.
   Рот у Софии округлился, и она сморгнула. Диджле нетерпеливо переступил с ноги на ногу, желая всем сердцем, чтобы девица отпустила его. Минут на пять, не больше.
   - То есть ты хочешь носить свой наряд? - вместо этого уточнила она. - Но здесь никто не знает, как его шить...
   - Я знаю, - буркнул Диджле, с тоской глядя на нее. Она поймала его взгляд и потупилась; румянец проступил сквозь белую краску на ее щеках.
   - Я поговорю с тетушкой, - голос у Софии изменился, стал низким и гортанным. Диджле покраснел и отвернулся. - Думаю, я упрошу ее и дядю, чтобы ты мог ходить так, как тебе удобно. Это будет интересно...
   Что она нашла в этом интересного, он не понял, и девица шагнула к Диджле, но, на его счастье, кусты зашумели и на полянку вышла служанка с корзинкой, полной съестного. Она попятилась, когда заметила османа, и София недовольно посмотрела на нее. Диджле приложил руку ко лбу и поспешил исчезнуть, пока не случилось непоправимое.
   Второй день знакомства с европейским домом вышел суматошным - когда он вернулся в дом, слуга отругал его и заставил облачиться в пытошное платье. После Диджле отвели познакомиться с хозяином дома - вначале тот глядел на него подозрительно, расспрашивал о делах Порты, интересовался жизнью султана и его слуг и пытал о войне с русскими. О первом и втором Диджле имел представление самое смутное, а про войну он мог бы лишь рассказать, как сопровождал своего хозяина в битве, как заботился о нем, когда тот был ранен, о неприятном тягучем чувстве перед сигналом наступления, о том, как исчезает страх, когда вокруг тебя падают убитые. Он мог бы рассказать, о чем говорят у костра по ночам и о том, как трудно доставать провизию, о разоренных селах и голодных детях с распухшими животами, о псах, которые копошатся после битвы среди мертвецов, о том, как, презрев законы Аллаха, с живых женщин снимают кожу после насилия над ними. Он мог бы рассказать о многом, но хозяина это не интересовало, да и не было у Диджле слов ни на чужом языке, ни на своем. Важный господин хмурился, развалившись в кресле, покусывал кончик изогнутой трубки, но его лицо прояснилось, когда Диджле несмело упомянул, что был хорошим сокольничим и умеет воспитывать и выращивать хищных птиц. Фон Бокк оживился, и разговор принял новый оборот, более снисходительный к несчастной судьбе османа, о соколах и ястребах, о лошадях и собаках, о диких зверях и о том, как принято охотиться на его родине. Расстались они хорошо. Господин фон Бокк лучился от довольства, что получил такого опытного слугу, а Диджле вышел от него в легком обалдении - его неожиданно взяли на службу и положили жалованье в несколько крейцеров в неделю: много это было или мало, он не знал. Позавтракать ему не дали, и на этот раз провели в зал для еще одного разговора, на этот раз с людьми в мундирах; впрочем, ему пришлось ответить лишь на один вопрос: "Подтверждаешь ли ты рассказ баронессы фон Виссен?" Диджле кивнул, хоть и не понял половину ее рассказа, и больше его ни о чем не спрашивали и не замечали - только София время от времени взглядывала на него с улыбкой.
   После обеда, где Диджле изо всех сил пытался вести себя по-европейски, памятуя вчерашнее негодование своего воспитателя, ему разрешили выйти в сад и осмотреть окрестности, в том числе птичник и вольеры, в которых хозяева держали как домашнюю птицу, так и певчих птах. Девицы пристально следили за ним из безопасного укрытия, но стоило ему обернуться в их сторону, как они прятались или разбегались прочь, напомнив влашских дев у ручья. В птичнике Диджле понравилось, особенно, когда он остался наедине с птицами - им он мог свободно говорить на родном языке, и они посвистывали, щелкали и заливисто пели ему в ответ, передразнивая человеческую интонацию; с ними он мог смело поделиться своими опасениями и надеждами на будущее - они не стали бы смеяться, воспитывать его или смотреть на него с недоверием и опаской, как эти странные европейцы. Одна из птиц, пестрый чижик с черной шапочкой на голове, подлетел к нему совсем близко, поглядывая из-за решетки хитрым глазом-бусиной.
   - Кара башлы, - ласково позвал его Диджле на родном языке, и чиж встрепенулся, будто понял, что его зовут, - спой-ка мне, что все будет хорошо.
   Чиж наклонил голову, распушился и неожиданно запел, причмокивая и присвистывая. Прочие птицы на миг замолкли, а потом вступили в разноголосый хор, и хоть каждая пела о своем, ясно было, что звучит хвала Аллаху премудрому и всезнающему, а значит - все взаправду будет хорошо.
   Свой второй и главный план Лисице осуществить оказалось куда как трудней, чем спасти османа. День шел за днем, а он все еще оставался в гостеприимном доме господина Дома, и Анна-Мария, обеспокоенная тем происшествием, когда Лисица вернулся с оружием и оборванный, теперь старалась не оставлять его надолго, если он не был занят делами ее отца. Забота девицы была и приятна, и одновременно утомительна: некуда было от нее деться, и Лисица порой чувствовал себя связанным по рукам и ногам.
   Он слышал, что разбойников поймали, и часть из них через несколько дней повесили за преступления против добропорядочных подданных империи. София фон Виссен сделала, что могла, но хитроумный главарь, по слухам, ускользнул, равно как и Иероним Шварц все еще жил припеваючи, вне подозрений, и даже принимал у себя гостей. Избежать встречи с ним в маленьком городке все-таки не удалось, и писарь долго и подозрительно глядел Лисице вслед, словно удивлялся, что последний еще жив. Что стало с несчастной и злой горбуньей, Лисица не знал. Ее не казнили, у дома Анны-Марии она не показывалась, словно канула в то же болото, откуда и вышла, и Лисица был этому рад: нутром он чуял, что девица эта могла натворить дел из своей природной мстительности.
   Подобраться к должнику было невозможно. Словно нарочно, он никуда не выходил один, окружая себя то слугами, то друзьями. Последних он завел в большом количестве, пользуясь своим якобы столичным положением, и местные простодушные дворяне, которые уже давно забыли, что есть настоящая честь и гордость, приняли его как своего, ввели в круг и всячески заботились о госте, не забывая о развлечениях. Такие их манеры заставили Лисицу задуматься: не стоит ли ему повторить прием негодяя, который здесь назвался Генрихом фон Клейстом? Прижать его к стене среди своих было бы куда легче, чем забираться в дом, где он жил, и подвергнуться вероятному обвинению в грабеже. Провернуть такой трюк было нетрудно, нужно было лишь уехать до какого-нибудь большого города неподалеку, нанять там слугу, заказать себе хорошей одежды, изменить прическу и воспользоваться пудрой и румянами, чтобы в приезжем дворянине никто не узнал помощника господина Дома. Проблемы было две - найти верного слугу, который бы не задавал лишних вопросов, и деньги, на которые провернуть все остальное. Лисица склонялся к тому, чтобы навестить разбойничий тайник, хоть и не был от этой мысли в восторге. Имя у него было, и имя настоящее, дворянское, а получить документ, который удостоверял бы, что он действительно дворянин, в хорошем платье было нетрудно. Со слугой было сложней.
   Сложно было и с Анной-Марией. Она так часто глядела на него, что господин Дом ненавязчиво начал намекать на то, что он уже вскоре постареет и отойдет от дел, а наследников у него нет, и если Иоганн возьмется за ум, то наверняка сможет расширить его лавку. Лисица серьезно кивал, но делал вид, что не понимает, к чему тот клонит - торговля его не интересовала вовсе; более того, была в чем-то противна. Жениться ему тоже пока не хотелось: привязываться к одной женщине, пусть и почти лишенной недостатков в глазах окружающих, казалось неумно. Разве сможет она выдержать его привычную бродячую жизнь и смириться с ней? Нет, Анне-Марии нужна была твердая почва под ногами и уверенность в завтрашнем дне, а за этим к Лисице обращаться не стоило. Девица точно чувствовала, какие мысли бродят в его голове, и вела себя кротко и ласково. Лисице с ней нравилось сильно, но все же не настолько, чтобы навсегда приковать себя к этому скромному дому и делу; да еще и ее сестренка застала их за поцелуями и теперь, раскрасневшаяся от собственной смелости, время от времени поддразнивала их, а когда обижалась, грозилась рассказать обо всем отцу, и тогда ее приходилось подкупать леденцами, крендельками и маленькими подарочками.
   Через три недели после того, как он вывел Диджле и баронессу фон Виссен, Лисица все-таки наведался к тайнику с золотом и серебром. Мешки промокли, и ткань начала плесневеть и расползаться, но деньги и драгоценности были на месте. Много брать он не стал, чтобы не привлекать лишнего внимания, но набрать и унести кругленькую сумму флоринами и гульденами все равно оказалось не так-то просто. Пришлось снять сапоги и набить их золотом - кожа на них был крепкая, сапожник их шил дельный, и Лисица верил, что порваться им не суждено.
   Когда он закончил, солнце перевалило через зенит и клонилось в сторону цивилизованного мира; птицы лениво подавали голоса, отходя от дневной жары, а пыльный песок на тракте обжигал ноги. Лисица так крепко задумался о дальнейших делах, пока шагал в сторону города, что, к своему стыду, не сразу услышал топот копыт и мягкий, почти деликатный скрип кареты.
   Он отошел на обочину и обернулся, щурясь от солнца - богатую господскую карету сопровождал скромно одетый и немолодой всадник. В седле он держался хорошо, и лицо его было скрыто треуголкой, несмотря на жару; кучер же поминутно зевал и стирал пот рукой, всякий раз задевая ладонью за круглый фонарь, подвешенный на углу кареты. Всадник прибавил шагу и подъехал к Лисице первым, чтобы подозвать его к себе.
   - Далеко ли до Фэгэраша? - спросил он, равнодушно глядя на него сверху вниз. Голос у него был негромкий, глуховатый, но властный. Голос человека, который привык, что ему подчиняются.
   - Кому как, - ответил Лисица, рассматривая одежду всадника. - Пешему - неблизко, верховой доберется за час, если поторопится. В карете - подольше, ну а хромой будет ковылять весь день.
   Всадник еле заметно поморщился.
   - Наглец, - отметил он, брезгливо глядя на переплетенные косы Лисицы. - Дорога прямая? Кое-где здесь нет указателей, и ночью можно сбиться с пути.
   Карета поравнялась с ними, и всадник сделал кучеру жест остановиться. В окошке мелькнуло женское личико, и их взгляды с Лисицей пересеклись, после чего шелковая занавеска задернулась. Он успел заметить лишь большие темные глаза с поволокой.
   - Прямая-то прямая... - Лисица сделал вид, что задумался. - Если подвезете до города, так я вам расскажу, как добраться куда вам надо. Людей здесь немного на дороге, все больше влахи попадаются, а они немецкого не знают.
   Всадник приподнял бровь, цепко рассматривая Лисицу.
   - Что ж, садись, - наконец разрешил он и указал плеткой на козлы рядом с кучером. Лисица небрежно поклонился и обошел гнедых лошадей, запряженных в карету. Кучер недовольно покосился на него из-под широкополой шляпы и подвинулся правей, чтобы освободить место, но Лисица неожиданно вскочил на подножку кареты и отворил дверцу, чтобы забраться внутрь, в тень и прохладу. Всадник, не ожидавший подобного исхода, крепко выругался.
   - Вылезай, мерзавец! - велел он, и по его голосу было слышно, что он не на шутку разозлился.
   - Оставь этого мальчика здесь, Герхард, - послышался нежный и певучий голос, и Лисица почувствовал на себе насмешливый взгляд. - Мне было очень скучно в дороге. Как знать, может быть, он меня развлечет...
   - Ему место на виселице, - проворчал всадник, но затем нехотя согласился, - Как вам будет угодно, баронесса. Трогай!
   Кучер цокнул языком, и лошади послушно потянули карету вперед. Лисица осторожно поставил тяжелые сапоги на пол, чтобы они не упали, и взглянул на спутниц. Женщин было две. Та, что назвала его мальчиком, была не старше его самого и очень красива, насколько он мог разглядеть в полумраке; на губах у нее застыла улыбка, и она смотрела на Лисицу со снисходительным любопытством. В широко раскрытых глазах второй девицы, совсем еще юной, Лисице показалось опасение; на коленях она держала корзинку, накрытую чистой вышитой тканью, и ее рука скользнула внутрь, будто девица собиралась бросать в него хлебом, мясом, вином и фруктами, стоит только незваному пассажиру сделать неловкое движение. Она, верно, была служанкой, если судить по ее скромному платью, и, конечно, и вполовину не была так мила, как ее госпожа, напоминавшая ожившую статую Венеры, что неожиданно обрела все краски жизни.
   - И кто же этот смельчак, который без зазрения совести садится в чужие кареты? - поинтересовалась красавица. Парика она не носила, но ее темные волосы были собраны в высокую прическу, и маленькая дорожная алая треуголка, расшитая бисером и кружевом, удивительно подходила к ее нежному лицу, не тронутому оспой.
   - О! Моя история таинственна и печальна, - отозвался ей в тон Лисица. - Печальней, чем судьба Ромео и Тристана вместе взятых, и благородней, чем весь Габсбургский дом.
   - Позвольте мне догадаться, - баронесса сделала вид, будто задумалась. - Наверное, вы валялись в придорожной канаве, потому что пропили все деньги, и бесстыдно воспользовались оплошностью моего слуги, когда завидели карету... Наверняка в детстве вас уронили головой вниз, и такие христианские чувства, как скромность и смирение, вам неведомы.
   - Как и любому дворянину. Всем известно, что чем выше чин, тем меньше остается в душе места на христианские чувства - пока потрапезничаешь, поохотишься, примешь всех нуждающихся до денег, так уже и день прошел.
   - И кого же вы принимали на обочине дороги? - ей, похоже, нравилась эта пикировка. - Лягушек и жуков?
   - Я искал доброе женское сердце, которое обронила моя возлюбленная. Кажется, вы с ней товарки. Лишились одного и того же.
   - Вы сами сказали, что добротой нынче заниматься недосуг, - парировала она. - Кроме того, мой жених, который ждет меня, так не считает.
   - Женихи и мужья многое узнают последними, - глубокомысленно произнес Лисица, - уж как не вам, прекрасной госпоже, этого не знать? Кстати, раз я так вас компрометирую перед вашим женихом, позвольте узнать ваше имя?
   - Баронесса Катоне, - после недолгой паузы ответила красавица. - А вы, должно быть, граф Безземельный или герцог Кабацкий?
   - Наоборот, - серьезно отозвался Лисица. - Моя земля повсюду, куда бы я не пошел. Выше меня только Бог и, пожалуй, император, хотя и он больше пленник, чем я.
   - Подумать только! Вы случайно не из заморских стран, где, говорят, живут отшельники, которые когда-то принадлежали к знатному роду и отвергли богатство и почести ради размышлений? Хотя о чем я? По вашему лицу видно, что философией вы не интересуетесь, а по вашим босым ногам - что ваше богатство давным-давно пущено по ветру.
   - Кто же судит так поспешно о своем собеседнике? - возразил ей Лисица. В баронессе было нечто притягательное, что бы она ни говорила, и ее острый язык одновременно уязвлял и восхищал - редко, когда с женщиной можно было поговорить наравне. Служанка хмурилась, но в разговор не вмешивалась, хоть и явно чувствовала себя не в своей тарелке.
   - Тот, у кого есть богатый опыт, господин незваный гость.
   - Если я гость, то милая хозяйка должна меня угостить и напоить.
   Баронесса засмеялась, отчего на щеках у нее появились ямочки. Зубы у нее тоже были белыми, не тронутыми порчей, и Лисица невольно провел языком по своим, часть из которых сзади уже отсутствовала.
   - Камила, дай нашему гостю закуски, которую нам завернули на постоялом дворе, - велела она служанке, и та послушно протянула Лисице чистое полотно из корзинки, чтобы тот постелил его на колени, а за ним миску, в которой лежали маленькие хлебцы с изящно завернутой розочками начинкой сверху - из индейки, оливок, сыра, мусса, фруктов и зелени. Каждый хлебец был на один зуб, но вкус был непривычным, будто из детства. Лисица опустошил половину миски под насмешливым взглядом баронессы, потому что уж больно проголодался с дороги, и лишь затем спохватился, что ест один. Он вытер о полотенце руки и изысканно заметил:
   -  Великолепно!
   - О да, это не личинки жуков и не лягушачья икра, к которой вы, наверное, привыкли, - благосклонно заметила баронесса. - Ешьте до конца, мой голодный посетитель. Не думаете ли вы, что я буду доедать за вами?
   - Я жду вина и развлечений, - напомнил Лисица.
   - Развлечений? Могу прочесть вам стихи, если вы питаете слабость к поэзии. Увы, в кости я не играю, потому вряд ли могу составить вам привычную компанию.
   - От вас я предпочел бы поцелуй, баронесса, чтобы хранить его в память о нашей встрече, - он взял у служанки флягу с вином. Оно оказалось терпким, но сладким, и Лисица выпил его до дна.
   - Вы выпили мое вино, съели мои припасы, - томно заметила баронесса, - а теперь еще и требуете поцелуй! Вы меня насмешили, господин безымянный гость. Не хотела бы я встретиться с вами лет через десять, ведь вы зарастете грязью, коль перестанете мыться, чтобы не стереть ненароком след моих губ.
   - Раз я вас развлек, отчего бы не заплатить за это, моя госпожа?  
   Баронесса приложила палец к губам и покачала головой. В окне уже показались знакомые предместья, и Лисица пожалел о том, что путешествие оказалось столь коротким.
   - Что ж, вы не лишены практического склада ума, - нехотя призналась она, хотя, казалось, на самом деле эта идея ей понравилась. - Камила, отвернись.
   Служанка склонилась над корзинкой, складывая остатки пиршества. Лицо у нее было непроницаемым, пока ее госпожа, шурша платьями, поднялась и села напротив Лисицы. Она обняла его за шею, и на него пахнуло чем-то цветочным, а затем баронесса коснулась его губ своими. Поцелуй был долгим и умелым, но, когда Лисица обнял ее, она отстранилась.
   - Как вас зовут, мой нахальный гость? - наконец спросила она.
   - Лисица, - в голове стоял туман, и он даже не сообразил придумать что-то иное.
   - Тебе подходит это имя, хитрый Лис, - баронесса обворожительно улыбнулась, а затем неожиданно добавила, мгновенно сбросив его с того Олимпа, на который вознесла, - Ты так же воняешь.
   Лисица не успел ответить, потому что карета остановилась, и Герхард рывком отворил дверь, подозрительно поглядывая на него.
   - Пошел вон, - велел он. - И благодари Господа, что я не свернул тебе шею!
   Баронесса глядела на Лисицу кротким и невинным взглядом, будто между ними ничего не было, и он подхватил свои сапоги и спустился вниз. Герхард выразительно взвесил на руке плетку; пора было убираться, пока он не прошелся ею по хребту.
   У угла ближайшего дома Лисица обернулся на карету. Занавеска на окошке была плотно задернута, и Герхард хмуро выговаривал что-то кучеру, придерживая свою лошадь. Верный пес баронессы будто почувствовал чужой взгляд и обернулся. Серые, выцветшие глаза под светлыми бровями глядели недобро и угрожающе, и Лисица поторопился скрыться. "Ты воняешь!" - в ушах все еще стоял издевательский голос надменной красавицы и, кажется, не собирался исчезать.
   Замок возвышался над городом, точно часовой, и на его вершине развевался выцветший флаг с имперским орлом, темный на фоне светлого закатного неба. На площади перед замом немногочисленные оставшиеся торговцы собирали свои товары, что привезли на продажу из окрестных сел и деревень: мясо, горшки, ткани, резные ложки и поделки из дерева, расшитые пояса и теплые зимние шапки из овчины, шкуры, котелки и латаные чайники. Среди повозок ходил пьяненький лудильщик с покрасневшим носом на бледном, испитом лице. Он то и дело принимался протяжно кричать: "Лужу, паяю", но всякий раз затыкался и удивленно смотрел по сторонам, будто недоумевал, где все его заказчики. Лисица остановился поглядеть, как несчастная жена выпивохи решительно идет к непутевому мужу с порванным сапогом, чтобы поколотить, но его внимание неожиданно привлекла темная фигура в непривычной для здешних мест одежде. У глухой стены дома с вывеской цирюльника неподвижно стоял Диджле, скрестив руки, и перед ним на куске светлого полотна лежал десяток или чуть больше мелких рыбешек. Торговые дела, видно, у него шли не очень, но главным было не это - не могли же господа фон Бокк, которые еще две недели назад хвалились новым сокольничим, послать османа продавать рыбу? Лисица со вздохом взвалил себе на спину неподъемные сапоги - воистину, прав тот, кто сказал, что самая тяжелая ноша в мире - богатство! - и подошел к непутевому осману. Диджле недоверчиво покосился на него, но тут же посветлел лицом, когда узнал названного брата, а затем густо покраснел.
   - Мир тебе, брат мой, - почтительно сказал он и поклонился.
   - И тебе здравствовать, - отозвался Лисица. - Почем рыба?
   Диджле пожал плечами. Если судить по его лицу, этот вопрос был загадкой для него самого.
   - Как хлеб наполовину, - наконец ответил он.
   - Одна или десяток?
   Диджле с сомнением взглянул на свой товар и зашевелил губами, подсчитывая рыбешек.
   - Десяток, - наконец ответил он. - Хорошая рыба. Сегодня утром поймал. Три съем сам. Но хорошо хлеба к ней. И никто не покупает.
   Лисица задумчиво глядел на него, потирая подбородок. Похоже, осман опять попал в переплет! Впрочем, оно и не удивительно, с его-то наивностью в местных делах.
   - Заворачивай свою рыбу, - велел он наконец. - Пойдем, накормлю тебя.
   На лице у Диджле показалось недоверие, и он нахмурился. Лисица поспешил добавить:
   - Не в кабак, как раньше, не бойся. В другое место.
   Осман помедлил, но повиновался, с опаской поглядывая на названного брата. Когда он поднял сверток, разящий рыбой, Лисица поманил его за собой. В ближайшей пекарне - одной из двух, что были в этом городке, - он купил темный, поджаристый пирог с ливером и еще один, поменьше, с прошлогодними мочеными яблоками. От запаха теста Диджле невольно сглотнул слюну, но сохранил на своем лице выражение равнодушия, пока названный брат не разломил оба пирога на две части: одну - побольше, вторую - поменьше, и не сунул большие куски осману в руки.
   - Ты опять помогаешь мне, - в голосе у Диджле слышались и досада, и благодарность. Он съел пироги очень быстро и теперь отряхивал крошки с черной бороды. - Как отплатить тебе?
   - Расскажи-ка мне, что с тобой случилось. Почему ты ушел от господ фон Бокк?
   - Они неправедные люди, - угрюмо заявил Диджле и замкнулся.
   - Чем же?
   - Делают грех. И другие делают. Говорят, это нормально. Неправедная земля!
   - Давай-ка поподробней, что случилось. Но сначала скажи мне: где ты ночуешь?
   Диджле пожал плечами.
   - Нигде? - поинтересовался Лисица, и осман кивнул. - Ладно. Что-нибудь придумаем, куда тебя устроить. Но я жду твоего рассказа.
   Обреченный вздох послышался из уст османа, но, запинаясь и подбирая слова, Диджле все-таки начал говорить.
   Несмотря на странные обычаи, Диджле постепенно начал привыкать к европейскому укладу. На второй же день София заступилась за него перед хозяевами, и те нехотя дали добро, чтобы он ходил в привычной одежде и не брил бороду. С другими слугами он почти не разговаривал и предпочитал проводить свое время в птичнике, с ловчими птицами: соколом и ястребом-тетеревятником. Ими никто толком не занимался, и птицы встретили османа настороженно, с недоверием: у ястреба были переломаны перья, а сокол всякий раз недоверчиво готовился атаковать османа, как только тот приближался. Диджле не падал духом: птица - существо нежное, капризное, и порой для ее воспитания нужны десятки лет, чтобы она слушалась сокольничего. Он терпеливо распаривал им перья, кормил мышами, которых в кладовой ловили коты, подрезал когти, пока ястреб не стал ему доверять и идти на руку, а сокол перестал угрожающе коситься. Про себя осман радовался маленькому и быстрому успеху, как говорил отец: "малая песчинка составляет гору".
   Единственное, что ему не слишком нравилось -  излишнее внимание, которое он привлекал здесь. Дворовые мальчишки часто забирались в птичник и пугали птиц дикими криками и резкими движениями, когда осман выгонял мелких безобразников прочь; служанки то и дело заглядывали к нему, якобы осведомиться, что ему нужно, и он всякий раз отводил глаза, чтобы не глядеть на их выставленные напоказ прелести. Вести себя он старался достойно, но почему-то так и не мог найти понимания среди мужчин: они подозрительно замолкали при его появлении, и осман чувствовал глухую обиду, которая стиралась лишь работой. Иногда в птичник заглядывали и господа, с любопытством осматривая османа сквозь круглые стеклышки на тонкой позолоченной палке; они часто говорили на непонятном ему языке, особым образом похохатывали и иногда заставляли Диджле рассказывать его историю. Вначале он думал, что им это интересно, и говорил вдохновенно, как мог, но потом заметил, как они перемигиваются и улыбаются, когда он с нежностью вспоминал сестру и мать, и с тех пор говорил сухо и кратко. О половине своей влашской крови он не упоминал; для господ влахи были хуже грязи под ногами, да и самому Диджле они не слишком нравились. Некоторые из них стелились перед господами на земле, выполняя самую грязную работу на дворе, и отличались порой бессмысленной жестокостью к слабым: птенцам, беспомощным животным, а иногда и к детям.
   София приходила к нему каждый день, когда могла выкроить время, и она была лишь одной, кого Диджле рад был видеть. Девица болтала о своих мыслях, делах, прочитанных книгах, пока он работал, а ее служанка задремывала, прислонившись к стене птичника. Его все еще тянуло к баронессе, и оттого он был и рад, и одновременно печален, потому что разница между ними была велика, а у Диджле не было ничего, чтобы он мог предложить в выкуп за невесту. Он удивлялся той свободе, которой она беззастенчиво пользовалась, возможности ходить повсюду и помыкать любым слугой, пусть даже это был личный смотритель фон Бокка-аги. Во второй половине дня София звала его на прогулку, и Диджле должен был неотступно следовать за ней, пока девица развлекалась вольной беседой с подругами или кавалерами, собирать для нее цветы и прогонять попрошаек, если те будут слишком назойливы. Диджле чувствовал себя джинном, пленником лампы, который не смеет ослушаться приказа ее владельца, но ничему не перечил и заботился о маленькой госпоже, как мог. Мужчины в этой стране не были похожи на мужчин - дородность не ценилась, бороды никто не носил, о степенности и неспешных мудрых разговорах не шло и речи! Многие из здешних скрывали свой цвет лица под толстым слоем краски, клеили мушки на язвочки от дурных болезней, носили длинные волосы, румянились и красили губы, точно девочки, которые готовятся стать женами, и если бы не одежда - ни Диджле, и ни кто иной никогда бы не отличил женщин от мужчин. Один из таких женоподобных каждый день навещал баронессу и развлекал ее беседой своим вкрадчивым, кошачьим голосом, и Диджле искренне негодовал, когда София пряталась за веером и жалобно взглядывала на него, словно искала помощи против этого юнца. Но она ничего не приказывала, и осман был беспомощен помочь ей; бедная хозяйка мучилась, принимая этого негодяя. Ему же все было нипочем, он вертелся и кланялся, юркий, точно богомол, и иной раз подходил к ней слишком близко. Такого нарушения правил Диджле терпеть не мог, и тогда он становился между ними, положив руку на эфес кинжала, заткнутого за пояс. Юноша быстро скисал, а София смотрела на своего верного стража с нежностью и восхищением.
   Этот неприятный человек, вьющийся вокруг баронессы, и стал причиной его падения. В последнее время София часто гоняла Диджле по мелким поручениям: так, она капризничала, чтобы он нашел для нее молодой садовой земляники в теплице, чтобы собрал букет цветов, но не каких-то там, а обязательно лиловых, или ей казалось, что за ними кто-то подсматривает, и тогда осман должен был пойти и проверить, нет ли кого в саду... Удивительным образом эти поручения появлялись и множились только во время присутствия разодетого в пух и прах кавалера, но Диджле не придавал этому значения и тщательно выполнял каждое распоряжение, каждый знак доверия хозяйки, пусть земляники она ела совсем чуть-чуть, цветы оставались увядать в беседке, а за забором никогда никого не было. В тот день, когда произошел тот печальный случай, София распорядилась, чтобы он принес ей из дома платок на плечи, и Диджле покорно отправился выполнять ее приказание, хоть и чувствовал себя евнухом, который обречен жить среди женщин и от них же страдать. На полпути он понял, что она не уточнила, какой именно платок ей нужен, и поскольку пререкаться со служанкой, которая начала бы потешаться над ним, Диджле не хотелось, он вернулся назад. Картина, что предстала его взору, была поистине ужасна и развратна: баронесса и ее кавалер сидели на траве, и одной рукой этот грешник обнимал Софию за талию, а второй держал ее ладонь. Он осторожно целовал баронессу в щеку, и в первый момент Диджле обомлел от подобного распутства, а потом кипящий гнев на распутника поднялся изнутри него. В два прыжка он оказался рядом с ними и отшвырнул негодяя, одновременно вытаскивая кинжал. Юнец было взялся за шпагу, но София велела ему бежать, и тот, глядя на разъяренного османа, послушался. Бегал он хорошо, и только потому Диджле его не догнал сразу, чтобы тот кровью заплатил за оскорбление. Как назло, именно в тот день повар-француз приготовил фон Бокку-аге великолепный трехслойный торт, украшенный цукатами и марципаном, и именно в тот миг, когда его выносили, чтобы подать, беглец сбил с ног слугу, и вместе с османом они устроили кучу-малу на полу среди сладкого бисквита, пропитанного ромом, и масляного крема со сливками.
   Разразился скандал. Фон Бокк-ага негодовал на всех: на Диджле, на юнца, на Софию, на нерасторопных слуг, на кондитера; все они, по его словам, опозорили его перед гостями. Юнец требовал сатисфакции, чтобы бешеного османа высекли до полусмерти и возместили ему самому стоимость платья, парика и потраченного здоровья. София попыталась вступиться за Диджле, но хозяин велел запереть девицу в ее комнате, чтобы она не отвлекала его от правосудия. Сам же Диджле угрюмо молчал. Он был прав, знал об этом, не желал отступать от правды, но при этом не смел возражать благодетелю, который дал ему кров и пищу. Фон Бокк-ага велел выдать ему десять ударов палкой по спине и запер в чулан до рассвета, чтобы осман подумал о содеянном и раскаялся нести "свои варварские обычаи" в общество людей развитых и цивилизованных. Что такое "варварские обычаи" Диджле не понял, как и половину отповеди, которая касалась не привычных вещей, а каких-то далеких и всеобъемлющих понятий, но он покорно позволил себя увести и молча принял наказание.
   Взаперти ему больше думалось о Софии, и здесь, в сырой темноте, в компании со старыми горшками и котлами, Диджле засомневался: был ли его поступок продиктован только лишь жаждой охранить честь маленькой хозяйки? Она вызывала у него греховные чувства еще со времен заключения, и даже к набеленной и напудренной его тянуло к ней, обнимать ее, ласкать. Это не была святая любовь или даже влюбленность, это было нечто иное, нутряное и сильное, чему Диджле не мог найти объяснения. Когда в маленьком окошечке под потолком стемнело, служанка Софии тайком принесла ему поесть и передала, что госпожа беспокоится о нем. Ее простые слова повергли его в отчаяние, потому что он понял, каких глупостей может еще наделать, если останется рядом с баронессой. Ему ясно привиделся клубок из поступков и неосторожных слов, который чем дальше, тем трудней будет распутать, и после молитвы, которая очистила его разум, Диджле понял - надо держаться от маленькой госпожи подальше.
   Аллах точно услышал его мольбы. На следующее утро его привели к фон Бокку-аге, и тот, мрачный, невыспавшийся, недовольный, заявил, что больше не нуждается в его службе, что кров и еда за эти дни с лихвой искупили награду, которой Диджле был достоин за спасение баронессы, что ему милостиво разрешают оставить одежду, что надета на нем. Хозяин добавил также, что за подобное оскорбление гостя он мог бы отдать Диджле в тюрьму или продать иному хозяину и считал бы себя в полном праве так сделать, но он милостив, и потому пусть осман наслаждается свободой. С баронессой Диджле попрощаться не дали, но слуга, который должен был вывести его за ворота, сжалился и дал заглянуть в птичник. Ястреб, завидев его, обрадовался, распушился и дважды разинул клюв, словно решил, будто его вынесут на прогулку, сокол же взглянул благосклонно, и у Диджле защемило сердце. Жаль было расставаться с бессловесными тварями, к которым он привязался. К кому-то теперь они попадут в руки? Добро если человек будет хороший. Слуга нетерпеливо вздохнул, и Диджле покорно пошел за ним к выходу, стараясь быть твердым и не оглядываться.
   Денег у него не было, искать работу он не умел, да и опасался теперь заходить к господам, чтобы избежать позора и насмешек. Два дня Диджле питался выловленной из реки мелкой рыбешкой, и когда понял, что от одного вида рыбы его начинает тошнить, решился отправиться на базар, чтобы продать хоть немного или выменять на хлеб.
   - И теперь Аллах прислал тебя, - закончил он свой нескладный рассказ и покосился на названного брата. Лисица слушал его вроде бы серьезно, но тень улыбки то и дело мелькала на его лице, и он не глядел на Диджле. - Я не умею говорить хорошо. Но каждое слово истинно, как мои помыслы.
   - Не убеждай в своей правдивости, - рассеянно заметил Лисица. - В здешних краях словам верят мало, а к тому, кто настаивает на ней, относятся настороженно, как к скрытнику и лжецу.
   -  Дикая земля, - проворчал Диджле.
   - Я тебе верю, - Лисица ответил на его невысказанный вопрос, и от смущения и счастья осман залился краской до кончика хрящеватого носа. - Лгать ты не приучен.
   Он взглянул на Диджле, который ждал его решения. Лисице было почему-то неуютно и непривычно думать, что теперь на нем лежит ответственность не только за себя, но и за этого османа. Отпусти его одного, и его закрутит, унесет потоком чужих законов и правил, в котором он рано или поздно утонет.
   - Скажи-ка, - Лисица поправил голенище у одного из сапог с деньгами, - а пошел бы ты служить ко мне?
   - Ты беден, как я, - возразил Диджле, но румянец на его щеках поблек. - Но ты мне названный брат. Я сделаю для тебя, что скажешь.
   - Не так уж я и беден сегодня.
   Диджле с сомнением бросил взгляд на босые ноги Лисицы, но ничего не сказал. Лисица насмешливо покачал головой.
   - Говорят, что опасно встречать по одежке. Один заносчивый человек так прогнал от своих дверей святого, потому что не узнал его в рубище.
   - Любого молящего гнать нельзя, - горячо возразил осман, почувствовав себя в родной стихии. - Сердце должно быть милосердным.
   - А раз так, то пошли. Я устрою тебя переночевать, - про себя Лисица подумал, что легче это сказать, чем сделать, - а с утра нам верно придется отправиться в путь.
   Диджле кивнул, и Лисицу кольнуло разочарование от его безмолвного согласия.
   - Мы уедем ненадолго, - добавил он тихо. - Через неделю вернемся сюда, но на этот раз уже с именем, деньгами и в ином виде.
   - Это самозванство? - осман подозрительно взглянул на него.
   - Ничуть. Я вернусь под своим настоящим именем и одетым, как подобает. Тебе все-таки придется лишиться своих живописных лохмотьев и бороды, но зато можешь молиться и говорить на своем языке, сколько влезет.
   - Не понимаю, - проворчал Диджле, и по его лицу было видно, что он не на шутку расстроен предстоящими переменами. - Ты мог приезжать достойным человеком раньше. Честному не надо зваться чужими именами.
   - Долгая история, - Лисица взвалил на плечо сапоги. - Я позже ее тебе расскажу.
   Он привел османа в дом отца Анны-Марии, когда вся семья садилась ужинать. Хозяин чуть не подавился кашей, когда увидел Диджле, но тот столь почтительно поклонился, что невольно расположил его к себе. Османа накормили теми же кушаньями, что подали к общему столу, но, к удовольствию обеих сторон, подали ему отдельно, на кухне. Во время молитвы мысли Лисицы были далеко от благодарственных слов, обращенных к Богу; он размышлял о будущих делах и отчего-то невольно тревожился, хотя, казалось бы, сотню раз ему приходилось уходить из обжитых мест, чтобы никогда не возвращаться. Одновременно он думал и о минувшем, и в душе творилась сумятица - будто неожиданно пришлось взглянуть в зеркало, но вместо собственного отражения в нем появилось нечто иное.
   Тяжелый запах свечи из животного жира повис над столом, и к нему примешивался прогорклый аромат подгоревшего лука. Сегодня разговорчивостью не отличался и сам господин Дом, и ужин прошел в полном молчании. Анна-Мария нарочно не глядела в сторону Лисицы, и по ее беспокойно поджатым губам и ускользающему взгляду он понял, что она-то, в отличие от отца, к слухам об османе прислушивалась и теперь пыталась догадаться, откуда Лисица его знает. После того, как тарелки опустели, хозяин серьезно поблагодарил Господа еще раз за дневную пищу и ушел наверх, чтобы написать перед сном нужные письма, пригрозив, что завтра ему нужно будет поговорить с Иоганном о важных вещах. При слове "завтра" Анна-Мария вздрогнула, точно одержимая дурными предчувствиями, и быстро принялась собирать грязную посуду, чтобы замочить ее на ночь.
   Диджле постелили на кухне, но осман обрадовался и этим растопил сердце суровой хозяйки. На ломаном немецком он сказал, что привык спать на полу, и европейская кровать для него - мука. Анна-Мария так внимательно его слушала, что он невольно разговорился и, кажется, вызвал у девицы сочувствие злоключениями, выпавшими на его долю. Их разговор Лисица слушать не стал - перед сном ему надо было еще принести воды на утро и проверить: все ли в лавке убрано и заперто. В полутьме лавки ему нравилось: иной раз пискнет и зашуршит мышь, из темноты к ногам прыгнет кот-крысолов, от образцов тканей, тщательно вклеенных в книгу, приятно пахнет новизной и одновременно слежавшейся бумагой. От фонаря на пол падали причудливые тени, и именно здесь, ночью, в чулане среди безмолвных тканей, они часто любили друг друга с дочерью хозяина.
   Анна-Мария вышла из задней двери бесшумно, и Лисица сразу почувствовал ее напряжение, будто она умела читать чужие мысли, и теперь они жгли ее изнутри. Она глядела на него исподлобья, как ребенок, который со страхом ждет плохих новостей, но доверчиво позволила себя обнять и прижалась к Лисице в ответ.
   - Ты опять занимаешься чем-то тайным, - первыми ее словами оказался упрек. - Даже отец уже заметил.
   - Странно, что он не заметил ничего другого.
   Девица покраснела и смутилась.
   - Я и не думала, что буду одной из библейских распутниц, - голос у нее чуть-чуть дрожал, как тонкая перекладина над ручьем, и Лисица слышал, что говорить ей было нелегко. - Я думала, сохраню себя до свадьбы, чтобы не следовать французским обычаям.
   - Ты отнюдь не распутница.
   - Откуда ты взял османа? - неожиданно спросила она. - Сначала возвращаешься грязный с саблей, теперь босой с настоящим османом... Это ведь тот самый, который спасся от разбойников?
   Лисица пожал плечами, что могло означать и да, и нет одновременно. Сейчас надо было сказать ей прямо, что он собирается уйти на рассвете, чтобы вернуться когда-нибудь, но Анна-Мария сегодня была так тиха, так кротка и беспокойна, что язык не поворачивался расстроить ее. Но и трусливо убегать под покровом ночи Лисица не мог. Не было сил.
   Анна-Мария молча глядела на него. Если бы она плакала или кричала, гораздо легче было бы наплести ей с три короба, но взгляд у нее больше, чем прежде, напоминал взгляд олененка, приученного есть с человеческих рук. Она перебирала складки на рукаве его рубахи, осторожно, медленно, будто боялась порвать. Из-под чепца выбилась непослушная прядь, которая никак не желала ложиться в девичью косу, и Лисицу кольнула домашность и привычность облика возлюбленной, с которой придется расставаться надолго.
   - Мне нужно будет завтра уйти, - наконец сказал Лисица. Анна-Мария не изменилась в лице, только чуть ссутулилась, будто ей на спину взвалили тяжелый камень, да взгляд стал ускользающим, рассеянным.
   - Уйти? - переспросила она после долгого молчания. - За тобой охотятся?
   - Нет.
   Она закусила губу и опустила голову, но теребить ткань рубахи не перестала.
   - Это ненадолго, - добавил Лисица. - Месяц, два. Может, три. Мне нужно уладить кое-какие дела, прежде чем я смогу вернуться.
   - Ты придумал это нарочно, - Анна-Мария не спрашивала, утверждала. - Чтобы я не волновалась. Я просто тебе надоела.
   Она с вызовом вскинула голову. В ее глазах стоял страх, перемешанный с обидой и неверием, и Лисица покачал головой.
   - Какая ты все-таки глупенькая, - ласково сказал он, но Анна-Мария нахмурилась. - Ты самая замечательная девушка, которую я видел: умная, красивая, хозяйственная. Я вернусь, обещаю тебе.
   Лисица отстранился от нее, снял с себя отцовский крест и вложил его в девичью ладонь.
   - Чтобы ты поверила, - пояснил он, не отнимая руки. - Это моя единственная память о доме. Он охранял меня в самые темные дни. Теперь он твой, пока я не вернусь.
   Анна-Мария в замешательстве взглянула на серебряный крестик; подобного жеста она не ожидала, и покраснела еще гуще.
   - Извини, - почти беззвучно прошелестела она, и на ладонь Лисице капнула горячая слеза.
   - Не надо плакать, - он вытер ей веки пальцами, но по ее лицу потек настоящий ручей, и сколько Лисица ни шептал ей ласковых слов, сколько ни обнимал, успокоилась Анна-Мария не сразу. Она больше не глядела ему в глаза, и как только он отпустил ее, бросилась вон из комнаты, сжимая крестик в ладони. Лисица с тоской посмотрел ей вслед: вот как оставить ее, такую беззащитную и доверчивую, совсем не похожую на цепких столичных девиц?
   От самого себя стало тошно, и это чувство никак не желало проходить: взгляд Анны-Марии мешался с высокомерными словами красавицы о вони, и, пока Лисица готовился к ночному бодрствованию, он никак не мог выкинуть из головы ни одно из этих воспоминаний. Диджле же, разомлевший после сытной еды и молитвы, принялся рассыпаться похвалами дому и хозяевам, и каждое его слово, точно укол шпаги в беззащитную плоть, сильно ранило Лисицу.
   Половину ночи они собирались в дорогу: Диджле, скрестив ноги, шил из старого тряпья сумку через плечо, как показал ему названный брат; сам же Лисица разделил деньги на четыре неравные кучки: первая из них, не слишком большая, предназначалась для Анны-Марии, вторая, маленькая, - им на еду и ночлег, третью он отдал Диджле с наказом спрятать и никому не говорить о ней, а четвертую - оставил себе; если получится так, что невольно придется расстаться с османом, то никто из них не пропадет. Монеты ярко блестели при свете огня, и Диджле с беспокойством косился на них. Он не спрашивал, откуда Лисица их достал, но на его лице было написано явное недоумение.
   На рассвете, когда они вышли из дома, у самого начала дороги их догнала Анна-Мария. Диджле смущенно отвернулся, когда она, не стесняясь немногочисленных в этот час приезжих, взяла Лисицу за руку и тревожно на него посмотрела.
   - Я буду ждать тебя, - просто сказала Анна-Мария. - Вот, возьми.
   Ее пальцы дрожали, когда она надела ему на мизинец простое железное колечко, до боли знакомое, и Лисица нахмурился. Подарок показался ему дурным знаком, хоть он и не был суеверен.
   - Откуда ты его взяла?
   - Нашла в тот день, когда встретила тебя, - ответила она, отворачиваясь. - Уходи же! А то я сейчас опять заплачу.
   Лисица неловко поцеловал Анну-Марию в щеку, и девушка крепко обняла его, чтобы в следующий миг разжать объятья и, не оборачиваясь, не прощаясь, уйти.
   - Она тебя любит, - Диджле чуть не свернул себе шею, оглядываясь ей вслед. - Но недостойно девице так вести себя. Ты должен взять ее в жены.
   - Когда вернемся... - протянул Лисица и не закончил. Впереди еще было время все обдумать, но сейчас весь тщательно выстроенный план с переодеванием казался глупостью. Если бы он остался тем, кем готовила его судьба, то никогда бы он не оказался здесь, среди хмурых карпатских гор, вряд ли бы шлялся оборванцем по Империи, но Бог рассудил иначе. Долгие годы Лисица жил одним днем, не задумываясь о своем будущем, одной надеждой на то, что справедливость и удача никогда его не покинут. Была и любовь, и деньги, и друзья-приятели, но все это напоминало змеиную чешую - рано или поздно она сходит с тела, и нечего об этом жалеть. Сейчас все было иначе: чувство, будто нечто важное ускользает из рук, то, что необходимо удержать любым путем, потому что будущее не вечно будет манить чудесами, а здоровье и сила со временем иссякают, но Лисица не мог понять, откуда оно взялось. Должно быть, он постарел, раз начал об этом размышлять.
   - Ты хотел говорить, кто ты, - напомнил ему Диджле, и Лисица недоуменно на него взглянул, поглощенный своими мыслями. Город позади уже казался совсем маленьким среди высоких гор, покрытых лесами, и на лугах по правую сторону широкой реки белесым покрывалом стелился ночной туман, неслышно исчезавший с первыми лучами солнца.
   - Я родился и был крещен под именем Йохана фон Фризендорфа, - медленно сказал Лисица. - Далеко отсюда, на севере, у холодного моря, есть такая страна - Швеция. Шесть месяцев из двенадцати у нас лежит снег, такой же белый и холодный, который ты видел на вершинах гор.
   Диджле кивнул. Снег он помнил хорошо после перехода через горы - один раз они с проводником сбились с пути и попали в снежную бурю; если бы они не были связаны одной веревкой, то он бы потерялся в воющей белой мгле и замерз до полусмерти. К счастью, тогда они смогли найти пещеру, в которой провели два дня, пока непогода не утихла. Если бы не молчаливые черные люди из неверного монастыря, которые жили в горах, Диджле и его проводнику пришлось бы голодать.
   - Мои предки честно служили королю и за это получили дворянский титул. Со временем род разросся, кто-то остался при дворе заниматься делами политическими... Это сношения стран. То есть, когда одна страна торгует с другой и заключает договоры, - пояснил Лисица, и Диджле неуверенно кивнул. - Моя же ветвь выбрала военную карьеру.
   - Ветвь?
   - Прадед, дед и отец. Я тоже должен был служить в одном из королевских полков. Отец думал отдать меня туда, когда мне исполнилось двенадцать, но не смог заплатить нужной суммы за чин и решил подождать несколько лет. Он клялся, что если не хватит и в следующий раз, то отправит меня сержантом, чтобы вколотили немного ума. Характер у него был тот еще. Во время последней войны шляп с русскими он был тяжело ранен, еще до моего рождения, и доброты ему это не прибавило, даже к домашним.
   - Я тоже воевал с русскими, - вставил Диджле, когда пауза в рассказе затянулась. Он искренне недоумевал, как шляпы могут воевать, но уточнять не стал, чтобы окончательно не запутаться и не увериться в том, что названный брат пришел из земли колдунов. Лисица усмехнулся.
   - Да, с ними лучше не связываться. Моя мать умерла, когда мне было пять, и меня нянчили старшая сестра да отцовский слуга, который прошел с ним всю войну. Мы жили неподалеку от города Карлскруна, на берегу моря. Как сейчас помню запах морской соли и свежего дерева, гниющих водорослей, выброшенных на сушу и рыбы, особенно весной.
   - Ты не желал служить?
   - Не то чтобы... Я делал большие успехи в языках, алгебре и механике, чем в фехтовании, верховой езде и танцах, но военная жизнь издалека казалась мне интересней. Я просто не знал ее. Сейчас-то я понимаю, что не отказался бы стать помощником у ученого, если бы мог начать все сначала, и мне вновь было бы пятнадцать лет, но тогда я даже и не мог подумать, чтобы свернуть с намеченного отцом пути.
   Он опять замолчал и неожиданно добавил:
   - Хозяйская дочь очень похожа на мою сестру. Такая же добрая и славная.
   - У меня тоже была сестра, - серьезно добавил Диджле. - Я очень ее любил.
   - Любил?
   Осман нехотя кивнул.
   - Она неправедно умерла, - пояснил он и помрачнел. - Я хотел наказать виновника. Но мне пришлось бежать.
   - Удивительно. Бог точно делал нам судьбу с одного слепка.
   - Не Бог. Аллах, -  с досадой поправил его Диджле. - Ты хороший человек, но неверный. Не желаешь признать истины. А ты тоже бежал?
   Лисица кивнул.
   - Давняя тяжба довела моего отца до могилы, - сказал он, пропустив мимо ушей османскую ересь, хоть и зудело возразить. - После визита человека, который желал отнять нашу землю. А потом и его нашли мертвым. Он был важной птицей.
   - Птицей? - растерянно переспросил Диджле.
   - Здесь так говорят, когда хотят сказать о ком-то знатном. Только не вздумай назвать кого-нибудь так в лицо!
   - А-а, - Диджле ничего не понял, но сделал важное лицо. - Это ты его убил?
   - Я хотел, и все посчитали, что это моих рук дело. Но я не знаю, кто настоящий убийца. Тем не менее, мне пришлось бежать. Сначала я думал отсидеться где-нибудь в глуши, но поднялся такой шум, что никак нельзя было оставаться в Швеции. Если бы не сестра и ее муж, меня бы, наверное, быстро бы поймали и казнили. Но они помогли мне уехать в Данию. Там меня первым делом обокрали и чуть было не убили. Только я оказался живучим.
   - Тогда ты стал бродягой? Это недостойно человека знатного.
   - С одной стороны, так. А с другой - я попробовал заявить в приемной одного господина, что дворянин и ищу убежища. Сказать, что случилось? За мой шведский говор мне всыпали палок, а за то, что я здесь, в Дании, без документов, чуть было не посадили в тюрьму. Я вовремя сбежал, - пояснил Лисица. - Это был второй урок, который я усвоил на чужбине, и решил, что нет смысла никому рассказывать о своей судьбе. В те дни и появился Лисица вместо Йохана фон Фризендорфа.
   Диджле промолчал. Он бы не смог отказаться от своего имени и вести порочную жизнь, подобно названному брату. Впрочем, он не мог его судить; это было бы черной неблагодарностью к тому, кто спас его дважды. Лисица тоже замолк и глядел себе под ноги; он не хмурился, но весь отстранился, будто полностью оказался в своем прошлом. Узел из семи кос на его затылке подпрыгивал при каждом шаге, и Диджле с легкой радостью подумал, что названный брат все-таки доверяет ему, раз поделился самым сокровенным.
   Дорога до города заняла несколько дней. Им повезло пару раз сговориться с местными о провозе и значительно облегчить путь. Что и говорить, лежа на сене в телеге, путешествовать было куда как приятней! Встречные влахи косились на Диджле недобро, но Лисица всякий раз говорил, что это святой человек, который едет из самой Аравии принять христианство, и наивные люди преисполнялись уважением и даже стремились угодить осману, отчего тот смущался, не понимая, за какие заслуги его восхваляют.
   В городе Лисица первым делом отвел османа к цирюльнику, и тот умело лишил его любовно лелеемой бороды. Уши у Диджле неприлично оттопырились, и теперь-то стало ясно видно, что ему не исполнилось и двадцати. Осман перенес унизительную процедуру с достоинством, хотя так крепко сжимал кулаки, что цирюльник старался держаться от него подальше, когда спрятал свою бритву. Он побрил и расчесал и Лисицу, и на это ушло едва ли не полдня, но, когда напуганный работой цирюльник от отчаяния заикнулся о том, чтобы остричь господина или побрить ему голову, Лисица посулил ему флорин, коль тот сможет оставить волосы на месте. С хвостом, связанным черной лентой, как носили здесь многие, названный брат неожиданно изменился, и Диджле дивился тому, как поменялись его манеры, и из речей исчезла простота.
   В лавке, торгующей платьем, они провели еще полдня, пока на османа подбирали европейскую одежду. Несмотря на свой затрапезный вид, названный брат нахально уселся в мягкое кресло для важных гостей и гонял хозяина и всех его помощников приносить самые лучшие одежды, которые у них найдутся. Диджле стоял неподвижно, пока его обряжали то в одно, то в другое, и всякий раз покрывался холодным потом, когда ему подносили большое зеркало. Смотреть на себя было противоестественно, стыдно; бритый и стриженый смуглый юноша в европейской одежде казался незнакомцем, да только бежать от данного слова было некуда.
   Лисица, назвавшись Йоханом Фризендорфом, снял комнату у главной площади. Любопытствующий хозяин, то и дело потирая шею, ненавязчиво попытался выведать у него: кто он и с какими намерениями приехал. Он так старательно отводил глаза и улыбался, что даже простодушному осману стало ясно, что любое сказанное слово будет передано куда следует. Позже Йохан пояснил Диджле, что некоторые люди получают деньги от австрийского коменданта, если докладывают ему о приезжих, удобно отлавливать подозрительных, если что случится. Хозяин забеспокоился, когда узнал, что у его постояльцев нет документов, но Йохан разговаривал с ним так уверенно и высокомерно, что, в конце концов, соглядатай скис и исчез, прислав снизу скромный обед из трех блюд и кофе.
   Пока они ели, Йохан жестом приказал Диджле молчать, лишь отрывисто отдавая распоряжения. Осман недоумевал, к чему бы такие предосторожности, но, когда собрался отнести грязную посуду вниз, за дверью оказался худой слуга, такого же прохиндейского и неустроенного вида, как и хозяин. Он делал вид, будто протирает стену от мушиных следов, но Диджле ни капли ему не поверил и втащил его в комнату, не слушая отчаянных стенаний.
   - Я ни в чем не виноват. Я просто убирался, - без конца повторял слуга, вертевшись вокруг своей оси, чтобы одновременно поклонится и Йохану, и его слуге. Его длинный нос покраснел, и в темных навыкате глазах плескался страх.
   - За такие проделки обычно я бью палкой, - сухо отвечал Йохан. - Но сегодня я противоестественно добр. Потому принеси мне чернил, перьев и хорошей писчей бумаги, и я подумаю, миловать тебя или нет. Отпусти его!
   Диджле послушался и нагрузил неудачливого шпиона грязной посудой, прежде чем отворить перед ним дверь. Тот обернулся быстро и, пока Йохан проверял, хорошо ли заточены ли перья, благоговейно пожирал его взглядом.
   - Ты любишь деньги? - неожиданно спросил Йохан, подняв голову.
   Слуга насторожился, но кивнул.
   - Прекрасно. Мне нужно, чтобы ты сопроводил моего османа, пока он будет делать покупки. За это ты кое-что получишь.
   Недоверие отразилось в глазах слуги, и Йохан хмуро добавил:
   - Я не могу ходить по лавкам в таком виде, как сейчас. Мне нужен хороший портной или швейка. Мой осман - верный, как пес, и зарежет любого, кто попытается его обмануть. Оттого ему нужен сопровождающий, чтобы предостерегал достойных людей.
   - А-а... - сипло вырвалось из горла у слуги, и он покосился на Диджле.
   - Увы, прецеденты уже случались. Терпеть не могу тратиться на похороны и потом разбираться с властями.
   Слуга сделал маленький шажок подальше от Диджле.
   - Простите, господин, - льстиво произнес он и низко поклонился. - Но я никак не могу вам помочь. Я хотел бы! Но не могу. Мой хозяин не позволит мне отлучиться.
   Йохан недовольно фыркнул и бросил ему, как собаке кость, крейцер в грязную тарелку.
   - Тогда пошел вон, - велел он, и слуга, кланяясь и бормоча благодарности, попятился к двери. Когда он вышел, Диджле выждал полминуты и распахнул дверь. За ней никого не было, и он облегченно вздохнул.
   - Надеюсь, этот болван не отправится трезвонить властям про грозного османа, - вполголоса заметил Йохан. - Впрочем, к черту его. А по лавкам действительно надо пройтись со списком. Ступай пока вниз, узнай у хозяина, где здесь лучший портной. Не могу же я покупать одежду с чужого плеча?
   Диджле послушно наклонил голову. Внизу хозяин опасливо покосился на него, но оказался так любезен, что подробно рассказал и не раз пояснил, где найти портного, который сам придет на дом, а потом даже угодливо добавил, что пригласит его сам. Диджле не знал, принято ли здесь так или нет, и нахмурился, после чего слуга поднес ему красивую серебряную коробочку. В ней лежал табак, и осман недовольно покачал головой: в его семье курила только бабка, не расстававшаяся с тонкой изогнутой трубкой, и больно лупила любого, кто пытался взять ее табакерку. Слуга поспешно убрал знак уважения, и хозяин страдальчески оскалился, обругал его, а затем долго, суетливо извинялся перед Диджле.
   Когда осман вернулся, Йохан уже закончил работу, и в списке появилось вот что: две пары хорошей обуви (не сапог), готовальня путешественника, два шерстяных плаща на случай дождя, шпага, два кинжала, пистолет, оловянные или серебряные стаканчики, набор небьющейся посуды (подороже), столовые приборы, серебряные застежки на туфли, две шляпы, несколько шейных платков: простых и не очень, учебник немецкого, книга для записей, карманные часы, пудра, румяна, гребни, краска для лица, носовые платки, несколько пар чулок - шерстяных и шелковых, два парика (один - из белого конского волоса и второй - из женских темных волос), а также некоторые нужные мелочи, вроде колец, духов и пуговиц. Йохан подробно растолковал Диджле предназначение каждого из этих предметов, и осман опять вздохнул. Если против одежды и письменных принадлежностей он не возражал, то обилие притираний для лица и парики его ужаснули. Сердце упало еще ниже, когда Йохан заметил, что один из париков предназначен для него самого.
   - Но, господин, - неуверенно спросил Диджле. Он был так подавлен приказным тоном, что даже не заметил, как начал обращаться к названному брату, как того требовала служба. - Я побрит. Разве меня узнают?
   - Лучше предусмотреть все, - отозвался Йохан, не отрываясь от своего списка. - Иной раз люди бывают чересчур внимательны к мелочам. Тем более, нам наверняка придется появляться в доме твоих бывших хозяев, и мне бы не хотелось, чтобы случился какой-то конфуз. Мне нужно всего лишь вытребовать свой долг, и не думаю, что это затянется. Так что не беспокойся, вряд ли твой маскарад надолго. Потом мы уедем на запад.
   "Конфуз" звучало похоже на "конфекты", но смысл был полностью противоположен, и Диджле уставился на носки своих сношенных туфель. Дальше на запад! А если там еще хуже?
   - А дочь хозяина? - спросил он.
   - Что дочь хозяина?
   - Вы заберете ее? Покажетесь в новом наряде? - Диджле не успел договорить, как понял, что этот вопрос задавать не стоило. Йохан ответил не сразу, будто бы поглощенный записями.
   - Нет, не покажусь, - наконец сказал он. - Чем меньше людей будет знать, что Лисица и барон фон Фризендорф одно лицо, так тем лучше. Я вернусь к ней. Когда все будет закончено.
   Неприятный разговор прервался появлением серьезного портного с двумя помощниками, и в комнате сразу стало тесно: от громкой речи, образцов тканей, появившихся словно бы ниоткуда, журналов с греховными картинками, изображавших людей в неестественных позах и странных одеждах. Диджле встал в угол и с интересом глядел, как портной величественно и чуть в нос расписывает Йохану его будущее платье, а названный брат либо соглашается, либо отвергает его планы. Незаметно для себя Диджле задремал от тепла, стоя, как лошадь, и проснулся только тогда, когда комната опустела.
   Дела, как и говорил Йохан, заняли несколько дней. Свободного времени было мало, потому что деятельная натура названного брата не терпела времени, потраченного впустую, и если Диджле не был занят работой, то ему приходилось учиться читать и говорить и по-немецки. Книгу, написанную неведомым автором, который представлялся осману ехидным седовласым стариком, иной раз хотелось выкинуть в окно, но он смирялся, повторяя про себя, что Аллах лучше знает, что хорошо, а что нет. Денег Йохан потратил немало, но ничуть не переживал по этому поводу, и теперь ни он, ни сам Диджле не напоминали тех оборванцев, что явились в город, сидя на копне сена. О карете назад, в Фэгэраш, Йохан уговорился заранее, но владелец местной станции был весьма удивлен, поскольку, по его словам, редко кто из путешественников заезжал на самый край Военной Границы.
   Вещей прибавилось настолько, что вдобавок пришлось купить дорожный сундук, и Диджле тщательно упаковал в него запасную одежду, старые пожитки и скромные съестные припасы. К европейской одежде осман начал потихоньку привыкать, но под белым пудреным париком из конского волоса у него чесалась стриженая голова, и Йохан разрешил не носить ему парик на людях.
   В день отъезда то и дело начинал крапать дождь, и Диджле послушно стоял с сундуком на плечах за названным братом, пока тот окончательно расплачивался с деланно кротким, как овечка, хозяином. Тот всячески желал доброго пути и чуть ли не пластался на столе, пытаясь всунуть пожелтевшую бумажку со своим именем и адресом дома в ладонь Йохану. Подобные плотные бумажки Диджле уже не раз встречались во всевозможных дорогих лавках, и в каждой коробке с обувью или шляпой обязательно заваливались одна или две. Как потом пояснил названный брат, наклоняя голову в черной треугольной шляпе с белым кантом из страусиного пера, таким образом лавочники напоминали о себе знатным людям: на карточке всегда был написан род занятий, имя и адрес, чтобы можно было вернуться и заказать понравившуюся вещь еще раз. Или, задумчиво добавил Йохан, набить лавочнику лицо, если то, что он продал, оказалось плохого качества.
   Карета была уже подана, и в ней сидел один-единственный путник. Казалось, он дремал, но стоило только приоткрыть дверцу и войти внутрь, как он выпрямился и обжег Йохана любопытным взглядом. Глаза у него были темными, со смешинкой, и на худом длинном лице то и дело появлялась улыбка. Незнакомец зевал, прикрывая рот, и Диджле мог поклясться, что чуть выше плотно намотанного платка на шее у него виднелся след краски для женских губ.
   Как только карета тронулась, дождь снаружи полил сильней, и в тесном полумраке стало неожиданно тепло и уютно. Йохан предложил случайному попутчику угоститься табаком, и тот сразу оживился, запустив в табакерку узкие белые пальцы.
   - Ваш слуга так на меня глядит, добрый господин, - заметил он непринужденно, втянув понюшку табака. В голосе у него звучал сильный акцент. - Как мартышка-попрошайка.
   Йохан резко, с щелчком закрыл костяную табакерку и выпрямился.
   - Простите?
   Диджле нахмурился и отвел глаза от следа женских губ. Он не понял, с кем его сравнили, но почувствовал, как названный брат напрягся.
   - Я имел в виду обезьянку, - пояснил незнакомец. Улыбка его постепенно таяла. - Знаете, бывают такие, ученые.
   - Вы сравнили моего слугу с ученой мартышкой? - переспросил Йохан, не сводя глаз с попутчика.
   - Если вы плохо слышите, то я в этом не виноват, - с досадой отозвался тот. Он ничуть не смутился своей грубости. Йохан спрятал табакерку в карман и скрестил руки на груди.
   - Теперь вы решили перейти на меня? Какая честь! Я вынужден потребовать у вас извинений.
   - За что? Я лишь пошутил.
   - Ваши шутки достаточно оскорбительны, - Йохан окинул его с головы до ног. Что за птица залетела к ним в карету? - Если в ваших краях привыкли так беседовать, это не значит, что везде будут рады подобному обращению.
   - Вам и не снились мои великолепные края! - с апломбом заявил незнакомец. - Если вы закостенели, как старый сухарь, то вам, мистер, следовало бы подумать над собственным чувством юмора.
   - Значит, извиняться вы не желаете?
   - Не вижу надобности.
   - Тогда я требую сатисфакции. Прямо сейчас.
   - В карете? - незнакомец все еще пытался шутить, но Йохан ответил ему совершенно серьезно:
   - Отчего же? Мы остановимся. Пустая дорога. Нам никто не помешает.
   - Это смешно и глупо, мистер, - совсем без улыбки заметил попутчик.
   - Вы же любите посмеяться. У вас будет замечательный повод насмеяться вперед и больше не делать подобных вещей.
   Диджле предостерегающе дотронулся до рукава камзола Йохана, и Йохан взглянул на османа, наткнувшись на его обеспокоенный взгляд. Он вскинул подбородок, обернулся и сильно стукнул в каретную стену, за которой сидел кучер, тот послушно натянул поводья, и старая карета заскрипела, останавливаясь.
   - Выходите, - велел Йохан незнакомцу.
   Путник фыркнул, но послушался, выказывая своим видом, что он участвует в подобной глупости только из снисхождения.
   - Сиди здесь. И если кучер поедет, вели ему остановиться.
   Диджле кивнул. Он по-прежнему хмурился, но теперь его смуглое безбородое лицо приобрело мальчишески-обиженное выражение, совсем не напоминавшее лицо того мрачного и тощего османского воина, которого Йохан вытащил из разбойничьей пещеры.
   Йохан спрыгнул с подножки, сжимая шпагу в руках. Незнакомец уже стоял за каретой у обочины тракта и прислушивался к шороху дождя в лесу, где среди деревьев пела какая-то птаха. При сереньком дневном свете было видно, что он загорел, как будто большую часть своей жизни провел в жарких краях. Загар его был вовсе не того рода, как у влахов или сербов, вынужденных заниматься хозяйством под палящим солнцем.
   - Поразительно, - заявил попутчик, оборачиваясь к Йохану, словно и не было никакого вызова на дуэль. - Редкая птица поет в дождь, вы не находите?
   Йохан приподнял бровь. На языке вертелась саркастичная фраза, но сказать ее он не успел. Лошади неожиданно тронулись, и карета, все ускоряясь, покатила по накатанной колее, оставляя за собой глубокие следы копыт и колес, в которых немедленно начала собираться вода.
   - Что за шутки? - Йохан сделал несколько шагов следом за ней, не в силах поверить, что карета уезжает без них, и незнакомец наставительно поднял палец.
   - Между прочим, мартышек тоже нельзя оставлять без присмотра, - сказал он. - Ваш слуга расписался в своем бессилии.
   - Он не умеет писать.
   - Тем более! Может быть, он ждал удобного мгновения, чтобы обокрасть вас.
   Йохан медленно вложил шпагу в ножны. Шляпу он оставил в карете, как и теплый плащ, и холодная сырость заползала под камзол. Карета все уменьшалась, а затем скрылась за поворотом, где дорога резко уходила вниз, теряясь меж деревьев.
   - Кстати, там остались мои путевые записи и зарисовки, - обеспокоенно добавил незнакомец. - Надеюсь, ваш дикарь не пустит их на растопку?
   - Черт бы вас побрал с вашими путевыми записями, - Йохан осторожно потер себе лоб, чтобы не смыть краску с лица. - Кто вы вообще такой, господин Не-слежу-за-языком?
   - Я? Натуралист. Путешественник. Врач. Англичанин, - с достоинством ответил соперник. Ростом он был не ниже Йохана, потому глядел ему прямо в лицо. - Честер Уивер, к вашим услугам.
   - Какого дьявола... - начал было Йохан, но замолчал. - Йохан фон Фризендорф, - после паузы добавил он. - Барон, шведский дворянин. Тоже путешествую.
   - Странно, что вы сюда доехали с таким гонором, мистер барон, - усмехнулся господин Уивер.
   - Странно, что вас не успели зарезать с такими шутками, - не остался в долгу Йохан. Он надеялся, что Диджле все-таки смог остановить карету, и им не придется идти несколько дней. Легче было вернуться назад и нанять другую, но этому мешало одно существенное препятствие.
   - У вас есть деньги? - неожиданно спросил он у господина Уивера.
   - В карете и в банке, - ответил тот с присущим ему легкомыслием. - А что такое?
   - Тогда придется идти вперед, - Йохан нахмурился. - И молиться, чтобы карета оказалась за первым же поворотом.
   - Вам будет наукой не быть таким серьезным, мистер барон. И не кидаться на несчастных путников.
   - Вам будет наукой держать язык за зубами, господин шутник. До города идти пять дней, и постоялый двор на этой дороге один, да и тот из тех, куда еще Адам заходил. Пойдемте. У вас будет хороший шанс принести по пути мне извинения. Драку предлагаю оставить до мест более цивилизованных.
   - Не дождетесь, - буркнул господин Уивер, не пояснив, к чему именно относятся его слова.
   Несмотря на то, что попутчик был лет на десять старше Йохана, он любил поболтать, и пока они брели под мелким дождем вдоль лесного края, господин Уивер непрерывно восхищался местной природой, вспоминал забавные происшествия из своей бурной жизни и рассказывал о далеких краях, где ему довелось побывать. Йохан слушал его краем уха, не обращая внимания на постоянные подначки - господин Уивер принялся звать его "мистером Неженкой" и "мистером Задери-Нос", - и жевал сорванную травинку, раздумывая над тем, почему Диджле велел карете трогаться и что теперь делать, если осман скрылся вместе с вещами и деньгами. Если так, это осложняло дело, но все же стоило придерживаться намеченного плана.
   К счастью, ближе к вечеру, когда ноги уже гудели от ходьбы, и назойливый голод стенал и крутился в животе, они все-таки нагнали карету, стоявшую на краю дороги. Кучер хмуро осматривал лошадей и рядом с ним стоял Диджле, выразительно скрестив руки на груди; он следил за каждым движением кучера, видно, опасаясь, что тот возьмет и уедет. Оба просияли, как только увидели потерявшихся господ, и Диджле виновато склонил голову перед Йоханом.
   - И что это было, братец? - первым делом поинтересовался Йохан.
   - Я виноват перед тобой, мой господин, - уныло признался осман. - Вы вышли. Я хотел предупредить этого доброго человека. Стукнул ему в стену, как вы. Но он поехал. Я стучал и стучал, он ехал все быстрей.
   - А крикнуть остановиться ты ему не мог?
   Уши у Диджле запылали еще ярче.
   - Я забыл это слово, - неохотно ответил он.
   - Чуть не разломал карету, - проворчал кучер, щуря выцветшие глаза на землистом, обветренном лице. - А она казенная, не моя. Отвечай потом... Стучит, как бешеный. Я думал, случилось что, торопиться надо. Глаз-от у меня на спине нет, почем я знал, что они вышли?
   - Придется мне перед вами извиниться, господин барон-с-горы, - господин Уивер шаркнул ногой, будто они стояли в бальной зале. - Я был неправ, когда обозвал вашего слугу. Мартышка-попрошайка куда как умней!
   - Заткнитесь, - сквозь зубы велел ему Йохан. - Благодарите Бога, что он не понимает ваших речей. Иначе бы он вас зарезал.
   - Этот мальчишка?
   - Этот мальчишка - осман, а они известны своей кровожадностью.
   - Да-да, - закивал кучер. - Чуть что, хватался за нож. Вынь да положь ему господина. Хотел убить меня, что я карету не поворачиваю. А как я ее здесь поверну на узкой дороге? Рожу ему поворот, что ли? Этакая махина, виданное ли дело! В деревне не всякой повернешь, ага.
   - Ты не говорил, - возразил Диджле. - Ты говорил: надо ехать вперед, ночь скоро. Разбойники выйдут.
   - Довольно, - Йохан поморщился. - Разбойников повесили не так давно. Они, конечно, как грибы плодятся, но пока дорога чиста. Надо ехать. К утру должны добраться.
   Господин Уивер пристально на него посмотрел, будто увидел в Йохане что-то новое, но промолчал. Он залез в карету, громко и с чувством поминая ту горсточку земляники, что послужила им обедом, и зашуршал оттуда бумагой. Невыносимо запахло жареной курицей, и Йохан, как джинн из сказок Аравии, послушный приказу хозяина лампы, не смог сопротивляться этому прекраснейшему из запахов.
   Остаток пути прошел мирно и тихо. Господин Уивер вытянул длинные ноги и почти сразу же задремал, привалившись к стенке кареты. Его тихий храп мешался с легким дыханием спящего османа, мерным тиканьем часов в кармане у Йохана, скрипом кареты и ровным стуком копыт по дороге. Лисице не спалось, хоть он и устал; и он бездумно глядел на мелькающие в свете фонаря, висевшего у плеча кучера, мокрые ветви кустов. Изредка оттуда вспархивала серая ночная бабочка, чтобы бесплодно скользнуть по стеклу окошка и исчезнуть в темноте. Вдалеке на пустоши, спускавшейся к реке, тревожно кричал козодой. Невольно казалось, что окружающий мир с приходом ночи исчез, и неясно было, суждено ли ему появиться вновь.
   По приезду в город назойливый господин Уивер увязался за ними, пояснив, что приезжим лучше держаться вместе. Диджле здорово раздосадовался, но промолчал; зато Йохан заметил, что если бы он хотел держаться вместе с господином Уивером, то нанял бы его своим личным доктором. Англичанин нисколько не смутился и в ответ на это рассказал, что именно так он и приехал в Европу, нанявшись пользовать герцогского сына, который предпринял большое путешествие в Рим. Как выяснилось, в Вене они не поладили из-за одной миленькой модисточки, которая предпочла герцогскому титулу и богатству симпатичного и веселого доктора, и, по обоюдному согласию, хозяин дал ему расчет и велел больше не показываться ему на глаза. На это Йохан ответил, что он прекрасно понимает сына герцога и, если господин Уивер вдобавок непрерывно шутил, то лично он бы дал ему расчет куда как раньше и приплатил бы сверх того, чтобы не видеть его больше никогда. Уивер, как ни странно, не оскорбился, посоветовал относиться к жизни проще и, в конце концов, снял комнату рядом с Йоханом в той же "Львиной голове", где останавливались люди богатые и знатные.
   Слух о новых приезжих распространился быстро, и в первый же день Йохану принесли несколько приглашений заглянуть в гости к сильным мира сего: от капитана местного гарнизона, от господ фон Бокков и от казначея. Разумеется, отказываться он не стал ни от одного из них и велел передать, что очень польщен и непременно заглянет к знатным господам. Диджле немедленно разволновался, что его узнают у фон Бокков, но Йохан успокоил его тем, что вовсе не собирается звать его по привычному господам имени.
   Городской казначей оказался желчным и язвительным человеком, старательно пудрившим желтизну своей морщинистой кожи, отчего казался похож на старый, потрескавшийся пергамент. Жена была ему под стать: высохшая и неразговорчивая старуха в темных одеждах, которая не пустила Диджле даже на кухню, опасаясь его османского происхождения. Оба они были скуповаты, и, отведав салата из пожухших листьев и жесткой оленины, Йохан благоразумно отодвинул тарелку, чем заслужил одобрение хозяев. Разговор за столом вертелся вокруг денег и о том, как стало тяжело жить; однако обстановка в доме была отнюдь не бедная, и Йохан взял себе на заметку разузнать о казначее и его делах побольше.
   Обед у капитана тоже прошел достаточно приватно, если не считать секретаря, который каждые полчаса являлся со срочными донесениями, указами и новостями: то надо было подписать, это просмотреть, распорядиться и вынести вердикт. Про себя Йохан пожалел капитана: дела не отпускали его ни на минуту; впрочем, и выглядел тот очень серьезно и умно, похоже, был из тех людей, кто подходит к делу настолько ответственно, что начинает им жить. Держался он, как человек, привыкший к жизни в столице, и это было странно - кто по своей воле поедет служить в такую глушь? То, что капитан мог бы с легкостью получить иное место, Йохан не сомневался, как не сомневался и в том, что весь этот обед был не столько обедом, сколько скрытым допросом - где он был и кто такой. У дверей дома Йохан неожиданно столкнулся с тем венгром, который отправил его в горы на погибель, и не смог отказать себе в мелком удовольствии сделать вид, что принял его за слугу капитана, и безапелляционно потребовал привести свою лошадь. Венгр густо налился кровью от негодования, но очень вежливо, сквозь зубы, объяснил, что он пришел к капитану по делу, и после, когда дверь закрылась, Йохан услышал, как он спускает гнев на подчиненных. На крик из сада тревожно выглянула черноволосая, смуглая, волоокая девица, неуловимо похожая на цыганку и лицом, и одеждой. К юбкам она заботливо прижимала маленького белокурого ребенка, но тут же смутилась и исчезла меж цветущих кустов, как только заметила Йохана и его слугу. Последний неодобрительно покачал головой и скорбно заметил, что капитан показался ему достойным человеком, но держать наложницу из рода бродяг противно Аллаху.
   - Все-то ты успел подметить, - рассеянно попенял ему Йохан, и Диджле важно наклонил голову, приняв его слова за похвалу.
   У фон Бокков царили совсем иные обычаи. Их дом - подражание венским особнякам, насколько у местного архитектора хватило вкуса и фантазии, - уже от ворот удивлял ухоженностью сада: кусты повыше были искусно подстрижены в виде кубов, кусты пониже - шаров, молоденькие деревья - конусами, а посыпанные красным песком дорожки вели исключительно прямо, неожиданно заканчиваясь иной раз игривым завитком. Гостей здесь любили и ждали: каждого почтительно провожали в дом, и первым делом молоденькая племянница хозяев, баронесса фон Виссен, собственноручно наливала каждому пришедшему подогретого вина со специями из серебряной чаши. Йохан велел Диджле подождать его на кухне, и тот с видимым облегчением ретировался прочь.
   София поправилась и похорошела за эти дни. Щеки у нее округлились, и она напоминала спелое наливное яблочко, а не худую кошку, как во время последней их встречи. Рядом с ней соляным столпом стояла безмолвная служанка, державшая в руках тряпицу, если вдруг баронесса будет неаккуратна и разольет сладкую жидкость, а напротив юной хозяйки, готовой вручить гостю бокал вина, разглагольствовал вездесущий мистер Уивер, который, как видно, пришел чуть раньше Йохана.
   Не глядя, Лисица отдал шпагу и шляпу слуге, и тот с поклоном унес их. София повернула голову к новому гостю, уже привычно лучезарно улыбаясь, но улыбка застыла на ее лице. Она широко распахнула глаза, уже не слушая речей господина Уивера: все-таки узнала, несмотря на другой облик.
   - Барон Йохан фон Фризендорф, - отрекомендовался Йохан, дождавшись, пока англичанин сделает паузу набрать в грудь воздуха. - Очень рад оказаться в вашем гостеприимном доме.
   - Баронесса София фон Виссен, - София не сводила с него взгляда. - Очень рада увидеть вас, барон...
   Она настолько забылась, что протянула ему вино, приготовленное для господина Уивера, и Йохан не стал поправлять ее.
   - Мы ждали только вас, - слова девицы прозвучали столь многозначительно, что Уивер высоко поднял бровь, ревниво поглядывая на Йохана, и настойчиво кашлянул. Баронесса неожиданно смущенно поглядела на него и быстро налила ему вина, зачерпнув из чаши. После того, как он принял бокал, София присела в реверансе и, извинившись, пригласила господ пройти в обеденную залу, пока она распорядится унести чашу и столик.
   - Это было весьма невежливо с вашей стороны, мистер Неженка, - шепнул Йохану господин Уивер, улучив мгновение, пока они остались наедине. - Баронесса дала вам мое вино! Как джентльмен, вы должны были передать его мне.
   - Относитесь к неудачам стоически, господин шутник. Не наше дело - поправлять прекрасных дам, если они явно выказали свое предпочтение.
   Уивер собирался ответить что-то саркастическое, но, увы, не успел; когда они вошли в залу, полную людей, как тропический лес цветов, их тут же подвели к хозяевам. Йохан поставил пустой бокал на стол, и незаметный лакей споро унес испачканную посуду.
   Господин и госпожа фон Бокк неуловимо напоминали королевских особ, вернее, пытались быть на них похожи, как всякий неофит тщится быть подобным учителю - осанкой, улыбками, радушием и щедростью. Они были из нового поколения аристократов; того, что получало титул не за дела ратные, но за дела торговые или же за брак с титулованной особой; недовольные поговаривали, что будто на этом мир не остановится, и вскоре его заполонит новое дворянство - из лавочников и купцов с титулами, уже открыто купленными за золото. Госпожа фон Бокк, хоть и была немолода, кокетливо улыбнулась гостям из-за яркого веера китайской бумаги, хозяин же со всеми церемониями поздоровался, чтобы после перейти к непринужденной беседе о дороге, об охоте, о разбойниках и казнях.
   Высокомерная баронесса Катоне тоже была здесь, избалованная чужим вниманием. Она с легкой улыбкой ощипывала ромашку из букета, который подарил ей один из окружавших ее господ; и что было гораздо хуже, одним из этих господ был должник Йохана, которого знали здесь под именем Рейнгольда Пройссена, а вторым - Иероним Шварц. Последний держался ниже травы и тише воды, кротко наклоняя голову всякий раз, когда в разговоре обращались к нему. Баронесса равнодушно и холодно посмотрела на Йохана, поймав его взгляд, и отвернулась.
   В веселой сутолоке до рукава камзола Йохана дотронулся слуга. Он протянул поднос, на котором лежали закуски, и одновременно шепнул, что господина просили на несколько минут подняться наверх. В соседней светлой комнатке, где стоял сложенный карточный дамский столик, Йохана уже ждала немолодая служанка. Она поманила его за собой и тихо, незаметно от других, провела по широкой лестнице на второй этаж, чтобы оставить в библиотеке.
   - Я знала, что вы не исчезнете просто так, Иоганн, - София фон Виссен успела переодеться и теперь сияла, как начищенный кофейник. - И я рада, что не ошиблась в том, что посчитала вас благородным человеком!
   Йохан приложил палец к губам, призывая ее понизить голос.
   - Иоганн остался в лесах вместе с разбойниками, - заметил он.
   - Не думаю, что другим людям стоит знать об этом. Мне довольно видеть вас живой и веселой, чтобы посчитать себя вдосталь вознагражденным.
   - Я никому не скажу, - София низко присела перед ним. - Но вы так переменились... Вы действительно шведский барон, как говорят?
   - Вне всяких сомнений.
   - Это так интересно, - невпопад призналась девица. - Но вы... Я бы хотела стать вашей конфиденткой, барон. И помочь, чем могу. Я умею стрелять и хорошо ездить верхом. И держать язык за зубами.
   В последнем Йохан сомневался, но говорить об этом вслух не стал: София лучилась радостью причастности к чужой тайне и оскорблять ее подозрениями было так же нечестно, как отбирать последние деньги у бедняка.
   - Не думаю, что вам придется применить ваши выдающиеся навыки, - осторожно ответил он. - Мои дела не требуют оружия.
   - Но вы же спасли нас с Вольфхартом.
   - Он - мой слуга, и я не мог оставить его в беде.
   - Слуга!.. - София взглянула на него иначе и закусила губу. - Я не знала. Он не говорил мне об этом. Он называл вас братом, барон.
   - И это тоже верно. Я приехал сюда из-за женщины, - отрезал Йохан, чтобы прекратить этот разговор, но лишь больше разжег любопытство юной баронессы.
   - Из-за кого? - в голосе у Софии послышалась робкая надежда, и она даже потупила взгляд.
   - Из-за баронессы Катоне. Он назвал первое попавшееся имя, пришедшее ему на ум. В конце концов, это будет маленькая месть гордячке баронессе. Как знать, может быть, она и смилостивится. Или рассердится, но это тоже неплохо.
   - А-а.
   София вон Виссен разочарованно вздохнула, но тут же вновь заулыбалась.
   - Не успеешь влюбиться в прекрасного незнакомца, а его сердце уже занято. Жизнь так несправедлива! - пожаловалась она шутливо, хотя глядела вовсе невесело и печально. - А если я уроню перед вами подвязку, вы примете ее?
   - Любой бы почел это за честь, - и это было правдой. София ему нравилась, и Йохан вспомнил поцелуи у ручья. Но отступать было уже некуда, и он с искренним сожалением добавил: - Но я связан клятвой.
   - Она выходит замуж.
   - Я знаю.
   - Вы хотите помешать им?
   Йохан кивнул.
   - Я никому не скажу, - предупредила его София и вздернула острый носик. - И попробую вам помочь. Но поцелуйте меня, пока у нас есть время, барон. В последний раз, правда-правда!
   Целовалась она страстно и самозабвенно, полуприкрыв глаза, и Йохану не хотелось останавливаться. Баронесса стерла с его лица краску для губ и чуть-чуть припудрила, а потом со вздохом велела спускаться, пока их не хватились, и еще раз заверила в своей преданности.
   Внизу шло прежнее веселье. Англичанин успел собрать вокруг себя целый цветник из дам, которые внимали каждому его слову. Шорох вееров, шелест разноцветных юбок, духи на любой вкус, худышка или толстушка, черноглазая и смуглая или беленькая, бледненькая, как акварельный рисунок, сильно разведенный водой - только выбирай! Господин Уивер наслаждался этим обществом и охотно отвечал на вопросы, как мужчин, так и женщин. Рассказывал он о далеких индийских обычаях, и когда послышался томный голос баронессы Катоне, Уивер обернулся к ней, да так и прикипел к ней взглядом. Йохана кольнула фривольность, появившаяся в голосе у англичанина, и он сам не заметил, как нахмурился.
   София незаметно появилась в дверях, успев шепнуть пару слов лакею, стоявшему у темной деревянной панели, которыми была отделана зала, и чинно села рядом с хозяевами. Она нарочно не глядела на Йохана и только один раз за весь вечер неожиданно ободряюще улыбнулась ему.
   Вернуться домой пришлось уже после полуночи, когда только самые стойкие остались в доме у господина фон Бокка, чтобы составить карточную партию. Йохан вежливо отказался от приглашения, пообещав, что присоединится к господам в следующий раз. Карт с него пока хватило.
   Диджле был необычно задумчив. Он со вздохом сказал, что его никто не узнал, но, видимо, памятуя его же поступки, слуги чурались его, обращались опасливо, как с чумным.
   - Они заставили подавать мне еду несчастную сироту, - мрачно заметил он, поглаживая рукоять кинжала за поясом. - Она лишилась дара речи от страха. Я говорил с ней. Она только улыбалась. Скромный цветок в саду Аллаха!
   - Красивая? - Йохан думал о своих делах и задал вопрос просто так, но Диджле поперхнулся от неожиданности.
   - Ее красота нежна, - ответил он после некоторых колебаний. - Я спрашивал о моих ловчих птицах, но она ничего не ведает. Или не смеет отвечать.
   Осман вздохнул и замкнулся в себе, нахохлившись, как мокрая галка.
   Первым, кто их встретил в 'Львиной голове', оказался вездесущий господин Уивер, который сидел внизу, в полутемном пустом зале, пил вино и курил длинную изогнутую трубочку, будто ему было мало угощения у фон Бокков. Сонный слуга стоял у него за спиной. Он время от времени таращил глаза и гримасничал, чтобы не заснуть. Шутки господина Уивера вводили его в магнетическое состояние, и он всякий раз неуверенно и подобострастно хихикал, в надежде, что рано или поздно попадет в лад. Диджле ощетинился, как только увидел господина Уивера, но промолчал.
   - А! - нисколько не стесняясь, поприветствовал их Уивер. Глаза у него заблестели, и он радушно указал трубкой на место рядом с собой. - Господин барон Белоручка! Присядьте. Я угощу вас хорошим крепким табаком, не теми измельченными листьями малины, которыми вы потчевали меня в дороге. Жаль, в этой глуши не найти курильни или человека, который знает толк в индийской хукке. Удивительная вещь! Прочищает голову лучше ведра холодной воды.
   - Я поставлю воду для омовения, господин, - сухо произнес Диджле, когда Уивер замолчал. Йохан кивнул, и осман с мольбой взглянул на него; 'не разговаривайте с этим нечестивцем, мой господин', но вместо того, чтобы послушаться, Йохан отдал ему шпагу и сел рядом с англичанином.
   - Это другое дело, - одобрительно заметил тот. - Хотите выпить?
   Диджле с отчаянием взглянул на хозяина.
   - Благодарю. Но я уже достаточно пил сегодня.
   Осман посветлел взглядом, и Йохан сделал ему жест идти.
   - Смотрю, ваш слуга вас школит, мистер барон, точно маленького мальчика? - поинтересовался Уивер, как только Диджле исчез наверху. - Шучу, шучу. Это просто так забавно.
   - Вы до сих пор не извинились за ваше глупое поведение в пути, - напомнил ему Йохан.
   - А, это... Ерунда, - Уивер махнул рукой и чуть покачнулся. - Вы же мне друг, верно? Какие между друзьями могут быть счета?
   Он наклонился к Йохану и крепко сжал ладонью его плечо.
   - Знаете, Фризендорф, - доверительно сказал Уивер и заглянул ему в глаза. - Я бы мог сейчас припомнить вам мое пропавшее вино из рук баронессы. И ваш нелепый... Слышите? Я настаиваю на этом! Нелепый гонор. Вас будто только что выгнали из дворца, где люди шагу не могут ступить без правил. Но я прощаю вас. Да-да. Прощаю. Давайте лучше поговорим о сегодняшнем вечере. Как вам местные дамы? - он наконец-то отпустил Йохана. - Некоторые из них соскучились по мужскому вниманию, верно?
   Йохан вздохнул и подпер подбородок костяшками пальцев.
   - Уверен, многие из них будут рады уронить перед вами подвязку, как говорят французы, - скучно заметил он.
   - Какой вы зануда, мистер Неженка. Иди-ка ты отсюда, братец, - последнее относилось к слуге. Тот благодарно поклонился, выставил руку вперед, и Честер покопался в кармане кюлот, чтобы высыпать на раскрытую ладонь пару крейцеров. - Но принеси еще вина, слышишь? А вы, говорят, положили глаз на баронессу Катоне?
   - Уже говорят? - Йохан почувствовал, что недооценил Софию фон Виссен и ее длинный язычок.
   - Я слышал нечто такое, - Уивер кивнул, посасывая кончик трубки. - Трудно вам будет улучить миг, чтобы увести ее от Рейнгольда Пройссена. Они не расстаются перед свадьбой. Но если вы позволите, я могу дать несколько советов. Как давно и безутешно влюбленному.
   Йохан откинулся назад на спинку стула и скрестил руки на груди. Он не ожидал, что круг так причудливо замкнется на его должнике. Если баронесса Катоне собирается выйти замуж за мота, труса и глупца, то она должна быть очарована его богатством. Но деньги не задерживались в руках у этого человека, а баронесса... Роксана казалась Йохану слишком умной и наблюдательной, чтобы этого не понимать.
   - Я не так уж безутешен, господин Уивер, - сказал он. - Благодарю вас за добрые намерения.
   - Знаете, Фризендорф, - Уивер экспрессивно ткнул трубкой в его сторону, - смотрю на вас и думаю: рано или поздно вы сломаете себе шею. Отказываться от добрых советов не стоит так решительно! Одному ни с чем не справиться. Я в свое время это хорошо осознал.
   - Не сломайте шею сами, господин Уивер. Считать каждого другом бывает опасно.
   Уивер пожал плечами, затянулся и выпустил клуб дыма изо рта.
   - Время пройдет, посмотрим, - уверенно заявил он. - Где этот чертов слуга с вином? Я усохну от жажды.
   - Рекомендую вам последовать моему примеру и отправиться спать.
   Йохан поднялся, и Уивер насмешливо приподнял брови, провожая его взглядом. Он остался сидеть, положив ногу на ногу.
   - Учтите, мистер Задери-Нос, - прозвучало напоследок, когда Йохан уже поднимался по лестнице, - я не отдам вам ни одной красивой леди и девицы. Если вы не хотите быть мне другом, тогда повраждуем!
   Стать своим в тесном обществе маленького городка оказалось непросто. Мешало многое: и слуга-осман, и чужеземное происхождение, и лютеранская вера. Однако любопытство дам, которые вяли без новых ощущений, требовало жертв, и все эти досадные препятствия легко были отметены единым взмахом веера - каждая женщина живо интересовалась, что за романтическая история связывала барона фон Фризендорфа и баронессу Катоне. Теперь они находились под пристальными взглядами общества, неизменно сталкиваясь на прогулках и оказываясь рядом на обедах и ужинах, благодаря Софии фон Виссен. Роксана Катоне узнала нахального попутчика-оборванца, но негодование выражала лишь в язвительных разговорах, насмехаясь над Йоханом наедине и прилюдно. Он отвечал ей так кротко и вежливо, что обезоруживал баронессу, и их словесные перепалки служили обильной пищей для новых слухов об их давней связи. Господин Уивер ходил гоголем, гордый тем, что баронесса выделяла его из всех поклонников. Другое дело, что она не подпускала его близко, но он не терял надежды и то и дело подначивал Йохана. Здесь господин барон не стеснялся в выражениях, лишь немного пощадив уши прекрасных дам, и их споры стали одним из основных развлечений после обеда, когда подавали кофе и заходил разговор о политике.
   Тем не менее, свадьба баронессы Катоне все откладывалась, и отчуждение между ней и ее женихом становилось все заметней. Он по-прежнему галантно ухаживал за ней, часто задерживался у невесты в гостях, но ни разу не приглашал ее к себе и не хвастался никому скорой женитьбой, как это делают люди, всерьез готовые переменить свою жизнь. Пару раз Йохан оставался с ним тет-а-тет, но требовать с господина Пройссена денег или жизни не торопился - по всей видимости, никаких сбережений у него уже не осталось. По потасканному лицу видно было, что он стал много пить, больше, чем прежде, когда боялся визита кредиторов, и чаще был погружен в невеселые мысли, столь глубоко, что приходилось задавать ему вопросы по два раза. Господин Пройссен кого-то боялся, и это точно был не Лисица.
   Своими подозрениями Йохан делился только с Диджле, который оказался отличным слушателем, неболтливым и преданным. Его честной натуре претили хитрости, и он предпочел бы заявить о себе прямо и потребовать денег судом, но не осуждал названного брата, доверившись ему во всем. В европейском мире были свои правила, неправедные и неверные. Однако этот мир принимал османа, и волей-неволей Диджле впускал его в свою душу. Он все еще прилежно молился и намеревался твердо соблюсти месяц Рамадан, который, кажется, должен был наступить в этом году в августе, но, к своему стыду, ему начала нравиться чудная европейская музыка и книги, повествовавшие не о героях, волшебниках и султанах, но об обыкновенных людях, как он сам. Ему нравилось важно заглядывать в книжную лавку, где его уже узнавали, и расспрашивать о книгах для названного брата, но выбирал он их на свой вкус, всякий раз смущаясь и ужасаясь той цене, которую назначал хозяин. Читал Диджле уже сносно и удивился, когда Йохан обронил, что завидует ему. Названный брат пояснил, что перед Диджле открылся обширный горизонт нового, неизведанного, и после этого, помимо рассказа о том, что есть горизонт, Йохану пришлось говорить об астрономии, навигации, географии и прочих науках. Когда же осман увидел карту мира, он потерял дар речи, осознав, сколь мала оказалась великая Порта, по сравнению с остальной землей. Раньше ему казалось, что Россия лежит на далеком севере, на юге - персы и сарацины, на западе - немцы и французы, а на востоке дикие племена, но названный брат посмеялся над ним и рассказал, сколько на самом деле разных народов и племен населяют мир. Все это было невозможно принять сразу, и несколько дней Диджле ходил задумчивый и рассеянный, пытаясь представить бесконечные моря и земли, в сотни раз обширней тех, что он видел.
   Йохан тоже привязался к своему слуге. Тот вовсе не был дураком, а его честности и верности позавидовал бы любой библейский праведник. Лисица надеялся, что потом Диджле поймет достоинства Европы и ее культуры, круто замешанной на христианской вере, проникнется свободой поступков и смелостью заглядывать в завтрашний день, чтобы менять его по своему усмотрению. Османы казались Лисицы жестокими и зашоренными выходцами из времен молодости его прадеда, когда темные времена только-только начинали рассеиваться, и Диджле всякий раз подтверждал это нутряное ощущение. Не все было хорошо и в Европе, но все же лучше, чем в краях, где людей забивают камнями и кидают в яму за косой взгляд на власть предержащего.
   Лисица задумывался и о будущем. Что делать потом, когда все закончится? Домой дороги нет, а стоит оказаться под настоящим именем где-нибудь в большом городе, то можно встретить старых знакомых - как с родины, так и со дна Европы. Всякий раз он обещал себе, что подумает об этом позже, а пока можно забыть о грядущем и воспользоваться всеми благами, что дарует здесь титул.
   Господин фон Бокк страстно любил охоту и еженедельно приглашал местную знать загнать благородного оленя. Охота проходила почти с церемониальной пышностью, которой позавидовала бы сама императрица, если бы судьба дала ей возможность оказаться на Военной границе: на лесной поляне раскидывались разноцветные шатры для дам и господ, повара и кондитеры готовили закуски и яства на кострах, конюшие заботились о лошадях и упряжи, местные охотники к этому дню нарочно отлавливали оленя, чтобы господам не пришлось рыскать по лесу в его поисках, а потом выпускали его в лесном закутке, с двух сторон отгороженном обрывом, а с третьей - глубокой рекой. Порой такая охота больше напоминала убийство, чем соревнование в силе и ловкости, но она вносила разнообразие в повседневную размеренную жизнь, и дамы всякий раз вскрикивали от восторга после бешеной скачки и спорили о том, кто из них первой выстрелит в загнанного зверя. Конечно, самая кровавая часть, когда кто-нибудь из мужчин под визгливый лай комнатных собачек, взятых на прогулку доброй хозяйкой, перерезал оленю горло, была не для женских глаз, но ни одна из дам не призналась бы, что именно этот миг является для нее кульминацией дня. Барону фон Фризендорфу приглашение присылали каждый раз, и он ни разу не отказывался - хорошо было неспешно проехаться верхом на свежей лошади по лесу после бешеной скачки в компании Софии фон Виссен или другой прелестницы. Диджле же, наоборот, всякий раз вздыхал и хмурился, как только приносили приглашение: для него оно означало конец тихой жизни и приносило множество работы. Пока названный брат уходил прогуляться, осману надо было починить охотничий наряд, проверить и почистить ружье, которое Йохан купил у капитана, подготовить съестные припасы на непредвиденный случай и позаботиться о тысяче мелочей, которые вечно всплывали в последнее мгновение.
   Так было и в теплый августовский день, в аккурат после того, как по городу и окрестностям прошел очередной слух, что где-то в горах поселился святой отшельник, и над его хижиной видели белый сияющий столп, и в нем спустился золотистый голубь с оливковой ветвью. Люди темные толковали, что грядут перемены, но никто не мог сказать к худу или к добру; люди образованные говорили об очередном святом самозванце, подстрекателе к так называемой свободе, которых в последние годы развелось много среди славян, и предрекали, что крестьяне вновь откажутся платить подати и начнут беспорядки.
   В этот день, пока Диджле готовил вещи хозяина для грядущей охоты, Йохан столкнулся с Герхардом Грау, слугой Роксаны Катоне. Цепной пес баронессы редко показывался на людях без хозяйки, но и в одиночестве он был угрюм, неразговорчив и деловит и никогда не пытался сойтись с другими слугами, как было принято в господских домах. Его побаивались даже некоторые господа, пытавшиеся ухаживать за баронессой; стоило только Герхарду Грау подать голос или вставить веское слово, как они сникали и теряли свое нахальство и храбрость. На барона фон Фризендорфа он всякий раз глядел неодобрительно, и в его глазах можно было ясно прочесть, что этот человек прекрасно помнит, где и когда они встретились впервые, и жалеет, что не прошелся тогда плеткой ему по спине.
   Возможно, если бы они столкнулись лицом к лицу, то спокойно бы разминулись, но Йохан заметил слугу баронессы случайно, пока приценивался к стихам, что продавал на улице бродяга в камзоле с оборванными пуговицами. Герхард Грау секретничал с красивой молодкой под навесом у каменного дома на площади, но глядел на женщину холодно и не выказывал ни единого знака, что приняты на амурном свидании меж любовниками. Грешным делом Йохан подумал, что слуга баронессы - мужеложец, так тот неприступно держался с красавицей, но тем интересней стало, с чем цепной пес явился к румяной, черноволосой селянке, выставлявшей напоказ свои внушительные прелести. Та слушала наставления слуги баронессы внимательно и серьезно, перекладывая корзинку с яблоками из руки в руки. Цепной пес передал ей увесистый мешочек, который женщина ловко спрятала в глубокий карман под штопаной юбкой, и красавица выскользнула из-под навеса, расталкивая людей корзинкой. Когда она повернулась лицом к Йохану, ненароком распахнув холщовую накидку, тот заметил, что дама брюхата и носит ребенка на последних месяцах; она недобро и насмешливо зыркнула на него и отвела взгляд, чтобы не злить господина лишний раз. Герхард тоже исчез, но Йохан не заметил, как и куда. Не глядя, он бросил серебряный талер продавцу стихов, и, пока тот таращился на нежданное богатство, не в силах поверить, что оно принадлежит ему, зашагал следом за женщиной.
   Та не торопилась и то и дело останавливалась, чтобы поглазеть на привезенные издалека товары: свежие овощи и фрукты, горшки, кофейники, деревянные ложки, лошадиную упряжь. Она время от времени поглядывала на часовую башню, словно ждала назначенного времени, и когда стрелки показали полдень, а с замковой стены послышался пушечный залп, красавица решительно повернулась и направилась к мелкой речушке, на берег которой когда-то выкинули Лисицу. Йохан задумчиво поглядел ей вслед, оглянулся - Герхарда Грау нигде не было видно, точно он провалился сквозь землю - и последовал за ней.
   В этой части городка Йохан теперь бывал редко. Не хотелось встречаться лишний раз с Анной-Марией, которая могла его узнать, да и куда как проще было думать, что у нее все в порядке, несмотря на те слухи, что разносили слуги в 'Королевском льве': будто господин Дом чуть ли не выгнал ее из дома за какой-то проступок, и теперь она из гордости почти ни с кем не разговаривает и лишь прилежно работает да молится. Йохан обещал, что вернется за ней, но время шло, а дело не двигалось, и нельзя было убедить даже самого себя, что он так уж тоскует по Анне-Марии.
   Женщина прошла мимо кабака, мимо квартала торговых домов, мимо церкви Моравских братьев, мимо развалин и свернула туда, где за высокими каменными изгородями прятались фруктовые сады местной знати. У дома Рейнгольда Пройссена, напротив которого рыбачили мастеровые, она схватилась за живот, выронив корзинку, громко охнула и опустилась на землю прямо посреди дороги. Все взгляды обратились к ней: мужчины бросили свои удочки, кумушки на перекрестке прекратили судачить, и даже крестьянин, дремавший в теньке, приоткрыл один глаз, чтобы поглядеть, что случилось, а его ослик прекратил ощипывать чертополох, в изобилии росший у реки.
   Чем больше беременная стонала и жаловалась, собирая вокруг себя жалельщиков, тем больше Йохану казалось, что она искусно притворяется. Он остановился поодаль, у развалин, откуда открывался хороший вид на дом и сад господина Пройссена, и отсюда было хорошо видно, как рыбаки тарабанят в двери, чтобы внести внутрь несчастную, вздумавшую рожать, как угодливо суетится вокруг них единственный слуга Пройссена, оставшийся за главного, пока его господин гостит у Иеронима Шварца, и как появился в узком переулке Герхард Грау, чтобы в два приема перемахнуть через ограду, поросшую диким виноградом...
   Йохан оторопел от неожиданности. Теперь он не жалел, что из праздного любопытства последовал за сообщницей Цепного Пса. Темный камзол Герхарда мелькнул в узком просвете, и слуга баронессы исчез в саду. Знает ли Роксана Катоне, чем занимается ее верный телохранитель? Эта мысль занимала Йохана, пока он деловито пересекал плохо мощеную дорогу, будто человек, спешащий по важным делам.
   Повторить поступок Герхарда оказалось не так-то просто: узкий модный камзол и столь же тесные кюлоты сковывали движения, то ли дело - старое разношенное платье, которое осталось у старьевщика. Откуда такая прыть у старика? Йохан спрыгнул в примятую высокую траву и прислушался, не спеша подниматься. В ветвях деревьев шумел ветер, доносились скрипучие звуки водяной мельницы, где-то брехала собака, а из дома даже здесь были слышны взволнованные голоса и стоны роженицы.
   Следы Герхарда отчетливо виднелись в траве, и Йохан прошел по ним, стараясь ступать след в след. Цепной Пес похоже, дошел до самого дома, и здесь, на земле валялась его черная треуголка без канта. Йохан поднял голову: окно на втором этаже было широко распахнуто, и под ним следы изменились, стали глубже, будто здесь Герхард остановился и примеривался к прыжку. Йохан взял шляпу в руки, чтобы осмотреть ее. Ни инициалов владельца, ни знака шляпника - самая обычная треуголка, которая могла принадлежать любому не слишком богатому человеку, и Лисице показалось, будто Герхард нарочно заказал именно такую, чтобы никто не смог догадаться, чья она.
   Он вновь поднял голову к окну. Лезть внутрь глупо и бессмысленно. Сомнительно, что Цепной Пес безоружен, а жизнь и свободу Йохану терять не хотелось. Человек, способный забираться в чужие дома и отнюдь не для того, чтобы оставить хозяину приятный комплимент, мог с легкостью подставить его, и как знать, что засвидетельствует сообщница. Пусть хозяином был Пройссен, но, похоже, слуга баронессы сам принадлежит к племени вольных разбойников, а с ними стоило разобраться.
   Йохан взвесил шляпу на руке. Слишком легкая, чтобы разбить стекло. Совсем рядом, на песчаной дорожке из якобы полуразрушенной античной стены пробивался фонтанчик. Вода падала на камни и, журча, исчезала среди них, чтобы появиться ручейком в выложенном белым песчаником русле. Не раздумывая, Йохан взял в руки один из камней, завернул его в треуголку и с силой запустил получившийся снаряд в окно первого этажа, где проемы в раме были побольше. Стекло в левой створке жалобно зазвенело и осыпалось вниз, а камень с глухим, мягким звуком приземлился внутри и покатился, видимо, вывалившись из треуголки, а затем послышался грохот падения, и что-то разбилось. В доме недоуменно замолчали, но почти сразу же послышался истошный крик: 'Воры!', и Йохан не стал ждать, чем все это закончится.
   Он перемахнул назад через забор, оцарапав в спешке руку о заостренную ограду, и вернулся на свой наблюдательный пост. Пальцы дрожали от волнения, хотя внутри себя Лисица был на удивление спокоен. Он достал табакерку и принялся неторопливо набирать себе понюшку табака, но не успел сделать и половины работы, когда из-за забора показалось хмурое лицо Герхарда. Цепной Пес спешил убраться прочь, и Йохан даже насладился его тревогой. Слуга баронессы тщательно отряхнулся и, переведя дух, неспешно пошел к выходу из переулка, пока из дома высыпались потревоженные вторжением слуги.
   Лисица усмехнулся, но усмешка быстро пропала; ему показалось, что кто-то пристально на него смотрит. Он обернулся и увидел неподалеку от себя Анну-Марию. Девица изменилась за эти месяцы, и сердце сжалось: она отощала, и глаза на худеньком лице казались еще больше. Анна-Мария ничего не говорила, только глядела на него, и Лисица не мог понять - узнала ли она его или нет, а потом девица прижала к животу корзинку с хлебом, накрытым белым полотном, отвернулась и пошла дальше своей дорогой.
   Радость от успеха стерлась, словно и не было ее. Йохан закрыл табакерку и спрятал ее, бездумно и тщательно отряхнул табак с пальцев. Анна-Мария опять появилась нежданно, и только Бог знает, что ей удалось увидеть. Он заметил царапину на фаланге большого пальца и протер ее платком - не хватало только занести заразу и лишиться руки.
   К фон Боккам он поехал в угрюмом настроении. Диджле несколько раз осторожно осведомился, что случилось, но Йохан мрачно и колко отшучивался.
   На полпути их догнал Уивер, раздобывший где-то буланого в яблоках коня, коротконогого и приземистого, в отличие от него самого, и радостно поприветствовал, словно они не виделись уже много лет. Сидеть на лошади англичанин умел, и хоть у него не было характерной выправки, мешок с картошкой он не напоминал. И все-таки после приветствия Йохан не удержался заметить:
   - Надо сказать, господин Уивер, хоть в чем-то вы не преувеличили, по крайней мере, урока три верховой езды вы когда-то получили. Где вы нашли такого одра?
   - Мистер Белоручка встал не с той ноги? - добродушно поинтересовался в ответ Уивер, хотя по его лицу можно было легко понять, что его задело это замечание. - Давайте будем считать, что я его одолжил.
   - У крестьянина?
   - Да хоть бы и у крестьянина! - неожиданно вспылил Уивер. Диджле с удивлением поглядел на него, и его бурая крепкая лошадка сердито мотнула головой. - Не ваше дело, мистер Задери-нос! Если вам с радостью одалживают лучших лошадей в этих краях, то другим приходится вертеться. Я слишком много времени провел в Индии, чтобы научиться разбираться в лошадях, - пояснил он после небольшой паузы, все еще охваченный негодованием. - К вашему сведению, там запрягают быков, и они резвей любой лошади.
   - Оно и видно, откуда пошли ваши привычки, господин Уивер, - Йохан глядел на него холодно, выпрямившись в седле. - Вероятно, если бы вы и были в Индии, то общались бы там только с крестьянами.
   - Что значит, если бы я был в Индии?
   - Что я ни капли вам не верю, - и это было правдой. Йохан сомневался, что англичанин со своим безалаберным характером мог бы выжить в джунглях среди дикарей и хищников. - Готов побиться об заклад, вы начитались книг об Ост-Индии и приписываете себе чужие приключения, пользуясь тем, что в этой глуши никто и слыхом не слыхал о тех странах.
   - Тогда вы проиграли свой заклад, мистер Якобы-Барон, - буркнул уязвленный Уивер. - Я был в Бомбее, Мадрасе и Каликуте, если говорить о больших индийских городах, был в Чупре и Патне, на Цейлоне и Мадагаскаре! Я тоже сомневаюсь, что вы - шведский барон.
   - С чего бы?
   - Вы слишком хитроумны и нахальны для дворянина. И на этой охоте я докажу вам, что сижу на лошади лучше вас и удачлив в делах. Кстати, в амурных - да.
   Йохан приподнял бровь, и Уивер с гордостью пояснил:
   - Ваша возлюбленная баронесса Катоне благоволит ко мне настолько, что согласилась провести со мной целый день на прогулке. В то время, как вас, мистер Неженка, она не желает видеть.
   - Больше верьте словам женщины, господин Уивер, - почему-то это предпочтение баронессы задело Йохана, словно он и в самом деле любил ее.
   - Я прекрасно знаю их голубиные сердечки, - со значением ответил Уивер. - Так что берегитесь сегодняшней охоты!
   Он сильно сжал бока своего буланого коня каблуками сапог, и тот послушно пустился рысью. Англичанин спасся бегством, чтобы оставить последнее слово за собой, и Йохан усмехнулся ему вслед.
   - Что значит 'ваша возлюбленная баронесса'? - озабоченный голос Диджле отвлек его от размышлений о стычке. - Вы же собираетесь жениться на Анне-Марии.
   - Ничего не значит. Забудь об этом, - с досадой сказал Йохан. Неуместное замечание Диджле еще больше испортило ему настроение; он вспомнил взгляд Анны-Марии. Что было в нем? Узнавание? Презрение? Равнодушие?
   - Пророк говорил, что женщину надо беречь, как самое большое сокровище, - Диджле по обыкновению поднял вверх указательный палец. - А...
   - Слушай, братец, давай помолчим, - невежливо прервал его Йохан. - Нет у меня сейчас желания говорить о женщинах. А если ты дальше собираешься распространяться о любви, то я сейчас хлестну твою лошадку, и она унесет тебя в лес.
   Диджле укоризненно покачал головой и поджал губы. ***
   Когда они добрались до места, где господин фон Бокк разбил свои шатры, Диджле простил своего хозяина, и сам Йохан прекрасно сознавал, что грубостей наговорил лишь потому, чтобы заглушить собственную неуверенность в правильности своих поступков. Желание проучить Пройссена гасло с каждым днем, а новая жизнь неумолимо затягивала, и расстаться с ней уже казалось подобным лишиться части своей кожи.
   Фон Бокк сегодня созвал всех знатных и уважаемых людей, и в глазах рябило от разноцветных женских амазонок, шляпок, кружев, красных и зеленых охотничьих плотных камзолов, страусиных перьев на шляпах, бронзовых пуговиц, на которых дробился редкий солнечный свет. Пахло костром и вином, и веселый гам поднимался над поляной. Йохан резко остановил каракового коня, которого любезно отдал ему местный заводчик, и гнедой недовольно тряхнул темной головой с рыжими подпалинами, будто почувствовал неуверенность всадника. Диджле взглянул на хозяина и тоже натянул поводья.
   Йохан сумрачно глядел на веселящуюся компанию впереди. Им обуревали непонятные, противоречивые желания - то ли развернуться и уехать прочь, даже не с охоты, а из города, бросив все свои планы на полпути, чтобы вычеркнуть из памяти отголоски стыда, то ли ринуться в забвение веселья, не думая о том, расскажет ли кому Анна-Мария об их встрече и не выйдет ли правда наружу, что грозило тюрьмой и, возможно, виселицей. Он оглянулся назад, на светлую в лесном полумраке дорогу. Нет пути назад. Что сделано, то сделано, и теперь только Бог рассудит, как вильнет судьба дальше.
   Гнедой запрял ушами, недовольный обилием мошкары в лесу, и Йохан наконец решился. Они подъехали к слугам, которые принимали лошадей, чтобы почистить и переседлать, и спешились.
   Короткий перекус, растянувшийся на час, как это было принято, прошел точно в угаре. Йохан напропалую рассыпал комплименты и рассказывал истории из жизни городских низов, заставив замолчать даже англичанина, который не настолько хорошо знал немецкий, чтобы вести беседу быструю, требующую определенной ловкости языка. Баронесса Катоне, единственная среди женщин (разве что кроме Софии фон Виссен, которая подражала своей старшей подруге во всем) одетая в мужской костюм для верховой езды, старалась не обращать на Йохана внимания, пощипывая ягоды, но то и дело глядела в его сторону, недовольно хмуря тонкие темные брови. Цепного Пса рядом не было, только молоденькая чистенькая служаночка, та самая, что сидела с госпожой в карете, покорно прислуживала своей госпоже.
   Зазвучал рожок, и началась охота! Бешеная скачка по лесу через буераки и кочки выбила все тревоги из головы. Осталось одно: удержаться в седле и нагнать оленя. Из-под копыт вспархивали птицы, пару раз перепуганный заяц серой молнией пробежал впереди, и некоторые из собак с лаем и визгом помчались за ним, отвлекшись от желанной добычи. Главный охотник то и дело трубил, чтобы господа не отставали и не терялись, но Йохан нарочно повернул следом за зайцем, желая остаться хоть ненадолго в одиночестве.
   Громкие возгласы и шум стихли за деревьями, и робкая птаха неуверенно щебетнула в ветвях, а затем к ней присоединились ее товарки. В лесу было свежо и сыро после недавних дождей, и Йохан направил коня на еле заметную тропку, чтобы тот не переломал себе ноги. Край тропы зарос кустами брусники, столь редкой в восточной Европе, и красные ягоды, которые, видно, влахи не собирали, напоминали о доме. Йохан спешился и сорвал несколько брусничин, чтобы отправить их в рот. Вяжущий кислый сок во рту заставил невольно сморщиться, но это было то, что надо.
   - Я восхищаюсь вами, - послышался неподалеку знакомый милый говорок Софии фон Виссен, и Йохан выпрямился. - Мне бы хотелось быть вполовину столь прекрасной, как вы, Роксана.
   Он положил руку в перчатке на морду гнедого, чтобы тот не вздумал заржать. Выдавать себя не хотелось. И София, и Роксана стояли совсем рядом, за поворотом тропы, не спешиваясь.
   - Будь на твоем месте другая женщина, - даже в лесу баронесса говорила так, точно собиралась кого-то очаровать, - я бы не поверила ее словам. Но ты столь искренна, что я отплачу тебе искренностью в ответ. Нравиться всем очень утомляет. Кроме того, ты мила и столь юна, что твой расцвет еще впереди.
   - Да, но... Из-за моего ужасного носа я навсегда останусь в девицах. Мой отец сейчас занят тяжбами из-за земли и жалования. Думаю, все наши деньги уйдут на суды. А на бедных и некрасивых не слишком-то женятся.
   - Глупости, - милостиво отрезала баронесса. - У тебя миленький нос, который так подходит к твоему характеру. И уверена, что не один юноша мечтает о твоей благосклонности.
   - Те, что есть, мне не нужны. Разве что кроме господина Уивера, но он слишком стар, да еще иностранец и иноверец, чтобы выходить за него замуж.
   - Не вздумай сказать ему об этом, - Роксана рассмеялась. Ее смех нравился Йохану, несмотря ни на что. Сейчас она говорила просто и открыто, без всякого высокомерия и ехидства, как он привык слышать. Это была новая сторона баронессы, еще незнакомая.
   - Любовь заключается не в женитьбе, милая девочка, - покровительственно продолжила Роксана. - В наш век по любви жениться не принято, потому тебе следует подойти к выбору жениха разумно, чтобы он был богат и очарован тобой.
   Послышался вздох.
   - Я понимаю... Потому вы предпочитаете хранить вашу любовь в тайне?
   - Мою любовь? - если судить по голосу, то баронесса сильно удивилась.
   - Барона фон Фризендорфа.
   - Вздор! Я ничуть не влюблена в этого проходимца.
   - Да-да, - Йохан так и видел, как София по-птичьи кивает при этих словах. - Я все понимаю и никому не скажу.
   - Между нами ничего нет, - холодно ответила баронесса. - Он - невоспитанный и наглый мужлан.
   - А мне кажется, он храбрый и интересный человек. Он... - София все-таки замялась, прежде чем выдать тайну. - Он спас меня, рискуя жизнью. И ничего не потребовал взамен.
   - С радостью уступлю его тебе. И я не желаю больше ничего знать о бароне фон Фризендорфе. Каждый говорит со мной о нем, будто в этом городе закончились иные темы. Поедем дальше! Мне нужно развеяться.
   Гнедой все-таки тихо фыркнул, но женщины его уже не услышали. На языке у Йохана горчило от послевкусия брусничного сока, и так же мерзко было на душе. Он не сердился на Софию за ее длинный язычок; в конце концов, та несколько месяцев молчала об их первой встрече и ни разу не подала виду, что узнала Диджле, хотя тот всякий раз провожал ее мученическим взглядом, когда думал, что его никто не видит. Роксана оставалась для Йохана загадкой. Ее с легкостью можно было представить и разбойницей в мужской одежде, и фрейлиной императрицы, и шпионкой, и избалованной дамой; каждое их этих перевоплощений подходило ей, и потому запутывало еще больше. Она могла быть ширмой для темных дел своего слуги, оставаясь вне любых подозрений, кроме амурных. А, быть может, она сама была сердцем этих темных дел; никто не знал толком, откуда она приехала, но многие видели ее рекомендательные письма и нашли с баронессой общих светских друзей. Йохан сорвал еще одну веточку брусники. Конь деликатно дотронулся мордой до его плеча, вздохнув, точно человек, и Йохан, закусив зубами кончик брусничного черешка, одной рукой стянул тесную перчатку, чтобы достать из кармана кусок колотого сахара. Гнедой ел деликатно, не пытаясь откусить пальцы, как любили это делать иные лошади, но вдруг насторожился и поднял голову.
   - Опять вы, - с досадой послышался знакомый голос англичанина на тропинке. - Что за проклятое место в этих горах? Куда ни пойдешь, наткнешься на вас... Вы от голода едите траву, мистер Неженка? - с любопытством спросил он.
   - Это брусника, - неохотно пояснил Йохан, после того, как вынул веточку изо рта. - Она редко растет так далеко на юге. Хотите попробовать?
   - Эту кислятину? Благодарю, нет. Я бы лучше перекусил чем поплотней, - Уивер спешился, и у него из кармана выпала небольшая, но толстая книжечка в кожаном переплете. Буланый с любопытством наклонил к ней голову, но англичанин был проворней.
   - Ведете тайные записи о местных фортификациях? - невесело сострил Йохан.
   Честер поднял одну бровь, видно, не поняв последних слов, и заулыбался.
   - Моя охота и мое сокровище, - важно ответил он, но в голосе у него прозвучала нежность. - Хотите взглянуть, мистер... Фризендорф?
   Йохан внимательно посмотрел на него, но его встретил открытый и дружелюбный взгляд англичанина. Тот опустил обычное пренебрежительное прозвище, и это было хорошо, потому что сейчас ругаться и спорить не хотелось. Йохан взял в руки книгу и с удивлением обнаружил, что на каждой странице были нарисованы птицы: акварелью, углем, чернилами, сангиной - англичанин рисовал всем, что попадется под руку, и перекладывал пачкающиеся материалы пергаментом, чтобы они не стирались. Рядом с каждым рисунком мелким и аккуратным почерком были написаны пояснения, то на латыни, то на английском, и, судя по первым рисункам, Уивер начал ее три года назад, еще в Индии.
   - У меня есть еще несколько тетрадей, - пояснил тот не без гордости. - Я же говорил, что я натуралист? Думаю, когда я вернусь в Лондон, я смогу сделать доклад в научном обществе о птицах Индии и Восточной Европы. Надеюсь, тогда отец не будет наседать на меня, чтобы я пошел работать под его начало в больницу. Скажу вам по секрету, медицина мне не слишком по душе.
   - Вы хорошо рисуете, - признал Йохан, проводя пальцем по разноцветному изображению желтого попугая с хохолком. - Что ж, могу пожелать вам в этом удачи.
   - Должно быть, вы заболели, Фризендорф, - с деланным удивлением заявил Уивер, но глаза у него заблестели от похвалы. - Вы наконец-то перестали поливать меня грязью!
   - Можно подумать, она к вам пристанет, - беззлобно огрызнулся Йохан и протянул книгу владельцу. Уивер недоуменно моргнул и расхохотался.
   Назад, в лагерь, они возвращались вместе. Англичанин по обыкновению без устали болтал, мешая немецкие и английские слова, и Йохан не прерывал его. Они расстались почти друзьями, но веселье вернувшихся с охоты господ разделило их. Олень был загнан и подстрелен, убито с десяток зайцев на обратном пути, господин фон Бокк умудрился самолично добыть молоденькую косулю, невероятно этим загордился и ежеминутно покрикивал на слуг, что волокли труп несчастной козочки, чтобы не попортили ей шкуру. Ему повезло: линька у несчастного животного еще не началась, и ровная рыжая шерсть прекрасно подошла бы на обивку. Иероним Шварц поддерживал под руку Рейнгольда Пройссена, который умудрился сильно рассечь себе плечо, и вокруг них стайкой хлопотали озабоченные дамы. Как единственный доктор, присутствующий здесь, Уивер охотно согласился его осмотреть и после заявил, что дело, возможно, серьезное. Он скромно заметил, что мог бы зашить благородного господина прямо здесь, поскольку его опыт хирургом в джунглях Индии велик, но все же предпочел бы делать это дома. Уивер был так убедителен, что Пройссен лишь кивал на его слова, и, в конце концов, их с благословением отправили в путь.
   Перед тем, как уехать, Уивер улучил пару мгновений, чтобы подойти к Йохану, беседовавшему с казначеем. Диджле тут же положил пальцы на рукоять кинжала, но англичанина этот жест не смутил.
   - Слушайте, Фризендорф, - бесцеремонно произнес он, будто они с Лисицей росли вместе на одном дворе, и казначей, прерванный на полуслове, недовольно смерил его взглядом с головы до ног. - Если вы сегодня не собираетесь проиграть всю ночь в карты, то приглашаю вас на рассвете присоединиться ко мне в мою натуралистическую экспедицию. Никакого вина и женщин до полудня - только птицы. Мне кажется, вам бы это понравилось.
   - Ума не приложу, с чего вы это взяли, Уивер, - Йохан с усмешкой покачал головой. - Но не откажусь. Никогда не занимался наблюдениями за природой.
   - Это очень скучно, - предупредил Уивер, словно это было главной прелестью прогулки. Он не стал больше медлить, раскланялся с казначеем и вернулся к своему буланому коню, над которым исподтишка посмеивались дамы и юнцы. Пройссен уже ждал его, изысканный и томный; чем больше вокруг было женщин, тем томней он глядел. Баронесса Катоне кинула ему букетик лесных цветов, и раненый галантно поймал его и нежно поцеловал каждый лепесток, будто и не было никакого разлада с невестой. Йохан отвернулся, чтобы не видеть их прощания - оно было ему отчего-то неприятно, - и после отъезда веселье пошло своим чередом.
   Диджле разбудил Йохана перед рассветом, чтобы успеть позавтракать до прихода неугомонного англичанина. Осман не выспался и потому глядел мрачней обычного, больше молчал и неодобрительно помогал собираться в дорогу.
   Взошло солнце, но господин Уивер как в воду канул. Йохан ответил на пару приглашений, зашил порванный вчера чулок, проверил ежедневный урок Диджле, который тот старательно готовил в перерывах между работой, и, в конце концов, когда безделье ожидания начало тяготить, велел осману сходить к господину Уиверу и разбудить его, если англичанин все-таки желает куда-нибудь пойти сегодня. Диджле поклонился и отправился выполнять поручение, однако вернулся через полчаса совершенно сбитым с толку.
   - И где он? - поинтересовался Йохан, капнув на очередной конверт сургучом, растопленным на свече.
   - Он не вернулся, - наконец ответил Диджле. - Его нет у себя. Слуги говорят, не видели его со вчерашнего утра. Дверь заперта. Там тихо.
   - Замечательно, - Йохан с силой оставил на сургуче оттиск собственной новой печати и откинулся на спинку стула, скрестив руки. - Должно быть встретил хорошенькую девицу и позабыл обо всем.
   Йохан пожалел о том, что уговорился с безответственным человеком. Подумать только, вчера ему показалось, будто с англичанином можно иметь дело!
   Диджле пожал плечами.
   - Дело в том... - нерешительно сказал он. - Ваш должник пропал вместе с мистером Уивером.
   В комнате наступила тишина, и только муха жужжала и билась о стекло.
   - Что? - после долгой паузы переспросил Йохан, как будто Диджле заговорил на тарабарском языке. - Как пропал?
   Он встал из-за стола, погасив пальцами свечу, и подошел к окну. Из головы вылетели все мысли, кроме одной: последние полгода прошли зря. Лелеемые тайные замыслы и планы оказались тщетными, и если Пройссен сбежал, то придется искать его заново.
   - Может быть, они вместе решили отметить выздоровление Пройссена? - Йохан цеплялся за любую разгадку, хоть сразу и безоговорочно поверил Диджле. - Уехали в соседний город за развлечениями?
   - Говорят, в его доме нашли только мертвого слугу. Такого на Военной Границе еще не случалось, - Диджле важно повторил чьи-то слова и поднял указательный палец к небу, хотя названный брат стоял к нему спиной.
   - Мертвого слугу... - повторил Йохан. Он заложил руки за спину и покачался на носках. Невольно вспомнился Цепной Пес и его негаданный визит в дом Пройссена. Что если это он похитил их, подобно разбойнику? Хотя верней считать, что похищен только мерзавец-должник Пройссен; англичанину почти наверняка была уготована иная участь. Йохан поморщился. Думать о том, что назойливого господина Уивера найдут мертвым в канаве, было неприятно. Кажется, он все-таки привязался к нему, несмотря на его болтливость.
   - Мы поедем обедать к господину фон Бокку. Сегодня. Сейчас, - неожиданно сказал Йохан и повернулся к Диджле. Длинный язычок Софии фон Виссен сегодня нужен ему, как никогда раньше.
   Диджле казалось, что по местным обычаям нельзя ходить в гости так рано, но возражать он благоразумно не стал и помог названному брату одеться.
   У господина фон Бокка, похоже, никто так и не ложился со вчерашнего дня, и нежданного гостя пригласили в кабинет выпить кофе. К удивлению Йохана, здесь уже сидел Иероним Шварц, тихий, незаметный и почтительный; он еле заметно подмигнул, когда Йохан вошел. Софии нигде не было, и господин фон Бокк неохотно пояснил, что разрешил племяннице переночевать у баронессы Катоне: та пригласила Софию поиграть вечером в триктрак и помузицировать. 'Баронесса Катоне - большая любительница музыки, как вы, должно быть, знаете. Говорили, что она училась у венского капельмейстера, - любезно пояснил Шварц. - Какой удар для нее! В этих краях давно такого не случалось'.
   - Разумеется, - поддержал его Йохан. - Даже странно - ведь местных разбойников повесили, и их гнездо разорено.
   Галантная улыбка примерзла к губам Шварца, но он быстро взял себя в руки.
   - Закон и порядок - основа нашего общества, - заметил он кротко. - И, к счастью, под началом нашего мудрого капитана фон Рейне даже в этих глухих местах удается их соблюдать. Конечно, этому мешают темные люди - влахи, сербы. Все беспорядки от них! Но все же...
   - Вы еще мало понимаете в жизни, юноша, - проворчал господин фон Бокк, нависнув над чашкой с кофе. Белый парик чуть съехал ему на брови, и вид у хозяина стал угрожающим. - Капитан тоже еще мальчишка.
   Йохан удивленно приподнял бровь. Капитану было уже под сорок. Если он мальчишка, то кем господин фон Бокк считает его? Младенцем?
   - Он думает, здесь можно вести дела как в столице, - пояснил фон Бокк. Лицо у него покраснело от духоты, и он чуть распустил тесный шейный платок. - А это Военная Граница! Здесь все иначе. Помню, когда я только сюда приехал, еще до войны, холостым и полным надежд...
   Хозяин пустился в воспоминания, и Йохан поймал на себе взгляд Иеронима Шварца. Тот все еще улыбался, но в глазах у него застыло предупреждение: 'Я помню, кто ты. Не вздумай делать глупостей, а то пожалеешь'. Слуга неслышно поставил закуски на стол и так же тихо удалился.
   София вернулась только после полудня; когда она вошла в дом, Йохан услышал ее слова на лестнице, что она не желает ни с кем разговаривать и у нее болит голова, но как только София узнала, что здесь барон фон Фризендорф, она вихрем ворвалась в кабинет, прервав своим появлением дядин рассказ на полуслове.
   - Милый дядюшка! Господа! - на одном дыхании выпалила она, низко приседая в книксене. Полная служанка, тяжело дыша, вошла за ней и остановилась у двери, поклонившись господам. - Простите, что так нахально врываюсь к вам, но верю, что вы не осудите меня!
   И Шварц, и Йохан одновременно встали, уступая баронессе место, но та, чтобы не ссорить кавалеров, присела на свободный стул у двери, шелестя юбками, и сложила руки на коленях.
   - Что произошло, София? - фон Бокк еще не до конца вернулся из путешествия по лугам своей памяти и даже не нахмурился.
   - Господина Уивера только что нашли, - выпалила та и опустила глаза к носкам своих туфель. Йохан напрягся; ему показалось, что на глазах баронессы выступили слезы.
   - Да? Вот и ладненько. И где же они были с господином Пройссеном? И почему убит его слуга?
   - Не знаю, дядюшка, - София опасно всхлипнула и закрыла лицо ладонями. - Господина Уивера нашли одного, пьяного и в крови. Он сейчас в замке, ждет допроса.
   - Ну-ну, - ласково забормотал господин фон Бокк, забеспокоившись. - Ну-ну. Твоему нежному сердечку опасно думать о таких страшных вещах.
   - Англичанин сразу показался мне подозрительным, - задумчиво заметил Шварц. - Такой нахальный, падкий на удовольствия. Если вспомнить работу господина Линнея - он ведь ваш земляк, барон? - так вот, если вспомнить знаменитую работу Линнея, господин Уивер напоминал мне монструозного человека, если не хомо сильвестрис трогдодитес. Его лицо... А привычки! У вас ведь были с ним разногласия, верно?
   - По-моему, он ничем не отличается от меня или вас, чтобы причислять его к троглодитам, - отрезал Йохан, и София с восхищением взглянула на него сквозь пальцы. Ему не понравилось, как охотно Шварц уверился в виновности англичанина: скорее всего, это было очередной игрой, которую тот вел. Иероним Шварц охотно извинился и посетовал на поспешность своих суждений, и господин фон Бокк объявил его истинным дворянином, который знает, когда нужно говорить, а когда помолчать.
   Они отобедали вчерашней дичью с овощами, и за столом госпожа фон Бокк устало закатывала глаза, как только разговор заходил о крестьянах, политике или господине Уивере. София то и дело поглядывала на Йохана, словно хотела ему в чем-то признаться, но была так тиха и кротка, что даже ее вздернутый носик растерял свой задор, и почти ничего не ела. Впрочем, хорошим аппетитом мог похвастаться только господин фон Бокк; по истинно немецкому обычаю он прикончил все четыре перемены блюд, основательно попробовав каждое из них. После обеда ему пришлось расстегнуть жилет, который перестал сходиться на животе, и откинуться на спинку стула, сыто отдуваясь. О продолжении разговора не могло быть и речи, и господин фон Бокк в сопровождении слуги отправился полежать пару часов в саду. Шварц хотел было составить компанию Йохану, но за ним прислали из ратуши, и с явной неохотой он покинул гостеприимный дом фон Бокков.
   Йохан отправился в библиотеку господина фон Бокка, но читать ему не хотелось - хозяин питал слабость к философским эссе и поучительным историям, которые, впрочем, пылились за стеклом, как и тонкие затертые сборники поэзии, привезенные Софией, напоминавшие сиротский приют в окружении важных монахов. Еще в прошлый раз Йохан заметил, что отсюда открывается превосходный вид - из одного окна были видны горы и лес, из второго, выходившего на другую сторону, можно было полюбоваться потемневшим от времени замком, где держали Уивера. Фугрештмаркт был маленьким городком, даже если сравнивать с Херманнштадтом, где они с Диджле меняли свой облик, и впервые за долгое время Йохан почувствовал себя на краю света, где одного шага достаточно, чтобы ступить за край европейских обычаев и оказаться в темноте чужих представлений и правил. Почему здесь, где почти каждый знал соседа в лицо, собралось столько приезжих и людей, которые враждуют с законом? Можно было подумать, что где-то здесь в горах лежит волшебный камень, который притягивает зло. Разбойники, подлецы, негодяи - и сам Йохан, беглец из родной страны, не лучше них. Он задумчиво взял одну из книг, что лежали на столике у окна и перелистал ее - это была пьеса 'Почтовая карета, или Благородные Страсти' господина фон Айренхоффа. На глаза ему попался рисунок, где множество турок в ужасе шарахались от огромной статуи, и Йохан покачал головой. Турки, слуги, кофе, почтовые кареты, капитан фон Эдельзее, служанка Лизетт, графы и бароны, баронская дочь Леоноре и ее жених граф фон Райтбан - везде одно и то же, словно жизнь складывалась из книг и была записана раньше, чем случилась.
   - Я восхищена началом, где Лизетт болтает со слугой, - внезапно выпалила за его спиной София, и Йохан захлопнул книгу. - Оно живое, словно стоишь за дверью и слушаешь их разговор! Я видела эту пьесу в театре, но больше люблю воображать, чем смотреть на актеров. А вы заметили, господин барон, мы все время встречаемся в библиотеке?
   Йохан обернулся. София прикрыла за собой дверь и сделала большие глаза.
   - Тетя задремала, и я выбралась навестить вас, - уже шепотом сказала она. - Вы же что-то хотели мне сказать, да? Я это сразу поняла, господин барон... Иоганн... Или все же Йоханнес?
   - Вы удивительно проницательны, баронесса.
   Мелкими шажками София прошла к столу и села в кресло, поправив платье. Она доверчиво наклонила голову на бок, глядя на Йохана снизу вверх.
   - И о чем же?
   - Как прошел ваш вчерашний вечер.
   София удивленно взглянула на него, а потом заулыбалась, наверняка решив, что он спрашивает, снедаемый любовью к баронессе.
   - Я могла бы догадаться, мой милый барон! Мы не делали ничего предосудительного, - она пожала плечами. - Немного поиграли по нотам, потом без них. Заставили слугу спеть нам несколько старых песен... Герхард такой потешный!
   - Слуга баронессы Катоне? - Йохан ждал чего угодно, но непосредственность баронессы удивила его донельзя. Цепной Пес, на его взгляд, был потешен, как дикий волк, запертый в клетке и грызущий ее прутья, брызгая слюной.
   - Да-да! Очень приятный человек и так заботлив к баронессе, будто она его родная дочь. Правда, вас он почему-то терпеть не может. Я поняла, что из-за прошлого... И из-за расстроенной свадьбы... - она осеклась, и во взгляде ее мелькнул испуг. София прикусила губу.
   - Вы что-то вспомнили?
   - Да... - она неожиданно напомнила Йохану сжавшегося зверька. - Вашу решительность. Вы спасли нас с Вольфхартом, взяли его в слуги, не побоялись явиться в ином обличье...
   - И? - Йохан не понимал, к чему она клонит.
   - Может быть, это вы похитили господина Пройссена, - тихо закончила София и сжала кулачки. - Я не выдам вас, если так. Но это неправильно, если за него пострадает ваш друг.
   - Мой друг?
   Какие мысли бродили в этой милой юной головенке! Баронесса фон Виссен вовсе не была глупа, как бы порой не казалось иначе, но женское начало заставляло ее полагать, что великие дела в мире творят из-за любви, и у каждого мужчины есть своя прекрасная Елена, ради которой он готов развязать очередную Троянскую войну. Йохан невесело засмеялся. Чего доброго, он действительно окажется первым подозреваемым!
   - Я говорю про господина Уивера, - София нахохлилась.
   - Мы не друзья с ним.
   Йохан поставил второе кресло рядом с Софией. Он сел и доверительно взял девичью руку, и София не отняла ее. На запястье билась тонкая голубенькая жилка - сама жизнь, и Йохан провел по ней пальцами.
   - Я не трогал господина Пройссена, - просто сказал он. - И собирался сегодня с господином Уивером наблюдать за птицами. Поверьте, я далек от того, чтобы решать беды столь варварским методом, когда страдают невинные. Скажу вам честно, я подозреваю Герхарда Грау в этом преступлении. Он ведет себя отнюдь не как верный и послушный слуга. То, что я знаю, заставляет предполагать худшее.
   София прерывисто вздохнула.
   - Он не простой слуга, - тихо заметила она. - Он из обедневшего рода, как я поняла, и был вынужден пойти в услужение. Но он показался мне благородным и милым человеком, немного замкнутым и суровым... Но все бывшие солдаты таковы.
   Внизу хлопнула дверь, и София поспешно отняла руку. Румянец пробился сквозь тонкий слой белил, и она потупила взгляд. Йохан близко наклонился к ней, и кудряшка над ухом щекотнула ему нос.
   Целовались они долго и жарко, пока господин фон Бокк не вернулся с прогулки. София, раскрасневшаяся от неожиданной близости, теперь глядела на Йохана совсем иначе. Она была хороша, но, увы, так далека и незнакома, несмотря на то, что ничего не скрывала в своей душе.
   Вечером, после верховой прогулки, во время которой господин фон Бокк показывал свои угодья (Йохан подозревал, что тот был бы не прочь втихаря отдать их в аренду под выгодное предприятие, несмотря на то, что земли были казенными, и официально господин фон Бокк был лишь управляющим ими), пока Диджле чинил одежду, усевшись по-турецки перед лампой, Йохан задумчиво пускал кольца дыма в потолок. Курил он редко, но иногда это помогало сосредоточиться и решить, как поступить дальше. Из слов Софии можно было понять, что Герхард Грау не покидал их всю ночь: они случайно столкнулись на кухне, когда пробило три; юную баронессу мучала сухость после обильных возлияний, а служанка спала так крепко, что София втихаря выбралась вниз, чтобы зачерпнуть воды. На кухне сидел Цепной Пес, и, по словам девицы, времени он там провел немало, поскольку снял камзол, оставшись сверху в одной рубашке, и что-то писал при свече. София хотела было скрыться, но блеск пистолета, лежавшего на столе рядом со слугой, заставил ее замереть, когда Герхард поднял голову. Дальше рассказ ее стал совсем невнятным, но как понял Йохан, Цепной Пес помог ей найти все, что требуется, и проводил назад, чтобы София не набила шишек в чужом доме. Вероятно, он мог сделать все и чужими руками, стоило только вспомнить беременную, но все же...
   Йохан пыхнул трубкой и вытянул лист писчей бумаги из высокой стопки для черновиков. Вверху его тянулись старательно выведенные готическим шрифтом строки из стихотворения 'К возлюбленной Кристиане', и Йохан заулыбался: похоже, твердая цитадель нравственности Диджле дрогнула из-за юной служанки в доме фон Бокков. Он осторожно положил лист на край стола и взял второй.
   Он размашисто написал две буквы Г и обвел их в круг. 'Подозрительный', 'грабитель', 'легенда о бывшем дворянстве' - появилось рядом. 'Найти женщину', 'сообщники?' - подписал Йохан после жирной черты и потушил трубку, чтобы не мешалась. Ниже появилось имя баронессы Катоне и у линии, соединявшей их с Герхардом Грау, - большой вопрос. 'Настоящая баронесса? Есть рекомендательные письма, общие знакомые'. Если письма было легко подделать (Йохан знал это на собственном опыте), то с общими знакомыми было куда как трудней. Увы, он не мог поймать ее на несостыковках, хоть и пытался. В остальном же баронесса Катоне была чиста, как жертвенная овечка, не подкопаешься.
   В середине появились имена Пройссена и Уивера. 'Вероятно, случайное знакомство' подписал Йохан между ними. 'Если англичанина не отпустят, навести о нем справки в канцелярии капитана. Если отпустят, расспросить о той ночи'. Между Цепным Псом и Пройссеном тоже появилась линия: 'Попытка грабежа. Старый долг?' Это казалось разумным, Пройссен был любителем делать долги. 'Выяснить'. Около имени должника мелким почерком: 'Мертв или сбежал? Почтовая карета, частная лошадь, пешком - вряд ли. Пропали ли вещи из дома? Узнать в канцелярии'.
   Оставался Шварц и его темные делишки. Он был связан с разбойниками, но вел себя осторожно, и Йохан написал его имя рядом с именем Пройссена. 'Дружба? Или обман?' добавил он между ними. 'Разбойники' - появилось ниже. 'Куда пропал главарь и его сестра?' Отсиживаться в лесу они не могли, их убежище было разорено; в городе горбунью Йохан тоже не встречал: уж больно она была приметна. 'Знает ли о них Шварц? Скорее всего, да'. 'Спрятались среди влахов?' Это было разумно, там их вряд ли бы кто нашел, а свои - не выдали бы властям.
   Йохан звонко закрыл чернильницу, и Диджле тревожно вскинул голову. Записи ничего толком не проясняли, но в хаосе сомнений были путеводным огоньком, что делать дальше. Единственным человеком в этих местах, в ком Йохан не сомневался, была Анна-Мария. Пусть она была женщиной, но твердости ее характера и верности позавидовал бы любой мужчина. Стыд от последней встречи до сих пор не прошел, но Йохан верил, что все наладится, как только закончится вся эта история с исчезновением Пройссена. ***
   За всю следующую неделю попасть в канцелярию ему так и не удалось, но путем расспросов местных гренцеров и торговцев Йохан узнал, что немногие дворяне или люди чистых занятий выезжали из города в последнее время; все больше крестьяне из окрестных сел, которые надеялись продать свои нехитрые товары без посредников. Большинство из них были известны гренцерам в лицо, не говоря уже о том, что среди влахов у них попадались родственники. Йохану пришлось придумать историю о потере часов, чтобы гренцеры не удивлялись таким дотошным расспросам, и расстаться с изрядным количеством серебра, чтобы заставить отвечать искренне. Целый гульден ушел на то, чтобы пробудить разговорчивость у женщины с младенцем, которая устроила столь затейливое представление у дома Пройссена и сломить сопротивление ее мужа. Она призналась, что с Цепным Псом познакомилась случайно, на рыночной площади, и вначале думала, что он намеревается нанять ее как служанку. Судя по румянцу, ярко залившему ее щеки, на самом деле роженица полагала, что Герхард намеревается предложить ей кое-что иное, как норовили иные господа, и потому очень удивилась, когда тот посулил ей щедрую плату, если та привлечет внимание окружающих. Перед рождением четвертого ребенка они влезли в долги, неохотно пояснила женщина, и она согласилась без раздумий. Весь разговор и она, и ее муж опасливо поглядывали на Йохана, словно ждали, что он вот-вот позовет стражу и велит отвести их в замковые подвалы, мялись и переглядывались. Чтобы успокоиться самой и утешить плачущего младенца женщина дала ему грудь, не стесняясь знатного гостя; она точно защищалась невинным дитем от посланца судьбы, и Йохан ограничился только тем, что велел не говорить никому об их разговоре и о своем дурном поступке. По всей видимости, к исчезновению Пройссена отношения они не имели и были лишь слепым орудием в руке Герхарда Грау.
   Иероним Шварц держался ниже травы и тише воды и старался не оставаться с Йоханом наедине. Он окончательно оставил свои еженедельные прогулки на природу и все чаще проводил время в гостях у казначея: быть может, этот человек тоже был его подельником в темных делах, и Йохан жалел, что не может назваться ревизором и проверить расходные городские книги.
   Англичанина из застенка так и не выпустили, но и обвинения пока что не предъявили. В узком светском кругу переговаривались, что он убийца, и почти все дамы наперебой уверяли, что сразу почувствовали в нем нечто демоническое, чудовищное, и в доказательство своих слов приводили рассказы господина Уивера об Индии: разве может нормальный человек столько времени провести среди дикарей и остаться добрым христианином? Единственной, кто осмеливался высказывать иное мнение, была юная София, но поскольку ее все еще считали ребенком (сверстниц, равных по происхождению, у нее в этих краях не было), к ней не прислушивались и не возражали, что очень расстраивало баронессу. Она искала общества Йохана, но они больше не целовались, потому что София призналась, что ей очень стыдно перед Роксаной Катоне, и она чувствует себя предательницей своей лучшей подруги, потому что встала между ними. Йохан про себя чертыхнулся, вспомнив о собственной легенде, но настаивать ни на чем не стал, хотя без женщины за эти месяцы порой было туго. Юная баронесса была бесценным кладезем сведений и, проникшись к Йохану доверием, ничего от него не скрывала. По большей части наедине они говорили о Роксане, и наивная девочка рассыпалась ей в похвалах, думая, что польстит этим барону. Из ее слов складывался образ несчастной, но мужественной женщины, которая обречена скрывать тайну, и Йохан ловил себя на том, что слишком часто думает о Роксане. Иногда ему казалось, что стоит только увезти ее от Герхарда Грау, и тогда весь ее яд, до сих пор льющийся из уст в адрес Лисицы, иссякнет, и она точно скинет старую кожу. Сама Роксана теперь нечасто появлялась на обедах и ужинах, охваченная волнением за своего жениха, и неизменно пользовалась всеобщим сочувствием. Один на один с Йоханом она не оставалась, хотя Лисица хотел бы побеседовать с ней с глазу на глаз. Время шло, но ничего не прояснялось, и это и терзало Йохана, и привязывало его.
   Через неделю после того, как Уивер попал в застенки, Йохан проснулся от шума в соседней комнате, которую занимал англичанин: там ходили, двигали сундуки и негромко переговаривались. За окном только-только занимался рассвет - светлая полоса на краю неба, и Йохан перевернулся на другой бок. Диджле тоже уже не спал; осман стоял над своей лежанкой, которую еженощно устраивал перед дверью, и теперь напряженно прислушивался к звукам из другой комнаты. Он обернулся, услышав шорох постели.
   - Не пойму, - Диджле сжимал в руках рукоять своего кинжала, с которым не расставался. - Грабители? Нужно звать стражу?
   Йохан покачал головой: 'погоди'. Переговаривались негромко, и он не мог разобрать слов. Он перекатился через кровать, подхватил кюлоты и натянул их на подштанники, путаясь со сна в пуговицах. Йохан быстро зарядил новенький пистолет, который держал в прикроватном ящике (и шпага, и сабля в тесном помещении были, скорей, помехой, чем подмогой) и сделал Диджле знак отворять дверь.
   Это были не грабители, и Йохан опустил пистолет. Редко какой негодяй осмелился бы прийти ночью через парадный вход, чтобы вынести чужие богатства. Дверь комнаты Уивера была распахнута, и около нее скучал молоденький солдат из постоянного гарнизона замка.
   - Что вы тут делаете? - недовольно поинтересовался Йохан, без труда входя в роль избалованного бездельника-барона. - Почему порядочным людям мешают спать на рассвете? Нельзя ли вести себя тише?
   - Господин фон Фризендорф! - солдатик стремительно выпрямился и поправил шляпу, съехавшую на один глаз. Надо же, он тоже его запомнил. - Мы здесь по приказу капитана...
   - Он послал вас потрошить чужие сундуки? Непохоже на господина капитана.
   Юноша смутился и неуверенно оглянулся в комнату.
   - Спросите у офицера, господин барон, - предложил он робко. - Лейтенант Мароци получил письменный приказ. Он все вам разъяснит.
   Из комнаты стремительно вышел венгр, и Йохан сразу узнал его, несмотря, что на этот раз он был при полном параде, словно пришел на смотр, а не на обыск. Для полноты картины ему не хватал только знаменосца со штандартом батальона, бегущего впереди, и белого арабского жеребца. К счастью, ни тот, ни другой не поместились бы в коридоре 'Королевского Льва'.
   - Мне нужны бравые ребята, а не мокроштанники, - процедил Мароци для оцепеневшего юнца, не сводя глаз с Йохана. Он нехорошо сощурился, значит, вспомнил их встречу у капитана. - Как ты собираешься воевать, солдат, если даже в мирное время робеешь отвечать по уставу? Бормочешь, словно писарь!
   - Так точно, мой лейтенант, - отрапортовал бледный солдатик.
   - Если на воскресных учениях будешь нерадив, - отчеканил Мароци, - капрал позаботится о том, чтобы ты прошел сквозь строй вместе с ворами и пьянью!
   - Так точно, мой лейтенант!
   Йохан взглянул на несчастного с сочувствием, но вмешиваться не стал, чтобы юнцу не пришлось еще хуже.
   - Ваши внутренние дела меня не волнуют, - отчеканил он. - Меня волнует, что вы делаете в комнате моего друга. Между прочим, ученого натуралиста с мировым именем!
   Мароци хмуро взглянул на него.
   - Ваш ученый натуралист - убийца. Нам приказано изъять все его бумаги! Может быть, вы его подельник, барон?
   - А вы не слишком ли наглы, господин лейтенант? Или, верней, второй лейтенант, - они мерялись взглядами, кто кого пересмотрит. - Зарубите себе на носу, если бумаги пропадут, мне придется говорить об этом в научном обществе и назвать виновника пропажи. Я уже не говорю о том, что это будет мировым скандалом. Вы опозорите имя вашей императрицы перед другими монархами. Вот, скажут они, как относятся к науке в великой Империи! Даже дикари османы культурней.
   Дыхание у Диджле, стоявшего позади, сбилось, и Йохан, не глядя, наступил ему на ногу, чтобы тот молчал. Венгр наливался багровой краской: сначала уши, потом шея и щеки - это было заметно даже в тени.
   - Я позабочусь, чтобы они не пропали, барон, - с трудом проговорил он, как будто в горло ему запихали ежа. - Если они действительно столь ценны, вы получите их. После цензора. Месяца через три, когда записи будут проверены. Придется их отсылать в Буду. У нас тут никто не знает этого собачьего языка.
   - Большая часть - на латыни, - холодно сказал Йохан. - Я, конечно, понимаю, что лично вы могли ее давным-давно позабыть, но любой помощник священника прочтет вам, что там всего лишь о птицах и об их повадках.
   - Если вас заботят какие-то бумажки, подите к капитану фон Рейне! - венгр рявкнул так, что солдат у двери прикрыл глаза. - И объясняйте ему! А у меня приказ! И если вы будете мне мешать, я посажу вас к вашему натуралисту, и вы прекрасно побеседуете в застенке о птицах!
   - Вы окончательно перебудили всех постояльцев, лейтенант. Но я вас понял. Мы уходим.
   - То-то же, - тихо буркнул себе под нос Мароци. Он будто даже подобрел, и Йохан не стал с ним спорить дальше. Пусть думает, что поле боя осталось за ним, сейчас это было неважно.
   Насупленный Диджле вернулся в комнату первым. Он не смотрел на Йохана, видно, обиженный на слова про дикарей-османов, и принялся поправлять постель. Йохан разрядил пистолет и задумчиво взвесил его в руке. Значит, англичанина все-таки считают виновным.
   - Не сердись, братец, - сказал он негромко в спину осману. - Ты уж всяко поумней и лучше, чем большинство местных вояк.
   Диджле не обернулся, но Йохан видел, что он чуть расслабил спину.
   - Нехорошо было так говорить про мой народ, - упрекнул Диджле после некоторого молчания. - У нас есть великие ученые и летописцы! В Порте каждый может найти свое место - будь то иудей или христианин, не только магометанин.
   - Как и в Империи. Христианам в Порте тоже туго, как и тебе здесь. Мир вообще везде одинаков - чужакам всегда нелегко.
   На лице повернувшегося османа было написано, что ему хотелось возразить, защитить свою родину, но врожденная правдивость ему мешала.
   - А этот шелудивый английский пес действительно ученый? - недоверчиво спросил он наконец.
   - Вроде того. И прекрати его так называть. Он не так уж плох.
   - Он относится к вам без уважения! Он болтлив, как баба, распутен, как кот, да еще и убийца.
   - В последнем я не уверен, - заметил Йохан и убрал оружие. - Если человека посадили в тюрьму, это вовсе не означает его вины.
   Осман опять долго молчал, яростно взбивая мягкую перину.
   - Правда твоя, брат, - наконец ответил он и окончательно замкнулся в себе.
   Спать они больше не ложились. Йохан лег с ногами на застеленную постель и взялся за книгу, которую никак не мог дочитать уже вторую неделю, Диджле, помолившись, отправился вниз приготовить завтрак. Местным кухаркам и поварам он не доверял; те готовили грязными руками, без зазрения совести могли положить в горшок свинину и с пеной у рта убеждать, что это старая курица, да и еда у них была сплошь покрыта толстым слоем жира, что вызывало брезгливую тошноту. Сам Диджле предпочитал блюда на открытом огне, пресные лепешки, козий сыр и свежие овощи и потчевал ими названного брата, несмотря на то, что желудок у того был испорчен европейской кухней. Пока осман резал мясо, из головы у него не выходил утренний разговор: англичанин с первой встречи показался ему воплощением всех грехов, которые только проникли в подлунный мир, но если его посадили в тюрьму неправедно, значит, он - невинная жертва, которой надо помочь выйти на свободу или хоть облегчить страдания. На своей шкуре Диджле дважды испытал глухое отчаяние, которое охватывает пленника, и он знал, насколько ценно человеческое участие - пусть даже одно лишь доброе слово. Если он называет себя правоверным, значит, и поступки его должны быть милосердными и сострадательными - ведь христианам этого так не хватает!
   На завтрак он пожарил баранину на углях, и часть мяса, которую обычно оставлял на последующие дни, плотно завернул в плоские пшеничные лепешки и капустные листья. Толстые свертки он переложил на чистую тряпицу и тщательно сложил ее, чтобы наверху переложить в деревянный хлебный ящик - так они могли полежать несколько дней, не засохнуть и не заплесневеть.
   Он принес завтрак в комнату и еще раз сходил вниз за свежесваренным кофе. Хозяин 'Королевского льва' всякий раз, как только Диджле начинал его готовить, норовил хитростью выспросить у него рецепт этого напитка и подсылал слугу подсмотреть, как у османа получается такой аромат, сбивающий с ног. Он рассчитывал подавать его знатным господам и богатым путешественникам, если тех еще каким-то чудом занесет в эти глухие края, и изрядно обогатиться. Диджле это не нравилось. Если бы он попросил, как достойный человек, осман бы не отказал ему, но лукавство жадного богача вызывало у Диджле только презрение. Он шуганул слугу, который с полуприкрытыми глазами склонился над кофейником и вдохновенно нюхал запах кофе, забрал сверток и кофейник и отправился наверх.
   - Что это? - спросил Йохан с набитым ртом, как только осман вошел. Сверток не укрылся от его взгляда, и Диджле смутился. Он поставил кофейник на табурет, еду - на пол и разлил кофе по чашкам, чтобы поднести к столу названного брата одну из них. Сам осман уселся на полосатый половичок, на котором всегда принимал пищу, взял одну из лепешек, и только тогда ответил:
   - Это еда. Подумал, в тюрьме голодно. Можно отнести ее англичанину.
   мОн впился зубами в лепешку, чтобы больше ничего не отвечать. Йохан задумчиво взглянул на него, потом на сверток, опустив чашку с кофе, который только собирался выпить, и неожиданно сказал:
   - Удивительно. Знаешь, глупые люди склонны считать, что человек иной крови, веры или народа изначально создан Богом ущербней. Я буду рассказывать им о тебе, чтобы они устыдились и вспомнили о христианских заветах.
   Диджле густо покраснел, но промолчал. Похвала казалась ему незаслуженной.
   - Ты устыдил и меня, - продолжил Йохан. - Пожалуй, надо действительно передать ему еды. В тюрьмах разносолами не кормят - это я хорошо знаю.
   Когда он успел узнать о тюрьмах, Йохан не стал пояснять, а Диджле - спрашивать. После завтрака осман отправился с запиской от хозяина в дом капитана, чтобы узнать, может ли тот принять барона фон Фризендорфа по важному делу. Солнце затянуло бледными, полупрозрачными облаками, начался мелкий дождь, и Йохан порадовался. Несколько дней он пообещал давать уроки фехтования сыну одного из местных дворян, который был по уши влюблен в Софию фон Виссен, одновременно мечтал о военной карьере в дальних странах и вдохновился шутливой дуэлью между бароном фон Фризендорфом и его отцом, проведенной больше для развлечения дам, но теперь можно было с чистой душой отложить учение. Под крышей в этом городке можно было фехтовать лишь в судебном зале ратуши, где ежегодно проводился рождественский бал для горожан, но для этого надо было заплатить кругленькую сумму на городские нужды. Йохан не был готов к таким расходам, а карманных денег его ученика не хватило бы даже на влашскую хибарку.
   Пока Диджле не вернулся, Йохан принялся за чистку оружия. К этому делу он относился серьезно, как осман к ежедневным молитвам. Годы странствий приучили к простой мысли: бей первым и будь уверен, что оружие тебя не подведет. Сабля была уже далеко не новой, с зазубринами на клинке, и в каком-то смысле он получил ее в наследство. Еще в прусской армии тяжело захворавший товарищ просил после его смерти передать семье все, что у него осталось: нательный крест, немного денег, одежду и оружие. Но когда через несколько месяцев Лисица все-таки добрался до нужного города, оказалось, что единственный сын друга упал зимой в прорубь и в несколько дней сгорел от лихорадки, а несчастные его дед и бабка собрались вниз по реке продавать свой нехитрый скарб, но лодка перевернулась, и никто из людей не спасся. Целая семья нашла свою смерть от воды! Почему Бог так распорядился, Лисица не знал и не мог догадаться. Деньги и одежду он отдал местной церкви на нужды больных и нищих, крест прикопал на скромной могиле сына и жены товарища, а саблю и кинжал с памятной гравировкой оставил у себя. Кинжал украли в Вене во время одной из попоек, а саблей Йохан дорожил - одна из немногих вещей, не считая креста, отданного Анне-Марии, к которой он был привязан; из тех вещей, что накрепко связывали его с прошлым. ***
   Хлопнула дверь, и он, не поднимая головы, спросил:
   - Ну что? Отнес?
   - Боюсь, что нет, - послышался звонкий голос баронессы фон Виссен, и Йохан вздрогнул. Девушка была закутана в темный полупрозрачный платок, чтобы нельзя было разобрать ее лица. За ее спиной стояла служанка и с жадным интересом глазела на скромную обстановку баронского жилища.
   - Простите меня, милый барон, что я так ворвалась, пока вы не одеты... - Глаза Софии с любопытством следили за каждым его движением, и Йохан действительно почувствовал себя раздетым. Он снял саблю с колен и спешно намотал шейный платок. - Но мне очень нужна ваша помощь.
   - Что-то случилось с вашим дядей? С баронессой Катоне?
   София покачала головой.
   - Я узнала, что господина Уивера считают убийцей, - торжественно сказала она и с вызовом посмотрела на Йохана.
   - Но причем здесь я?
   - Во-первых, вы хорошо знакомы, - она загнула указательный палец. - Во-вторых, я знаю, что вы многое можете. В-третьих, вы - единственный, кто не верит в его виновность...
   - Послушать вас, так вы хотите, чтобы я похитил его из замковых подвалов.
   София потупилась.
   - Для начала надо выяснить подробности, - наставительно сказал Йохан. - Я не знаю ничего, что случилось в тот вечер. И вы не знаете ничего, кроме слухов. Может быть, обвинения не состоятельны...
   - Вы ужасный зануда, - упрекнула его баронесса, точно они были давным-давно женаты, и Йохан приподнял бровь.
   - А вы заботитесь об убийце и наносите компрометирующие вас визиты.
   - Я же со служанкой, - легкомысленно заметила София. - Просто мистер Уивер такой милый, и ему столь многое пришлось пережить... Я не могу оставить его в беде.
   Йохан вздохнул. Девичья самоотверженность вызывала восхищение, но баронесса не понимала, к чему могут привести ее неразумные действия. Она точно шла по узкой тропинке, по каждую сторону которой клубилась тьма, и ежеминутно рисковала оступиться и упасть. Удивительно, как ей удалось прожить семнадцать лет на этом свете и не попасть в беду по собственной воле.
   - Скажу вам честно, я намеревался идти к капитану, - неохотно признался Йохан, и София просияла. - Я расскажу вам, что узнаю. Но на вашем месте я бы держался подальше от тюрем и подозрительных людей.
   Девица заулыбалась и спустила черную ткань на плечи, покрытые шелковой косынкой. Все наставления она явно пропустила мимо ушей, стоило только поглядеть на ее ясное лицо.
   - Если бы не баронесса Катоне, - воскликнула она, повторяя давние слова, - я бы в вас влюбилась, барон. Так жаль, что вы лютеранин, а не католик! Замолвите словечко у капитана обо мне. Я бы хотела передать мистеру Уиверу еды и вещей собственноручно... Можете сказать, что у нас с ним амурные страсти. Говорят, так можно разжалобить и стражу, и самого капитана фон Рейне!
   Ее глаза были чисты и невинны. София не стеснялась служанки, совсем забыв о том, что слуги частенько болтливы и держат ушки на макушке; она не думала о слухах, которые поползут, если Йохан даже намекнет на возможную связь, она не думала о своем имени, которое, несомненно, будет измарано после подобных подозрений, или, скорее, она полагала, что ее знатный род - будто щит против дурных слов и мыслей. Бедная, наивная и одинокая девочка! Да господин фон Бокк прикажет ее выпороть и запрет дома на все оставшиеся дни, если узнает о ее приключениях и фантазиях, и осуждать его за это не стоит.
   - Доверьтесь мне, - в конце концов ответил Йохан. - И не надо никому говорить про свои христианские порывы. У вас доброе сердце, но по моему опыту - любой хороший поступок можно истолковать превратно.
   Он хотел добавить, что свидания обещать не может и не будет, но вовремя остановился. София могла понять его слова как призыв действовать самой, а Йохану того не хотелось.
   - Я опять у вас в долгу, милый барон, - она присела в реверансе. Служанка открыла рот, жадно прислушиваясь к разговору. - Как мне вас отблагодарить?
   - Будьте почаще рядом с баронессой Катоне. Поддерживайте ее и берегите, - уклончиво заметил Йохан.
   София покорно склонила гладко зачесанную напудренную головку. Она благодарно и понимающе улыбнулась, вновь закрыла лицо тканью так, что остались только глаза, и служанка протянула ей маленькую треуголку, расшитую кружевами. Надевать ее баронесса не спешила.
   - Надеюсь, вы придете к нам сегодня вечером? Я буду вас ждать и потому не прощаюсь.
   Не дождавшись его ответа, она выскользнула из комнаты. Служанка исчезла следом за ней, после того, как получила в руки крейцер за молчание, и Йохан вытер ладонью пот со лба. Разговоры с Софией напоминали переноску бочонка с подмоченным порохом; никогда не угадаешь: взорвется он или останется цел. Хорошо бы она и в самом деле не отходила от Роксаны Катоне, а заодно приглядывала за ее Цепным Псом.
   Диджле вернулся с известием неприятным, но ожидаемым. Капитан очень сожалел, что не может пригласить барона Фризендорфа на обед, но предлагал поужинать вместе с ним. Фон Рейне редко бывал в свете, поскольку успел заслужить святую ненависть большинства дам. Вместо того, чтобы оказывать предпочтение кому-то из них, он завел себе любовницу-цыганку, и говорили, что даже собирался обратить ее в католическую веру и жениться. Почти все женщины единодушно осуждали его, делая вид, что нисколечко не ревнуют, а мужчины завидовали, хоть мало кому в городе удалось даже мельком взглянуть на смуглую красавицу. Она была так по-восточному скромна, что, подобно турчанке, избегала чужого внимания.
   Осман был мрачнее тучи, и Йохан понял, что тот не избежал встречи с Софией. Он не стал ни о чем расспрашивать и отпустил Диджле до вечера, чтобы он смог развеяться от тяжелых мыслей, а сам в одиночестве отправился на верховую прогулку к тайнику; деньги подходили к концу.
   К фон Рейне он приехал раньше назначенного времени, и капитан еще не вернулся со службы. Неразговорчивый конюх принял у Йохана коня, чтобы отвести в денник, и Диджле со своей лошадкой последовали за ним. Осман все еще избегал других слуг, а они настороженно относились к нему, особенно после случая с пьяным лавочником, который пытался избить его тростью, если он не согласится прочесть 'Pater Noster'. Тогда Диджле вырвал оружие из его рук и прилюдно сломал его; дело чуть не кончилось побоищем, и Йохану пришлось разгонять разъяренных мастеровых плеткой, а потом бросить им кошелек, набитый золотом и серебром, чтобы те не вздумали жаловаться. Обиженный лавочник, стоило только Йохану увести Диджле, готового защищать честь и веру до последней капли крови, орал на всю улицу, что подаст челобитную капитану и ландрату, чтобы всех иноземцев выгнали из города, и поносил немцев последними словами, но в следующие дни при встречах держался тихо и почтительно.
   В гостиной капитана ярко горели свечи, и когда старый слуга ввел гостя в комнату, Йохан заметил, что в двери напротив застряла шелковая ленточка от женского платья. Похоже, он застал полюбовницу капитана врасплох, и она бежала, точно лань от охотника, прищемив подол платья. В середине алой ленточки мерцала жемчужная бусина, и как только Йохан остался один, он поднял ее и положил на софу, чтобы хозяйка долго не искала пропавшую драгоценность. Гостиная была обставлена скромно, скромнее, чем положено капитану батальона гренцеров, повелевавшему целым городком - два портрета и пейзаж на обшитых деревом стенах, потемневшие, выцветшие от времени так, что не видно было ничего, кроме бледных неясных пятен; столик для игры в триктрак, софа, на которой в беспорядке лежали несколько тоненьких книжек с детскими сказками и стишками, и пяток стульев, набитых конским волосом, выстроившиеся в ряд вдоль стены, как почетный караул. У одного из них была обгрызена ножка.
   Пока Йохан ждал, от нечего делать он листал книги. Одной из них оказался французский сборник, изданный в Париже этой зимой, все прочие привезены из Вены и Берлина. Йохан мельком удивился; выходило так, что темная ведьма-цыганка, о которой шептались в душных гостиных, была не только грамотной, но и образованной, раз могла читать на двух языках и выписывать книги. Вряд ли этим занимался сам капитан: не военное это дело. Хотя с другой стороны фон Рейне ничуть не напоминал типичного вояку, во время разговора с ним можно было забыть о том, что вокруг простираются дикие горы, заселенные влахами и беглецами из Порты, так неспешно он вел беседу о вещах заумных: о механике веры, о будущем Империи, о прошлой войне, о науках, о собственных экспериментах в физике, и говорил не так, как принято среди болтунов, которые желают лишь огорошить кругозором и широтой отсутствующей мысли. Тем непонятней было, отчего этот человек остался здесь, а не в родовом поместье у истоков Рейна или при дворе императора, который, по слухам, благоволил людям образованным и умным, несмотря на свой пылкий и деспотичный нрав; капитан так же подходил этим глухим местам, как трон - землянке нищего.
   Фон Рейне явился лишь через час, уставший и весь в грязи. Он извинился за долгую задержку, но, кажется, был рад гостю; правда, оставил Йохана еще на какое-то время, чтобы переодеться, пока накроют ужин.
   На большом столе стояли всего два прибора, и дальний край терялся в сумерках. Из-за дождливого дня слуга растопил печь, чтобы разогнать сырость в столовой, которой, похоже, пользовались не так часто.
   - Неужели ваша дама не хочет поужинать с нами? - поинтересовался Йохан. После замеченного ему было интересно взглянуть на цыганку и поговорить с ней.
   Капитан не разгневался, как мог бы другой на его месте, услышав столь бестактный вопрос, наоборот, лицо его прояснилось.
   - Чаргэн очень стеснительна с незнакомцами, - сказал он. - Я бы хотел, чтобы она выходила в общество, но не вправе принуждать ее. Тем более, гости в мой дом теперь ходят нечасто, и то обычно по делам. К сожалению, местные дамы не приняли ее - я могу их понять - но она находит утешение и успокоение в воспитании Лидии-Кристины, моей дочери.
   - А вы не боитесь, что она может делать это с умыслом? О цыганах говорят разное, и в некоторых краях они известны тем, что похищают детей, чтобы воспитывать в своей языческой вере.
   - Вам ли не знать, барон, что различия в вере не делают человека зверем? - вопросом на вопрос ответил фон Рейне. - И вам ли не знать о преградах между мужчиной и женщиной в виде слухов и сплетен?
   Слуга принес жаркое в подогретых тарелках, и еда избавила от необходимости продолжать этот разговор. Не так давно Йохан сам говорил Диджле о закосневших людях, и неожиданно оказался сам одним из них. Неприятно было глядеть на себя со стороны, тем более, чужими глазами; пусть он и играл роль, но неожиданно она оказалась тяжела и неладно скроена. Ужин по большей части прошел в молчании, и только, когда слуга подал ром со сливками и убрал со стола, капитан сделал пригласительный жест пересесть в кресла поближе к очагу.
   Йохан чуть распустил тугой шейный платок и расстегнул жилет, чтобы было удобней: ужин не отличался спартанской простотой и монашеской аскезой. Капитан без улыбки наблюдал за ним.
   - Теперь можно перейти к делу, - сказал он. - Я ведь верно понимаю, что вы не воспылали ко мне дружескими чувствами, но пришли с какой-то целью?
   - Совершенно верно, капитан, - Йохану не хотелось отрицать очевидное. - По правде, сегодня мне повезло встретиться с одним из ваших лейтенантов. Он обыскивал комнату англичанина.
   Фон Рейне кивнул. По его лицу было видно, что он знал о злосчастной встрече.
   - Так вот, в свое время англичанин показывал мне записи, которые вел во время путешествий, - продолжил Йохан. - Большая научная работа! Рисунки птиц, описание их видов, в том числе очень редких, которых нет в Европе. Как человек, который ценит чужой труд и желает любой науке процветания, я бы хотел, чтобы они не пропали. Если англичанин виновен, я бы передал их в Лондон или отдал другому ученому, который мог бы приобщить эти наблюдения к тем, что уже существуют.
   Он выдохся, пока проговорил эту длинную фразу, и взял запотевший бокал с ромом. Поверх плавал толстый слой пены из взбитых сливок, посыпанный молотым кофе. Десерт пах странно, и Йохан с опаской его попробовал. Ром потерял резкий привкус и напоминал больше сладкий лимонад, зато сливки оказались крепче в несколько раз.
   - Поразительная тяга к науке, - капитан говорил медленно. - Ведь вы, насколько я знаю, науками не интересуетесь?
   - У меня не было возможности им глубоко учиться, - возразил Йохан. - Сейчас глупо вновь браться за грифельную доску, тем более, при такой жизни. Если бы я сидел на одном месте, то наверняка последовал бы вашему примеру. Вы ведь тоже не ученый, но военный, однако тратите время на физические опыты.
   - Я мог бы отговориться, что это помогает в артиллерийском и фортификационных делах, если бы слышал в вашем голосе осуждение, - парировал капитан. - Но вы правы, я делаю это по зову души, как и некоторые мои друзья много лет балуются историческими и философскими трудами. Поверьте, я с уважением отношусь к чужим занятиям. Я видел записи вашего друга.
   Йохан хотел возразить, но промолчал под внимательным взглядом капитана. В конце концов, не так уж и важно, что считают другие, если под таким соусом он сможет встретиться с Уивером.
   - И что вы скажете? - вместо этого спросил он.
   - Если бы я был по натуре таков, каким желает меня видеть мой лейтенант, я бы немедля приказал бросить вас в тюрьму, - без улыбки ответил капитан. Он не притронулся к своему десерту. - Вы выбрали неудачное время ходатайствовать за англичанина. Уверен, вы намеревались попросить свидания с ним.
   - Не буду лукавить, - Йохану опять пришлось отступить перед проницательностью капитана. - Да. Собирался. Его друзья беспокоятся и не верят в его виновность. Он не из тех людей, кто способен на убийство из корысти или мести.
   - Тем не менее, никто, кроме него, не мог этого сделать.
   - Пропавший Пройссен?
   - Мы нашли его окровавленную одежду, - медленно ответил фон Рейне. - Почти нет сомнений, что он тоже мертв.
   - Сомнений не будет только тогда, когда найдут его тело! Мне он казался куда как подозрительней, чем господин Уивер.
   - Да? Отчего же?
   - Я встречал его раньше, - медленно ответил Йохан. - Не в самом хорошем обществе.
   - Значит, и с ним вы были знакомы? - вкрадчиво уточнил капитан.
   Вопрос покоробил Йохана. Он чуял, что с каждым вопросом фон Рейне подталкивает его в ловушку, которая может захлопнуться за его спиной.
   - Мир тесен, - подтвердил он беззаботно. - Не думал встретить его здесь.
   - В нашей глуши ваша встреча, барон, выглядит еще удивительней.
   Йохан напрягся, лихорадочно перебирая возможные возражения, но капитан прикрыл глаза и приказал слуге принести вина, точно потерял интерес к этому разговору.
   - Честно говоря, - осторожно заметил Йохан, когда получил в руки бокал с терпкой жидкостью, - я не понимаю, какое отношение имеют мои знакомства к просьбе навестить англичанина и сохранить его бумаги. Я не собираюсь мешать вашему расследованию, мне всего лишь хочется немного облегчить его жизнь. Я согласен заплатить, чтобы его лучше кормили и обращались достойно, или передавать еду и разрешенные вещи... Без запеченных в пироги веревок и ножей.
   - Если вы столь филантропичны, то могли бы помочь деньгами школе для неимуших и влашских детей, которую собирается открыть учитель Линцер.
   - Я с радостью сделаю и это, - с досадой ответил Йохан. - Пусть я не так богат, но никто не скажет, что мне жаль денег на хорошие дела.
   - Вы слишком запальчивы, барон. И неосмотрительны. Я отдам вам бумаги англичанина, которые мне удалось прочитать, с тем, чтобы вы никому их не передавали и вернули мне по первому требованию. Свидания обещать не могу. Господин Уивер после допроса не в том состоянии, чтобы принимать гостей.
   - Его сильно пытали? - тихо спросил Йохан.
   - К сожалению, мои люди немного переусердствовали, - капитан нахмурился. - Но и ваш друг вел себя, не подумав. Не стоило подписывать протокол именем Святейшего папы Климента Четырнадцатого... Это оскорбило добрых католиков не меньше, чем осквернение имени любой августейшей особы. Вам, наверное, трудно это понять, барон, но вы должны знать, что с религией, особенно среди людей простых, шутить не стоит. Еду передать можете - тюремной страже. И советую прибавить что-нибудь лично им в карман, чтобы пища дошла до господина Уивера. Увы, ничто так хорошо не заставляет переменить отношение к заключенным, чем серебряный талер с профилем императрицы, и никакие наказания этого не изменят.
   Если даже сам капитан признавал, что стражу можно подкупить, то дела здесь шли из рук вон плохо. Что уж говорить о воровстве выше! Йохан заглянул в бокал с вином и, не поднимая глаз, спросил:
   - Деньги на школу я должен отдать вам?
   - Нет. Можете довериться учителю и спросить с него отчет, куда они будут потрачены. Он - честный человек и распишет вам все траты, вплоть до последнего хеллера. Впрочем, если вы не доверяете ему, то можете помочь делом и вещами. А за бумагами зайдите завтра в мою канцелярию. Я предупрежу секретаря.
   Он замолчал, и Йохан тоже не торопился продолжать разговор. Он чувствовал себя опустошенным, как будто капитан перетряхнул его наизнанку, чтобы вызнать все тайны.
   - Надеюсь, я ответил на все ваши вопросы, - закончил фон Рейне. - И мой вам совет - живите честно и не замышляйте дурного. Мне не хотелось бы встретиться с вами в ином месте.
   В его спокойных глазах Йохан не смог ничего прочесть и поневоле восхитился умом противника. Вскоре они распрощались, внешне оставшись добрыми знакомыми, но ясно было, что фон Рейне взял его на заметку. Доверять ему не стоило, это ясно, но все же Йохан собирался сходить к нему еще раз с просьбой навести сведения о некоторых подозрительных людях.
   Конюх капитана проводил их почти до дома, освещая путь закопченным фонарем, и ночная мошкара длиной вереницей кружилась в ярком свете. Йохан дал слуге монетку на дорогу, и только, когда они вернулись к себе, вкратце пересказал Диджле о судьбе англичанина. Осман слушал его, поджав губы, и хоть ему не понравилась мысль, что придется идти в тюрьму с передачей, отказываться он не стал.
   Потекли долгие дни, наполненные унынием и бездельем. Август сменился сентябрем, затем незаметно наступил октябрь, прошли праздники и ярмарки, но толком ничего не изменилось и не прояснилось, и Йохан злился на себя, что так глупо влип в эту историю. Уехать он не мог, слово, данное капитану, держало его крепче привязи. Он не отступился от обещания и дал денег на злосчастную школу. Учитель действительно оказался честным носатым малым и долго рассказывал о пользе просвещения, и о том, что в столице ходят жаркие дебаты, нужно ли строить школы за государственный счет. К своему удивлению, Йохан узнал, что капитан фон Рейне дал чуть ли не половину необходимой суммы и позаботился о том, чтобы выписать еще учебников, а заодно договорился в ландрате, чтобы для школы выделили земельный участок. Это ломало сложившуюся картину о взяточнике, но и представляло капитана в более опасном свете.
   Уивер по-прежнему сидел в тюрьме. Его дело застопорилось из-за того, что он был иностранным подданным, и капитан вел бесплодную переписку с английским послом в Вене - тот просил выдать ему заключенного, чтобы судить его по британским законам, капитан же просил его приехать сюда, отчего посол неизменно отказывался. Скандал вокруг ареста Уивера все ширился, и в ноябре, если сильный снегопад не заметет дорог, ждали самого наместника этих земель, графа фон Ауэрсбаха, вместе с командующим полка, квартировавшим далеко на западе отсюда. Никто не знал, приедут они миловать или казнить, и на всякий случай местный свет готовился к роскошному приему гостей.
   Баронесса Катоне появлялась на людях все реже и старательно игнорировала Йохана. Цепной Пес время от времени таинственно исчезал на несколько дней, но все попытки проследить за ним и узнать, куда он подевался, терпели крах. Из канцелярии капитана украли документы, изъятые из дома убитого Пройссена. Хоть в этом и обвинили местного пьянчужку, который заявил, что ничего не помнит, но, кажется, сдал бумагу заезжему старьевщику вместе с ворованными лохмотьями, Йохан был уверен, что без Герхарда Грау здесь не обошлось. Больше всего досталось секретарю капитана, который лишился места из-за собственной нерасторопности, и рядовым, что охраняли в ту ночь канцелярию, каждому из них всыпали по несколько палок.
   Единственным, кто в эти унылые дни был счастлив и доволен жизнью, оказался Диджле. Он прилежно учился, вновь обрел чувство собственного достоинства и неожиданно для Йохана воспылал нежными чувствами к юной сиротке-служанке, которая делала грязную работу в доме фон Бокков. Девочка, правда, была беленькой, как сметана, симпатичной, как полевой василек, и пугливой, как лань. Кажется, она отвечала Диджле взаимностью, но осман не решался даже лишний раз посмотреть на нее и отчаянно отвергал все предположения о своей симпатии. Работал он теперь еще усердней, и Йохан прибавил ему жалованье.
   София исправно присылала каждый день служанку, с вещами и едой для Уивера. Все ее рассказы при встрече сводились к страданиям баронессы Катоне, что та осунулась, побледнела и, кажется, от душевной боли начала слишком часто прикладываться к бутылке. Из ее слов Йохан только удостоверился в том, что Герхард Грау держал хозяйку в ежовых рукавицах, и ему невольно хотелось спасти баронессу или хотя бы узнать - одобряет ли она темные дела своего подопечного.
   Случай представился неожиданно, на одном из обедов у господина фон Бокка. Среди гостей в тот день был приезжий француз, месье Годбе, с ручной обезьянкой, одетой по последней моде в расшитый золотой нитью узкий синий камзол, кружевную рубаху, старомодный кудрявый паричок и кюлоты на пуговках. Месье Годбе дворянином не был, однако был принят в обществе, благодаря своим знакомствам при берлинском и венском дворе, где он рисовал портреты знатных вельмож, чуть-чуть подражая легкости и игривости Пуссена. В эти края его занесло случайно - он ехал из Люблина, чудом избежав местных волнений, в Темешбург за выгодным заказом и сильно сбился с пути после Клаузенбурга. Месье Годбе намеревался отдохнуть несколько дней в хорошем обществе, прежде чем вновь отправиться в унылое и дождливое путешествие мимо осенних сел и мрачных приграничных городов, но его отдыху сильно мешали местные дамы, большинство из которых желало получить свой портрет. Из художников в городе был лишь местный самоучка-гравер, который чудно копировал существующие рисунки, но испытывал ужасное бессилие, когда ему приходилось рисовать самому. Это не мешало ему утверждать, что не сегодня-завтра он намеревается поехать в Рим учиться живописи и наслаждаться ужасом среди дам и господ.
   Господин фон Бокк тоже не желал, чтобы француз покидал их. Он ежедневно выдумывал новые развлечения, стараясь превзойти сам себя, и даже баронесса Катоне вышла из своего заточения, став еще очаровательней, чем прежде. К негодованию Йохана, удивительному для него самого, и ревнивой ярости прочих дам, месье Годбе не отходил от нее ни на шаг, когда их наконец-то представили друг другу. Мартышка, которого звали человеческим именем Жанно, тоже не избежал мук ревности, и после того, как во время послеобеденного свидания своего хозяина с Роксаной Катоне оборвал с платья баронессы все ленты, месье Годбе начал сажать Жанно на привязь, где тот сидел, нахохлившись, точно старик перед сном.
   Это было поразительное создание! Он мастерски пользовался вилкой, сидел за общим столом на обедах и ужинах, причесывал свои седые бакенбарды особым гребешком от блох, носил очки и показывал фокусы, как то: открывал книгу на странице, которую загадывал любой из присутствующих, виртуозно отпирал замки пальцами, находил потайные ящики... Господин фон Бокк со смехом советовал месье Годбе отдать Жанно на попечение грабителей, поскольку мартышкины таланты гибли без применения. Француз натянуто улыбался и говорил, что грешно пользоваться отсутствием разума у Божьей твари, будто принимал шутку всерьез.
   В тот день Йохану выпало сесть между Жанно, крепко привязанным на три узла к стулу, и баронессой Катоне, которая холодно отворачивалась от него всякий раз, как только Йохан пытался с ней заговаривать. Из-за пренебрежения своей собеседницы он заскучал и от нечего делать, пока все слушали рассказы француза о путешествии, глядел на то, как мартышка тщится освободится от привязи. Никто не обращал на Жанно внимания, даже слуги, которым следовало бы следить за порядком, оказались захвачены рассказом. Пока Йохан размышлял, стоит ли обратить внимание хозяина на поведение его питомца, Жанно догадался сорвать с себя шейный платок и камзол, набил рот виноградом и резво поскакал по столу, целясь в высокую прическу госпожи фон Бокк. Дамы завизжали, как будто он превратился в крысу, господа вскочили, а месье Годбе растерялся и повторял только, чтобы Жанно не поранили и не боялись, если он укусит. Его слова не прибавили слугам храбрости, и они медлили хватать непокорное животное. Жанно же, точно сообразив, чего перепугались люди, перевернул супницу, сел посреди стола и оскалился, метко бросая в гостей фруктами.
   - Сейчас я его приманю, - наконец пообещал француз и смело протянул руку к мартышке. Он тут же поплатился за свое безрассудство и уже через несколько мгновений зажимал след от укуса носовым платком, изрыгая французские проклятья. Жанно, точно последний солдат разбитой армии, который, как известно, никогда не сдается, торжествующе оглядывался по сторонам, угрожающе приподнимая верхнюю губу.
   Йохан стряхнул со стола тарелки с едой, получив негодующий возглас баронессы Катоне, на платье которой пришлось большая часть салатов и жаркого. Он еще успел удивиться, что она не отошла и не забилась в угол, как большая часть дам, но размышлять об этом было некогда - когда Жанно обернулся к ней, Йохан накрыл его скатертью, пакуя, точно сверток. Обезьяна пыталась кусаться и жалобно кричала, как котенок, которому прищемили хвост, и месье Годбе почти вырвал ее из рук у Йохана и умильно засюсюкал с Жанно. Господин фон Бокк тяжело опустился на стул, чтобы дрожащей рукой вытереть с лица пот.
   Столовая представляла собой поле боя, и госпожа фон Бокк, квохча, точно курица, повела дам прочь, пока слуги будут убираться, и только София взяла под руку баронессу Катоне, чтобы проводить ее переодеться, и заговорщически подмигнула Йохану. Мужчины потянулись в кабинет хозяина, и последним ушел казначей, который столь трагически качал головой, будто платить за разгром придется ему.
   Йохан заколебался. С одной стороны, правила чести диктовали немедленно предложить фон Бокку компенсацию за разбитую посуду и перепачканную скатерть, с другой - подвернулся удобный случай застать баронессу Катоне одну, пока София со служанкой баронессы подбирают ей платье. Честь и любопытство боролись недолго, и Йохан решительно отправился на поиски Роксаны, которая наверняка была в комнате у Софии.
   Он не ошибся. Баронесса сидела в кресле у окна, вытянув стройные ноги так, что из-под платья виднелись узкие лодыжки. Она сокрушенно рассматривала испорченный подол, брезгливо стряхивая с него ошметки соуса. В этот послеобеденный сумрачный час здесь царил полумрак, и Йохан тихо вошел внутрь, прикрыв за собой дверь. Петли еле слышно скрипнули, но Роксана не подняла головы; тем неожиданней было, когда она заговорила.
   - Я готова остаться в одной рубашке, но это платье следует застирать, как можно быстрей! Оно мне так нравится... Перешивать его - кощунство.
   - Я могу вам помочь, баронесса, - Йохан хотел избежать привычного игривого тона и говорить серьезно, но рядом с Роксаной это было почти невозможно.
   Она уставилась на него, гневно сжав губы, и Йохан почти физически почувствовал ее ненависть.
   - Вы умеете шить? Как мило, - баронесса ответила ему в лад. - Я смотрю, вы не оставили своих привычек входить без спроса. Карета, чужая комната... Вы - наглец! А если бы я отошла уединиться с бурдалу?
   - Я бы подержал его для вас.
   Роксана сощурилась.
   - И получили бы душ из его содержимого. Вы совсем обезумели и преследуете меня!
   - Врачи говорят, урина полезна для здоровья и внутрь, и в притираниях, - Йохан спохватился: разговор стремительно уходил в иные края. Баронесса неожиданно всхлипнула и закашлялась, прикрывая рот кружевами на рукаве. - Впрочем, я пришел к вам не для того. Мне нужно поговорить о вашем слуге.
   - Он все-таки выпорол вас, как собирался на дороге? - поинтересовалась баронесса, после того, как уняла кашель. - Можете не жаловаться. Вы этого вполне заслужили своим назойливым поведением.
   - Вы ошибаетесь. Вы давно его знаете?
   - Он служит моей семье много лет, - Роксана надменно подняла бровь. - Честнейший человек. Преданный, точно сторожевой пес.
   - Тогда вы будете удивлены, когда за вашим слугой придут гренцеры, чтобы отвести его в застенок.
   - Что? - неожиданно тихо спросила баронесса и оставила злосчастное платье в покое. - Вы сошли с ума... Притворяетесь бароном, преследуете меня, теперь клевещете на моего слугу! Вы невыносимы в своей амурной страсти, и вам не на что надеяться. Поэтому оставьте свои попытки меня запугать или соблазнить.
   - Вы всегда все сводите к страсти, - с досадой заметил Йохан. - Вашего слугу видели, когда он пытался ограбить чужой дом.
   - И кто же его видел? Почему эти честные люди не пошли к капитану?
   - Наверное, потому что дорожат вашей честью. И беспокоятся, что с вами что-то случится. Эти люди полагают, что вы можете быть пленницей у негодяя.
   - Тогда они просто болваны, - фыркнула баронесса, но Йохану показалось, что она забеспокоилась. - Мне ничего не грозит и со мной ничего не случится. Зарубите себе на носу, что ваши блеклые попытки склонить меня к связи с вами смешны, и придумайте что-нибудь поувлекательней. А теперь убирайтесь отсюда, пока я не позвала слуг!
   Она резко встала, забыв о том, что уже распустила шнуровку платья, и покраснела от негодования, когда пришлось ловить рассыпающийся лентами лиф, под которым белел корсет.
   - Это вы... Вы негодяй! - выпалила Роксана в лицо Йохану. Она отвернулась от него, надменно вскинув голову, и почти бегом подошла к выходу. Йохан обогнал ее и услужливо распахнул перед баронессой дверь. Роксана еще раз обожгла его гневным взглядом и поспешно вышла в коридор.
   Баронесса забыла свой веер в кресле, и Йохан взял изящную вещицу в руки. С легким шуршанием тот раскрылся, и на тонкой китайской бумаге показался закатный пейзаж с развалинами. На белой костяной ручке был вырезан гербовой вензель: пес, положивший лапу на щит с готической буквой 'К'. От веера пахло розовым маслом и духами, и почему-то Йохану стало тревожно за Роксану Катоне. С ее красотой она могла давным-давно выгодно выйти замуж, воспитывать детей и вести жизнь достойную, а не тратить время во влашской глуши. Несмотря на все ее уверения и отговорки, он не сомневался: Роксана прекрасно знала, чем занимается ее слуга, и подыгрывала ему изо всех сил, то ли из страха, то ли из алчности. Баронесса была права в одном. Она манила его, как женщина, и Йохан хорошо понимал, что не сможет причинить ей вреда, словно Роксана накинула на него невидимую уздечку. Это могло привести к неприятностям, особенно, если Герхард Грау решит навестить его после сегодняшнего разговора. Вряд ли баронесса промолчит, и коль так, придется быть готовым, чтобы встретить Цепного Пса во всеоружии.
   В коридоре он столкнулся с Иеронимом Шварцем, поддерживающим под руку расстроенную Софию фон Виссен. Юноша лукаво взглянул на него, будто был свидетелем разыгравшейся в комнате трагикомедии. За ними следовала служанка, хмурая, как гренадер с похмелья.
   - Баронесса Катоне уехала, - сообщила печально София. - А я так надеялась, что она останется на ужин. Месье Годбе хотел проводить ее, чтобы сделать наконец обещанные наброски, но она чуть не расплакалась, и он, бедняжка, страшно растерян. Жанно покусал любимого дядюшкиного слугу, и дядюшка теперь рвет и мечет. А вы останетесь на вечер, барон?
   - Боюсь, что нет, - Йохан покачал головой. - Я хочу возместить господину фон Бокку его расходы, чтобы он хоть чуть-чуть утешился. Пожалуй, сегодня я предпочту более тихое времяпровождение.
   - Вы поразительно щедры, барон, - заметил Шварц. - Всякий раз я удивляюсь, откуда вы берете деньги на ваши расходы? Неужели вы так много привезли с собой? Мне кажется, и весточки из дома вам до сих пор не приходило, не говоря уже о деньгах.
   В его словах слышался явный намек. Пронырливый малый до сих пор молчал об их первой встрече, видно, опасаясь, что его подозрительные связи выйдут наружу, но уколоть своим знанием не брезговал.
   - Я мало трачу на себя, - возразил ему Йохан. - Гораздо больше внимания заслуживают иные люди. И это не ваше дело, господин Шварц, считать деньги в чужом кармане. Швеция - богатая страна, и почти каждый наш дворянин за границей способен собирать коллекции искусств и редкостей, жаловать деньги школам и театрам, содержать любовниц и наслаждаться жизнью.
   Шварц натянуто улыбнулся, но положение спасла София. Она защебетала о своем путешествии и приключениях в столице, а потом поторопила Йохана идти, чтобы задобрить господина фон Бокка, пока дядюшку не хватил удар.
   На дворе опять моросил дождь, и лицо кололо под резким осенним ветром. Диджле беспокойно ждал Йохана внизу, то и дело ежась от холода; он даже надел белый лакейский парик, чтобы прикрыть уши, и его смуглое лицо посерело.
   - Надо бы сшить тебе теплый плащ, братец, - заметил Йохан и помрачнел. До слов Шварца он не задумывался, как выглядят со стороны его таинственные финансовые дела. Деньги грабителей счастья не принесли, наоборот, оказались опасной ловушкой. ***
   По дороге домой он рассказал Диджле, что надо держать ухо востро - нежданный гость мог явиться в любое время. Осман заверил, что оружие всегда при нем, и он не побоится пустить его в ход, но Йохан знал, что рядом с Герхардом Грау Диджле всего лишь неразумный щенок, которого легко обмануть.
   Тем не менее, теперь лишь стоило увидеть движение в стороне, услышать подозрительный шорох, и Диджле бдительно замирал, превращаясь в слух. Из предосторожности Йохан принял приглашение господина Шенберга, отца юного Николауса Шенберга, мечтающего об искусстве фехтовальщика, пожить их в доме, пока идут занятия. Конечно, это значило, что хозяин не желал платить денег за уроки и счел, что еды и крова будет достаточно, но Йохан не был на него в обиде, разве что баронесса фон Виссен приходила теперь редко, как того требовали приличия.
   Герхард Грау не давал о себе знать. Иной глупец подумал бы, что Цепной Пес испугался и зализывает раны, но Йохан полагал, будто тот выжидает и успокаивает бдительность противника, чтобы неожиданно выступить вперед, подобно Александру Великому в последней битве. На месте Герхарда Йохан бы дождался приезда важных гостей и под шумок сделал бы все, как ему нужно.
   Суматоха, и верно, поднялась изрядная. Несмотря на плохую погоду, дороги в городе чистили, фасады домов красили, бедным и нищим запретили показываться на глаза под страхом заключения в замковые подвалы. Не обошлось и без происшествий - как назло, одна из стен замка начала осыпаться, и засыпала приезжего влаха с семьей, который решил натянуть под ней торговый навес. На удивление, никто из них не пострадал; камни превратили весь товар в черепки и месиво и раздавили деревянного человечка, которым под телегой играл младший из детей. Когда ребенка вытащили из завалов, он лишь безутешно горевал по покалеченной игрушке, и его слезы чуть не стали причиной драки между добрыми католиками и крестьянами-православными: каждый хотел принести останки игрушки и телеги в свою церковь, как свидетельство Божьего чуда, ибо только Бог в своей милости мог спасти жизнь целой семьи. Страсти по вере кипели несколько дней, и лютеране не разговаривали с католиками, католики с православными, а те по греческому обычаю предавали всех инаковерующих анафеме, и невозможно было ходить по лавкам или приказывать слугам: из-за чрезмерной обидчивости неосторожное слово могло поджечь костер негодования.
   Но вот наступил тот день, когда серым ноябрьским утром в город въехала торжественная процессия - без лишней суеты, без трубачей, без плюмажей и украшений, как часто бывало раньше, зато в сопровождении пехотного батальона из сотни человек и длинной вереницы фургонов с припасами и вещами. Улицы городка заполнились любопытной разноцветной толпой, сдерживаемой гренцерами, и все прошлые обиды забылись; люди залезали даже на крыши, чтобы поглядеть на знатных господ, женщины высовывались из окон, и время от времени то тут, то там раздавались крики: 'Слава Императрице!', 'Слава Императору!', и при каждом возгласе слуга, сидевший рядом с кучером, бросал в ту сторону пригоршню монет. Головная карета с гербом на дверце остановилась у ратуши. Закутанные до ушей лакеи соскочили с запяток и отворили резную дверцу; как только нога важного гостя коснулась брусчатой мостовой, толпа радостно заревела. Гость был немолод и лицом напоминал усталую жабу: он был измучен долгой дорогой и недовольно кривил большой рот. Его изысканные спутники почтительно подхватили старика под руки и повели внутрь; как только они прошли сквозь двери, с замковой стены раздался троекратный залп из шести пушек.
   Толпа дрогнула и раздробилась, притягиваясь к оставшимся каретам, в надежде поглазеть на прочих приехавших господ; солдаты столпились на площади, ожидая приказа разгружать фургоны и расходиться по назначенным квартирам. Их женщины из обоза тут же принялись хлопотать вокруг мужей, расстелив свои косынки на земле и разложив на них скромные съестные припасы, вытирая носы перепачканным и оборванным детям. Галдеж поднялся, как на птичьем базаре, и горожанки, пожалев людей, проделавших столь долгий путь, угощали приезжих яйцами, хлебом, пряниками, вареным мясом, сморщенными лежалыми яблоками, репой и морковью, и всем прочим, чем не жалко было поделиться.
   Откуда-то прошел слух, что вместе с доверенным лицом наместника приехало немало знатных людей; не только капитан и лейтенанты полка, но даже настоящий русский князь, не говоря уже о мелочи вроде баронов и простых дворян из графской свиты. Пресловутый русский князь вызвал немало пересудов в доме Шенберга, но хлопоты по устройству новых постояльцев помешали расспросить о нем, как следует. Йохан представлял его, как высокого старика с орлиным взором - как когда-то доводилось видеть в детстве, но тот оказался томным, броско и модно одетым юношей, сильно накрашенным и манерным настолько, будто он на минуту выбежал из бальной залы и намеревался немедленно туда вернуться. Говорили, что он - прекрасный фехтовальщик, волокита и поэт, вынужденный бежать от гнева русской императрицы, что он пользовался влиянием при Берлинском дворе у короля Фридриха, что он много путешествовал и не считал денег; его звали Андреем Павловичем Вяземским, и никто не мог с первого раза выговорить такое длинное имя. Приехал он всего лишь с одним верным слугой и, несмотря на титул, держался достаточно просто и дружелюбно, немедленно войдя в доверие к господину фон Бокку, который был польщен вниманием столь знатной особы. Князь Вяземский не чурался развлечений, тратил деньги с умом и, похоже, много больше получал в ответ от людей, которые желали расположить его к себе.
   Дружбы с Йоханом у них не вышло. Андрей Павлович относился к нему покровительственно-снисходительно, не упуская случая сочувственно напомнить о шведских поражениях, и всякий раз Йохан хватался за шпагу, настолько его выводил из себя этот тон. Дуэли не случилось лишь из-за дам, которые не желали терять сразу двух поклонников, и по вечерам Диджле увещевал названного брата, что стоит быть терпеливым, сам удивляясь непривычным для себя словам.
   Суд над Уивером назначили после Рождества, хотя ничего нового приехавшая комиссия не нашла. Гораздо больше времени граф фон Бабенберг потратил на то, чтобы разобраться в делах капитана, ландрата и городского казначея и заявить, что все делалось неправильно, неверно и против имперских указов. Капитан фон Рейне пару раз приглашал Йохана на ужин, где мягко намекал, что если барону фон Фризендорфу придется держать ответ перед комиссией об их отношениях с англичанином, то не стоит упоминать об орнитологических тетрадях. Капитану в те дни приходилось туго; кроме собственных проблем, навалились еще беды с приезжими: среди солдат то и дело вспыхивали драки, царило пьянство и воровство. Наказывать людей из чужого полка он не мог, пусть они, по всеобщему мнению, и заслуживали виселицы, и ему пришлось отпустить даже гефрайтора, заколовшего в поножовщине одного из его солдат. Граф фон Бабенберг неохотно принял рапорт об этом происшествии, но разбираться не торопился, и вместо того прислал фон Рейне бочонок прекрасного рейнского вина, посчитав, что подобная взятка вполне искупит человеческую жизнь.
   Йохана действительно позвали к графу, но вопросы, которые тот задавал за приватным ужином, относились вовсе не к англичанину. Бабенберг знал, что слуга барона фон Фризендорфа по-прежнему передает ему еду и кое-какие вещи, но, похоже, это его ни капли не волновало; судьба Уивера была решена наперед, и грядущие пытки, и суд должны были стать лишь формальностью. Иногда Йохан всерьез думал послушать Софию и спасти Честера, но его останавливало одно: некуда было повести пленника и трудно выбраться из города, который кишел гренцерами, как вшивое рубище. Кроме того, потом он не смог бы вернуться к Анне-Марии под старой личиной Лисицы; милая девица ждала ребенка от него и терпеливо сносила осуждение отца и соседей, замкнувшись в своем собственном мирке. Несчастливое колечко, подаренное ею, Йохан носил с собой, но, когда он глядел на него, чтобы вспомнить о храброй возлюбленной и набраться сил, ему почему-то мерещилась баронесса Катоне.
   Железное, поцарапанное, чуть погнутое - кому принадлежало кольцо? Иногда Йохану казалось, что не человек его потерял, но злой горный дух, и выковано оно было лишь ради раздора. Все смешалось, скаталось в единый ком - ложь, разбойники, горбунья, которую он использовал, весь высший свет, исчезнувший Пройссен. Внутри него была истина, что могла бы восстановить справедливость, но не разбить было этот затвердевший полупрозрачный шар.
   По утрам Йохан и Диджле, - и порой их сопровождал юный Николаус, - часто выезжали верхом за пределы города. Выпавший в ноябре снег напоминал о доме, и местные влахи, с которыми Йохан кое-как научился беседовать, говорили, что эта зима будет суровой. На перевалах, которые отделяли Зибенбюрген от Османской Порты уже вовсю резвились бури, и черные люди из монастырей в горах больше не спускались в город торговать диким медом и шкурами. С реки Олт пропали лодки, ивы чернели над стальной водой, и пожелтевшие дикие злаки на краю дороги торчали из снега, тронутые белизной, точно пудрой. Прогулки иной раз затягивались на целый день, и тогда они возвращались домой вместе с патрулем гренцеров, с которыми Йохан щедро делился табаком из своего кисета - в морозные дни даже жалкий огонек дарил тепло; на своей шкуре Лисица знал, что на мундирном сукне любили выгадать денег, оттого оно частенько не грело зимой и парило летом.
   Затемно возвращаться было не страшно - светло-желтый от навоза снег на городских улицах отражал свет от редких тусклых фонарей, и потеряться было невозможно. До этого Диджле видел снег только в горах и не переставал удивляться, зачем природа придумала его.
   - Смена дня и ночи мне ясна, - серьезно рассуждал он, держась позади Йохана. - Аллах устроил так, чтобы человек понимал, когда ему отдыхать. Нашей зимой трава жухнет, освобождает место для новой, пока идут дожди. Море становится холодным, чтобы рыбы после могли расплодиться. Говорят, что в Истанбуле тоже часто идет снег и будто на востоке есть целые его поля, но я не пойму, зачем он нужен.
   - Это просто замерзший дождь. Я уже говорил тебе об этом раньше.
   - Да, брат, - Диджле, наверняка, по привычке кивал. - Но все-таки я не понимаю...
   Йохан заметил впереди темную фигуру, закутанную в плащ, что прислонилась к воротам дома, и натянул поводья. Осман вполголоса выругался на турецком и замолчал. Незнакомец повернул к ним лицо, наполовину скрытое тенью. Это был не Герхард, но Йохан оставался настороже.
   - Добрый барон, - глухо донеслось из-за ворота плаща. - Подайте бедному человеку на кружку теплого вина. Вечер морозный. Птицы в лесу, и те падают с ветвей замертво.
   Он отлепился от воротного столба и засунул руку под плащ. Йохан не стал медлить и ждать появления оружия. Он свистнул Диджле, пустил коня рысью и поднял плеть, чтобы огреть негодяя по плечам. Тот отшатнулся, не удержался на ногах и упал в снег, барахтаясь, как большая лягушка. Шляпа слетела с его головы.
   - Не бейте, - сипло попросил он, прикрывая лицо. - Мне велено вам передать кое-что.
   Диджле спешился и приставил кинжал к горлу незнакомца. Йохан оглядывался, чтобы их не застигнули врасплох, но людей рядом не было.
   - Давай сюда. Только без глупостей, - велел он и протянул руку, не снимая перчатки и не спешиваясь. - Кто велел?
   - Один господин... Я не знаю его.
   В руках у незнакомца оказался помятый конверт. На сургуче не было печати, не было и имени отправителя.
   - Держи его крепче, Диджле.
   Йохан зажал поводья и сломал печать. Лист, лежавший внутри, был почти чист, и только наверху ровным, изящным почерком с виньетками было написано: 'Если вы не желаете, чтобы о ваших прошлых делах узнали, приготовьте деньги - двести гульденов - и передайте их подателю сего письма через три дня в кофейне у Замка'. Двести гульденов! Даже если пересчитать все разбойничье сокровище, такой суммы там не могло быть!
   - Добрый осман, - со слезами умолял незнакомец, удостоверившись, что никто не собирается его убивать, - холодное железо зимой кусает больно! Будь ласков, отодвинь этот кинжал подальше от лица. Богом клянусь и Пресвятой Девой Марией, бежать не буду!
   Диджле недоверчиво хмыкнул. Йохан не успел даже поднять глаз от письма, как доверчивый турок чуть отвел кинжал от горла, и шантажист резво вскочил на ноги. Он заскакал по сугробам, как заяц, убегающий от охоты, нарочно выбирая места, где не проедет лошадь. Осман выругался и вскочил в седло, но Йохан остановил его.
   - Оставь, - хмуро сказал он. - Мы еще с ним встретимся.
   - Подлый врун! Я ведь поверил его слову и решил быть милосердным в ответ, - Диджле был не на шутку огорчен своей оплошностью. - Он поклялся Марьям и тут же предал свои слова! О, проклятый город! Когда мы встретимся с ним, то я заставлю его пожалеть о лживом языке. А почему мы должны с ним встретиться? - встрепенулся он.
   - Кто-то решил поживиться за наш счет. Привет от разбойников.
   - Праведнику ничего не грозит, - заявил Диджле, но Йохан лишь покачал головой, глядя вслед убежавшему негодяю.
   - Мы с тобой - прекрасная мишень, братишка, - Он смял письмо и положил его во внутренний карман камзола. - Нас легко отвлечь, как оказалось. Пока мы возились с шантажистом, убийца мог подойти к нам вплотную и зарезать любого.
   - Но... - Диджле хотел возразить, но нахмурился еще больше. Он тут же бдительно оглянулся за светлый круг фонаря, но в тенях никого не было видно. - Кто такой шантажист?
   - Тот, кто хочет денег за знание. И это не Цепной Пес баронессы.
   - А он знает?.. Откуда?
   - Э! - Йохан махнул рукой. - Долгая история. Поехали лучше домой. Хочу выпить кофе погорячей...
   Письмо не давало ему покоя. Кто мог написать его? По почерку - человек был не из простых. Йохан полагал, что Шварц показал клыки, но даже этому подлецу не хватило бы наглости требовать такую сумму. Не мог же он знать о пропавших деньгах? Или все-таки мог? Ни главаря, ни его сестры-горбуньи так и не нашли. Бог весть, где они скитаются сейчас, и что за мысли о мести бродят в их головах. Как тогда сказал влах, невнимательность и наглость караются жестоко, и один раз Йохан уже проиграл ему.
   Диджле был необычайно серьезен, и после ужина, пока начищал бархоткой сапоги Йохана до блеска, не удержался, чтобы не продолжить разговор вновь:
   - Почему вы полагаете, - спросил он, не поднимая головы от работы, и его вопрос прозвучал неожиданно громко в вечерней тишине, - что слуга ведьмы неповинен в вымогательстве?
   Йохан курил, вольготно развалившись в кресле; за поздним ужином они с хозяином до хрипоты спорили о приезжих господах и судьбе городка, и раздосадованный Лисица даже сочинил экспромтом эпиграмму в адрес фон Бабенберга и его отношении к службе, однако отвлечься ему не удалось. Голос Диджле вырвал его из блаженного состояния раздумий, Йохан нечаянно подавился дымом и закашлялся.
   - Кто-о? О ком ты говоришь?
   Йохан приподнялся в кресле и внимательно посмотрел на османа. Тот старательно трудился, как прирожденный чистильщик обуви. Уши у него покраснели, то ли от жара, то ли от волнения.
   - О ведьме, - неохотно повторил Диджле.
   - О какой еще ведьме?
   - О баронессе Катоне.
   - С чего ты взял, что она ведьма? - уже спокойней спросил Йохан.
   - Она распутней всех женщин, что я видел, - Диджле наклонился ниже. - Ее одежда, ее взгляды... Она околдовала вас, и вы все время говорите про нее. Мне жаль, что вы вздыхаете о ней, когда есть...
   Он не договорил, но Йохан прекрасно понял, кого осман имел в виду, и настроение стремительно испортилось.
   - Ерунда. Я вовсе ей не околдован, и она не ведьма, - про себя Йохан засомневался в справедливости этого заявления, вспомнив последний разговор с Роксаной. - И я никого не забыл. Что же до Цепного Пса... Не его это метода, как мне мнится.
   - Людей трудно угадать, - буркнул себе под нос осман.
   - Ты имеешь в виду: трудно угадать, что у них на душе? Пожалуй.
   - Вы понесете им деньги?
   - Мы понесем. И не то, чтобы деньги.
   Диджле удивленно моргнул, но спрашивать ничего не стал. Йохан вытряхнул пепел из трубки в пепельницу и встал, чтобы потрогать печную трубу. Холодный ветер задувал в оконную щель, и к утру в комнате становилось стыло, как в погребе.
   Наутро Йохан был задумчив, но весел. Он велел Диджле сшить несколько мешочков из мягкой кожи и заставил поехать в горы, где сам, в снегу и грязи, собирал на берегу замерзшего ручья небольшие камешки. Осман недоумевал, зачем они понадобились, и названный брат заметил, что они послужат вымогателям хорошим уроком.
   - Мы забьем их камнями? - руки зябли даже в перчатках, но Диджле не собирался сдаваться перед лицом обстоятельств. - Они слишком малы для такого праведного дела.
   - Вовсе нет. Камни и будут деньгами. Мы набьем их вперемешку.
   - Но что с того? Они расскажут о тебе все страже, брат, и стража бросит тебя в застенок к птицеведу.
   Снег точно поглощал любые звуки, и только вдалеке над заиндевевшим лесом кружилось воронье, пронзительно каркая. Йохан взвесил на руке один из камней, слишком большой, чтобы взять с собой, и бросил его в ручей, сломав тонкую корочку льда.
   - Мы узнаем зачинателя, - коротко ответил он. - Но для этого понадобится смелость и хитрый ум.
   Диджле вздохнул.
   - Мне противна мысль об обмане, но я помогу тебе. Сердце мое не выдержит, если с тобой что-то случится, брат. Если мы попадем в острог, то только вместе.
   Йохан повернулся к нему и неожиданно крепко по-братски обнял и похлопал по спине. Осман смутился, но глаза у него довольно блестели.
   - Твоя верность не знает границ, - заметил Йохан. - И я буду верен тебе в ответ.
   Весь следующий день Диджле прилежно шил мешочки, ровно такого размера, чтобы было удобно держать в руке и бить ими врага. Он исколол себе все пальцы, но к утру назначенного дня набитые камнями и деньгами мешки стояли на столе, плотные, толстые, как ухоженные поросята у кормушки. Названный брат одобрительно кивнул, когда их увидел, и к вечеру, когда все дела были закончены, велел осману собираться на встречу с вымогателем. Сам он оделся неприметно, в темное, пояснив, что хоть его и знают в лицо, все же лучше будет, если как можно меньше людей смогут заинтересоваться его делами и увидеть вместе с шантажистом. Кофейня - не кабак, и люди туда ходят для дел достойных: играть в шахматы или карты, вести беседы без любопытного женского ушка, заключать договора и просто отдыхать, наслаждаясь блаженным бездельем.
   В темной кофейне на первом этаже было жарко натоплено и душно; людской гомон поднимался к потолку, но в отличие от кабака здесь никто не горланил песен, не затевал драк и не пытался опрокидывать столы, если что-то становилось поперек горла. Одна из двух служанок возилась с тряпкой, вытирая винную блевотину в углу, вторая разносила кофе в маленьких чашечках и кокетничала с компанией приезжих гефрайторов, игравших в карты. Знакомых Йохан на свое счастье не заметил и прошел сразу к хозяину, озабоченно вытиравшему руки грязноватой тряпкой. Диджле поплелся за ним, стараясь сохранять серьезное выражение лица и не сильно хмуриться, - хотя он не одобрял ни запах местного кофе, ни развязных служанок.
   Хозяин угодливо раскланялся, узнав барона фон Фризендорфа, и его быстрый взгляд скользнул к поясу Диджле, который не расставался со своим кинжалом. Йохан заметил движение его глаз, но успокаивать хозяина не стал, небрежно обронив, что его должны ждать. Хозяин еще раз поклонился и почтительно сказал, что для барона заказана одна из комнат наверху, при этом он так многозначительно подмигнул, словно желал удачи на свидании. Он подробно пояснил, какая именно, и предложил слугу или служанку в провожатые, но Йохан покачал головой. Лишние свидетели могли только помешать.
   Комнат для сдачи в кофейне было всего четыре - с претензией на роскошь и вкус, которая, увы, так и осталась лишь претензией: мебели, изготовленной местным краснодеревщиком, не хватало изящества, с темных деревянных панелей никто и никогда не смывал копоти и воска, картины, которыми хозяин очень гордился, были куплены у влаха-богомаза, потому, в основном, представляли собой весьма странные и тревожные портреты в византийском плоском стиле. Йохан направился совсем не к той двери, за которой их должен был ждать шантажист, и Диджле безропотно последовал за ним. До назначенного времени оставалось еще полчаса.
   Йохан сделал Диджле знак оставаться на месте, в самой узкой части коридора, и осман покорно застыл, сжимая рукоять оружия. Он старался глядеть и назад, и вперед, чтобы не пропустить негодяя, если тот еще не явился, и даже не вздрогнул, когда названный брат распахнул чужую дверь.
   Милующаяся парочка даже не заметила, что у них появился свидетель. Йохан медленно отступил назад, не говоря ни слова - ни любовник, ни любовница ничуть не напоминали шантажиста, и больше интересовались изучением друг друга, чем внешним миром. Он вовремя закрыл за собой дверь, не спугнув возлюбленных.
   Перед второй комнатой Йохан помедлил, прислушиваясь вначале к звукам разговора, которые доносились из-за двери. Речь здесь шла о любовных приключениях, перемежаясь хохотом и стуком кружек о стол, и главными героинями были неприступная баронесса Катоне и крепостная цыганка, полюбовница капитана, которую он выкупил у хозяина только после долгих угроз. От непристойных слов в адрес баронессы Йохан сжал кулак, но заставил себя успокоиться. Заходить внутрь он не стал - мало было похоже на то, что здесь гнездятся вымогатели: ни один шантажист не устроил бы попойки перед делом.
   От накопившейся злости на болтунов он распахнул третью дверь так резко и так широко, что склонившиеся над столом люди оцепенели, уставившись на него. Одним из них был князь Вяземский, бледный и накрашенный, как кукла, и на его лице вместо привычной дружелюбной улыбки появилась гримаса - то ли страха, то ли боли.
   - Простите, князь, - Йохан приложил руку к сердцу. - Я ошибся дверью.
   Вяземский облизнул тонкие яркие губы и холодно кивнул. Он был растерян и застигнут врасплох. Его немолодой слуга, набычившись, враждебно глядел на Йохана; он сгреб бумагу со стола и теперь мял ее в кулаке. Казалось, что они вели здесь конфидентный разговор, как равные, а вовсе не как хозяин и слуга, и на деревянном столе стояли четыре пивные кружки. Йохан поклонился и шагнул назад, в коридор, притворяя за собой дверь. Диджле стоял на прежнем месте, замерев и превратившись в слух. На его смуглом лбу блестел пот - в коридоре стояла темная плотная духота от жарко натопленных печей, - но позы осман не сменил, повинуясь приказу. Вымогатель еще не появлялся.
   О перепуганном русском князе стоило подумать. Само по себе его присутствие в кофейне не означало ничего; мало ли кого заносит отдохнуть, выпить кофе без суеты и побеседовать со старым знакомым без женщин? Но его страх был красноречив, и, скорее всего, князь занимался темными делами: заговорами, подложными именьями, возможно, контрабандой, и нельзя было отрицать его причастности к шантажисту.
   Йохан вернулся к Диджле и шепнул тому спускаться вниз и следить за лестницей. Как только из его комнаты выйдет вымогатель, осман должен был осторожно следовать за ним и при любой опасности бежать. Диджле молча кивнул. Йохан забрал у него мешочки с поддельными деньгами, удостоверился, что тот понял его распоряжение дословно, и зашел в комнату, назначенную для встречи.
   Здесь пахло затхлым бельем, которое забыли просушить на солнце, и первым делом Йохан расставил мешочки на столе и распахнул окно, чтобы морозный воздух расшевелил духоту, от которой клонило в сон. За окном росло раскидистое дерево, в тени которого летом порой расставляли столы; сейчас оно недружелюбно чернело на белом снегу, мозолило глаза, словно голодный нищий в ободранных лохмотьях перед господским подъездом.
   Дверь скрипнула, Йохан обернулся и увидел, как давешний вымогатель тихо шагнул на середину комнаты, сжимая под мышкой шляпу. Он был закутан в плащ и зябко ежился под холодным ветром из окна, словно никак не мог согреться.
   - Вы принесли их? - хрипло спросил он. Глаза у незнакомца болезненно блестели.
   - Разумеется, - небрежно ответил Йохан. - Все деньги на столе.
   Вымогатель уставился на мешочки.
   - Почему так много? - недоверчиво спросил он.
   - Большая сумма. Слишком тяжела для одного мешка.
   Незнакомец медленно кивнул и положил потертую треуголку на стол. Садиться он не стал и взял в руки плотно набитый мешочек с деньгами, распустил завязки и достал оттуда золотой гульден. Пока его пальцы в дырявых перчатках шарили внутри, Йохан наблюдал за его лицом: если вымогатель наткнется на камни, то дело обернется плохо. Монету незнакомец рассматривал внимательно, щупал ее, пробовал на зуб, и Йохан не удержался съязвить:
   - Видите в первый раз? Или хотите возместить свой трусливый побег по кочкам?
   - На вашем месте я бы не был так смел, - процедил тот сквозь зубы и опустил руку с монетой. Во взгляде у него застыла ненависть. - Вам велено убираться восвояси, барон. иначе ваши делишки выйдут наружу. Бегите прочь, заметая следы лисьим хвостом, а то окажетесь на виселице.
   - Благодарю за совет, - заметил Йохан, невольно дернувшись при упоминании своего старого прозвища. - Но кто же так нахален, что забирает деньги и одновременно пытается принудить повиноваться ему?
   Незнакомец оглушительно чихнул и высморкался в шарф, опершись рукой на доски стола, рядом с горящей свечой. Он был совсем болен, и на его покрасневшем лбу выступила испарина.
   - Не твое дело, мальчишка, - прошипел он. - Ты здесь как бельмо на глазу.
   Вымогатель положил на стол солдатский подсумок серого льна о трех деревянных пуговицах и смел в него все мешочки. Этот приземистый смуглый человек в коричневом парике мерещился Йохану смутно знакомым, но память подводила его. Он молча скрестил руки на груди. Хотелось вытряхнуть из негодяя все, что тот знал, но глупо охотиться на зайца, если вышел на волка.
   - У тебя есть три дня, - добавил тот, закинув подсумок через плечо. Последний мешочек сиротливо остался стоять на столе, раскрыв свой зев. - После этого пеняй на себя.
   Он торопливо затянул шнурок и отправил мешочек за пазуху.
   - Уверен, ты первым встретишь меня в аду, - негромко возразил Йохан. - Помрешь от рук собственных дружков.
   - Не стращай, - он по-волчьи вздернул верхнюю губу, и шрам на щеке резко покраснел. - Позаботься о своей шкуре.
   Медленно ступая, не поворачиваясь к Йохану спиной, вымогатель попятился к двери, скрываясь в тенях. Когда он исчез за дверью, и выветрился даже запах мокрой псины, которым вонял его плащ, Йохан почувствовал, что его спина почти заледенела от ветра. Он взялся за створку окна, чтобы закрыть его и собраться с мыслями. Диджле давно окреп и легко справится с человеком, которого трясет в лихорадке. Но если его заведут в логово, подобное тому, в котором он провел несколько недель? Достанет ли ему ума, чтобы не попасть в беду и не выдать себя? Этого Йохан не знал; несмотря на весь свой горький опыт, порой осман отличался наивностью.
   Дерево заскрипело под ветром, и сквозь этот шум Йохан услышал, как в соседней комнате, где оставался князь Вяземский, рядом со стеной, упала кружка, слуга Андрея Павловича негромко чертыхнулся, и еще тише заговорил князь. Они точно прислушивались к чему-то, и у Йохана закололо в пальцах; он должен был знать, что происходит в соседней комнате.
   Он тихо вышел, стараясь не греметь сапогами, и спустился по лестнице. Диджле угрюмо сидел в углу над чашкой кофе, лицом к давешнему вымогателю, который неожиданно решил угоститься вином и теперь жадно пил его, проливая мимо рта. Это радовало: коль так, то Йохан еще успеет вернуться к осману. Под удивленным взглядом хозяина он повернул не в зал, а на кухню, откуда выносили еду, и столкнулся с глазастой служанкой, которая тут же взвизгнула и кокетливо взглянула на неожиданное препятствие из-под гладкого чепчика. Йохан дал ей монетку и приложил палец к губам. Девица вороватым жестом спрятала ее в карман под юбкой и сделала книксен.
   Он быстро миновал жаркую кухню, похожую на некую разновидность ада: у вертела скучающий повар следил за тем, как подрумянивается поросенок с яблоком во рту, из печи, в которой ухватом шуровал поваренок, вырывался огонь, и яркие искры падали на каменный пол, угасая в полете. На столе выстроились марципановые пирожные с апельсиновой долькой, и совсем мелкий мальчишка старательно украшал их масляным кремом и цукатами под надзором кондитера. Он открыл рот, когда увидел Йохана, и с деревянной ложки в его руках упал целый ком крема; кондитер, как злобный коршун, вцепился ему в плечо и отвесил ему подзатыльник, лицо мальчишки сморщилось в комок - он готовился зареветь. Йохан вышел во двор, где пахло подгнившей кислой капустой из бочки и обошел дом, направляясь прямо к черному дереву.
   Ветер бил в лицо, и, как назло, с неба посыпался мелкий колючий снежок, забивавшийся за шиворот. Кора дерева еще не успела покрыться наледью, и Йохан облегченно вздохнул. Нижний сук был от земли высоко, но не было времени размышлять или делать ременные петли: Йохан загнал в древесину засапожный крепкий нож и, используя его, как подножку, залез наверх так, чтобы заглянуть в окно князя. Дерево угрожающе заскрипело, но выдержало, и Йохан, опасаясь лишний раз дышать, осторожно уселся на ветке, морщась от холодного ветра.
   Его взяло крепкое разочарование, когда он увидел, что за столом в одиночестве сидит князь, но из темноты вынырнул слуга, без шляпы и без парика, потирающий ухо. В руке он держал кружку. Властным жестом он показал Вяземскому какой-то знак, и Андрей Павлович нехотя повиновался. Он слез с насиженного места, взял кружку со стола и неожиданно опустился на колени, скрывшись в полумраке. Что значила эта пантомима, Йохан понять не мог - кружка была пуста, и вино со стола исчезло. Не могли же они лакать вино с полу? Но тогда и кружка ни к чему.
   Через полчаса его начала бить дрожь от холода и неподвижности, но слезать он не слезал. Князь и его слуга дважды поменялись, все так же не выпуская из рук кружек, но, в конце концов, слуга махнул рукой и, судя по жестам, приказал князю сидеть тут. Андрей Павлович казался еще более неживым, чем обычно, благодаря неяркому свету свечи и краске для лица, покорно кивнул и сжал губы. Про себя Йохан поклялся, что еще пять минут, и он вернется в тепло, потому что с каждым мгновением сидеть становилось все неудобней, и ветка холодила зад даже сквозь шерстяные кюлоты и подштанники. Когда он, наконец, решился слезть, с трудом разгибая руки, дверь в глубине комнаты отворилась, и в проеме появился слуга, за которым следовал человек, закутанный в плащ, и Йохан узнал вымогателя.
   Ситуация становилась все интересней. Князь Вяземский вел себя покорно и тихо, совсем неподобающе своему высокому титулу, словно его кто-то заколдовал; он достал из-под стола вино, самолично разлил его и то и дело дотрагивался до рукава вымогателя интимным жестом. Слуга сидел рядом с ними, потирая ладони. Он сгорбился и мрачно глядел на шантажиста исподлобья. Йохан заерзал на ветке, дожидаясь, когда вымогатель достанет деньги, но тот медлил; вместо того, он резко заговорил, разрубая воздух ребром ладони. Вяземский угодливо подлил ему вина, которое тот пить не стал, а слуга так и не поменял позы. Слова князя заставили упрямца смягчиться, и он неохотно стянул с себя подсумок и осторожно положил его на стол.
   Йохан кубарем скатился с дерева, вынул нож и поднял упавшую треуголку. Мороз сковал движения, и когда Лисица ворвался в теплую кофейню, ошеломив посетителей своей внезапностью, щеки и пальцы защипало до боли. Диджле здесь уже не было, только кофе стыл в чашке у того места, где он сидел полчаса назад, и с беспощадной очевидностью Йохан понял: осман повиновался его приказу и пошел следом за вымогателем. Оставалось только надеяться, что у него хватило ума не лезть за ним в комнату. Лисица оттолкнул зазевавшегося солдата, который оказался у него на пути, отдавил ногу слуге и бросился наверх. Позади послышался треск дерева, смех и невнятные ругательства, но оборачиваться он не стал: не до того сейчас было.
   Дверь в комнату Вяземского была закрыта, и нигде не было и признака присутствия османа. Йохан покрутился по коридору, точно пес, потерявший след, но, не найдя Диджле ни в одном из темных закоулков, рванулся к заветной двери, навалившись на нее всем телом. Поддалась она на удивление легко, и не ожидавший подобного Йохан оказался прямо позади чьей-то спины и свалил незнакомца на пол. Звякнуло железо, и нож выпал у него из рук. Это оказался слуга князя, и он забарахтался, как большая темная гусеница, пытаясь перевернуться навзничь. Оскаленный Диджле прижался к стене, выставив перед собой свой длинный кинжал, но в руке у его противника-вымогателя блестела шпага, и только неожиданное появление Йохана спасло османа от увечий.
   - Ах, это вы, барон! - непринужденно заговорил Андрей Павлович, словно они случайно встретились на конной прогулке. - Ваш слуга совершенный дикарь! Только вообразите, я отдыхал за бокалом вина и сочинял элегию моей прекрасной даме, Элоизе и Лесбии в одном лице, вызвав к себе продавца стихов, и вдруг врывается ваш осман. Он размахивал ножом и обвинял меня в ужасных вещах. Это невообразимо, n'est ce pas? - он насмешливо взглянул на Йохана и добавил: - Впрочем, я смотрю, он набрался сих дурных манер от хозяина.
   - Этот человек, да, - от волнения Диджле заговорил на ломаном немецком, но ножа не опустил, - пытается обмести хозяина моего. Денег взял. И ты, лживые уста, суть сердце гадости, что задумано!
   - Я все знаю, князь, - заметил Йохан.
   - Не понимаю, о чем вы говорите, - мягко сказал Андрей Павлович. - Вы пьяны.
   Подсумок валялся на полу, и один мешочек порвался. Из него высыпалось золото и камни. Андрей Павлович поймал взгляд Йохана, обращенный туда, но лишь ласково заулыбался.
   - Если он взял у вас деньги, вы можете забрать их, барон, - добавил он. Слуга наконец поднялся и набычился, но говорить не торопился.
   - Пусть ваш поэт опустит шпагу, - сказал Йохан. На лестнице послышался шум, и почти неосознанным жестом он прикрыл дверь, не желая лишних свидетелей.
   Вымогатель медлил, но благосклонный кивок Вяземского заставил его повиноваться, и он досадливо бросил оружие на пол и громко чихнул. Если бы Йохан собственными глазами не видел, как эти трое дружно сидят за столом, он бы поверил в невиновность Андрея Павловича.
   - Пусть и дикарь опустит нож, - велел Вяземский. Нарисованный румянец на его щеках потемнел. - Сей благородный торговец защищал меня от посягательств вашего слуги, - он тяжело вздохнул и продолжил, изысканно сложив пальцы в щепотку. - Мне бы не хотелось, чтобы мое имя поминали в связи с беспорядками и резней. Я же не грабитель, не убийца и не наемник, хотя поговаривают, что среди местной знати можно найти такого человека... Если бы я знал, кто это, - добавил он почти весело, - я бы немедленно рассказал местным властям. Не всех разбойников они повесили.
   Диджле тревожно переводил взгляд с Йохана на князя, не понимая толком, о чем толкует Андрей Павлович, но кинжал все-таки опустил. Йохан сделал ему жест подойти ближе, и он повиновался, стараясь не поворачиваться спиной ни к вымогателю, ни к слуге.
   - Не всех, это верно, - согласился Йохан. - Что уж говорить о беглых крепостных, которые пытаются выдавать себя за знать и накладывают на лицо толстый слой краски? Говорят, в этот город приехал шантажист, который мастерски умеет писать не только своим почерком. Думаю, властям будет интересно узнать и об этом.
   - И все же грабителями и самозванцами они интересуются больше, - обманчиво мягко возразил Вяземский. - Наверняка есть люди, которые могли бы засвидетельствовать о приключениях человека вне закона.
   - Как и о приключениях вымогателя, который наверняка прикрывается ложным титулом.
   Они мерялись взглядом, и ни Йохан, ни Андрей Павлович не отводили глаз друг от друга. Вяземский знал о прошлом Лисицы, это было ясно, как день, но и слова о шантажисте его насторожили, и теперь он мягко ходил по краю, зорко всматриваясь, где у барона слабое место.
   - Этот человек, господин... - подал голос Диджле и ткнул пальцем в сторону вымогателя.
   - А, да... - спохватился Йохан. - Мы забираем его.
   Шантажист сделал угрожающий шаг вперед, но Андрей Павлович остановил его властным жестом.
   - Нет, - сказал он просто.
   - Разве вы не на стороне закона?
   - Именно потому я говорю вам - нет. Возможно, эти деньги принадлежат вам, здесь я не буду спорить. Но человеку, который столь бесцеремонно врывается в чужие комнаты, я не могу доверять чужую жизнь. Может быть, вы за углом зарежете беднягу. Ваш необузданный нрав... - он неодобрительно покачал головой.
   - Это выглядит немного иначе, - протянул Йохан, - но ладно.
   Он кивнул Диджле забрать подсумок и рассыпавшееся золото, и осман, подозрительно поглядывая на врагов, проворно схватил его и сложил в него деньги.
   - Я не забуду вашего визита, барон, - проговорил Вяземский. В его голосе слышалась отдаленная угроза. Он встал со стула, и слуга захромал к нему.
   - Лучше подумайте о себе, - посоветовал Йохан, и Андрей Павлович саркастически улыбнулся. Йохан поднял нож с пола, заметив, как присутствующие напряглись, и кивком велел Диджле выходить.
   - До новой встречи, барон.
   - С большей охотой я услышал бы от вас: 'Прощайте'.
   Вяземский промолчал, и они покинули его темное логово, провожаемые неодобрительными взглядами. Внизу Йохан расплатился с хозяином, кинул два крейцера оскорбленному солдату, который все еще рвался в бой, как неправедно пострадавший, и вышел на улицу. С минуту он неподвижно стоял, вдыхая свежий холодный воздух, пока Диджле не начал ежиться от мороза. Осман выглядел раздосадованным, обиженным, сбитым с толку, но держал рот на замке крепко, и только желваки выделялись на смуглом лице.
   - К реке, - негромко скомандовал Йохан. Диджле удивленно взглянул на него, но опять ничего не сказал и лишь повиновался приказу. От холода он прятал руки в рукава своего скромного темного камзола, по-дикарски препоясанный кушаком, из-за которого торчала рукоять кинжала.
   На душе у Йохана было тускло. План, столь замечательный в уме, обернулся на деле разочарованием, словно сам Бог препятствовал его свершению. Может, и верно говорят, что одному не сделать ничего путного? В чем-то князь Вяземский был прав. Раскройся правда, и Йохан предстанет самозванцем, грабителем и наемником, и все, кто пил за его здоровье, дружно от него отвернутся, как случилось с Уивером, и будут твердить, будто давно подозревали неладное.
   Они дошли до реки и по протоптанной прачками тропинке спустились к самому берегу, где виднелась темная полоса воды. Здесь Йохан снял с плеча Диджле проклятый подсумок и взвесил его в руке.
   - Не выбрасывай денег, брат, - подал голос Диджле. Если он заговорил, значит простил. - Старики говорят, тот, кто отдает их ветру, пойдет по миру.
   Йохан усмехнулся.
   - Надо выбросить камни.
   Прозвучало двусмысленно, но Диджле не понял скрытой подоплеки и расстегнул пуговицы на подсумке. Он деловито ссыпал золото к себе в карман, складывая горку из камней, точно маленький курган.
   - Почему ты отпустил его? - внезапно спросил осман, не поднимая головы от работы. Из его рта шел белый пар.
   - Нас было двое против троих. Даже если бы мы победили их в драке, за нами началась бы охота.
   - Но ведь это тот человек, с которым ты играл в карты! Он заставил своих людей избить тебя, меня бросил в пещеру. Он заслуживает смерти. Ни один справедливый суд не сможет его оправдать.
   Йохан долго молчал, прежде чем ответить. Он не узнал в вымогателе того влаха, который когда-то дал ему насмешливый совет не лезть на рожон, и теперь к печали и усталости прибавилась еще и досада. Куда ни кинь взгляд, везде он отставал на шаг от недругов и неприятелей. Главарь разбойников был связан с Вяземским; еще один штрих к светскому портрету князя.
   - Я не признал его.
   Диджле тяжело вздохнул.
   - Но даже если было бы наоборот, - продолжил Йохан, - что мы могли сделать? Барон фон Фризендорф не встречался с разбойниками, осман, служивший у господина фон Бокка сокольничим, бесследно пропал. Выдать его гренцерам - выдать себя. И как знать, чего бы наговорил им князь Вяземский про нас!
   - Не надо было уезжать. Не надо было возвращаться под иной личиной, - буркнул Диджле. - Это все оттого, что ты опозорил честную девицу. Тебе надо было остаться с ней и жениться, как подобает мужу благородному.
   - Я женюсь на ней, - вяло возразил Йохан.
   - Женись сейчас!
   - Тогда она попадет в беду. Чем дальше она от меня сейчас, тем лучше для нее.
   - Она уже в беде, - Диджле запальчиво уронил камень, и горка развалилась. - Ты медлишь недостойно мужчины! Моя сестра выбрала смерть позору, и, если ты погубишь эту хорошую девушку, клянусь, я не прощу тебя и отрекусь от нашего братства.
   Снег садился на брови и ресницы, таял и стекал по щекам. Йохан поморщился. Он провел ладонью по лицу и натянул перчатку. Вокруг было темно и тихо, ни ветерка, ни скрипа дерева, и каждое слово словно угасало в мутной снежной пелене.
   Поражение. Так можно было полностью описать все чувства и мысли, которые захватили Йохана. Пройссен пропал бесследно, Цепной Пес по-прежнему занимался темными делами, разбойники ходили на свободе, Вяземский угрожал разоблачением - падать дальше некуда. Нестерпимо захотелось увидеть Анну-Марию и обнять ее, почувствовать теплое податливое тело в своих руках, прикоснуться к ее нежной шее, услышать ее заботливый голос. Бедная девица, должно быть, взаправду мучилась, но разве не станет она мучиться еще больше, если свяжет свою судьбу с наемником и грабителем? Бродить по городам и весям с ребенком на руках, странствовать без передыху по Империи, стирать, готовить, спать на еловых ветках, вести жизнь бедную и трудную - разве этого она заслуживает? Нежная кожа быстро темнеет под солнцем, платья и туфли изнашиваются в дороге, а характер неизменно портится, ибо нет помощи ни от родных, ни от друзей.
   Вместо образа Анны-Марии Йохан опять увидел лицо баронессы Катоне. Вот кому не приходилось терпеть ни тягот, ни лишений! Изнеженная, избалованная женщина, такая же, как весь прогнивший и лицемерный свет, мающийся от скуки и не знающий, куда еще потратить денег, чтобы ублажить свое любопытство.
   - Прости, если я был слишком резок, - уже тише добавил Диджле. - Я знаю, ты - хороший человек, брат. Но если бы ты был правоверным и вел жизнь благонравную, ты б не запутался. Дорога перед тобой лежала бы прямая - жениться на хорошей девице, унаследовать дело ее отца, раз он благоволил к тебе, а дальше быть почтенным господином! Нет жизни почетней!
   Йохан невесело рассмеялся и неожиданно обнял османа за плечи.
   - У меня есть собственный непорочный дикарь! Свой Пятница и свой Простодушный. Похоже, что умные мира сего не так уж были неправы, когда искали чистоты и верности среди людей далеких от цивилизации!
   - Пятница - это день, - обиженно возразил Диджле. По его лицу было видно, что он недоумевал перемене в настроении названного брата. - И я не простодушен и не дик. Это здесь дикарь на дикаре, хоть и кичатся платьем и манерами.
   - Я думаю, мы скоро уедем, - уже серьезно ответил Йохан, пропустив мимо ушей его слова. - Если только снег не перекроет дорогу. Ты прав. Что думать о деньгах, если верней будет заработать их в другом месте? А о справедливости и подавно думать не приходится...
   - А Анна-Мария?
   - Я поговорю с ней.
   Это обещание не успокоило Диджле, но он все-таки замолчал. Когда он закончил выгребать деньги и сложил мешочки, Йохан повесил подсумок на сук дерева, пояснив, что глупо таскать приметную вещь с собой. Замерзший осман не возражал и только просиял, когда Йохан добавил, что пора идти домой к Шенбергу.
   После того, как они отогрелись, выпили горячего кофе и поужинали в компании любезных хозяев, Диджле долго копался в своем сундучке, где хранил дорогие сердцу вещи; он долго стоял на коленях над расшитой сестринской подушечкой, поглаживая ее пальцами, пока Йохан отвечал на письма, пришедшие за время их отсутствия. Осман вытащил из сундука деньги в суконном мешке, подошел к названному брату и с поклоном положил их к его ногам.
   - Это мое жалование, брат, - торжественно сказал он, сбиваясь и путаясь в немецком языке. - Ты был так добр, что щедро осыпал меня деньгами за мою ничтожную помощь. Я взял отсюда немного, чтобы помочь несчастной сиротке, но все остальное хочу вручить тебе. Если ты боишься, что тебе не хватит золота и серебра, чтобы начать новую жизнь в другом месте, то я нижайше прошу принять тебя эти монеты.
   - А разве ты не поедешь со мной? - Йохан нарушил церемониал дарения, и Диджле огорчился.
   - Как я могу ехать в те грешные земли? - ответил он уклончиво, и Йохан улыбнулся. - Я позабочусь об англичанине, чтобы облегчить ему последние дни перед казнью. Не пропаду, брат.
   Диджле покорно склонил стриженую голову. Йохан задумчиво глядел на его макушку и оттопыренные уши; трудно придется осману здесь в одиночестве. Хоть Диджле был искренен, но он умолчал о главной причине, что удерживала его здесь - служаночка, в которую он был влюблен без памяти; настолько, что всякий раз не смел оставаться с ней наедине и почти не говорил с ней, полагая, что недостойно безродному мужу чернить девичью честь.
   - Я очень польщен, - сказал Йохан. - Ни один король, император или султан не мог бы одарить меня больше, и в своем благородстве ты поднялся наравне с ними. Пусть пока деньги лежат у тебя. До нужной поры.
   Диджле покраснел от удовольствия и даже не стал настаивать, чтобы названный брат принял подарок. Йохан был тронут его поступком, но пользоваться такой широтой души казалось кощунством. В пути не так трудно раздобыть денег, гораздо легче, чем заработать их, сидя на одном месте. Осману они пригодились бы больше. ***
   День за днем Йохан откладывал разговор с Анной-Марией, и чем чаще Диджле напоминал о женитьбе, тем меньше ему хотелось показываться ей на глаза. Он не боялся, что его узнают в доме ее отца, но не мог забыть выражения ее глаз при последней встрече. Вяземский вел себя, как обычно, словно ничего между ними не произошло, но порой намекал о темном прошлом одной известной персоны в обществе. Снег пошел сильней, а потом так же неожиданно потеплело - редкость для последних суровых зим, - и почти весенняя слякоть развезла дороги. До Рождества оставалось совсем немного, и господин фон Бокк намеревался устроить пышный бал для всей знати: приезжей ли, местной ли - не имело значения. После Рождества должны были объявить приговор Честеру Уиверу, и последнее письмо, которое пришло из Вены от английского посла, содержало в себе лишь сожаление, что поданный короля Георга оказался столь вероломным в чужой земле. Он также писал, что обязательно сообщит его почтенной семье о случившемся и интересовался, можно ли будет отправить тело казненного, в случае смертного приговора, в Англию. Граф Бабенберг со смехом рассказывал, что ради этого посол собрался прислать три бочки бренди, до которых, по слухам, был большим охотником, - одну, чтобы положить труп, а вторую и третью - для жадных до спиртного солдат, чтобы те случайно не отравились трупным ядом. Англичанину никто не сочувствовал, и даже София притихла, поглощенная подготовкой к рождественскому балу. О грядущем отъезде Йохан никому не говорил. Что этим людям до него? Диджле ворчал себе под нос, вновь недовольный; по его мнению, заявлять о своих делах надо было честно и открыто.
   Время неумолимо катилось к Рождеству. Господин фон Бокк явственно намекал, что собирается устроить живые картины из жизни Христа, различные развлечения для господ и для бедняков, благотворительный обед и танцы в ратуше. Он задумал украсить мрачный зал суда цветами, пальмовыми ветвями и светлыми тканями: желтыми, розовыми, бледно-голубыми, чтобы создать некое подобие воздушного мира, стихии Ауры и Нефелы. Ткани он заказал у господина Дома еще в начале осени, и с тех пор никак не мог позаботиться о том, чтобы забрать их. Диджле, выслушав эту захватывающую историю, столь выразительно замолчал, вытянувшись за спинкой стула Йохана, пока они с господином фон Бокком пили кофе, что Лисица немедленно предложил последнему свою помощь. Господин фон Бокк горячо поблагодарил его за любезность, и в порыве дружеских чувств предложил Йохану изобразить Иосифа в одной из живых картин. Йохан вежливо отказался и мельком огорчился, когда услышал, что Марией уговорили быть баронессу Катоне.
   На следующий день Лисица долго прихорашивался перед зеркалом, подобно заправской моднице, хотя раньше чаще пренебрегал этим обычаем. Он заставил османа заплести ему косу и целых три раза спросил, как он выглядит по его мнению. Диджле не одобрял подобной суеты и сухо отвечал, что Анна-Мария будет рада увидеть его в любом облике, однако еще раз прошелся щеткой по хозяйскому камзолу и треуголке и втайне остался доволен увиденным. К господину Дому они отправились пешком. Йохан давно не ходил здесь, чтобы ненароком не встретить брошенную возлюбленную, и теперь, зимой, эта часть города казалась ему чужой. Жизнь здесь текла также неторопливо, как и прежде: та же чернявая служанка, с завязанным крест-накрест на спине платком, выметала грязь и слякоть перед соседской дверью под ноги прохожим, тот же хозяин табачной лавки в старом паричке маячил в распахнутом окне дома, с любопытством выглядывая на улицу, тот же пегий пес спал на привычном месте у изгороди - разве что летом там была лужа поменьше. Ничего не изменилось, и изменилось все.
   Зеваки глазели на Йохана, гордо вышагивающего впереди, и Диджле, который нес за ним его оружие, пока они наконец не вошли в темный дом торговца тканями, звякнув колокольчиком у двери. Глазам пришлось привыкать к полумраку, разгоняемому лишь вонючей лампой на столе, но один только знакомый и пыльный запах ковров и дорогой обивочной ткани неожиданно вызвал воспоминания о весенних днях. На лестнице послышался звонкий стук каблуков, и, придерживая подол, чтобы случайно не упасть, к ним спустилась сама Анна-Мария.
   - Простите, господин, - серьезно начала она еще на полдороге, - но мой достопочтимый отец в последние дни сильно мучается подагрой. Если вы хотите сделать заказ, то я могу лишь показать вам образцы... тканей.
   Она замолчала и остановилась на последней ступеньке, когда увидела Йохана. Старое платье натянулось у нее на выпуклом животе.
   - Кто там? - донесся сверху больной и хриплый голос, совсем не похожий на голос господина Дома. - Кто там, Анна?
   - Образцы меня устроят, - заверил Йохан. Из зала исчезла кое-какая привычная мебель, слуги тоже не было видно. Похоже, дела здесь шли все хуже, несмотря на оставленные деньги.
   - Это господин барон, отец, - громко ответила Анна-Мария, не сводя глаз с Йохана. Он не мог разгадать выражения ее взгляда, но видел, как осунулось и чуть подурнело ее лицо. Диджле предусмотрительно отступил к двери, чтобы не слышать их разговора. - Я покажу ему ткани.
   Она наконец-то опустила глаза и прошла мимо Йохана к столу, на котором лежала толстая книга со вшитыми и нарисованными образцами. Лисица помнил их наизусть: ткани для стен, ткани для платьев, ткани кружевные; батист, муслин, бумазея, лен, шелк, тафта, саржа; из разных концов света - из Рима, Брюсселя, Вены, Берлина, Франции, Англии и Леванта.
   - Подойдите сюда, господин, - позвала Анна-Мария. - Если вы соблаговолите сказать, зачем вам понадобились ткани, то я подберу для вас лучшие из них. Вы обставляете дом или решили сшить себе новое платье? У нас осталось много хороших тканей с весны.
   Говорила она ровно, но девичьи пальцы дрожали, пока Анна-Мария листала пожелтевшие от времени страницы. Йохан накрыл ее руку своей, и девушка сжала губы так, что они побелели.
   - Я пришел не ради покупок.
   - Жаль, - с трудом выговорила она. Теперь Анна-Мария избегала его взгляда. Она упорно глядела на один из образцов: золотистые цветы рассыпались на бледно-голубом фоне, и Йохан видел, как на ее виске, почти под самым чепчиком, бьется тоненькая жилка.
   - Я пришел за тобой.
   - Что такому знатному господину нужно от блудной девки? - она хотела вложить в свои слова иронию, но вышло просто и печально.
   - Не называй себя так. Я обещал вернуться и вернулся.
   - Почему ты не сделал этого раньше? - голос у Анны-Марии неожиданно сел, и она склонилась еще ниже над книгой, словно ей не хватало воздуха. - Я ждала тебя.
   - А теперь перестала?
   Она кивнула, не поднимая головы.
   - Но почему?
   Анна-Мария долго молчала, а потом мягко высвободила свои пальцы.
   - Ты был все время рядом, - без осуждения сказала она. - И ни разу не дал о себе знать. Я видела тебя со знатными дамами. Ты часто проезжал мимо верхом. Один раз я даже набралась духу и шла за тобой целый квартал, но ты не увидел меня, Иоганн. Или как там тебя зовут...
   - Йохан.
   - Пусть Йохан, - покладисто согласилась Анна-Мария. - Ты пришел слишком поздно.
   - Я пришел... - Лисица запнулся, но продолжил: - Выходи за меня замуж. Уедем отсюда.
   - Не могу.
   - Почему? - Йохан взял ее за подбородок, чтобы взглянуть Анне-Марии в глаза. По щекам у нее катились крупные слезы, смывая краску и румяна, но она пыталась бодриться.
   - Как я оставлю больного отца?
   - Мы позовем ему лучшего доктора перед отъездом.
   - Доктор сказал, что ничем не может ему помочь. Это из-за моего ребенка отец заболел. От чужих кривотолков. Из-за меня. Я оказалась плохой дочерью.
   - Ты вовсе не плохая. Поверь мне, я не мог прийти раньше, но теперь все будет иначе!
   - Конечно, я верю, - вяло ответила она и отвела взгляд. - Но ведь я тебя вовсе не знаю... Ты соврал мне даже в своем имени. Я думала, ты - путешественник, поиздержавшийся в пути и попавший в беду, из хорошей семьи. Ты был так обходителен и умен, так хорошо поладил с отцом и сестрой! А теперь я не знаю. Может быть, ты беглый преступник?
   - Нет, - после долгой паузы сказал Йохан. - Я не беглый преступник. Я действительно дворянин.
   - Тогда это еще смешней, - тихо проговорила Анна-Мария. - Зачем я тебе?
   - Потому что я люблю тебя.
   - Это просто слова. Йохан перемахнул через стол и оказался рядом с ней. Испуганный олененок - кажется, так он называл ее когда-то. Теперь олененку пришлось долго бежать, спасаясь от преследования, и в покрасневших глазах отражалась лишь одна усталость. Он притянул девушку к себе, и она покорно подчинилась, уткнувшись ему в грудь; Йохан почувствовал ее большой живот под платьем, и это было новым, непривычным ощущением. Диджле издал невнятный протестующий звук, но не проронил ни слова.
   - Не плачь, радость моя, - сказал ей на ухо Йохан. - Мы поженимся на Рождество и уедем отсюда. Никто больше не посмотрит на тебя косо. Мы начнем новую жизнь в другом городе, где никто нас не знает. Ты родишь чудесного мальчишку. Будем жить-поживать да добра наживать. А если твой отец нас простит, то заберем его к себе, как обустроимся.
   Ее плечи дернулись, и Анна-Мария заплакала горше, но ни словом, ни движением не возразила против его слов. Разум подсказывал Йохану, что он все сделал правильно, но ни радости, ни облегчения не было, точно он заманивал доверчивую птицу в ловушку.
   - Когда ты думаешь ехать? - спросила она, и Йохан заботливо вытер ей слезы. Анна-Мария не противилась и доверчиво подняла к нему лицо.
   - Через пару недель. После Рождества. Дороги сейчас слишком плохи, чтобы пускаться в путь.
   - В январе здесь бывают снежные бури.
   - Никакие бури нас не коснутся.
   Она вздохнула и отстранилась.
   - Двух недель тебе хватит, чтобы собраться? - Йохан придержал ее за локоть. - Я не смогу быть рядом, пока мы не обвенчаемся.
   - У меня... Да.
   Он успел забыть мягкость ее губ за эти долгие месяцы. Но теперь не было сладости, только соль чувствовалась на языке. Анна-Мария таяла в его руках, податливая, как воск, и только предупредительный кашель Диджле заставил прервать поцелуй. Маленький осман решил взять все в свои руки, чтобы не быть свидетелем разврата, и деликатно напомнил, что они явились сюда еще по одному делу. Просьба господина фон Бокка напрочь вылетела у Йохана из головы, и он с трудом вспомнил, какие именно ткани тот желал выкупить. К счастью, в лавке тщательно заполняли приходные книги, и Анна-Мария без труда нашла прошлый заказ. Неловкость между любовниками не пропала, а прежняя близость не вернулась. Глаза у Анны-Марии распухли от слез, и вся она была такой милой и доверчивой, что Йохану хотелось провалиться сквозь землю.
   Диджле увязал получившуюся кипу тканей и взвалил ее на спину, словно вьючный мул. Он тревожно переводил взгляд с Йохана на Анну-Марию, точно пытался понять, что каждый из них чувствует на душе. На кухне громко хлопнула дверь, и Анна-Мария пугливо вздрогнула. Из-под платка показался краешек серебряного креста, и Йохан странным образом успокоился: если она все еще носит его, значит, все сложится хорошо. <
   В зале появилась суетливая востроносая женщина, которая бурно поздоровалась с Йоханом. Она подозрительно поглядывала на Анну-Марию, и та тут же подобралась и больше не проронила ни слова, пока женщина многословно рассыпалась в любезностях. Она оказалась соседкой, которая приходила помогать по хозяйству, но ее уверения в преданности и острый взгляд выдавали в ней сплетницу, которая не могла удержаться от любопытства. Йохан смутно припоминал ее, но никак не мог вспомнить ее имени. Она, кажется, тоже не узнавала его и лебезила, как перед настоящим вельможей.
   Перед тем, как уйти, Йохан тайком показал Анне-Марии железное колечко, и отсвет улыбки на ее лице дал ему понять, что она узнала его. Диджле облегченно вздохнул, как только они вышли на улицу, но заговорить о произошедшем не пытался.
   Только вечером, когда за окном окончательно стемнело, осман задал один-единственный вопрос, пока зашивал на своем камзоле разошедшийся шов:
   - Чувствуешь ли ты теперь правильность пути, мой господин?
   - Отчасти, - неохотно отозвался Йохан. Говорить не хотелось. Все слишком запуталось, чтобы верно судить о грядущем или сдержать все данные Анне-Марии обещания, но Диджле обрадовался его словам и замолчал, засияв, как начищенный имперский грош. ***
   Оставшиеся до отъезда дни Йохан не оставался в одиночестве и все чаще норовил участвовать в развлечениях. Он расспрашивал важных гостей о делах, о законах и о налогах Империи, и все, как один, жаловались, что приходится залезать в долги и закладывать вещи, чтобы вести достойный образ жизни, привычный их предкам; пусть Провидение наградило императрицу неженским умом и решительностью, но с высокими налогами справиться она не могла, и легче было не строить своего дома вовсе, нежели содержать его. Влачить существование по-бедняцки Йохан не хотел, равно как и начинать новую жизнь с обмана; но документов на собственное имя у него так и не появилось, кроме писем, а это значило, что при любой попытке вести оседлую и достойную жизнь грядут неприятности с властями. Единственную работу, которую он считал для себя сносной и чистой, найти было нелегко - кто из знатных людей возьмет к себе безродного бродягу? Немало людей, получивших степень в знаменитых университетах Европы, стучалось в их двери, выбирай не хочу. Рано, рано была эта женитьба! Слишком рано, чтобы хорошо жить, и срочно надо было изыскивать способы - как жить втроем, где и на какие деньги. Возвращаться к прошлому не хотелось - слишком горек будет этот хлеб, чтобы кормить им Анну-Марию.
   Взвешивая все pro и contra, слушая чужие беседы, Йохан склонялся к тому, чтобы уехать в Россию. Говорили, будто переселенцев в тех диких землях освобождали на несколько лет от налогов и давали денег на обустройство. Говорили также, что едут туда одни бедняки, что хотят бежать от своих господ и жить свободно, но стращали тем, что мало кто выживал в диких степях и русских снегах. Снега Йохан не боялся, но сомневался, что сможет заниматься сельским трудом. Однако ни одна страна больше не предлагала чужестранцам принести присягу на верность за просто так, и над этим стоило задуматься.
   К Рождеству вся торговля замирала. По обычаю, в эти дни влахи из местных деревень являлись к своим господам, чтобы подать списки желавших венчаться в следующем году. Господин мог согласиться, а мог и отказать по своему усмотрению, ибо порой крепостных влахов разводили, как скот. Везло только действующим гренцерам; солдаты имели право жениться по своему усмотрению, и Империя даже заботилась о родившихся детях - каждому дарили по оловянной кружке с венгерской короной и сразу зачисляли в школу для солдатских детей. Если что случалось с отцом, то его вдова могла рассчитывать на крошечную пенсию, а записанные дети - жить на казенный кошт. Теперь изредка Йохан ловил себя на мысли, что завидует даже солдатам, хотя прекрасно знал, как им живется. Но они не знали неопределенности будущего, и мало кто из них задумывался о дне завтрашнем, будто мир постоянен - и сегодня, и завтра, и через сотню лет. Император платит жалование, капитан велит куда идти и что делать, чего еще нужно для счастливой жизни?
   Анна-Мария не давала о себе знать, пока Йохан улаживал дела; девица вела себя тихо и скромно, словно ничего не переменилось в ее жизни. Йохан щедро заплатил священнику, согласившемуся обвенчать их в первую же ночь после Рождества, и нанял влаха, который пообещал довезти их до соседнего города. Не было пути назад, но радовался этому разве что Диджле; сам Йохан устал ждать опасности, да и будущее казалось чересчур туманным и неясным.
   В день накануне Рождества София прислала к нему слугу с приглашением прокатиться верхом. Баронесса фон Виссен изменилась за последние месяцы, стала серьезней и лишилась изрядной доли болтливости, словно общение с Роксаной Катоне научило ее держать язык за зубами. Теперь София во многом подражала старшей подруге - она повторяла ее жесты, ее слова, одевалась в платья того же покроя, и так же многозначительно молчала в ответ на неудобные вопросы, насмешливо приподнимая бровь. Сегодня она была особенно мила, почти ненакрашенная, разрумянившаяся от утреннего морозца, нарядная и чистенькая, в черной амазонке, кюлотах и старой треуголке господина фон Бока, которая наползала ей на глаза.
   - Я соскучилась по вам, господин барон, - первым делом без обиняков заявила она, и Йохан обрадовался.
   Они тронули лошадей, оставив слуг позади. Тропу ночью припорошило снегом, и он приятно хрустел под копытами, точно свежая капуста на зубах. София не торопилась начинать разговор, но Йохан видел, что она обеспокоена.
   - Жалко, что вы не спасли господина Уивера, - неожиданно сказала она. - Дядя говорит, что после Рождества начнут строить виселицу для казни. Он был таким милым... До сих пор не хочу верить в его вину.
   - Вы очень смелы, - отозвался Йохан, и София с любопытством взглянула на него.
   - Почему?
   - Думаете не так, как принято в обществе. И не боитесь говорить об этом.
   - Нет-нет, - возразила она, но похвала ей польстила, и София потупилась от удовольствия. - Я большая трусиха. И откровенно говорю только с теми, кому доверяю и кем восхищаюсь, - с вами и с баронессой Катоне. Я теряюсь, если мне возражают, и начинаю думать, что я не права. Если бы не вы, я бы стала здесь пустой глупышкой. Но вы показали мне, что можно быть тем, кем хочешь. И приносить добро любыми способами.
   - Думаю, - медленно сказал Йохан, - я не лучший пример для подражания. Особенно для такой знатной девушки, как вы.
   - Поверьте, со стороны видно лучше! Но я ведь пригласила вас не только потому, что соскучилась, - она тревожно отвела взгляд. - Я хочу отплатить вам за мое спасение.
   Йохан промолчал, и София продолжила:
   - Мне кажется, вам стоит уехать.
   - Почему?
   Баронесса замялась с ответом.
   - Ходят разные слухи, - неохотно отозвалась она. - Про вас и баронессу. Про ваше инкогнито.
   - В слухах нет ничего страшного.
   - Я боюсь, найдутся те, кто в них поверит.
   София крепче зажала хлыстик в руке и умоляюще взглянула на Йохана.
   - Я могу помочь вам встретиться с баронессой за пределами этого городка, - сказала она себе под нос. - Писать вам, куда она направилась. Если вас останавливает ваша любовь, я помогу вам.
   Впереди шапка снега бесшумно сползла с дерева и упала на тропу. Гнедой заволновался, и Йохан потрепал его по гриве. Неосторожные слова о баронессе Катоне, которыми когда-то Лисица отговорился от вопросов Софии, теперь возвращались к нему, и он чувствовал себя в заколдованном круге. Он хотел обладать баронессой, но к этому примешивалось иное чувство, которому не было названия. И жалость, и осторожность, и неприязнь. Слухи наверняка распускал Вяземский, князь, который подает вино слугам! Не будь Анны-Марии, Йохан бы заставил его подавиться грязным лукавством, которым Андрей Павлович умело пользовался.
   - Вы очень самоотвержены, София, раз решились предупредить меня, - ответил Йохан. - Еще неделю назад я бы отмахнулся от ваших слов. Но теперь... Вероятно, я действительно уеду.
   Баронесса фон Виссен тут же огорчилась, словно сама была не рада собственному совету, и даже ее курносый нос понурился.
   - Я могу рассказать, кто точит на вас зуб... - начала было она, но Йохан приложил палец к губам.
   - Не стоит. Иначе вы заставите меня остаться.
   Она вздохнула.
   - Вы ужасный человек! - в сердцах заявила София, но она ничуть не сердилась. - Без вас здесь будет совсем не с кем поговорить. Но мы же еще встретимся? - ее голос стал почти умоляющим - Скажем, если вы задержитесь в Вене на год-другой?
   - Все может быть.
   Загадывать было глупо. Кто, кроме Создателя, мог сказать, как повернется жизнь через год?
   София расцвела, точно он пообещал жениться на ней, и пришпорила коня, весело гикнув. Она вырвалась вперед, и ветер сдул с ее головы треуголку, бросив шляпу прямо Йохану в руки. Тот поймал ее, но вместо того, чтобы вернуть законной владелице, повернул гнедого в другую сторону. Бешеная скачка длилась недолго, пока баронесса фон Виссен не загнала его в тупик, на холм, где поднимались новые кладбищенские ворота. Здесь она со смехом отобрала у Йохана шляпу, нарочито хмурясь, но ее округлое милое лицо сияло от удовольствия.
   - Мы ужасно непристойно себя ведем, - заявила София. Она пыталась подавить улыбку, но не могла.
   - Отчего же? - Йохану было приятно на нее смотреть, и он не отводил взгляда от ее растрепавшейся гладкой прически.
   - Там горе, а мы тут смеемся, - совсем по-детски заявила она. - Слышите? Священник читает заупокойную речь. Только это ваш, лютеранский.
   Когда недовольные слуги, наконец, нагнали их, Йохан дал Диджле пять крейцеров и велел отдать родственникам умершего. Осман спешился, низко поклонился и исчез за воротами; вернулся он до странности смущенным, и Йохану удалось выпытать, что дочь покойника упала Диджле в ноги, а потом крепко расцеловала за нежданную подмогу.
   - Хорошо, что вы не дали больше, господин, - заметил осман. Его глаза расширились, как будто он вновь и вновь вспоминал происшедшую картину. - Иначе она бы меня не выпустила живым.
   София опять фыркнула в перчатку, и Йохану неожиданно стало легко, словно эта девочка сняла с него груз сомнений и печали. Никогда ему больше не проехаться рядом с ней, и Диджле не будет трусить позади на своей крепкой кобылке; никогда не гулять в этих местах; но и шантажистов, и разбойников не появится в этой жизни. 'Все к лучшему', - сказал он сам себе. Впереди была долгая дорога, но теперь она не пугала. Йохан приподнялся в седле и стряхнул на Софию снег с ветки. Баронесса вскрикнула, когда снег попал ей за шиворот камзола, а потом захихикала и долго искала случая отомстить Йохану за его вероломство.
   Прощание вышло коротким. София и не подозревала, что уже завтра они не увидятся, и вовсю фантазировала о балах, которые должны были начаться через несколько дней, о рождественском представлении и о том, как Йохану улучить миг и встретиться с баронессой. Она взяла с него слово, что он заедет к ним завтра поздравить с праздником, а после возьмет ее с собой поглядеть на фейерверк в замке. София так увлеклась мечтаниями, что Йохан не стал ее расстраивать. ***
   После расставания с Софией Йохан велел Диджле купить у лоточника горячих лепешек и заглянуть к кабатчику, чтобы раздобыть вина в дорогу. Осман покривился, услышав о вине, но возражать не стал. Несколько бутылок надо было отдать священнику за венчание, и, бормоча на родном языке проклятия нечестивому народу, Диджле отправился за припасами.
   Вернулся он на удивление скоро. Йохан не успел прочесть и половины императорского указа, приклеенного к стене, когда из-за угла показался осман, прижимавший к груди ароматный сверток. Бутылок при нем не было, и Йохан нахмурился. Похоже, магометанин не смог пересилить себя, и растерянный взгляд Диджле казался тому подтверждением.
   - И где же божественное питье, мой наивный брат?
   Диджле отвел глаза.
   - Я не купил его, господин.
   Со вздохом Йохан закутался в теплый плащ плотней, и надежно привязанный гнедой поднял голову, кося на хозяина карим глазом. Он переступил с ноги на ногу, в надежде скорей отправиться домой, и Йохан почесал ему нос.
   - Ладно. Займусь этим сам.
   - Не надо, - тихо сказал осман. В его голосе прозвучала непривычная суровость, и Йохан почуял неладное.
   - Почему?
   - Я ведь предупреждал, - с осуждением сказал Диджле. Лицо у него было отрешенным, как у человека, которому завязывают глаза перед казнью. - Ты должен был подумать раньше, брат. И я тоже.
   Он уронил сверток на размокший снег, чтобы сделать охранный жест, и кобылка Диджле потянулась к нему, взволнованно переступив ногами, когда почуяла вкусный запах печеного теста.
   - Что случилось? - тихо спросил Йохан.
   Диджле присел, чтобы подобрать лепешки. Йохан не видел его лица и потому вздрогнул, когда осман заговорил.
   - Твою женщину убили. Вчера вечером.
   Он отпихнул кобылу и поднялся, отряхивая сверток от грязи.
   Йохан не мог отвести от него взгляда; мир неожиданно обрел чрезмерную резкость. Пустота, отвержение, сожаление - три этих чувства поднимались изнутри, как три предвестника горя.
   - А я говорил тебе, - с упреком заговорил Диджле; глаза у него заблестели, но голос остался тверд, - забирай ее, женись сразу. Ты ввел ее во грех, и умерла она неправедно, как грешница.
   - Заткнись.
   Осман оторопел, и его темное лицо посерело.
   - Но ведь я прав, - по-мальчишечьи упрямо заявил он и сжал кулаки. - Ты виноват, не защитил ее. Теперь искупай.
   - Заткнись и иди домой.
   - Но ты...
   - Я не буду повторять в третий раз, - Йохан взял с седла плетку. - Клянусь всеми святыми, я никогда тебя не порол, но еще одно твое слово...
   Диджле храбро открыл рот, чтобы возразить, и тихо его закрыл. Он отвернулся к своей кобыле, и та изловчилась откусить сразу половину лепешки вместе с мокрой бумагой, и Диджле с проклятиями отнял у нее еду. Гнедой недовольно заржал и зафыркал, обиженный пренебрежением, он тоже хотел полакомиться чем-нибудь вкусненьким. За углом послышалось журчание - кто-то зашел за стену справить нужду, и теперь облегченно вздыхал. Йохан сжал в руках рукоять плети; жизнь продолжалась, несмотря ни на что, и это было несправедливо. Чертов осман прав. Это вина Лисицы; он не сберег Анну-Марию, и единственное, что он мог сделать, только найти ее убийцу. Но кто это сделал?
   - Оставь лошадей где-нибудь тут, иди домой и жди меня, - повторил Йохан.
   Диджле хмуро наклонил голову. На его лице отразились сомнения, но он не проронил ни слова, крепко затаив обиду на названного брата.
   Они отвязали лошадей, и Диджле взял их под уздцы, чтобы отвести в конюшню при гостевом доме. Он чувствовал себя беспомощным, когда глядел на названного брата, ведь тот не хотел прислушаться к гласу разума и вознести молитвы своему богу, чтобы направить душу на истинный путь. Обида, что названный брат отверг его, была сильна, и тем сильнее она становилась, когда Диджле вспоминал кроткую девицу, что приняла его, как гостя, и уважительно расспрашивала о делах и самочувствии; названный брат не желал никакой помощи, и это ранило едва ли не сильней.
   - Жаль, что ты не истинной веры, брат, - единственное, что он осмелился сказать на прощание.
   - Ни одна вера не возвращает время назад, - непонятно ответил Йохан и сделал Диджле жест убираться быстрей. Плетку он засунул за пояс, и она потешно торчала из-под плаща.
   Через два часа Йохан был уже пьян. Добропорядочные посетители кофейни с подозрением и страхом глядели на угрюмого барона фон Фризендорфа, засевшего в углу и не снявшего даже треуголки. Время от времени он повышал голос, когда требовал от хозяина вина и водки, и перекрывал обычный веселый гул голосов, да пару раз шуганул особо любопытных, осмелившихся подойти и полюбопытствовать, что случилось. Хозяин опасливо слушался, но уже втихаря сговорился с солдатами, чтобы утихомирить барона, если тот соберется буянить. Деньги Фризендорф велел записывать на его счет, и оттого хозяин волновался еще больше: не все знатные люди любили потом вспоминать свои долги. Отрезанное ухо его деда до сих пор хранилось среди семейных реликвий, высохшее и сморщенное, как заморская фига, прибитое к дощечке с памятной надписью о 1727 годе. Времена сейчас, конечно, были уже не те, но верить господам все равно не стоило.
   - Кофе и пирожных, как обычно, - процедил знакомый голос над ухом, и сердце у хозяина от неожиданности подскочило к горлу. Он не заметил, как из толпы появился слуга баронессы Катоне. Лицо у Герхарда Грау было непроницаемым, и он стряхнул со светлых висков снег прямо на стойку.
   - Да, господин.
   Хозяин подобострастно склонил голову, вытер раскрасневшиеся щеки шейным платком и сделал знак слуге бежать сюда. Баронесса никогда не брала в долг и расплачивалась только золотом и серебром, да и слуга ее слыл человеком, с которым лучше не связываться. Оба обстоятельства заставляли хозяина поторопиться, чтобы господину Грау не пришлось долго ждать.
   Хозяин самолично отвесил лучших кофейных зерен, пока слуга упаковывал пирожные для баронессы в нарядный сверток. Господин Грау, приподняв левую бровь, пристально рассматривал посетителей. Он уже вынул монеты из кошелька и задумчиво катал их между пальцами, как заправский бродячий жонглер.
   - Господин барон требует еще вина. Он совсем сказился... - шепнула пробегавшая мимо с пустым подносом служанка. Она сделала страшные глаза, словно то ли хотела предупредить о грядущих неприятностях, то ли призывала не терять времени и вытянуть у барона фон Фризендорфа оставшиеся деньги, и скрылась в кухне.
   Герхард Грау уронил монеты на стол и звонко прихлопнул их ладонью, заставив хозяина вновь вздрогнуть.
   - Пожалуй, я выпью кофе здесь, - спокойно сказал слуга баронессы. Хозяин оторопело заморгал, но на всякий случай кивнул. Он с удивлением глядел, как Герхард осторожно пробирается через заставленный зал прямиком к барону Фризендорфу. Слуга баронессы наклонился к его плечу; швед поднял на него мутный взгляд и нехорошо усмехнулся. На всякий случай хозяин перекрестился и вознес короткую молитву, чтобы его заведение миновала драка.
   - Чем обязан визиту столь важной особы? - насмешливо проговорил Йохан. Язык у него еще не заплетался, хотя вино он уже проливал. Он не удивился появлению Цепного Пса. Это было занятным продолжением дня.
   - Наконец-то ты выглядишь, как тебе подобает, - процедил Герхард. Он сел рядом.
   - Любезность Цепного пса не знает границ... - Йохан заглянул в полупустую кружку и отпил из нее. Под столом звякнули бутылки.
   - Помалкивай, мальчишка. Ты чересчур осмелел.
   - Пожалуй, господин Цепной Пес, - охотно согласился Йохан. Герхард недовольно сощурился. - Но грабитель и убийца всегда останется грабителем и убийцей. Не так ли?
   Последний вопрос он задал служанке, поставившей перед слугой баронессы кофе, и девица, которая не прислушивалась к их разговору, растерянно открыла рот. Она неуверенно взглянула на Йохана, потом на Герхарда и на всякий случай сделала книксен.
   - Еще вина, красавица, - велел ей Йохан. - И побыстрей, пока я не протрезвел. Не хочу трезветь, - любезно пояснил он Герхарду.
   Тот осторожно снял серебряной ложечкой сливки с корицей и попробовал их на вкус. Лицо его оставалось по-прежнему недовольным, словно вместо кофе ему подсунули протухшей воды.
   - Пить надо в кабаке, - заметил Герхард, когда служанка отошла. - Зачем показывать приличным людям свое гнилое нутро. Заторопился на виселицу?
   - Я не о себе говорил, - Йохан допил залпом вино и сморщился. - Эй, хозяин! Закуски сюда! Оглох, что ли?
   - О ком же?
   Ответа Герхард дождался не сразу. Только после того, как семенящий хозяин принес лежалого козьего сыру, источавшего амбре, как ворох старых чулок, и еще две бутылки вина, Йохан наконец соблаговолил сказать:
   - О тебе. Кто еще занимается темными делишками? В каком овраге ты хоронишь тела убитых, а? Хорошо выходит сбывать награбленное?
   - Ты просто пьян, - с отвращением сказал Герхард.
   Оловянная кружка упала на пол, и Йохан скрылся под столом, не выпуская темной бутыли из рук. Он поставил помятую кружку на стол и налил себе еще вина. Треуголки на нем уже не было, но Йохан этого не заметил.
   - Увы, нет, - он покачал головой. - Твое здоровье! Не встречайся с виселицей, как можно дольше. Мне жалко баронессу. Она и не подозревает, что за змей пригрелся в ее доме.
   - Что ты несешь? Моя госпожа радуется, что избавилась от твоего назойливого внимания.
   - Это она права... - Йохан неожиданно закручинился. - Лучше держаться от меня подальше.
   - Любовница бросила?
   - Я хотел бы, чтоб так случилось - после паузы ответил он. Перед глазами возник образ Вяземского, и Йохан почувствовал к нему жгучую ненависть. Герхард невозмутимо прихлебывал кофе. - Но нет. Вот ты, Цепной Пес. Как бы ты поступил, если бы не знал, кто нанес тебе смертельную обиду?
   Слуга баронессы внимательно посмотрел на него поверх чашки, а затем осторожно поставил ее на стол. Он пожевал губами, а затем коротко ответил, с легкой, еле слышной вопросительной интонацией:
   - Убил бы подозреваемого.
   Йохан задумчиво уставился на него.
   - Мне нравится ход твоих мыслей, - наконец ответил он, и в голове даже перестало шуметь.
   - Отомстить обидчику - дело благое, - заметил Герхард Грау. Взгляд у него слегка потеплел.
   - Паршиво, если я неправ, - сам себе сказал Йохан. - Но он - скользкая тварь.
   - Как говорил один человек: Бог узнает своих.
   - Может, выпьешь со мной вина, Цепной Пес?
   Герхард усмехнулся.
   - Пожалуй.
   Он сложил пальцы на животе и откинулся на спинку стула, пока Йохан подзывал служанку. Герхард ни слова не вставил в их разговор: ни когда Йохан потребовал еще одну кружку для друга, ни когда речь зашла о штофе водки; он прислушивался к словам своего собутыльника, согласно кивая головой.
   - Один дружеский совет, - наконец проронил он, когда девица принесла ему затертую кружку с медвежьей головой и с поклоном удалилась. - Не намекай о своих планах встречным и поперечным. Иначе сам попадешь на виселицу раньше, чем успеешь обернуться.
   - Да все равно, - и Йохан присовокупил к своему равнодушию несколько крепких словечек. Он разлил вина по кружкам, макнув в одну из них кружево манжета. - Мне нечего терять. Выпьем?
   - Выпьем. - Герхард недовольно взглянул на липкую винную цепочку из капель, которая протянулась за рукой Йохана.
   - За твое здоровье, Цепной Пес.
   - За успех, - коротко ответил Герхард, залпом выпил и бросил Йохану платок. - Вытрись.
   Платка тот не поднял и махнул рукой, мол, какая разница?
   Герхард опять усмехнулся.
   - Может быть, тебе нужна помощь? - вкрадчиво поинтересовался он.
   - К твоим грязным рукам - грязь уже вряд ли пристанет, да. Однако, я не такой дурак, чтобы посвящать тебя в свои дела. Кто верит грабителю и убийце - тот безмозглая дубина.
   - Тогда посоветую тебе не медлить, - на этот раз Герхард пропустил оскорбления мимо ушей. - Пока слухи не дошли до твоего врага или до солдат.
   - Резонно, - согласился Йохан. - Пойду прямо сейчас.
   Герхард кивнул.
   - Не сломай себе шею, лис, - заметил он и встал. - Прощай.
   Слуга баронессы прошел к стойке, и хозяин передал ему сверток с пирожными. Йохан отодвинул в сторону вино: надо было протрезветь, прежде чем идти к Вяземскому. Он еще немного посидел, пытаясь собрать мысли воедино, затем засунул в карман тяжеленький штоф водки - потом, после всего, она пригодится: помянуть душу кроткую и душу грешную, - и поднялся. Его почти не шатало, пока он шел к выходу. За углом кофейни Йохана вывернуло наизнанку; рвота мерзко пахла винными парами и сгнившим виноградом, но после нее стало легче дышать, и в голове прояснилось. Он умыл лицо чистым снегом и после этого почувствовал, что готов идти за князем Вяземским хоть на край света.
   Убивать его сразу Йохан передумал. Прежде нужно было узнать, чем помешала ему кроткая Анна-Мария? Не согласилась ответить на вопросы? Пригрозила рассказать обо всем капитану и его людям?
   Мокрый снег растаял в руке, и Йохан вытер ладонь о плащ. Не верилось, что Анны-Марии больше нет. Нигде. Никогда. И виноват в этом только Вяземский. ***
   Последние два дня Андрей Павлович Вяземский гостил у казначея и вряд ли так рано отправился на рождественский ужин. У дома почтенного господина Йохан остановился и потер замерзшие без шляпы уши. Ему хотелось вытащить князя за шкирку на улицу и протащить по заледеневшей мостовой до речушки, а потом выкинуть на тонкий лед, под которым чернела вода. План был заманчивым, но, увы, почти невыполнимым. Для начала надо было выманить князя наружу.
   С треском Йохан оторвал блестящую пуговицу с рукава камзола, и пучеглазый слуга, коротавший время за плевками в лужу из окна, уставился на него. Йохан обернулся, краем глаза заметив, что за углом резво исчезла низенькая фигура, закутанная в плащ. Он нахмурился, но тут же забыл об этом - казалось, что по макушке можно щелкнуть пальцем, и она зазвенит - такая пустота царила внутри.
   - Ты! Олух! - позвал он слугу, и тот опасливо наклонил голову. - Князь Вяземский здесь?
   Слуга опять наклонил голову.
   - А язык у тебя есть?
   Кивок.
   - Тогда я заплачу тебе, если ты позовешь его на улицу. Скажи, что у меня есть для него важные сведения. Вопрос жизни и смерти, - шутка так понравилась Йохану, что он сам усмехнулся. - Он стоит две сотни кругленьких и блестящих гульденов.
   Пучеглазый с подозрением взглянул на Йохана.
   - И два из них потом будут твоими, если он выйдет. А еще эта пуговица, - он показал ее слуге издалека и кинул ему в руки. Тот ловко поймал ее в ладони. - Только это срочно! Скажи ему, я буду ждать его за углом, но не называй моего имени.
   - Да, господин барон, - скрипуче отозвался слуга. Он рассмотрел пуговицу со всех сторон, зачем-то попробовал на зуб и остался доволен - ее можно было продать с выгодой для себя. Он поклонился, плотно запер обе рамы и исчез, оставив Йохана в одиночестве. Прятаться за угол Лисица не стал и вместо того прижался к стене у двери, наконец-то сообразив, что у него нет никакого оружия, кроме плетки. Он вытащил и взвесил ее в руке - толку от нее было немного.
   За дверью послышались шаги, и Вяземский резко вышел, как был, без плаща и без шляпы, но накрашенный и принаряженный, при шпаге, которую, видимо, схватил в последнее мгновение у выхода. Он не сразу заметил Йохана и вздрогнул от неожиданности, когда Лисица дотронулся до его спины рукоятью плетки и прошипел:
   - Не оглядывайся, не кричи и не делай резких движений, иначе выстрелю.
   - Вы сошли с ума, Фризендорф? - процедил Андрей Павлович сквозь зубы, но послушно застыл. - Захотелось на виселицу вне срока?
   - Только после вас, дорогой вымогатель.
   - Бред, - отрезал Вяземский, пытаясь вывернуть шею, чтобы рассмотреть пистолет. Йохан предусмотрительно накрыл плетку краем плаща. - Что вы от меня хотите?
   - Заткнись и шагай вперед.
   - С вами? Никогда! Я позову стражу.
   Йохан многозначительно усмехнулся, и Андрей Павлович благоразумно умолк, гордо выпятив подбородок. Маленькими шажками князь пошел вперед, беспокойно скашивая взгляд на своего пленителя, но кротость оказалась обманчивой. Стоило только Йохану отвести глаза в сторону, как Вяземский резко развернулся, присел и нанес колющий удар шпагой. Лезвие скользнуло по плащу, рассекая верхний слой ткани, но Лисица успел увернуться, выронив плетку на снег.
   - Давно пора вас проучить! - процедил Андрей Павлович. Он поддел носком туфли плеть и отшвырнул ее прочь, подняв фонтанчик снежных брызг. Князь прекрасно видел, что его противник безоружен, но опускать шпагу мешкал.
   - Хороший был плащ, - заметил Йохан. Вяземский саркастически поднял бровь, но в следующий миг ткань полетела ему в лицо, и он с усмешкой отскочил назад.
   - Сделаю из тебя... решето! - заявил Андрей Павлович с новым выпадом, но Йохана опять спасла ловкость. - Сгниешь в тюрьме! Чертов наемник!
   Князь играл с ним в кошки-мышки, нарочито тесня его к стене дома, откуда Лисице некуда было деваться. Последний удар шпаги был нацелен в горло, но Йохан поскользнулся на собственном плаще и в очередной раз счастливо избежал увечий, больно ударившись спиной о землю. Тяжеленький штоф водки наполовину вывалился из внутреннего кармана камзола, и Йохан схватился за него, будто утопающий за соломинку. Князь усмехнулся, заметив его жест, и поставил ногу ему на грудь.
   - Одно движение, - предупредил Вяземский, изящным движением мизинца дотрагиваясь до кончика шпаги, точно актер перед главным монологом пьесы, - и я вас заколю. Как счастлив будет граф заполучить в руки еще одного разбойника!
   Он поднял левую руку в театральном молитвенном жесте, и Йохан со всей силы швырнул ему в лицо бутылку. Князь не успел даже пикнуть - штоф с глухим стуком ударил его в лоб плоской стороной. Пробка гулко вылетела наружу; мутная водка обильно полила и Вяземского, и Лисицу. Шпага выпала у Андрея Павловича из рук, а следом и он сам рухнул на землю, накрыв телом злополучную бутыль. Роскошный парик слетел с его головы, обнажив коротко стриженую темную голову.
   Кое-как Йохан поднялся на четвереньки и первым делом перекрестился, благодаря Господа за спасение. Свидетелей нечестной дуэли, кажется, не было, и это значило одно - надо было волочь Вяземского в надежное место для дальнейшей беседы. Он с трудом поднял бесчувственного князя и обнял, как старого друга, за плечи. Андрей Павлович оказался неожиданно тяжелым и норовил выскользнуть из рук - нести его таким образом было невозможным. Йохан бросил его на землю, чтобы подобрать шпагу и плеть, а потом взвалил тело себе на спину, как нищие носят калек.
   Лисица сделал несколько шагов. Ноги заплетались под высокородной ношей, но Йохан упрямо чертыхнулся и пошел вперед. Носки княжеских туфель цеплялись за брусчатку, как только они вышли на улицу, и первый же попавшийся слуга в плаще цыплячьего цвета разинул рот, глядя на них.
   - Есть выпить? - грубо спросил его Йохан, погрозив шпагой, и слуга шарахнулся в сторону, чтобы благоразумно встать за бочкой.
   Дорога до угла показалась неоправданно долгой, и Лисица решил, что Вяземского можно допросить и на речном льду под кустами ивы: есть чем побрызгать ему в лицо, чтобы пришел в себя. Но не успел он повернуть к ближней из речушек, протекавших через город, как сзади послышался цокот копыт, и знакомый голос скомандовал:
   - Стой!
   Йохан вполголоса выругался, но остановился.
   - А в чем дело? - нахально спросил он. - Разве мы с моим другом не можем пропустить по стопке водки? Это карается законом?
   - Развернуться! - рявкнул сзади Мароци, но все-таки сбавил тон, когда Йохан повернулся к нему лицом. Лейтенанта сопровождала тройка вооруженных гренцеров-влахов, и один из них уже старательно целился из кавалерийского карабина Лисице в грудь.
   - Надеюсь, вы не опоздали, лейтенант, - Герхарда Грау Йохан заметил не сразу. Тот держался чуть поодаль и мял в руках треуголку, глядя на Мароци с необыкновенной почтительностью и восхищением. - Уверен, вам достанется награда, если несчастный еще жив.
   В лицо Йохану ударил холодный ветер, и он сморгнул, щурясь от мелкого снега. Проклятый Цепной Пес! Но как у него получилось пройти по его следу? Мароци благосклонно покосился на Герхарда Грау, и тот опустил взгляд, как и подобает слуге.
   - А-а, любезный Герхард! - весело заявил Йохан. Княжеское тело давило на плечи и сбивало дыхание. - Тогда я не удивлен. Этот человек, лейтенант, - галантно заметил он, стараясь найти слова, что ударят Цепного Пса больней всего, - не может мне простить, что я застал его, пока он шарил по карманам моего камзола. Конечно, он простолюдин и решил отомстить, как мог, используя вас.
   - Он врет, господин лейтенант, - кровь бросилась Герхарду в лицо, но говорил он по-прежнему почтительно и спокойно. Краснел он быстро, точно окунулся в ведро с кипятком, - Этот человек - грабитель и убийца с поддельными документами!
   - В той же мере, как и слуга баронессы - взломщик и вор, - парировал Йохан. Они мерялись с Цепным Псом взглядами, и никто не хотел отводить глаза первым.
   Мароци сделал нетерпеливый жест молчать.
   - Куда вы несете тело? - спросил он.
   - Это не тело. Это мой лучший друг. Он так упился, что не может идти.
   - И час назад барон Фризендорф грозился при мне убить своего... лучшего друга, - вполголоса добавил Герхард.
   Лейтенант дал команду одному из гренцеров спешиться. Тот спрыгнул вниз и отдал повод от лошади товарищу.
   - Не вздумайте бежать, барон, - предупредил Мароци. - Положите князя. Мой человек осмотрит его.
   Йохан с облегчением послушался, сбросив Вяземского с плеч, точно куль с мукой. Щегольское платье князя перепачкалось и растрепалось; глаза закатились так, что под длинными ресницами виднелась тонкая полоска белков. Гренцер, подозрительно поглядывая на Йохана, наклонился к Андрею Павловичу, стянул перчатку и провел над его ртом ладонью. Он прислушивался к дыханию князя так долго, что Йохан совсем озяб и спрятал руки подмышки.
   - Кажется, жив, - неуверенно ответил солдат. - От него разит водкой. На лбу - огромная шишка.
   - Похлопай его по щекам, - велел Мароци, и сердце у Йохана тоскливо сжалось. - Пусть приходит в себя.
   - Оставьте моего друга в покое, лейтенант! - возмутился Йохан и сделал шаг к солдату. Гренцер с карабином громко хмыкнул, и Йохану пришлось остановиться. - Человек только забылся блаженным сном, испив чудесного напитка, подобного вареву лотофагов, а вы собираетесь жестоко выдернуть его в суровый мир.
   - Господин барон так беспокоится, будто отравил князя и ждет, что яд подействует, - тихо вставил Герхард.
   - Неправда!
   - Здесь кое-что есть, мой лейтенант, - вставил чернявый солдат, склонившийся над Вяземским. Он говорил медленно и неразборчиво, словно рот у него был набит кашей. - Посмотрите.
   Шейный платок Андрея Павловича перекосился, и из-под завязок рубахи блеснул медальон странной формы, похожий на две гирьки.
   - Оберег? - брезгливо поинтересовался Мароци, не делая попыток подъехать ближе.
   - Монетный штемпель, - пояснил солдат. - Вот резки обеих сторон монет. Похоже на гульден.
   Йохан, собиравшийся возразить, закрыл рот. Подобного он не ожидал.
   - Какие интересные друзья у господина барона, - тихо заметил Герхард. - Фальшивомонетчики... Вы еще сомневаетесь, господин лейтенант, в том, что они не поделили награбленное, и барон собрался порешить сообщника?
   - По-моему, ты, любезный, пьян, - огрызнулся Йохан. - Тебя видели; ты лазил в чужие дома.
   Мароци нахмурился, но не успел ничего ответить, как Герхард добавил:
   - Уверен, что, как и князь, вероятно, не князь, так и вы - прохиндей с чужими документами. Почему мне мнится, что я видел вас оборванцем с дикарским гнездом из кос на голове?
   - Барону не обязательно предъявлять документы, - возразил Йохан. - А уж что тебе мерещится, я не знаю.
   Лейтенант не сводил с него глаз.
   - С косами, говоришь, - процедил он, сжимая пальцы на плети. Узнавание на его лице перешло в отвращение. - Что ж ты не сдох-то в глуши? Всех - в Замок! Отберите у этого негодяя шпагу. Будем разбираться в тюрьме, кто тут самозванец, кто - фальшивомонетчик, а кто - грабитель!
   Герхард возмущенно выпустил воздух сквозь зубы, но возражать не стал. Промолчал и Йохан. Он неожиданно устал и окончательно протрезвел.
   - Отдайте оружие, - велел Мароци. - Этому молодцу связать руки, - он кивнул на Герхарда. Тот еле заметно поморщился, но остался стоять на месте.
   - А барону, мой лейтенант? - осмелился спросить влах, после того, как Йохан протянул ему шпагу.
   - А барон... - Янош Мароци нехорошо и весело смерил Йохана взглядом. - Барон и дальше понесет своего друга, раз не может с ним расстаться.
   - Вы зря смеетесь, - негромко сказал Йохан. Шпагу чернявый солдат перекинул товарищу и умело затягивал руки Герхарду. Веревка крепко впилась в запястья, но Цепной Пес не моргнул и глазом. - Есть такое слово - инкогнито.
   - Заткнись, - кончик плетки с туго завязанным узелком просвистел в воздухе. Резкая боль цепко впилась в щеку Йохана, так, что он зашипел и отвернулся. - Расскажи мне еще, что ты сам император. Поднимай эту падаль и пошел вперед!
   Из ранки потекла кровь, но Йохан не стал ее стирать. Он вновь взвалил тело князя на плечи, на этот раз уже не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Немногочисленные в этот предрождественский день свидетели толпились поодаль, отпуская шуточки о заключенных. Янош Мароци приосанился, завидев симпатичных девиц, но они рассыпались смехом, прежде чем почтительно поклониться. Лейтенант сделал вид, что принял смех за искреннее восхищение, но настроение у него, похоже, испортилось.
   Такие же зеваки будут провожать Анну-Марию в последний путь.
   На душе у Йохана опять стало пусто. Сейчас, когда добрая девица умерла, он знал, что не хотел бы связывать с ней жизнь, но все же как она была хороша и как не заслуживала смерти! Сегодня ночью священник и его служка будут ждать, когда откроются тяжелые двери церкви и тайком войдут жених с невестой, страшащиеся открыться родителям. Толстые свечи пахнущие ладаном, купленные для венчания, будут плавиться на алтаре, падать крупными каплями на старое дерево, покрытое тысячью таких капель, да так и сгорят, как время, которое Йохан и Анна-Мария знали друг друга.
   Подтаявший снег чавкал под сапогами, и горластые галки кружились над замком. Нет насмешки больше, чем таскать на спине человека, которого собрался убить. ***
   В замковой тюрьме их обыскали, и крикливый гефрайтор велел сдать все ценные вещи, кроме пуговиц и пряжек. Андрей Павлович так и не пришел в себя, оттого с ним обращались небрежно, не лучше, чем с бревном. Йохан так и остался при нем нянькой, покорно волочил его, куда скажут, переворачивал и раздевал. В замке было холодно, и закутанный в медвежью шкуру писарь то и дело дышал на чернила, беспокоясь, что те замерзнут. Изымали вещи долго, и кое-что солдаты сразу отложили себе, смекнув, что никто из новых заключенных не осмелится на это пожаловаться. Герхард Грау держался тихо и лебезил перед солдатами, словно и в самом деле всю жизнь был учтивым слугой, но как только их отвели в подземелье, где пахло гнилой ветошью, мхом и ржавым железом, и втолкнули в узкую камеру, слуга баронессы первым делом обернулся к Йохану и ткнул пальцем ему в грудь:
   - Доволен, щ-щенок? Я позабочусь, чтобы ты не вышел отсюда.
   Йохан хмыкнул. Он положил Вяземского на каменный пол и с наслаждением выпрямился, потирая поясницу. В камере было темно, и только под каменным сводом потолка ослепительным светом сияла узкая щель, в которую задувал ветер, да из-под двери сочился слабый свет от факела в переходе.
   - Кажется, у меня гости, - сипло восхитился кто-то в темноте. - А я уже охрип петь песни блохам и клопам.
   Герхард фыркнул в ответ. Йохан взглянул на говорившего, но лица в темноте было не разобрать.
   Заскрежетала железная дверца, и бледный свет из мелкого оконца под потолком озарил камеру.
   - Удобств тут нет, знаете ли, - продолжил сиплый голос. - Только поганое ведро и кормежка. Однако если мой благодетель пришлет мне еды, мы устроим пирушку в честь нашей встречи! Можно распевать студенческие песни, плясать, сколько хватит места, играть в шарады... Еще бы красивую бабенку сюда, и будет совсем прекрасно. Помните, как у Горация? Или у Катулла? Что-то о смерти, что нас заберет, потому надо порадоваться? Он прав, кем бы ни был! Ба! Фризендорф, ты ли это?
   Из темноты показалось заросшее бородой лицо, и Йохан с трудом узнал в нем Честера Уивера. Англичанин широко распахнул руки, чтобы заключить его в объятия, но случайно наступил на князя и остановился.
   - А кто у нас тут? - живо спросил он. - Что за хладный труп сюда принесли? Кстати, от него пахнет водкой... Волшебный запах свободы!
   Уивер все-таки крепко обнял Йохана, словно тот был его давно пропавшим братом и долго не отпускал.
   - Раз вы здесь, еды не будет, - весело заметил Честер. - Что ж, один солдат рассказывал мне, что можно поджаривать вшей на ложке и выходит очень питательно. Одна беда - огня здесь нет. А это что за унылая рожа? - он ткнул в Герхарда. - Я вас точно где-то видел.
   - А я бы предпочел с вами никогда не встречаться, - ответил тот и сел на кучу перепревшей соломы.
   - Это слуга баронессы Катоне, - говорить Йохану не хотелось. - Грабитель, вор и негодяй. А стоите вы, господин Шутник, на князе Вяземском, шантажисте, фальшивомонетчике и самозванце.
   - Какая чудесная компания! А вы, Фризендорф? Дайте догадаюсь - наверное, вы делаете поддельные документы? Или грабите по ночам кареты? В чем вас обвиняют?
   - Он - сам самозванец и бродяга, - вставил Герхард. - Болван и болтун!
   - Долгая история, - ушел от ответа Йохан, но не выдержал и взглянул на Цепного Пса. - Во всяком случае, я не вламываюсь в чужие дома через окна, чтобы потом бежать, поджав хвост и потеряв шляпу.
   Герхард долго молчал, и Уивер открыл рот, с интересом посматривая на него. Цепной Пес встал. Его взгляд не сулил ничего хорошего.
   - Так это был ты... - проговорил он. - Трижды болван!
   Он неожиданно ударил Йохана кулаком под дых, но тот шарахнулся в сторону и бросился на Цепного Пса. Они крепко сцепились в темноте и дрались молча, исступленно, не желая давать друг другу спуску.
   - Эй, кто-нибудь! - Уивер прижался к двери и забарабанил в нее кулаками и пяткой. - Мои любезные друзья сейчас убьют друг друга и затопчут третьего! Что я буду делать с тремя трупами?
   - Отмечать с ними Рождество, - донесся издалека ответ, и дружный хохот отразился от стен.
   - Передай им, что калекам в тюрьме хуже, чем здоровым, - добавил кто-то, когда взрыв смеха стих.
   Йохан подмял Цепного Пса под себя, и противник обмяк, словно потерял волю к сопротивлению. Во взгляде его читалась ненависть, а тонкие губы можно было разжать разве только ножом.
   - Прекрати, Фризендорф. Ты убьешь старика! - Уивер придержал его кулак, и Лисица проглотил подступившую к горлу ненависть. Англичанин был так слаб, что он свалил бы и его, но велика ли честь избивать иссохшего от голода? Йохан встал на четвереньки и отполз в сторону. Голова раскалывалась, будто ее проткнули раскаленной кочергой, из носа шла кровь, и приходилось то и дело стирать ее ладонью и обрывком манжета. В спину поддувало: камзол, похоже, треснул по шву, манжеты на рубахе оторвались во время драки, но и противник выглядел не лучшим образом.
   Герхард кое-как поднялся, разминая руку, и сел на прежнее место. Он ничего не говорил, лишь с неприязнью смотрел на Йохана.
   - Так-то лучше, - Уивер потер руки. Он по-птичьи склонил голову на бок. - Признаться, я немного одичал в тюрьме. Неужели на воле теперь принято колотить друг друга? Я предпочитаю более мирные занятия. Кстати, Фризендорф, не закидывай голову - подавишься кровью. Как доктор, рекомендую на нос холодное железо и голову вниз. Да и кровопускание лишним не будет. Я бы мог перевязать вас обоих, только нечем. О! - он неожиданно обрадовался. - Если у вас есть деньги, господа, мы могли бы попросить у стражи стол, и стулья, и вино, и пировать, как настоящие люди!
   Цепной Пес смерил его уничижительным взглядом.
   - И много вы тут напировали? - безучастно поинтересовался Йохан на латыни.
   - Скажем так, деньги кончились быстро. Знали бы вы, как жестокосердны местные солдаты! Они не только унесли кровать, свечи, стол и бумагу, но даже сняли с меня сапоги за долги, - в доказательство своих слов Уивер пошевелил на свету пальцем ноги в чулочной дырке.
   - На вашем месте я бы подкупил солдат, господин Уивер, и сбежал отсюда.
   Честер коротко рассмеялся и махнул рукой.
   - Я все еще надеюсь на счастливый случай, - сказал он беззаботно. - Может, веревка оборвется или какая-нибудь прекрасная баронесса увидит меня и влюбится с первого взгляда, потребует остановить казнь и поедет ходатайствовать императору о моем помиловании. Глупо, - неожиданно вздохнул Уивер. - Я в очередной раз оказался без вины в тюрьме, но если сравнить здешнюю с Патной, то это - ночь и день! Я рад, что вы мне поверили, Фризендорф, раз были так щедры едой. Кому я ни писал из здешних шишек, все делали вид, будто мы незнакомы. Только крошка София передает мне тайком ободряющие записки. После одной из них я даже пытался копать подземный ход ложкой, но ко мне все время подсаживали каких-то мерзавцев - один ее спер, а второй сломал. Надеюсь, перед казнью меня побреют и приоденут, - озабоченно заметил он. - А то не хотелось бы показаться перед баронессой в таком затрапезном виде.
   Англичанин говорил много; видно было, как он соскучился по разговорам. Время от времени у него садился голос, и он сипел, как дырявые мехи.
   - Нет, я здесь не останусь, - произнес Йохан, когда Уивер наконец замолчал.
   - Дурак, - необычно ясно проговорил Герхард на латыни. - Ты опять даешь всем понять, что собираешься делать. Думаешь, никто из солдат не поймет латыни, пусть и с таким ужасным акцентом? Удивлен, что ты жив до сих пор. Защищаешь негодяя Пройссена и думаешь, что он наградит тебя? Болван.
   Нос распух и пульсировал. Йохан осторожно промокнул его тканью.
   - Я знаю, кто такой Пройссен, - возразил он. - И я собирался разобраться с ним. Он должен мне.
   Цепной Пес саркастично рассмеялся.
   - Разберись вначале с собой, - посоветовал он и потер подбородок, морщась от боли.
   - А кто такой Пройссен? - с любопытством спросил Уивер. - Я даже не знаю толком, кого якобы убил! Все, что помню, мы пили, а потом он обозвал меня птичьим доктором, и явился еще кто-то... - он высоко поднял брови и после минутной паузы с сожалением продолжил. - Нет, не помню, кто это был. Но вино оказалось вкусным. А потом я пришел в себя под забором, и меня тут же заломали.
   Он опять запнулся о князя и чертыхнулся. Честер заботливо оттащил его к стене, где было побольше соломы, и приложил ухо к его груди.
   - Слабо, но дышит, - с удовлетворением заметил он. - Ну и шишка у него на лбу! Кто его так?
   Йохан вздохнул.
   - Я.
   - Не думал, что вы будете выяснять отношения на кулаках, господин барон! Но все-таки, кто такой Пройссен?
   - Мерзавец, - коротко ответил Йохан. Говорить в присутствии Герхарда ему не хотелось. Через час Уивер выдохся и обиделся на неразговорчивость своих собеседников. Цепной Пес прислонился затылком к стене и, кажется, задремал; Йохан изредка многозначительно хмыкал, когда Уивер делал долгую паузу в своем монологе. Лисица думал о другом: о Диджле, который остался один-одинешенек в чужом доме, о Вяземском и о том, что стоило удостовериться: он ли убийца, прежде чем вламываться в дом к казначею, о баронессе Катоне, которая наверняка порадуется, когда узнает, что он в тюрьме... Нет, отсюда надо было выбираться любой ценой. К черту этот проклятый город!
   Йохан встал и ощупал кованую дверь. Она крепко была вделана в стену, и ни выбить ее, ни взломать замок изнутри было невозможно.
   - Как здесь приносят еду? - поинтересовался он, не оборачиваясь.
   - Вы уже проголодались, господин Неженка? - Уивер обрадовался, что с ним заговорили. - В первый раз кормят где-то на рассвете, во второй - после шести вечера, когда дважды стреляет пушка. По праздникам приносят еще в полдень. Кормят отвратно: помои и вода на завтрак, помои с водой на ужин, а на десерт - помои без воды. У меня даже начали болеть суставы от вечной воды и снаружи, и внутри. Одна радость, что Бог уберег меня от чахотки, - здесь она должна развиваться стремительно.
   - Я спрашивал, как, а не когда.
   - Обычно по двое. Они волочат большую такую бадью с крышкой, ставят ее у двери, потом отпирают ее, и ждут, пока протянешь миску... Я свою держу под окном, чтобы тараканы вымерзли, пока лакомятся объедками. Жаль, с клопами так не выходит.
   - По двое... - протянул Йохан. - А поганое ведро?
   - Некоторые заключенные носят его сами, - любезно пояснил Уивер. - Но это которых можно выпускать. Лично для меня всегда приходили солдаты. Они совсем не понимают шуток, совсем как вы, а здесь слишком тесно, чтобы уворачиваться от собственных нечистот. К счастью, все-таки они так добры, что на следующий день отводят помыться холодной водой.
   - Я слышал про римского папу, - заметил Лисица.
   - Да? - Уивер захохотал. - Видел бы ты, Фризендорф, какое глупое было у писаря лицо, когда он прочел мою подпись! Они-то уже думали, что я во всем сознался. Знаешь, даже пытку стало легче переносить, хотя в этом здесь мастера нашлись! Соль после плетей, подвешивание на цепях - теперь на моей спине можно печь венские вафли, и они будут нужной формы!
   - Тебе не убежать одному, мальчишка, - негромко заметил Герхард, вновь переходя на латынь. Он широко распахнул глаза и внимательно следил за каждым движением Йохана. - Вы, два дурачка, стоите друг друга.
   - Уж не ты ли хочешь сбежать отсюда, чтобы скрыть преступления? - Йохан искоса посмотрел на него.
   - Я не так глуп, чтобы бежать. Мне виселица не грозит.
   - Тогда молчи. И не вздумай даже заикнуться страже.
   - Не угрожай мне, - предупредил его Герхард. - Даже если ты вырвешься из камеры, как выйдешь из замка? А если и выйдешь, то тебя схватят, потому что тебе некуда бежать.
   - Какое тебе до этого дело? Сегодня Рождество, значит, солдаты будут пьяны.
   Но в чем-то Цепной Пес был прав. Капитан не дурак, и при известии о побеге Лисицы первым делом под подозрение попадет осман, у которого остались все вещи. Нечем даже заплатить за карету, а в таком виде Йохана остановит первый же патруль, и любой влах с радостью сдаст властям.
   - Потому что ты можешь мне пригодиться, - очень тихо заметил Герхард. - Ты испортил мою работу. У тебя есть шанс исправить сделанное.
   - А я? - вклинился в беседу Уивер. - Если вы собираетесь бежать, то я не останусь. Мне не хочется висеть на суку или где тут, в этих диких местах, вешают. Пусть лучше убьют при побеге! Это, по крайней мере, будет веселей.
   Герхард поморщился, как от зубной боли.
   - Я уже сказал, что бежать не собираюсь, - холодно сказал он. - И советовал бы понизить голос. Кроме того, это не твое дело, англичанин. Если только этот, - он с отвращением сплюнул, - не возьмет тебя с собой.
   - Он возьмет, - без уверенности возразил Уивер. - Как не взять?
   Цепной Пес дернул щекой и поманил к себе Йохана. Они сели близко, как давние друзья, и Герхард склонился к уху Лисицы.
   - Но как нам выбираться отсюда? - поинтересовался Йохан, когда Герхард закончил говорить.
   - Об этом думай сам, - отрезал тот и нехорошо улыбнулся. - Если ты не сможешь выбраться из тюрьмы, то не сможешь и выполнить намеченного.
   Йохан почесал подбородок. Голову чуть отпустило, и он чувствовал себя почти трезвым и лишь немного опустошенным. Предложение Цепного Пса могло было быть ловушкой, как и его неожиданная доброта в кофейне, что обернулась засадой. Однако выбор был невелик: оставаться здесь и ждать виселицы или бежать и заметать следы. В конце концов, одну ночь можно переждать на свободе, а там уж всяко больше возможностей, чем здесь. Тут оставался разве что Вяземский, которому Йохан так и не отомстил, но это могло подождать. Месть - не смерть, и внезапно не приходит. Да и как знать, каким очнется князь? Может быть, будет пускать слюну себе на грудь...
   - Мне нужна ваша рубаха, господин Шутник, - неожиданно сказал он, и Честер вскинул голову, обескуражено сморгнув.
   - Она драная и грязная, - предупредил он, но тем не менее скинул с плеч камзол и расстегнул потертый жилет с вытершейся вышивкой из цветов и птиц. Уивер стянул рубашкуу через голову и протянул ее Йохану, ежась от холода.
   - Что ты собираешься с ней делать, Фризендорф? - поинтересовался он, потирая грудь.
   - Сейчас узнаешь, - коротко сказал Йохан, и под удивленным взглядом Уивера разодрал ее на длинные полосы.
   Через час крепко связанный Герхард с кляпом во рту спокойно лежал в углу, рядом с бессознательным князем. Он внимательно следил за тем, как шепчутся Йохан и Честер, и прикрыл глаза, как только Уивер подошел к двери и опять в нее забарабанил.
   - Эй! - Честер крикнул в щель, прижимаясь к двери всем телом. - Слушайте! Мы тоже хотим выпить и отметить Рождество! У Фризендорфа есть кой-какие ценности, которые можно обменять на вино...
   Он оглянулся на Йохана, и тот одобрительно кивнул.
   - А если еще вдруг принесете рождественского жареного каплуна... - Честер подавился слюной и запнулся. - Клянусь, я завещаю вам остатки своего богатства и раздам его прямо на виселице!
   - Да ты, черт возьми, щедр, как король, - отозвался кто-то из солдат. Голос у него заметно плыл. - Что там у вас осталось, что мы еще не забрали?
   - Серебряные пряжки, - одними губами заметил Йохан. Пряжки были не его, а Вяземского и вовсе не серебряные, но он ничуть не мучился угрызениями совести.
   - Серебро на туфлях, - крикнул Уивер. - Неужели вы не христиане? Мы выпьем за ваше здоровье и хорошую службу.
   Солдаты обменялись возгласами, и через несколько минут послышались заплетающиеся шаги. Несмотря на то, что они были пьяны, у них хватило ума идти вдвоем, но ключ в замок они вставляли долго, и столь же долго его поворачивали.
   - Рождество - святой праздник, - бормотал один из них, пока его товарищ поносил непокорный замок. - Колыбелька с сеном, да три волхва с дарами. Будем и мы волхвами, а? Только третьего нет. Где его достать? Может, сходить разбудить кого-нибудь наверху?
   Солдат опять выругался.
   - К черту, - грубо ответил он с резким горским акцентом. - Я делиться ни с кем ни собираюсь. И так денег мало. Тебе тоже ни к Богу, ни к дьяволу богатство не пригодится.
   - В Божий день чертыхаться грешно, - наставительно заметил ему товарищ. - И не тебе судить, что мне нужно, а что нет.
   - Поучи меня еще, мокроштанник!
   Послышался звук удара по стене, и Йохан вытер вспотевшие ладони о кюлоты. Из-за ссоры стражники забыли о ключе, и терпеть эту пытку ожиданием было невозможно. Уивер опять обернулся к нему. В темноте было хорошо видно лишь белки его глаз.
   - Мой слуга принесет вам и золота, - спокойно сказал Йохан. - Думаю, мы уговоримся за что и когда... позже.
   Он нарочно выделил последнее слово, чтобы алчный стражник почуял приманку наживы.
   - Чертовы дворяне, - с чувством сказал тот, и ключ наконец повернулся. Второй с хлюпаньем втянул в нос воздух. - И что вам дома не сиделось? Давай сюда пряжки.
   Узкая светлая щель появилась между дверью и стеной.
   - Сейчас, сейчас, - посулил Уивер. - Сниму только...
   - К черту, давай все! Принесем больше вина.
   Солдат приоткрыл дверь шире. Йохан схватил одну из княжеских туфель и резко толкнул дверь от себя. От неожиданности один из стражников упал навзничь, замычав от боли, но тот, кто ругался на чем свет стоит, ловко отпрыгнул назад, прямо под факел, хватаясь за саблю. Лисица кинул туфлю ему в лицо, и тот зарычал, когда изукрашенная пряжка распорола ему щеку под глазом.
   - Ах ты... - солдат выругался и обнажил оружие. Увы, он не был так пьян, чтобы не удержать его в руках, и Йохан почувствовал себя беззащитным, словно вновь повторялась дневная стычка с князем-фальшивомонетчиком. Но отступать теперь было некуда, равно как и незачем было сдаваться.
   - Тревога! - заголосил лежащий на спине, и Уивер насмешливо подхватил:
   - Пожар! У меня украли бритву! Мое вино!
   Послышался тяжелый стук, и стражник умолк. Йохан не успел повести и глазом в ту сторону, как левое плечо обожгла сильная боль. Вместо того, чтобы отпрянуть назад, он бросился к солдату и обнял его за пояс, как потерянного брата, пытаясь повалить на пол. Короткой сабли горец из рук не выпустил и, в ярости оскалив зубы, сильно ударил Лисицу рукоятью по голове. Через миг солдат заорал от боли, а потом запах водки из его рта перебил сильный аромат испражнений, и поганое ведро врезалось ему в лицо, обрызгав Йохана своим вонючим содержимым. Смуглое лицо горца посерело, и он сполз по стене, увлекая за собой Лисицу.
   - Ну что, бежим? - шепотом поинтересовался Уивер. Он держал пустое ведро перед собой, как щит, и Йохана неудержимо потянуло захохотать.
   - Рано, - коротко и тихо ответил Лисица. Он чувствовал, как теплая кровь течет у него по руке, затекает меж пальцев; счастье, что солдат не смог замахнуться как следует, иначе бы он остался без руки. - Сюда кто-то идет. Этих - в камеру.
   Они заволокли стражников к себе вместе с оружием и туфлей; заодно Йохан предусмотрительно вынул из замка ключ. Снаружи действительно послышались шаги: кто-то быстро шел по коридору. Йохан разделся до пояса и первым делом сделал из своей рубашки кляп для стражников, если те не мертвы и все-таки придут в себя в неподходящий час. Незнакомец остановился над местом драки, и слышалось только его дыхание. Пока Йохан раздевал солдат, оставив им только исподнее, кроме рубашек, Уивер снял из угла камеры большой клок старой паутины и скатал его в плотную колбаску. Он сделал знак Йохану подойти и, поплевав на паутину, прилепил ее прямо на рану.
   - Что здесь произошло? - неожиданно спросил из-за двери пришедший. - Эй, вы! Вы что-нибудь слышали?
   - Господа стражники не поделили девицу, - угодливо заметил Лисица, пока натягивал на себя светлый мундир. Вещи были ему маловаты. - Они дрались как львы!
   - Никогда не слышал, чтобы львы испражнялись во время драки, - проворчал стражник. - Куда они пошли?
   - Не могу знать, - ответил Лисица. - Кажется, они говорили что-то о выпить.
   Солдат пробормотал себе под нос ругательство. Он еще немного постоял над местом драки, и Йохан задержал дыхание, молясь про себя, чтобы тот поскорее убрался прочь. Он выдохнул, когда послышалось шарканье.
   - Теперь-то мы бежим? - как только шаги затихли, Уивер вновь вернулся к наболевшему вопросу. Солдатский жилет и мундир болтались на нем, как на вешалке, а сапоги чуть жали, и он то и дело морщил длинный нос.
   - Пожалуй.
   Йохан надел на себя перевязь, и одной рукой замотал бородищу англичанина черным солдатским шарфом. Уивер недовольно кривился от запаха чужой грязной шеи, словно сам только вышел от куафера, но возражать не стал.
   - Если мы кого-нибудь встретим, молчи. Говорить буду я, - предупредил его Йохан.
   Герхард шумно выдохнул, и Лисица вздрогнул, совсем позабыв, что Цепной Пес тоже здесь. Вздох точно подстегнул их, и беглецы выскользнули из камеры, оставив Герхарда Грау в молчаливой компании бессознательных тел, Уивер пошутил, что теперь его величество будет доволен тишиной и покоем. Они с трудом заперли дверь - замок взаправду стоило давно смазать, - и Лисица шепнул англичанину, что им нужны шляпы, чтобы не вызывать подозрений. Уивер послушно кивнул. На свету в шарфе он напоминал разбойника с большой дороги, замотавшего себе лицо, чтобы не быть узнанным. На голову он напялил белый солдатский парик со следами мышиного дерьма, и взгляд у англичанина казался еще более диким, чем прежде.
   Йохан кое-как утерся своим париком, стирая кровь, грязь и мочу с лица, а затем сунул его в карман мундира.
   - Он похож на дохлого белого сурка, - невнятно пробубнил англичанин сквозь шарф. - Что? Ты же сказал молчать, если мы кого-нибудь встретим.
   - Просто заткнись, пока мы не вышли из Замка.
   В полукруглой комнатке на столе батареей выстроились бутылки, и отблески от фонаря, в котором дрожала свечка, отражались в темном стекле. Уивер с радостным возгласом набросился на сверток, от которого пахло чесноком, и распотрошил его: внутри лежала горбушка серого хлеба, луковица и поджаристая темная колбаска. Он схватил подсумок, валявшийся на табурете, и запихнул туда еду. Йохан взял ружье, стоявшее у стены, и протянул его англичанину, терпеливо дожидаясь, пока тот споро проверит содержимое бутылок и сунет приглянувшуюся к себе.
   - Нет времени, - наконец не выдержал Лисица, тревожно прислушиваясь, не идет ли стражник, который искал товарищей. - Мы не на бал собираемся!
   Уивер фыркнул сквозь шарф, но все-таки успокоился и схватил с крючка шляпу. Только после этого он соблаговолил принять ружье и привычным, ловким жестом закинул его себе на плечо. Похоже, англичанин все-таки не выдумывал и опыт службы у него был. Йохан нахлобучил треуголку пониже на глаза, чтобы скрыть лицо, бросил ключ от камеры в пустую кружку и взял фонарь.
   Темный коридор кончался крутой лестницей наверх. Здесь было холодней, чем внизу, и почему-то больше пахло нечистотами.
   - Раз, два, - донеслось спереди и послышался лязг подкованных каблуков. - Три-четыре. Тянуть носок от себя. Проклятый сапог... На плечо! Разворот! Раз, два... Нет, опять сбился.
   В такт счету кто-то храпел, и как только марширующий остановился, спящий зачмокал губами, застонал и заворочался. Уивер громко хмыкнул, и солдат тут же бдительно окликнул их:
   - Кто здесь?
   - Это мы, - ответил Йохан, подделываясь под местный акцент. Он поднял фонарь повыше, но так, чтобы свет не падал на лица. Проход был закрыт решеткой, и за ней стоял стражник. Солдат скользнул взглядом по мундиру Йохана и насторожился.
   - Ваша смена еще не приходила.
   - Знаю, но у нас кончилось вино. Сегодня Рождество. Хочется забыть о паршивой службе хоть ненадолго.
   - Геморрой обострился? - сочувственно спросил солдат.
   - И он тоже. Говорить еще трудно. В этой сырятине разваливаешься на ходу.
   Спящий шумно вздохнул.
   - Ладно, идите, - махнул рукой солдат. - Отопру вам решетку, хоть не положено. Принесете за это вина, лады? Я слышал, сегодня его можно купить у графского камердинера - правда, фон Бабенберг еще не уснул. Сюда порой доносится музыка его личного оркестра... Он решил устроить сегодня праздник, и замковый двор забит слугами гостей.
   Со вздохом он отпер решетку и сделал жест проходить. Лисица опустил фонарь и последовал за Уивером.
   - Эй, - неожиданно окликнул их сзади солдат, и Йохан почувствовал, как англичанин насторожился. - Стой! Что у тебя на рукаве?
   - Будешь смеяться, но этот оглоед, - Лисица ткнул фонарем в сторону Честера, - облил меня вином.
   - А-а, - недоверчиво проговорил солдат. Он подозрительно вглядывался Йохану в лицо, но промолчал, и Лисица с облегчением нырнул в темноту.
   Они опять поднялись по лестнице, разминувшись с солдатами, и оказались на галерее, где уже кто-то наблевал в углу. Уивер сдернул с лица шарф и вздохнул полной грудью. На лице у него отразилось блаженство.
   - Свежий воздух, черт возьми, - воскликнул он. - Фризендорф, я готов тебя носить на руках.
   - Заткнись, - рассеянно сказал ему Йохан. Отсюда открывался вид на город, и в реке отражались немногочисленные уличные огни. Солдат не обманул: во дворе толпились кареты, из замка доносилась приглушенная музыка, а большие окна пылали, как закат, и внутри, за занавесями, присборенными по французскому обычаю, мелькали тени. К замковой стене изнутри было пристроено длинное здание с покатой крышей, и Йохан жестом показал Уиверу перебираться на нее. Кажется, это были казармы.
   - Сдурел? - одними губами спросил Уивер. - Ты не спустишься с одной рукой. Ты уже похож с той стороны на редкоута.
   - На кого?
   Честер только махнул рукой, и Лисица добавил:
   - Не хочу больше плутать по этим переходам. Сдается мне, что с минуты на минуту наш побег обнаружат. Мы окажемся в мышеловке, не зная замка. Лучше сломать себе шею.
   - Ладно, ты прав. Жаль, я не успел попрощаться с Джорджем.
   - С кем?!
   - С моим паучком. Я пел ему песни, и он мне подпевал в одинокие летние ночи... А теперь он, бедняга, еще и дома лишился по твоей милости.
   - Сдается мне, я спас сумасшедшего, - процедил сквозь зубы Йохан, поставил фонарь на край стены и перегнулся через нее.
   - Да ладно! Вот если бы я дружил с клопами, тогда бы ты точно мог обозвать меня безумцем. Я просто звал каждого Яношем Мароци, по имени одного назойливого лейтенанта... Эй, подожди меня!
   Удержаться на скользкой крыше было трудно, и Лисица плюхнулся на живот, медленно сползая по холодному дереву вниз. Пуговицы мундира противно скрежетали по льду, и снег набивался в рот, отчего то и дело приходилось отплевываться. Честер съехал быстрей, и у самого края обернулся, опершись рукой на крышу, но она неожиданно под ним проломилась, и он исчез в темном проеме. Оттуда послышался крик. Лисица выругался и кое-как подтянулся к дыре.
   - Простите, простите, - послышался учтивый голос Уивера. - Можете считать, что это просто сон, добрый господин. Вот ваш ночной колпак. Всего хорошего. Вы мягки, как матрас из пуха гаги! Простите, это мое ружье. Его я заберу.
   С уже знакомым треском крыша обвалилась и под Йоханом, и он с проклятьем полетел вниз. Он ждал боли при соприкосновении с полом, но вместо этого его объяла невероятная мягкость, и ножны сабли крепко дали по ногам.
   - Да что ж это такое творится? - со слезами в голосе вскричал кто-то.
   - Это Рождество, господин, - ответил Йохан, выбираясь из одеяла. У кровати смутно маячила сгорбленная фигура. - Вот вам подарок.
   Он всунул несчастному в руки мятый парик, и, пока тот в недоумении глядел на него, они с Уивером бросились бежать к двери, из-под которой виднелся тусклый свет. Йохан выбил ее, и Честер, гулко топая, пробежал через ряд двухэтажных нар, и из некоторых постелей показались головы, точно потревоженные змеи.
   - Османы? - спросонья спросил кто-то.
   - Пожар на приеме у графа! - на одном дыхании выпалил Йохан, и солдаты загудели и повскакали с мест, натягивая одежду.
   Они с Уивером спустились на первый этаж, и Честер распахнул входную дверь, дав по лбу солдату, входящему внутрь. Тот чертыхнулся, потирая шишку, но за спиной уже слышался топот, крики 'Пожар!', и несчастный завертел головой, пытаясь разобраться в происходящем. Лисица не стал ждать, когда он придет себя, и они с англичанином метнулись к стене, чтобы под ее прикрытием добраться до ворот. На их счастье, в этот миг с замкового двора выезжала карета, и, не сговариваясь, они запрыгнули на запятки, скинув несчастных лакеев на брусчатку. Кучер ничего не заметил из-за шума высыпавших во двор солдат, и с гиканьем подхлестнул лошадей, чтобы те бежали резвей. Мелькнуло лицо лакея, раскрывшего рот в безмолвном крике, но тут же осталось позади.
   Держаться одной рукой было трудно, слова замерзали на губах от ледяного ветра, и Лисица почувствовал, что еще немного, и он свалится на землю. Они переехали через мост, и когда кучер на повороте в город придержал лошадей, Йохан скомандовал Уиверу:
   - Прыгай!
   Он кулем упал на дорогу, ударившись раненым плечом. В глазах потемнело, и Лисица не сразу понял, что англичанин склонился над ним и трясет его.
   - Мы это сделали, Фризендорф! Вставай же, ну! Куда нам идти? К твоему осману?
   - Нет, только не туда, - промямлил Йохан. Ему невыносимо захотелось лечь. Дышать стало трудно.
   - Куда же?
   - К Роксане Катоне.
   - К твоей любовнице?
   Йохан невнятно промычал. Он опять вспомнил об Анне-Марии и кое-как встал, хватаясь за Честера, которого тоже качало, как былинку на ветру. Шляпа укатилась назад, и он поднял ее, отряхнув от снега.
   Позади послышались крики, и беглецы замерли. Уивер крепко схватил Лисицу за руку, переменившись в лице, но это были всего лишь гуляки, не поделившие деньги на выпивку. Он достал из подсумка бутыль, потряс ее, откупорил и ткнул ею Йохану в зубы.
   - Со мной все хорошо, - проговорил Йохан, отстраняя резко пахнущее спиртное. Водки ему хватило днем. - Не время пить.
   - Как хочешь, - покладисто кивнул Уивер и с наслаждением понюхал горлышко бутылки, чтобы с сожалением убрать ее назад. Морозную пелену разорвал гулкий залп из пушки, и на вершине замка зажегся огонь.
   - Это уже по нашу душу. Не думал, что они спохватятся так быстро.
   Он потер переносицу. До дома баронессы отсюда было не так далеко, но дорога хорошо просматривалась, и встретить на ней людей не составляло труда. Этот город был слишком мал, чтобы скрыться бесследно, а снег мог выдать их.
   - Куда идти? - нетерпеливо спросил англичанин. Он то и дело оглядывался, и Йохан указал ему на просвет между узкими домами. У входа тускло горел фонарь, отбрасывая круг света на дорогу, и мелкий снег таял в его тепле.
   - Два сада, дорога, и мы на месте.
   Уивер опять кивнул и почесал бороду. Йохан умолчал о том, что один из этих садов принадлежит капитану, и надо быть втрое осторожным, чтобы пройти сквозь него. К чему пугать товарища? Не дай Бог, от волнения он наделает глупостей или решит отомстить. Человек, который поет с пауками, способен на все.
   Они неторопливо скрылись в тени дома, как раз вовремя, чтобы улизнуть от компании лавочников, распевавших рождественские гимны. Снег скрипел под сапогами, и этот звук казался Йохану оглушительным, словно он перекрывал и пьяное пение, и крики. Кое-как они перелезли через каменную изгородь, за которой Уивер провалился в канаву, заботливо присыпанную снегом, миновали ухоженный фруктовый сад, где на деревьях еще кое-как телепались пожухшие листья, и перемахнули через ограду железную, украшенную стилизованными заостренными копьями. Здесь начиналась вотчина капитана фон Рейне, и Йохан помнил, что его дом охраняла двойка гренцеров.
   Им предстояло миновать сторожку садовника, где почему-то горел свет, и из трубы клубом валил темный дым. Йохан приложил палец к губам, призывая друга к молчанию. Громко забрехала соседская собака, почуяв чужаков, и в тот же час ее лай подхватили городские псы. Издалека послышался рожок, и за ним возглас патруля, что из Острога сбежали опасные преступники. Опасные преступники замерли на месте, прислушиваясь к суматохе, и Йохан показался себе загнанным лисом, когда в ближайшей церкви начали бить в колокол, но зазвучал не рождественский перезвон, а тот тревожный сигнал, который подают при известии о пожаре.
   - Вот это слава, - пробормотал Уивер. - Поневоле чувствуешь себя королем.
   В сторожке стукнула дверь, и англичанин отпрянул в тень, заткнув себе рот шарфом. Йохан прижался к стене, заслышав звук ружейного замка, поставленного на взвод, и взялся за эфес сабли. На свое счастье, незнакомец не сделал и шагу с порога, лишь невыносимо долго всматривался и вслушивался в темноту, как будто шестым чувством знал, что беглецы здесь. Наконец он вернулся назад, и Честер опустил ружье, захваченное у солдат.
   - Живо, живо, - на одном дыхании велел ему Йохан, и они во весь дух пустились бежать к изгороди. Последним усилием Лисица перелез через изгородь и, спотыкаясь, метнулся к господскому дому, который сняла баронесса. В кухонном окне виднелась зажженная свеча, освещавшая чистенькие шкафы с посудой и закопченный очаг с каплями жира на стене, и из дома невыносимо тянуло запахами: жареной курицей, свежим хлебом и абрикосовым вареньем. Йохан дробью простучал по двери черного хода условный стук, пока Уивер привалился к стене, хватая ртом воздух, и опять потянулись долгие минуты ожидания. ***
   Они услышали легкие женские шаги, и Честер обрадованно вскинул голову. Он подмигнул Лисице, мол, не стоит волноваться, с девкой-то я общий язык найду, и выпятил грудь.
   - Кто тут? - тихо спросил нежный девичий голос изнутри.
   - Лисья охота, - как только эти слова Герхарда прозвучали вслух, Йохан почувствовал себя глупо. На месте служанки он бы недоуменно пожал плечами и отворять бы не стал. Однако та сняла засов, и дверь приоткрылась.
   За ней стояла худенькая служанка Роксаны, чистенько одетая и прибранная. Взгляд у нее казался сонным и уставшим, однако прямо в живот Лисице смотрело дуло пистолета, и Йохан мог поклясться, что девица держала его привычно, как заправский стрелок.
   - Заходите, - велела она и отступила на шаг. Пистолет в ее руке не дрогнул. - Затворите дверь. Это из-за вас подняли тревогу?
   - Милая девица, - вступил в разговор Уивер. Он вошел первым, расправив исхудавшие плечи, отчего напомнил журавля. Голос его стал мягким, обволакивающим, - твое доброе сердечко должно тебе подсказать, что мы - невинные люди, которые нуждаются в крыше над головой. И в хорошем обеде. И в ласке. Не надо тыкать в нас оружием... Оно слишком тяжело для такой прелестной ручки.
   - Камила, - Йохан с трудом вспомнил ее имя. - Я пришел с посланием от господина Грау. Мне нужно - немедленно! - поговорить с твоей госпожой.
   - С ним что-то произошло?
   - Он в тюрьме, - с заминкой ответил Лисица. - Мы тоже оттуда.
   - Это я поняла.
   - Тогда ты должна еще понимать, сколько страданий мне пришлось вынести, голубка, - пылко заверил ее Уивер. - Только женская ручка может исцелить мои раны, такая же нежная, как у тебя.
   - Вы не ранены, в отличие от вашего друга, - Камила глядела на него исподлобья.
   - Моя душа истерзана ложным подозрением. А моя спина? Я покажу тебе те страшные раны, которые остались после рук палача.
   - Не сейчас. Госпожа отдыхает, барон Фризендорф, но я доложу о вас. Или Лисица? Как вы предпочитаете представиться?
   - Как угодно, лишь бы она приняла меня.
   - Тогда оставьте оружие здесь. Не вздумайте причинить вред кому-нибудь в этом доме.
   Йохан без колебаний снял саблю и бросил ее на пол. Уивер прислонил ружье к стене, прочертив на дереве панели царапину.
   - Неужели такая крошка может нам угрожать? - удивился он. - Твоей ручке больше пристал веер, а голосу - любовные клятвы.
   Камила спрятала пистолет за пояс юбки. Девица побледнела еще больше и, казалось, ее можно было скрутить в два счета, но в каждом движении служанки сквозила такая уверенность, что она невольно казалась выше ростом.
   - Идите сюда. Садитесь за стол, господин Фризендорф. А вы, господин Уивер, начерпайте воды из ведра и поставьте ее на огонь. Вас нужно обмыть, подстричь и побрить.
   Она бесстрашно повернулась к ним спиной и отошла к очагу. Уивер сбросил с себя подсумок и поспешил за ней, схватив попавшийся под руку черпак.
   - Красавица моя, я бы с радостью пришел бы к тебе уже красивым и ухоженным, но в тюрьме нет достойного цирюльника, - заверил он. - Если ты дашь мне бритву и мыло, я предстану перед тобой во всей красе!
   - Нет.
   - Неужели тебе жалко бритвы и мыла?
   - Я побрею вас сама.
   - Бог услышал мои молитвы и благословил меня заботой прекраснейшей из девушек!
   Пока Уивер набирал воду, Йохан сел за стол и разложил на нем колбаску, луковицу и хлеб. Еда не лезла в рот. Что скажет баронесса Катоне? Будет ли она покорной или строптивой, как обычно? Запах чеснока показался Йохану отталкивающим. Он поморщился и отодвинул колбаску прочь.
   Камила подхватила оружие с полу и тревожно взглянула на них, точно амазонка, которую застали врасплох.
   - Я сейчас вернусь, - пообещала она. - Ведите себя тихо.
   Девица задвинула засов и скрылась в темном проеме, который вел в чистую половину дома.
   - Прелестная крошка, - заметил Уивер, заглянул в котелок, где вода и не вздумала даже закипеть, и сел рядом с Йоханом, вытянув ноги. - Чур, она моя на сегодняшнюю ночь!
   - Забирай, - отозвался тот.
   - Слушай, я не понял. Почему она назвала тебя Лисицей? - Уивер взял злополучную колбаску в пальцы и откусил сразу половину.
   - Долгая история. Я расскажу тебе потом.
   - А-а, - промычал англичанин с набитым ртом. Он полуприкрыл глаза от наслаждения, пока жевал, а потом заметил. - Какое все-таки блаженство - еда, теплый дом. Еще бы вычесать вшей и лечь в мягкую постель с девицей! Смотри, снег пошел сильней!
   - Это хорошо. Следы заметет.
   Снег действительно повалил густо, и за окном стало белым-бело; даже звук церковного колокола теперь слышался слабо. Кухня была небольшой, но очень уютной - в резных сундуках наверняка хранились припасы, все горшки и тарелки были тщательно вымыты и спрятаны за стекло, будто это был дорогой фарфоровый сервиз, а стол выглядел так, будто за ним никто и никогда не трапезничал и не готовил: ни щербинки от ножа, ни въевшейся грязи. Йохан думал о Роксане. Неужели баронесса действительно оказалась лишь исполнительницей чужой воли? Жить в чужих домах, ехать на край света только по воле Цепного Пса, не привязываясь ни к чему, - судьба едва ли не хуже его собственной. Вода в котелке забурлила и зашипела, выплескиваясь на раскаленные камни очага, и Честер, не дожевав луковицу, вскочил, чтобы снять котелок с огня. Не ошпарившись, он поставил его на железную подставку и привычно разбавил прохладной водой из ведра.
   - Тебе надо зашить рану, Фризендорф, - заметил англичанин. - Давненько я этим не занимался. Пожалуй, еще с Индии. Пусть только вернется малютка, и я попрошу у нее иглу и нить.
   - Я уже и забыл о ране.
   - Не строй из себя героя, мистер! Даже если и так, то она о тебе не забыла. Мне не хочется искать посреди зимы мушиные личинки, чтобы высасывали гной и мертвечину из твой раны, равно как не хочется отрезать тебе руку, если туда попала грязь. Так что, будь добр, не ерепенься!
   Йохан хмыкнул. Пожалуй, в словах Честера была правота, и он послушно скинул чужой мундир, пропахший потом и порохом. Рубаха пропиталась кровью, и Уивер деловито оборвал окровавленный рукав и выдернул клок паутины, который теперь больше напоминал бесформенную кровавую ветошь. Лисица подавился возгласом боли, когда он с неприятным, еле слышным треском отошел от живого мяса, и кровь потекла с новой силой.
   - Госпожа примет вас... - служанка появилась незаметно и осеклась, когда увидела, что творилось в ее кухне.
   - Принеси мне иглу и нить, - властно велел ей Уивер. - И побольше ненужных тряпок.
   - И опилок, и ножницы, - тихонько добавила она, и Честер обернулся к ней, удивленно вскинув брови.
   - Да, если есть, - подтвердил он. - Откуда ты знаешь, голубка?
   - Я прислуживала доктору, - неохотно ответила Камила. Она отстегнула от пояса игольницу на цепочке и протянула ее Честеру. Их руки соприкоснулись, и служанка неожиданно покраснела. Англичанин накалил иглу над огнем и вдел в нее суровую нить из клубка, пока девица засыпала стол и пол, куда попала кровь, опилками.
   - На, - Уивер протянул Йохану тугой жгут из его же рубахи, - зажми в зубах, чтобы не орать. Будет неприятно, но терпимо.
   Лисица послушался, чувствуя на языке шершавость льняной ткани. Влажной тхолстиной Уивер стер свежую кровь вокруг раны и промокнул ее самое, затем поднял вверх иглу и произнес:
   - С Богом! Я не буду вышивать на тебе узоров, как любят делать некоторые костоправы в вашей стране, хотя тебе бы пошло перед свиданием с баронессой.
   Йохан недовольно промычал сквозь тряпку, но крепко сжал зубы, когда Честер начал работу. Глаза невольно заслезились, как только боль пронзила рану и удвоилась, но Лисица молчал и только изредка сжимал край табурета здоровой рукой, когда терпеть было уже невмоготу. Англичанин знал свое дело, и не прошло и пяти минут, как он закончил манипуляции.
   - Тебе повезло, - сказал он, - удар не пришелся ниже. Рука могла бы отняться. Пошевели-ка пальцами? Чувствуешь, как я прикасаюсь к твоей ладони?
   Лисица вынул кляп, на котором отпечатались следы зубов.
   - И как я должен тебе отвечать, если ты заткнул мне рот? - спросил он, смаргивая выступившие слезы. - Все хорошо. Благодарю тебя.
   - Нет, это я тебя благодарю, - серьезно ответил Уивер. Он обрезал нить, - Я выну ее через недельку-две, когда мясо срастется. Пока не напрягай руку сильно. Хорошо бы туда положить давленых улиток. Это помогает.
   - Выпейте, - Камила протянула Йохану кружку с вином на салфетке. - Боль сейчас пройдет.
   - А мне, моя красавица? - с беспокойством поинтересовался Уивер.
   - Вы же не ранены.
   - Ты ранила меня в самое сердце!
   - Завтра.
   - Жестокосердная!
   Йохан с благодарностью принял из девичьих рук кружку. Вино оказалось теплым, терпким и сладким, с легким ароматом корицы, оно мягкой волной провалилось в желудок. Он залпом выпил его и поднялся, подхватив со стола мундир. Да, баронесса Катоне порадуется его оборванному виду! Зашитая рана ныла и щипала, и Йохан чувствовал себя боевым конем, которому попал под хвост репей, так не сиделось на месте, несмотря на боль.
   Камила увернулась из объятий Уивера и провела Лисицу на второй этаж, где оставила его перед дверью комнаты баронессы. Вопреки обычаю, она не стала стучать и вводить его внутрь; служанка исчезла в темноте, не сказав ни слова. ***
   Дверь легко распахнулась, и Йохан замер на пороге. Баронесса Катоне изящно устроилась в кресле и бездумно листала книгу. Три свечи озаряли ее нежное лицо, и юбки бального платья спускались вниз шелестящей, дрожащей волной лент и кружев. Она точно не замечала Йохана, и пока он стоял, не решаясь войти, прозвучал медовый голос Роксаны:
   - Заходи же, глупый Лис, и рассказывай. Мне интересно знать, отчего ты ворвался посреди ночи в мой дом.
   Она поглядела на него через зеркало на стене, и Йохан поймал ее взгляд. Роксана не опустила глаз, только чуть улыбнулась.
   - Твой слуга прислал меня.
   - Герхард? Он, верно, выжил из ума.
   - Не совсем. Так или иначе, он попал в тюрьму.
   - Герхард? - она высоко подняла брови, но, кажется, ничуть не удивилась.
   - Вместе со мной.
   - Что же вы сделали? Ограбили вдвоем прохожих?
   - Мы... повздорили.
   - А потом ты говоришь, что он прислал тебя сюда!
   - Но это истинно так.
   Роксана насмешливо покачала головой и зевнула, прикрыв ладонью рот.
   - Мы бежали из тюрьмы. К тебе, - настойчиво повторил он.
   - Такого ты еще не выдумывал... - она поманила его к себе, и Йохан подошел, будто зачарованный. - Садись сюда, - приказала баронесса, указав на пол рядом с собой, и Лисица послушался. Под складками платья он чувствовал тепло ее тела, и неожиданная близость пьянила. Роксана не отодвинулась, разрешая ему дотронуться до ее лодыжки, и велела:
   - Налей мне вина. Оно стоит рядом с тобой.
   Она протянула ему бокал, и их пальцы на короткий миг соприкоснулись. Йохан обернулся, разыскивая бутылку, и кое-как вытащил пробку зубами, чтобы не беспокоить раненую руку. Баронесса внимательно за ним наблюдала, и Лисица не мог понять выражения ее лица. Он передал ей бокал, и на этот раз прикосновение было длинней, словно баронесса не желала его прерывать.
   - Итак, по твоим словам, Герхард послал тебя сюда, - заговорила Роксана, когда отняла руку. - Зачем?
   - Он хочет, чтобы я что-то для него сделал.
   - А. Герхард желает загрести жар чужими руками, - ее лицо на миг тревожно исказилось.
   - Тебе это не нравится?
   - Мне? Что ж, если в дом залезла драная лисица, - она пощекотала его руку носком туфельки, - наверное, это мало кому понравится. Я не ждала вас и не приготовила гостевых постелей, но вряд ли лисы к этому приучены, верно? Они могут довольствоваться мягким уголком, на которое навалено сено, объедком куриного крылышка, ошейником с крепкой цепью... Так?
   - Нет, не так.
   - А как? - с любопытством спросила Роксана.
   Йохан посмотрел на нее снизу вверх. На ее гладком лице застыло выражение довольства, смешанного с интересом, и темные глаза ярко и влажно блестели в огне свечей.
   - Драную лисицу можно отмыть.
   - Пф! - воскликнула она и пригубила вино. - Можно подумать, здесь лисья богадельня. Хотя в таком виде я, конечно, не могу тебя пустить на свои чистые простыни. Глупый лис, - неожиданно печально добавила Роксана и легонько пнула его носком домашней туфли в спину, - ты сам не знаешь, во что ввязался.
   - Расскажи же.
   - Сегодня я слишком устала для долгих разговоров, - отрезала баронесса. - Это преступление - требовать от женщины, чтобы она после бала принимала у себя беглых бродяг. Так и быть, вы здесь останетесь, но вначале я собираюсь отстирать тебя от грязи и крови.
   Она потянулась к колокольчику и позвонила. Пока Камила поднималась по лестнице, Роксана погладила Йохана по щеке и с показным отвращением понюхала кончики пальцев.
   - Приготовь ванну, воду, мыло, бритву и что-нибудь из чистого исподнего господина Грау, Камила, - велела Роксана, когда служанка появилась в дверях. В руке у девицы снова блестел пистолет. Камила сделала книксен, не выразив ни малейшего удивления, и вскоре вернулась со словами, что все готово.
   - Идем же, грязный лис, - позвала Роксана. - Смоем грязь, побреем тебя, зальем лучшими духами, чтобы перебить твою вонь.
   - Ты собираешься делать это сама? - не утерпел спросить Йохан.
   Бокал вернулся на стол, и баронесса вытерла губы кружевным платком, прежде чем встать.
   - Ты так любопытен и так недогадлив, - с укоризной сказала она. - Камиле и так придется не спать сегодня, в святую рождественскую ночь.
   Йохан тоже поднялся.
   - Ты самая удивительная женщина, которую мне довелось встречать, - искренне сказал он, и Роксана хлопнула его по щеке платочком.
   - А из тебя плохой льстец, даже если ты говоришь правду, мой драный рождественский лис.
   Лисица не мог отвести от нее взгляда. Баронесса была изменчива, как погода в мае, и такой ему еще не доводилось ее видеть. Она была и покорна, и неуступчива, ласкова и холодна, манила и отталкивала одновременно. Ему казалось, что побег из тюрьмы случился лишь ради нее, ради этого мгновения близости, когда она была так желанна и так далека. Роксана поманила его за собой, и точно в мороке он пошел за ней вниз.
   Камила растопила очаг в маленькой купальне, где стояла деревянная ванна, до половины наполненная темной, теплой водой, и баронесса велела Йохану раздеваться и залезать в нее. Когда он помедлил, она со вздохом расстегнула ему пуговицы на мундире и на солдатских кюлотах, и ему ничего не оставалось, кроме как снять их. Сапоги и чулки Роксана отправила за дверь, чтобы не воняли, и пока Лисица опускался в ванну, чувствуя блаженное тепло, она скинула платье и панье, оставшись в рубахе и корсете. Не обратив внимания на желание Йохана, который попытался ее обнять, баронесса расплела ему косу и взбила в ванной пышную пену, будто невзначай дотрагиваясь до него. Пытка стала невыносимой, когда она начала мылить ему голову, и круглая, теплая грудь касалась его щеки. Роксана прекрасно видела его желание, и точно в насмешку приказала ему встать, с особой тщательностью пройдясь губкой в его паху. Движения ее были нежны, но она нарочно прерывала ласку, когда Йохан был готов загореться от страсти. Он забыл обо всем: о Герхарде с его таинственными делами, о покинутом на произвол судьбы османе, об англичанине, чей смех иной раз пробивался из-за закрытой двери. Он забыл об Анне-Марии и своем горе; так незаметно Роксана заняла все его мысли.
   Она полила его водой из ковша, смывая мыло, и почти всунула в руки большое полотенце.
   - Вытирайся и переодевайся, хитрый лис, - велела баронесса. - Я велю постелить тебе в одной из гостевых комнат.
   Йохан выбрался из ванны с помутневшей от грязи и мыла водой и сделал шаг к Роксане, но она погрозила ему пальцем.
   - Даже и не мечтай. Ты слишком мокр.
   С этими словами она подхватила платье с забрызганного каменного пола и скрылась за дверью. Йохан вполголоса выругался.
   Он кое-как вытерся насухо, стараясь не отходить далеко от огня. Поясницу холодило ветерком из-под дверной щели, и Лисица поспешил одеться в чистое, пахнущее родниковой водой исподнее Герхарда.
   Дверь приоткрылась, впустив чуть холода, и Йохан с надеждой вскинул голову, но это была не Роксана, а ее служанка. В отличие от госпожи она держалась бесстрастно, и в ее взгляде, казалось, не было даже любопытства.
   - Я провожу вас, - сказала она. Камила еле сдержала зевок, и, глядя на нее, Лисица вдруг понял, что тоже очень устал.
   Баронесса не обманула, и служанка провела его на второй этаж, в одну из безликих, но чистеньких комнат, где уже была расстелена двуспальная кровать. Йохан хмыкнул при ее виде, но спросил о другом:
   - Не лучше ли было привести нас сюда вместе с господином Уивером, чтобы тебе не пришлось бегать вверх-вниз?
   Камила удивленно обернулась к нему и, помедлив, покачала головой:
   - Ему постелено в другом месте, - уклончиво сказала она.
   - А-а, - с пониманием сказал Лисица, и девица неожиданно залилась краской, но промолчала и предпочла оставить его одного, пожелав спокойной ночи.
   Уснул он сразу, как только коснулся лицом подушки, но сны в ту ночь навещали его мутные, глупые: тут был и обыск османа, и очередной побег из тюрьмы, и виселица. Люди во снах менялись, превращались в животных, как оборотни из сказок: Мароци стал волком, Шварц - хорьком, Андрей Павлович - лаской, Уивер - попугаем, и это было правильно, вполне по законам той страны снов, куда унесло Йохана. Перед рассветом ему приснилось, как хитрая лисичка обнимает и ласкает его, и то ли во сне, то ли наяву он увидел перед собой Роксану, но на этот раз она его не томила, а сделала все, как он хотел. 'Я люблю тебя', - сказал в дреме Йохан, после того, как опустел, и она с усмешкой покачала головой, хотя на ее лице было написано удовольствие. Исчезла баронесса так же незаметно, как и пришла, и унесла с собой сновидения.
   Проснулся Йохан только после обеда, когда зимнее солнце уже почти скрылось за горами. Тело одновременно и ломило, и было хорошо, потому что ушла боль, и горечь потери невольно забылась. Нет, она все еще была с ним, но стала тусклой, как плохо начищенная бронза, и что было хуже всего - Лисица не мог даже убедить себя, что это неправедно.
   За дверью стояли его начищенные сапоги, а на ручке висели кюлоты, чулки, рубаха и жилет. Судя по обилию темного и серого, одежда принадлежала Цепному Псу, и Йохан острил сам с собой, пока одевался, подшучивая над тем, что еще неделю назад не думал, что придется примерять чужую одежду.
   Внизу лысый, как камень, слуга жарил над огнем курицу, поворачивая вертел. Он мурлыкал себе под нос развеселый мотивчик, и, когда поднял голову и поднял руку в знак приветствия, Лисица узнал в нем Уивера.
   - Ну и спать же ты, Фризендорф! - воскликнул тот. - Я думал, ты не встанешь до ужина. Баронесса пожертвовала нам прекрасного молодого петушка, обед у нас будет локти оближешь, или как там говорят?
   - Пальчики, - поправил его Йохан, рассматривая его лысину. Уивер перехватил его взгляд, выставил ногу вперед и жестом заправского макарони поправил несуществующий парик.
   - Как тебе мой новый образ? - поинтересовался он. - Милая крошка оказалась безжалостным цирюльником. Уверен, и кровь она пускает с таким же хладнокровием, как и бреет. Зато теперь меня не кусают вши, и, знаешь, я вовсе по ним не скучаю!
   - Милая крошка?.. - со значением переспросил Лисица.
   - Неприступная, как крепость, - кисло ответил Уивер. - Благонравная, как сто тысяч святых девственниц. С твоей стороны было подло в одиночку развлекаться с любовницей у меня на глазах.
   - На глазах?!
   - Ладно, на ушах. Я был за стеной и все слышал.
   Йохан сел за стол. Значит, ему не приснился визит баронессы. Надо же, а он думал...
   - Не лезь в нашу постель, - посоветовал он англичанину. - И если я еще раз услышу про 'в одиночку', то могу и забыть, что мы связаны побегом.
   - Выдашь меня властям?
   - Сломаю тебе твой длинный нос.
   - Влюбленные всегда сходят с ума, - вздохнул Уивер. - Что ж, ладно, попробую взять осадой неприступную крепость. Ты вряд ли представляешь себе, Фризендорф, каково несколько месяцев не видеть женщины и не спать с ней!
   - Не представляю, - сухо ответил Йохан.
   - То-то и оно, - Уивер опять вздохнул. - То-то и оно.
   Курица благоухала, натертая солью, перцем и сухими травами. Поджаристая корочка с тихим треском лопнула в трех местах, и в огонь с шипением брызгал прозрачный сок. Несчастная птица вскоре оказалась на столе, бесстыдно выпячивая жареную грудь к потолку, и Уивер ловко разделал ее на несколько частей. Он достал уже начатый каравай хлеба, который Камила явно припрятала, и нарезал его грубыми, крошащимися ломтями.
   - Одно можно сказать точно, - глубокомысленно заметил Уивер, зажав в масленых пальцах куриную ножку. - Твоя любовница на еду скупиться не будет. Твое здоровье, Фризендорф! Как твоя рука?
   Йохан взял кусок хлеба и положил на него куриного мяса. Есть хотелось до боли в животе - вчера было вовсе не до еды.
   - Неплохо, - произнес он с набитым ртом. Рука действительно не беспокоила, хоть при неосторожном движении или касании начинала ныть и щипать.
   - Я осмотрю тебя позже. Все равно нам нечем заняться в ближайшие дни. Кстати, каковы наши планы? Раз уж мы убежали, я предпочел бы убраться из Империи подальше. А поскольку денег у меня нет, то хорошо бы убраться в сторону Англии. В конце концов, я должен отплатить тебе за свою жизнь.
   Йохан дожевал хлеб и стряхнул крошки со рта. Обычная курица казалась сегодня пищей богов.
   - Нам надо дождаться Герхарда Грау из тюрьмы, - неохотно ответил он. Мысль о Герхарде изрядно портила ему настроение. - Я кое-что должен для него сделать. А потом придется спасаться.
   - Спасаться? - Уивер высоко поднял брови. - Это же просто слуга!
   - Наверняка он попытается вернуть нас обратно на виселицу. Сдается мне, я ему сильно насолил.
   - Так не лучше ли бежать прямо сейчас? Или дня через два, когда бдительность гренцеров спадет?
   - Я не могу, - Йохан поднял глаза наверх, и Честер саркастически заулыбался, поймав направление его взгляда. - Я предпочитаю держать обещания.
   - Конечно, - подхватил Уивер, - их всегда приятней сдерживать в постели у красотки!
   - Да пошел ты, - беззлобно пожелал ему Йохан и бросил острую куриную косточку в глубокую миску.
   Пока Роксана не вернулась из гостей, они коротали время за игрой в найденные у Герхарда карты, но беседа лилась непринужденно, словно оба беглеца были давними друзьями. Лисица неохотно, но откровенно рассказал о своем прошлом, и отчего он оказался здесь, и как связан с Пройссеном. Он не умолчал и об османе, о котором беспокоился, и о том, почему попал в тюрьму, скрыв лишь об Анне-Марии и о разбойничьем сокровище. Англичанин слушал его внимательно, хоть и не без изрядной доли скепсиса: по его мнению, Лисица сам заварил кашу, которую теперь пытался расхлебывать. Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, не поехал бы за тридевять земель за человеком, у которого отродясь не водилось ни денег, ни чести.
   К появлению Роксаны Честер должен был Йохану пять желаний, а Йохан - Честеру только два. Баронесса посчитала выше своего достоинства заходить на кухню, где томились беглецы, но как только ее шаги прозвучали по коридору, Лисица бросил думать об игре и безуспешно прислушивался к ее голосу, гадая, что она чувствует после сегодняшней ночи. Он проиграл Уиверу еще два раза, но англичанин ничуть не обрадовался своей победе, заметив о том, что влюбленность похищает даже лучших из людей; судя по всему, его самого эта беда миновала. Когда отворилась кухонная дверь, Честер вытянулся и приосанился, но вошедшая Камила лишь мельком сделала беглецам книксен и поставила на огонь чайник.
   Служанка достала две фарфоровые чашки с пастухом и пастушкой, серебряный кофейник, молочник и изящные ложечки. Она так тщательно расставляла их на подносе, что Уивер не удержался от похвалы ее умелым ручкам и клятвенно заверил, что они с Йоханом не привыкли к такой роскоши, и им можно подавать кофе попроще. Камила, чуть покрасневши, коротко ответила, что баронесса пригласила господина Фризендорфа выпить с ней кофе, а господин Уивер может сварить кофе себе сам. Англичанин пропел хвалу индийскому чаю, который, по его словам, нужно было якобы заваривать до темного цвета, но заметно разочаровался в словах служанки. Он подскочил со стула помогать ей, но доставлял больше хлопот, чем помощи, потому что то и дело пытался приобнять ее или коснуться груди, и то бледнеющая, то краснеющая Камила всеми силами старалась избежать нечаянных прикосновений. Йохан наблюдал за их игрой бесстрастно - он уже видел такое не раз, и сейчас его больше волновала Роксана.
   Камила налила кофе в кофейник и взяла поднос в руки.
   - Идите за мной, господин барон, - попросила она почтительно. Честер воспользовался мгновением, когда у нее были заняты руки, и провел пальцами по ее шее под чепчиком. Служанка застыла, напрягшись, но все-таки не опрокинула на него поднос. На лице у нее была написана такая мука, что Йохан неожиданно сказал, будто отнесет баронессе кофе сам, несмотря на перевязанную руку, и забрал у нее поднос.
   Роксана уже успела переодеться в домашнее свободное платье и теперь распускала черные локоны, уложенные в сложную прическу. Волосы у нее были красивые, мягкие, они отливали медным блеском при свете свечей и солнца, и, в отличие от многих дам, баронесса расчесывала их каждый день перед сном, пренебрегая устоявшимися в обществе привычками. Она высоко вскинула брови, когда увидела в дверях Лисицу с подносом, и с мягкой, обманчивой улыбкой заговорила:
   - О, у меня появилась новая служанка! Я чувствую себя Омфалой, которая купила на рабском рынке Алкида - у меня язык не поворачивается назвать его Гераклом, пока он прял и ткал среди женщин. Поставь кофе на столик и садись рядом со мной. Дать тебе связать чулки, хитрый лис? Ты знаешь толк в уловках и хитрых узлах, может быть, ты знаешь толк и в узлах обычных?
   - Это нетрудно, - отозвался Йохан. Сердце сжималось, когда она улыбалась, и все казалось в ней прекрасным: даже щербинка между передними зубами, усталые веки и покрасневшие белки глаз, легкий пушок над верхней губой; хотелось спрятать милый образ в душе, чтобы не выпускать никогда. Неважно, что Роксана пыталась ужалить его злыми словами; она не думала и десятой доли того, о чем шутила будто бы невзначай. - Вязать я немного умею.
   - Что странно для барона, - тихо сказала Роксана. В глазах ее не было улыбки.
   Она расставила чашки и разлила кофе, не обронив ни капли. Каждое ее движение было обманчиво медленно, словно баронесса предлагала полюбоваться красотой узких запястий и плавными жестами. Время от времени она поглядывала на него особым, томным взглядом, и когда их пальцы соприкасались, Лисица чувствовал почти физическую боль: ему хотелось вновь ей обладать, но обладать так, чтобы вся ее душа принадлежала ему безраздельно.
   - Как легко тебя заманить в ловушку, мой храбрый герой в облике служанки, - нарочито медленно Роксана достала из-за лифа маленькую темную бутылочку и плеснула из нее темной жидкости в свой кофе. По комнате поплыл крепкий запах бренди. - Уверена, при тебе сейчас можно говорить любые секреты, и ты не услышишь ни одного лишнего слова.
   - Я весь во внимании, - возразил Йохан, хотя баронесса была права.
   - Надеюсь, - отозвалась Роксана. - И все же обратись из сатира назад в человека. Тебе стоит меня послушать. Может быть, я пожалею о своих словах назавтра, - со внезапным пылом сказала она и сделала глоток из бутылочного горлышка, прежде чем закупорить ее и отставить прочь. - Может быть, но все же скажу. Ты - глупый лис.
   - Я уже слышал это из твоих уст.
   Она невесело рассмеялась.
   - Это лишь присказка. Я вспоминаю, - Роксана склонилась над чашкой и взяла ее в руки, но тут же поставила назад, обжегшись, - как ты ворвался ко мне, после того, как испортил мое платье, и принялся убеждать, что Герхард - негодяй, грабитель и убийца. Неужели ты серьезно полагал, что я об этом не знаю и меня надо спасать из его грязных рук?
   - То есть, он - негодяй, грабитель и убийца?
   - Глупенький, - она подцепила щипчиками кусочек сахара. - Некоторые действительно считают его таковым. Но он действует в интересах заказчика. Он... - Роксана прикусила нижнюю губу. - Назовем его эмиссаром. Многие из его дел связаны с политикой. И, на свое несчастье, ты сломал ему все планы.
   Сахар плюхнулся Йохану в кофе и поплыл по черной гуще, темнея и тая.
   - Мы задержались здесь дольше, чем собирались, из-за исчезновения Пройссена. Ты спугнул его.
   - Я? - Йохан хотел спросить ее, неужели она жалеет об этой задержке, но язык не повернулся.
   - Да. Перед его исчезновением ходил слух, что ты приехал по его душу. Вначале я думала, что ты - один из возможных конкурентов, и придется очаровывать тебя, чтобы выведать твои секреты. К счастью, Герхард с самого начала считал тебя нахальным дураком...
   - Я очень польщен, - вставил Йохан, но Роксана приложила палец к его губам.
   - Он считал тебя нахальным дураком и потому не стал выводить из игры сразу. Сдается мне, он очень об этом жалеет.
   - Но что ему нужно от Пройссена?
   - Кое-какие письма, которые тот получил обманом. А когда они попали к нему в руки, предпочел сбежать, заодно прихватив чужие деньги. Тогда Герхард устроил на него облаву, решив действовать силой. Однако оказалось, что Пройссена не было в карете, и никто из его охраны не знал об этом. Почти все эти люди, да примет их Господь в лоне своем, погибли, - равнодушно обронила Роксана, - кроме одного, который чудом спасся. Герхард не сумел его догнать, а потом пришли вести от доверенных людей, и стало не до него.
   - М-м-м, - отозвался Йохан. Язык чесался признаться, кто он такой, но он силой подавил в себе это желание. - А как ты стала его невестой?
   - Очень просто. Мы знали, куда он поедет, и распустили здесь заранее слухи о богатой баронессе, которая жаждет выйти замуж. Он, разумеется, на них клюнул.
   - Но зачем?
   - Чтобы попасть в его дом, милый Лис! - она мазнула его по носу страусиным пером, которое, верно, было этим вечером в ее прическе. - Вначале Герхард попробовал влезть туда сам, и тогда бы о свадьбе не было бы речи, будь его попытка удачна. Но у него ничего не вышло, и мы оба знаем, кто в этом виноват. Ты так рьяно намекал мне...
   - Но ты ничего ему не сказала.
   - Нет, - она насмешливо посмотрела на Йохана. - Мне не хотелось, чтобы с тобой что-нибудь случилось, хоть ты и был изрядно невыносим.
   - То есть ты бы стала женой негодяя?
   - Баронесса Катоне стала бы, - мягко поправила Роксана. - А я бы добралась до документов, и в одну прекрасную ночь баронесса бы исчезла. Но ты сломал мне марьяжные планы и взбесил Герхарда еще больше.
   - То есть, баронессы Катоне не существует?
   - Как и барона Фризендорфа, милый... Йохан взял ее за руку. Она была прохладной, нежной; пальцы женщины, не знавшей тяжелой работы. Кем она была на самом деле, гадать было невозможно. Тысяча лиц, сотня имен - все могло подходить ей, и неожиданная ревность к ее прошлому окатила Лисицу с ног до головы. Мучительное в своей беспомощности чувство жгло изнутри, и это было непривычно, не испытано ранее. Роксана не нуждалась в деньгах, если судить по дорогой посуде, нарядам и кушаньям, принимала похвалу и ласку, как должное, но в ее взгляде таилась смутная жажда, как у человека, что завидел родник в лесу после долгих скитаний.
   - Барон Фризендорф есть на самом деле.
   - Сейчас это неважно...
   - Но как тебя зовут на самом деле?
   Она не ответила и потянулась поцеловать его в губы.
   К утру нетронутый кофе остыл, и Роксана, чуть приподнявшись с постели, велела Лисице вылить его: в очаг или ночной горшок. Она сняла с лица Йохана мушку в виде кораблика, который переплыл с ее груди во время любовных ласк, и сладко зевнула. На рассвете баронесса была особо мила, несмотря на несмытую с лица краску. Лисица никак не мог уйти от нее, словно она околдовала его, и они разговаривали о пустяках, пока Камила не постучала в дверь и не принесла завтрак.
   - Как я жалею об этих рождественских днях, - вырвалось у Роксаны, когда они прощались у дверей ее комнаты. Босая, простоволосая, она ежилась от утреннего холода, переступая с ноги на ногу, но не отпускала Йохана, точно разлука обещала растянуться на многие годы.
   - Почему же?
   - Мне нужно ехать в гости и слушать сплетни глупых людей. Делать вид, что я веселюсь и радуюсь. Я не могу даже сказаться заболевшей, ведь дамы с удовольствием приедут меня навещать, и тогда вам с господином Уивером придется прятаться в подвал. Время тянется так неспешно, когда ждешь.
   Она звонко поцеловала его и спряталась за дверью, будто боялась, что передумает, услышав его ответ. Йохан медленно пошел вниз, не думая ни о чем. ***
  Дни проходили неспешно, полные безделья, но Лисице казалось, что миновала лишь минута с тех пор, как они бежали из тюрьмы - так захватила его страсть. Вначале Уивер подтрунивал над ним, поддразнивая, что красотка заворожила его и превратила в болвана, но с каждым днем англичанин становился все язвительней и враждебней, точно зависть и неудовлетворение съедали его изнутри. Камила по-прежнему избегала его ласк и ухаживаний, и даже Роксана стала говорить об Уивере с легкой опаской. Иной раз, когда Честер пил вина больше, чем стоило, он порывался винить ее во всех грехах и призывал Йохана уезжать поскорей из этого проклятого места, чтобы отряхнуть прах этого города со ступней своей памяти, как он велеречиво выражался.
  На пятый день, когда Уивер вновь завел разговор о побеге, одновременно жалуясь на жестокосердие местных женщин, Роксана, спустившаяся на кухню позавтракать с ними, особо часто поглядывала на него. Ласковые взгляды только сердили англичанина:он уже понимал, что в лучшем случае их можно счесть дружескими, и все больше расстраивался, все меньше стесняясь в выражениях.
  - Есть одна дама, которая очень и очень по вам скучает, господин Уивер, - наконец сказала Роксана после очередного его выпада. - Если вам настолько невмоготу без женского участия, я могла бы пригласить ее сюда...
  Она аккуратно ковыряла серебряной ложечкой вчерашнее желе, не поднимая глаз. Йохан с удивлением взглянул на нее, но лицо баронессы было безмятежно.
  - Ха! - Уивер самолюбиво дернул плечом. - Что толку от этого приглашения, если я заперт здесь и обречен скрываться в подвале, как только кто-то явится без спросу?
  - О, здесь совсем иной случай, - томно протянула Роксана. - Эта девица о вас очень заботилась, пока вы были в тюрьме, и ее симпатия не знает границ.
  - Я с ней знаком? - Честер высоко поднял бровь.
  - Разумеется. Это моя конфидентка, юная София фон Виссен. Она переживает, что мы прекратили коротать наши вечера, и отчаянно напрашивается в гости. Разумеется, ваше появление здесь будет для нее сюрпризом, но сюрпризом приятным.
  - Я бы не полагался на ее молчание, - заметил Йохан. Идея Роксаны вызвала в нем внутренний протест: пусть будет любая женщина, но только не София!
  - Некоторые вещи она хранит свято, - отозвалась Роксана. - Кроме того, она так влюблена, что, подобно Муцию Сцеволе, скорей положит руку на жаровню, чем выдаст вас... И признается в падении собственной чести.
  Она беззаботно взглянула на Йохана, и он дрогнул, хоть и сомневался в том, что София сможет смолчать.
  - Я помню эту крошку, - Уивер почесал подбородок. - Но не могу же я предстать перед ней со свиной щетиной на голове?
  - Возьмите парик моего слуги, - любезно предложила баронесса. 'Он же не носит парика', чуть не вырвалось у Йохана, но он опять промолчал, вспомнив рассказы Роксаны о Герхарде Грау.
  - Если вы приведете ее, я буду вашим должником, - клятвенно заверил баронессу Уивер. - Любовь должна торжествовать, не так ли? Ваше здоровье, добрейшая из женщин! Камила, подлей-ка мне вина.
  По лицу служанки было похоже, что она скорей стукнет его кувшином по голове, но она безропотно наполнила его бокал до краев.
  - Не куксись, моя голубка, - посоветовал ей Честер. - Если б ты не была столь сурова, я бы сейчас пил за тебя.
  - Оставьте мою служанку в покое, господин Уивер. Я постараюсь привести девицу фон Виссен сегодня вечером, так что не сожгите от волнения дом и не выдайте себя.
  - Я терпелив и холоден, баронесса, - Честер залпом выпил вина. - До вечера я таким и останусь.
  Йохану не удалось улучить мгновение и остаться с Роксаной наедине, до ее отъезда; баронесса точно избегала его, прикрываясь многочисленными сборами и делами. Уивер разглагольствовал о грядущей встрече, уверенный в своей неотразимости, и Лисица подтрунивал над ним, спрашивая, кто же здесь влюблен. Англичанин отмахивался, намекая на то, что отсутствие женщины подорвало его организм, и после свидания он будет полон сил бежать хоть на край света и вламываться даже в королевский замок, а что до любви, так он влюблен только в саму любовь.
  Роксана сдержала слово, и звонкий голосок Софии раздался внизу. Камила увела ее служанку на кухню пропустить стопочку вишневого ликера и посплетничать о последних новостях, пока обе знатные дамы прошли наверх. София фон Виссен ворковала о произошедшем дне, и Йохан так и видел перед собой ее восторженное лицо, пока невольно слушал громкий разговор из спальни Роксаны. Похоже, девица даже не подозревала о грядущей встрече и совсем не тревожилась о будущем. Они остановились в коридоре и зашептались, но сколько Лисица не прислушивался, он не мог разобрать ни единого слова. Через какое-то время послышался звук дружеского поцелуя, и отворилась дверь соседней комнаты, где ждал Честер.
  Раскрасневшаяся Роксана нырнула в свою спальню, где Йохан ждал ее, и точно маленькая девочка бросилась ему в объятия. Почти сразу за стеной послышались характерные звуки быстрых ласк и соития, и Лисица почувствовал, как Роксана расслабилась в его руках, растеклась, как воск. Она лучилась довольством, но он никак не мог понять отчего. На вопросы о Софии и ее чувствах баронесса отвечала загадочной улыбкой и капризно морщила нос, не желая говорить о посторонней женщине в своей постели.
  Уивер вышел из ее комнаты лишь через несколько часов, и его сменила Роксана, которая отправилась помочь Софии одеться и привести себя в порядок. Англичанин наконец-то был спокоен, но теперь у него чесался язык рассказывать о девице и ее умениях. Слушать об этом Йохану не хотелось, и Уиверу пришлось удовольствоваться лишь хвастовством, что на прощание она пообещала встретиться с ним еще раз, и вряд ли эта крошка теперь сможет нормально ходить в ближайшие дни.
  - Если бы ты был не ты, - заметил Йохан, - я бы дал кулаком в лицо за такие слова.
  - Если она нравится тебе, - возразил Честер, - то я, в отличие от тебя, не жадный. А девка - всегда девка, в какие тряпки ее не ряди и какими титулами не награждай. Эта очень милая, как раз то, что я хотел. Но раз ты так суров, давай-ка лучше подумаем о деле. Я, признаться, засиделся тут и закостенел. Знаешь, - неожиданно ностальгически добавил он, - она напомнила мне славные дни, когда я ходил на проповеди в Мендхемском аббатстве.
  - На проповеди?
  - Да. Мы молились Венере и Приапу с красивыми замужними девицами из высшего и не очень света. Мне было тогда девятнадцать лет, и я жалею лишь об одном, что отец давал мне не так много денег, чтобы я мог бывать там так часто, как хотелось. Мы были вольнодумцами и бунтарями, вели разговоры о поэзии и политике, читали запрещенные книги и любили друг друга.
  Уивер вздохнул, и Лисица приподнял бровь. Он слышал о тайных обществах Вены и пару раз присутствовал на них - не как гость, но как телохранитель. На его памяти ничем интересным или особенным эти общества не отличались: одни эпатировали друг друга тем, что нарочито одевались в лохмотья, другие говорили о себе, как о любителях искусства, третьи безобразничали на улицах, срывая юбки с женщин, но смысл был один - всем этим людям нечем было заняться. Чтобы прогнать скуку, они купались в наслаждениях, все более изощренных и изысканных, но чем изысканней они становились, тем скучней становились разговоры, и все меньше радости мелькало в глазах сообщников.
  - Сдается мне, через год-другой тебе бы приелось подобное времяпровождение, - заметил Йохан. - Редкое общество дилетантов достойно, чтобы им дорожили.
  - Как знать, - Честер пожал плечами. - На свое несчастье, я влюбился в одну актриску... по горло? - он вопросительно взглянул на Йохана.
  - По уши.
  - Пусть по уши. Они не так далеко от горла. Так вот, я влюбился в нее, как балбес, как ты, мой друг, и бросил всех своих старых друзей.
  - А потом? - Лисица пропустил мимо ушей очередную подколку.
  - А потом я уехал в Индию воевать, - мрачно добавил Уивер.
  - По собственной воле?
  - А то! Попробовал бы кто-нибудь меня отправить туда против моего желания! До сих пор не могу забыть лицо отца, когда я ему показал контракт от вербовщика компании. На корабле я был фельдшером, кажется, так он здесь зовется, а уже после войны получил патент доктора. Если честно, больше по дружбе, чем за заслуги. Нет, конечно, меня чуть не убили местные магометане, как моих товарищей в Патне, но мне повезло ускользнуть из рук набоба вместе с другом. Друг был отличный, такой же зануда, как и ты, Фризендорф! Мы собирались проехать с ним всю Персию и Порту, чтобы вернуться домой по суше. Но после его смерти уже все было не так и не то.
  Йохан поднял брови, и Честер пояснил:
  - Его укусила змея. Мой слуга в Индии держал ручного мангуста, чтобы отваживать этих тварей. Помню, он дал ему кличку 'господин', и иногда я не мог понять, кого из нас он зовет... - он помолчал, улыбаясь воспоминаниям, а затем неожиданно спросил: - Так что насчет плана выбраться?
  - Пока ничего. У нас нет денег.
  - Может быть, твоя возлюбленная одолжит нам на дорогу? Когда вернется твой унылый Цепной Пес, - кстати, я удивляюсь, что он до сих пор в тюрьме, - как знать, чего он от тебя потребует. Одного взгляда на его рожу мне хватило, чтобы понять: ничего хорошего от него не дождешься.
  Здесь Уивер был прав. На своей спине Лисица узнал макиавеллиевское коварство Герхарда. Верить Цепному Псу было так же безопасно, как заглядывать в медвежье логово.
  - Я сам удивлен, что его так долго держат, - медленно проговорил Йохан. - Надеюсь, что какие-то из его делишек всплыли. Нет, сейчас мы никуда не поедем. У нас нет ни легенды, ни вещей, а дороги занесло снегом. Я думаю, у нас будет возможность скрыться, как только мы достанем Герхарду то, что он хочет. Вряд ли он натравит на нас солдат сразу.
  Уивер шумно выдохнул.
  - Может быть, тогда выберемся и наведем ужас на мирных обывателей? Я бы очень хотел припомнить лейтенанту мою спину!
  - Предлагаешь нарядиться в простыню и выть под окнами казармы? Куриной кровью написать на стене его дома 'Мене, мене, текел, упарсин'? Поймать его во время обхода, стянуть штаны, выпороть и вымазать в смоле? Твоей спине не станет от этого легче.
  - Какой ты зануда, Фризендорф! - Уивер захохотал. - Мне нравится каждый из твоих планов! По крайней мере, это не даст нам заплесневеть в ожидании! Я уже чувствую, как мои мышцы дрябнут, а кожа морщится без солнечного света.
  - Зато выдаст баронессу Катоне, если нас поймают.
  - Зачем же сразу думать о плохом? Мы могли бы здорово повеселиться. Хотя да, я ведь забыл, что ты влюблен в хитрую красавицу, которая вертит тобой как хочет.
  - Ерунда, - вяло отозвался Лисица. Он сам не понимал до конца, что чувствует к Роксане. На обычную влюбленность это чувство отнюдь не походило - совсем не так он относился к Анне-Марии и другим девицам, что нравились ему в свое время. Но покоя оно не приносило, наоборот: чем ближе они были, тем больше хотелось быть вместе. Ноющая боль пустоты без Роксаны, как бы ни звали эту женщину, темная пустота будущего без нее шли по пятам, отравляя каждый миг, когда ее не было рядом.
  - Смотри, она еще посмеется над тобой, - предостерег его Честер. Он стянул парик с лысой головы и лениво стер им пот. - Любить нужно без обязательств.
  - Поживем - увидим.
  В тот день они не повидались с Софией, но Честер точно околдовал ее после любовного происшествия, и девица приходила еще несколько раз - уже к нему, а не к подруге. После ее визита в глазах у Роксаны всякий раз отражалось удовлетворение, и она становилась нежней с Лисицей, уже не пытаясь жестоко поддразнивать его, однако в последний день баронесса была мрачна и печальна.
  - Глупый, глупый лис, - сказала она во время вечернего кофе. - Как бы мне хотелось повернуть время назад и выкинуть тебя из кареты, когда ты только сел внутрь со своими вонючими сапогами!
  - Я так тебе неприятен? - с улыбкой спросил Лисица.
  - О, нет, и ты сам об этом знаешь. Завтра возвращается Герхард, - она тяжело вздохнула, точно Герхард был ее суровым отцом, который застал свою дочь с женихом на сеновале.
  - Он ничего тебе не сделает.
  - Ты ошибаешься, мой хитренький лис, - в ее голосе прозвучала печаль. - Он может наказать меня, но это не самое главное. Я боюсь, - она запнулась и судорожно вздохнула, - он замыслил тебя погубить. Тебе понадобится вся удача, чтобы выпутаться из его планов. Я не хочу видеть тебя на виселице.
  - Мне это не впервой.
  - Стоять у готовой петли?
  Они обменялись взглядами. 'Ты поможешь мне?' - беззвучно спрашивал Йохан, и читал в темных глазах Роксаны безнадежный ответ: 'Я люблю тебя, но ничего не смогу сделать'.
  - Кто он тебе?
  - Герхард? - она замялась, прежде чем ответить, будто взвешивала на невидимых весах правду и ложь. - Мой опекун. Мой хозяин. Он будет сердиться, ведь я нарочно затягивала выкуп за него.
  - Чтобы быть со мной?
  Она коротко кивнула и спрятала улыбку за чашкой кофе.
  - Но не думай о себе много, глупый лис, - посоветовала Роксана, вернувшись в привычный образ. Она долила себе в чашку бренди и плеснула его Йохану, - Мне нужно было развеяться. Уж больно тоскливы дни Рождества, а ты скрасил мою тоску.
  Баронесса потягивала кофе, изящным жестом придерживая чашку за ручку. Веки у нее чуть припухли, будто она плакала, а под глазами лежала тень. На Лисицу она больше не смотрела, и он вздрогнул, когда Роксана вновь заговорила.
  - Что ты собираешься делать дальше, если сможешь спастись? Куда поедешь?
  - Не знаю. Может быть, в Лондон. Он не солгал. Лисица думал о будущем, но из сегодняшнего дня оно казалось мутным и тусклым, точно он смотрел на него сквозь старое, толстое, поплывшее потеками стекло. Этот город изменил его, вывернул его душу, стер бойкого на язык бродягу, который не гнушался любой методой добиться своего.
  Давным-давно один пьяница-философ в кабаке твердил ему, тыкая кружкой в лицо, что каждый необдуманный шаг ведет нас в пучину одиночества и отвержения, откуда выбраться трудно, как из топкого болота. В пример он приводил себя самого, сетуя, что не пожалеет любых денег, если Бог протянет ему руку и спасет от пьянства и лени. Когда он окончательно напился, Лисица сдал его на руки хозяину кабака, пояснив, что этот добрый человек так проникся благодарностью к его заведению, что месяц готов работать на него бесплатно, выполняя самую черную работу, и просит забрать его деньги и ценности на хранение. Философ кое-как подписал быстро составленную хозяином бумагу и заснул прямо на столе, положив голову на руки. Что с ним стало дальше, Лисица не знал, но тяжелая работа излечивала если не от лени, так от философии, к которой он относился скептично. Но сейчас что-то сдвинулось внутри него, и разговоры о бренности бытия не казались такими бессмысленными, как раньше.
  - В Лондон... - повторила за ним Роксана. Она вздохнула и потерла висок.
  Разговор между ними больше не складывался, и ночь прошла на удивление спокойно. Роксана была ласкова и кротка, как никогда раньше, и покорно исполняла всякое желание Йохана, прежде чем тот успевал шепнуть о нем. ***
  Когда вернулся Герхард - тихо, без помпы, - словно мрачная туча заползла в дом. Первым делом он отправил Уивера в погреб, когда англичанин заикнулся об ужасающем счастье видеть его вновь, а затем, переодевшись с помощью Камилы, послал за Роксаной.
  Из-за стены Йохан слышал, как Цепной Пес распекал Роксану. Он не бранился, но жестко и хлестко допрашивал ее, как служанку, отчетливо намекая на поведение, достойное лишь шлюхи, если не женщины, торгующей своими товарками. Откуда-то он успел узнать про Софию и постельные утехи и особо упирал на женскую глупость, отвлекавшую Роксану от дела. Баронесса мягко увещевала его, предлагая Герхарду вино и отдых; ее голос звучал нежно и обволакивающе, но чем больше она говорила, тем сильнее гневался ее опекун. Он походил на старого пса, готового разорвать беззащитную кошечку, и тем удивительней, что Роксана даже не пыталась оправдать себя или солгать ему.
  - Итак, - саркастически поприветствовал Йохана Цепной Пес, когда наконец соблаговолил отпустить расстроенную баронессу и вызвать к себе Лисицу, - лис добрался до курятника и пировал здесь две недели. После такого отдыха ты явно набрался сил, чтобы выполнить обещанное.
  Он глядел на Йохана еще враждебней, чем раньше, крепко сжав тонкие губы. В руке у него был зажат простенький костяной нож для вскрытия конвертов, но держал он его так ловко, что эта безобидная вещь с легкостью могла оказаться смертельной.
  - От своих слов я не отказываюсь.
  - Еще бы.
  Герхард замолчал и резким движением вскрыл запечатанное письмо - сургуч звонко сломался, точно треснула тонкая кость. Из плотного конверта появилась светлая бумага, и Цепной Пес пробежался взглядом по строкам. Лисица воспользовался молчанием и сел в кресло, устраиваясь поудобней.
  - Я не давал тебе разрешения садиться, - холодно сказал Герхард, не отрываясь от письма. - Ты должен выполнять все мои приказы, пока я даю вам, убийцам, протекцию.
  - Мой грех, - охотно согласился Йохан, но встать не встал.
  Цепной Пес опустил письмо и нарочито медленно сложил бумагу дважды.
  - Ты распоясался от сытой жизни, - без осуждения заметил он. - Но теперь ты поживешь не в постели Роксаны, а в подвале. Я не желаю, чтобы кто-нибудь заметил вас - из-за незакрытых окон или при визите любого из поставщиков провизии. Теперь о деле. Мне нужны бумаги, бывшие у Пройссена. Он хранил их, как зеницу ока, но они пропали.
  - Так это ты украл его записи из военной канцелярии?
  - Украл? - на губах у Герхарда появилась тень усмешки. - Не твое дело, щенок.
  - Ладно. Я понял, это значит - да, - покладисто кивнул Йохан. - Что за бумаги?
  - Это письма герцогини Рекке. Адресованы они, как несложно догадаться, вовсе не этому мошеннику. Он должен был передать их ее сыну, который томился в тюрьме, но вместо того воспользовался ими сам - чтобы получить деньги и скрыться из Вены. Но тебе об этом должно быть известно лучше, чем кому-нибудь. Ведь это ты охранял его шкуру и получал за это чужие деньги.
  - Откуда ты об этом узнал? - веселость Лисицы пошла на спад.
  - Я умею разговаривать с людьми, - повисла долгая пауза, а затем Герхард изволил снисходительно пояснить, видимо, сочтя, что ничего страшного от этих слов не случится, - Поддельный князь много о тебе рассказывал, пока бесновался, оказавшись взаперти.
  Йохан промолчал в ответ. Откуда об этом знал Вяземский? Свободный мошенник, он приехал после исчезновения Пройссена, а, кроме последнего, никто не мог достоверно рассказать о прошлом Лисицы. Значит, кто-то еще был посвящен в эту тайну. Или Пройссен все еще был жив.
  - Теперь меня это не волнует, - добавил Цепной Пес. - Ты сам вырыл себе яму. Мне это гораздо выгодней, чем убивать тебя.
  - Где теперь эти бумаги?
  - Скорее всего, в доме секретаря.
  - Иеронима Шварца?
  Герхард коротко кивнул.
  - Ты должен будешь любым способом пробраться туда.
  - Оружие? Деньги?
  - У меня нет для тебя оружия и денег. Назвался лисом, полагайся на свою хитрость. Я могу лишь последить за домом и выяснить, как его охраняют и кто туда ходит. Но долго кормить тебя и твоего болтливого дружка я не намерен.
  Йохан уставился на кончик ножа. Еще оставалось оружие, с которым они пришли, но, бог весть, вламываться с саблей и ружьем в чужой дом - глупо. Герхард точно прочел его мысли и негромко произнес:
  - От того, с чем вы явились, Камила избавилась. Ни обмундирования, ни оружия в моем доме нет.
  - Предусмотрительная служанка, - процедил сквозь зубы Йохан. - А ты не боишься, что мы пойдем не в дом Шварца, а к капитану, чтобы рассказать о твоих делишках?
  - Кому поверит капитан? - вопросом на вопрос ответил Герхард. - Одному убийце и одному самозванцу или порядочному слуге достопочтенной баронессы, у которой водятся деньги?
  Правоту его слов невозможно было опровергнуть. После побега не стоило надеяться, что их вежливо выслушают и не заломают, чтобы бросить в темницу. Йохан хмуро глядел на верхнюю пуговицу камзола Герхарда, мерцавшую при сумеречном свете бледного денька.
  - Не питай глупых надежд, - посоветовал ему Цепной Пес.
  - А после? Что будет после?
  Герхард неожиданно усмехнулся.
  - То ведомо лишь Богу и Провидению, - нарочито кротко сказал он. Он лгал, знал, что лжет, и видел, что Йохану это тоже ясно, но его это нисколько не смущало. Минуту они мерялись взглядами, и Лисица отвел глаза. - У тебя есть дня три-четыре на раздумья о плане. Теперь можешь идти. О Роксане отныне забудь, - добавил он задумчиво. - Она развлекла тебя достаточно - куда как больше, чем ты заслужил.
  'Не тебе приказывать, что мне делать', - Лисица крепко сжал кулак. Герхард все еще усмехался, и на его лбу явственно читалось: 'Пока мне нужен лис, который залезет в курятник за курицей, несущей золотые яйца. И в твоих интересах не сложить голову'.
  - По рукам, - наконец ответил он. Герхард брезгливо выпятил губу, услышав столь простонародное выражение, но ничего не сказал и лишь сделал нетерпеливый жест убираться вон.
  Камила встретила его в коридоре со свечей. За эти дни служанка словно истаяла еще больше и стала еще молчаливей. Лисица покорно пошел за ней, глядя на ленты чепца, что спускались по тонкой шее девицы, и в голове не было ни единой мысли о деле Цепного Пса.
  Внизу Честер встретил его с ликованием, как давно потерянного брата. Он уже успел навести в подвале уют, сложив из бочонков нечто вроде стола и кресел. Из старой ветоши он сделал постель, хвастливо заявив, что она под стать самому королю, а посередине из камней сложил подобие арены, поклявшись, что собственными глазами видел мышей, прыгавших и извивавшихся не хуже бродячих акробатов. Уивер заикнулся про тараканьи бега, которыми можно было бы развлечь себя, но Лисица устало покачал головой и развалился на королевской постели, влажной и холодной от сырости, кисло пахнущей разложением. Он коротко пересказал разговор с Герхардом, и англичанин в задумчивости почесал нос.
  - Ясно как день, - наконец изрек он. - Ты сильно ему наперчил.
  Йохан вздохнул, но поправлять не стал.
  - Я думаю, что твой Унылый Пес не опекун баронессе. Он так над ней трясется и так тебя отваживает, что очевидно - он ревнует. Наверняка ты залез в его теплую постель.
  - Глупости, - тускло отозвался Лисица. Даже в страшном сне он не мог представить Роксану и Цепного Пса любовниками.
  - Я бы на твоем месте увез ее с собой, - задумчиво сказал Уивер. - Представь, как он взбесится! Один раз я так проучил одного рогоносца - у него был поганый характер и красавица жена. Мы провели с ней прекрасный месяц...
  - А потом?
  - Потом мы, разумеется, расстались. Она, конечно, плакала, цеплялась за меня и боялась мужа, но думаю, что они и сейчас живут-поживают вместе.
  - Не мне тебя судить, но звучит погано.
  - Фризендорф, не строй из себя праведника! Ты сам рассказывал, как портил невинных девиц и куролесил с красивыми чужими женушками в Европе. Я лишь растянул удовольствие одной ночи на месяц! - Уивер сидел на пустом бочонке, отбивая каблуками сапог назойливый ритм.
  Йохан поморщился. Еще несколько месяцев назад он охотно бы поддержал англичанина в его забавах, но призрак Анны-Марии, позабытый рядом с Роксаной, заставлял его каяться и печалиться.
  - Себя я тоже не оправдываю, - хмуро ответил он.
  - Да брось! У любой дочери Евы хитрость и коварство в натуре. Пусть лучше они опустошают мужние кошельки, а не мой, и наставляют мужьям рога со мной, чем мне. Одна вертихвостка пыталась окрутить меня, и ей почти удалось, но я вовремя заметил те бездны лжи, которые скрывались в ее душе.
  - Это уже их дело, что там у них в душе, - сказал Лисица. - Я не собираюсь похищать Роксану против ее воли или лгать ей. Давай закончим этот разговор. Сейчас у нас есть дела поважней женщин.
  Он лег на тряпье и замолчал, но Честера это не смутило. Англичанин продолжил самозабвенно болтать, пока чинил себе чулки, и тусклый свет фонаря превращал его лицо в гротескную маску - из тех, что носили на сцене бродячие актеры. Его голос убаюкивал, и Йохан словно провалился между двумя мирами: мысли бродили, как окуренные дымом пчелы, путаясь и сталкиваясь друг с другом, но вместе он подмечал малейшее движение, будто его сознание раздвоилось. Роксана точно была где-то рядом, и ему хотелось положить голову на ее колени, почувствовать тепло ее ног, пока она читала бы книгу, лениво запуская пальцы в его волосы...
  Уивер воткнул иглу в подкладку камзола, чтобы ненароком не потерять ее. Его жест был таким резким, что Лисица встрепенулся, и они с полминуты молча глядели друг на друга.
  - Может быть, поиграем в карты? - предложил Честер. - Я успел захватить колоду, пока твой старый гриб бушевал наверху.
  Лисица хмыкнул, но сравнение заставило его улыбнуться.
  - Ты еще должен мне несколько желаний, Уивер, - напомнил он и сел по-османски.
  - Я помню о своих долгах! Но мы несколько стеснены в возможностях, мистер-Рачьи-Глаза.
  - Рачьи?
  - Такие глаза, как у бабы, - услужливо пояснил Честер. - Если сейчас надеть на тебя платье, ты будешь похож на женщину, как две капли воды.
  Йохан уставился на него, не мигая, и Уивер поспешно его перекрестил.
  - Отомри, друг! - он окунул пальцы в миску с водой для умывания и отряхнул их на Лисицу. - Я, что, сказал страшное заклинание на варварском языке? Коль так, мы можем спокойно выходить и наводить свои порядки в этом городе.
  Холодные капли отрезвили Йохана, и он задумчиво утерся ладонью.
  - Глаза у меня вовсе не телячьи, - рассеянно сказал Лисица. - Но ты подал мне мысль. Другое дело, что нам понадобится помощь Роксаны.
  Честер насмешливо покачал головой, и в его глазах ясно отразилось все, что он думает об их внезапной связи.
  - Чем нам может помочь женщина? Бред! Как бы она тебя ни любила, но в чужой дом за письмами не полезет. И вряд ли будет держать слуг на мушке, пока мы перебираем бумаги.
  - Этого я вовсе не желаю. Она может помочь с одеждой. Женской.
  Их взгляды опять пересеклись, и рот Уивера презрительно искривился. Честер брезгливо вытер руку о солдатские подштанники, которых так и не снял - он так исхудал, что белье Герхарда падало с него.
  - Только трусы носят женскую одежду! - заявил он. - Один подлый шотландский пес бежал от казни, переодевшись в служанку, и я не хочу ему уподобляться.
  - Но он же спасся, верно?
  - Какая разница? Я не надену женское платье!
  - Неужели ты не хочешь задурить голову врагам и всласть над ними поиздеваться? Но ты прав, - Лисица потер подбородок. - Женщина из тебя выйдет неубедительная.
  Уивер нахмурился еще больше.
  - После твоих слов, мой друг, я почему-то чувствую себя ущербным. Но нет, нет и еще раз нет! Ты смазлив, тебе бабой и быть.
  - Да я тебя понял, не трудись отказываться лишний раз, - отмахнулся от него Лисица. - Тем лучше. Тогда мы тебя накрасим так, что позавидует любой макарони.
  - А как-нибудь по-человечески мы не можем достать эти дьяволовы письма? Скажем, ты украдешь у кабака коня и отвлечешь Шварца с его прихвостнями, а я тем временем зайду с черного хода и найду то, что надо. Как тебе такой план, дружище?
  - Нет уж, получить пулю между лопаток я желанием не горю. Мы войдем в дом иначе и законно, чтобы не привлекать внимания людей на улице.
  - Как? - с жадностью спросил Уивер.
  - Главное, чтобы у него была любопытная служанка. И не менее любопытный слуга...
  - Да пошел ты, Фризендорф! Я сгораю от нетерпения узнать, что ты задумал.
  - Сначала нужно переговорить с Роксаной. И я еще толком не решил, как оно будет.
  Честер подскочил на месте и случайно укололся ладонью об иглу, когда хлопнул по камзолу на столе. С проклятьем он засунул палец в рот, и, пока англичанин вынужденно молчал, Лисица споро разложил скомканное тряпье, лег назад и прикрыл глаза. В груди ныло: придет ли Роксана, не забыла ли она о нем, не посчитала ли мимолетным развлечением? Кто же поймет женщин и их сердце?
  Роксана пришла тайком на следующий день. Она принесла немного еды и вина и быстро клюнула Йохана в губы, пока они стояли у двери. Взгляд у нее был хмурым и недовольным, но потихоньку оттаял, когда Лисица учтиво пригласил ее отобедать и сделал несколько искренних комплиментов ее внешности. Она не повела и глазом, когда на середину подвала выбежала крыса и, как заправский акробат, забралась на бочку, чтобы выхватить из свертка вяленое мясо. Уивер шуганул ее мундиром, но юркая тварь бесстрашно повела острым носом и скрылась с добычей, чуть не опрокинув фонарь.
  - Она словно решила брать с нас налоги, - посетовал Уивер, - точно королевский шериф. А ночью крысы устраивают для нас представление - бегают, пищат, кусают друг друга. Это было бы забавным, если бы не блохи и не клопы...
  - Можно подумать, вы не привыкли к этому в тюрьме, - возразила ему Роксана. Она смотрела на Йохана и все чаще милостивая улыбка появлялась на ее лице. Никакие крысы и мыши ее не волновали.
  - Я успел отвыкнуть в вашем прекрасном доме, - Честер хотел было рассказывать дальше, но махнул рукой, когда понял, что никто его не слушает, и принялся уминать свежий хлеб, намазывая на него широкими ломтями гусиный паштет.
  Нет, Роксана не удивилась крысе, но стоило только Лисице заикнуться о женской одежде, как она широко распахнула глаза, а слова о том, что платье нужно ему самому, заставили ее расхохотаться. Отсмеявшись, она потребовала у него объяснений зачем, и когда Йохан, наконец, рассказал ей о плане, она развеселилась еще сильней. Утерев выступившие слезы, баронесса заявила, что ничего глупей ей еще не доводилось слышать, но она помнит их первую встречу и рассказ о побеге и потому не сомневается, что такой план может стать успешным. Она глядела на Лисицу со смутной нежностью, и он отвечал ей тем же. Вернуться она пообещала, как только Герхард уедет по делам, ведь и сейчас он думал, что Роксана дремлет у себя перед вечерним визитом к капитану, а вовсе не коротает время в подвале. Перед прощанием они долго целовались, пока Уивер предупредительно не закашлялся.
  Баронесса сдержала обещание и явилась с платьями Камилы, уже подшитыми и надставленными, чтобы Лисице не пришлось щеголять с голыми ногами, а шнуровка затянулась, как надо - служанка была совсем невысока. Йохан с отвращением рассматривал нагловатую, костистую бабу, что вышла из него, в зеркальце, накинув на голову чепец и платок; сейчас он понимал Уивера с его отказом переодеваться. Тот хохотал, тыча в него пальцем, но быстро замолк, когда Роксана протянула ему пыльный темный парик и большую родинку, которую ловко приклеила ему на щеку. Если раньше на лице Уивера доминировал нос, то теперь он застенчиво терялся, и только родинка нахально притягивала взгляд. Баронесса искусно нарисовала ему морщины на лбу и в складках носа, чуть-чуть подкрасила его кончик и нижние веки сизым, и теперь пришло время хохотать Лисице - так Честер стал похож на пьянчугу-солдата, не вылезающего из кабака. Англичанин угрюмо оскалился на себя в зеркало и, в конце концов, не выдержал серьезности и сам; смеясь, он заявил, что не хотел бы встретиться с подобным типом на улице, и осведомился - кто же пустит их в таком виде в дом. Лисица обольстительно ему улыбнулся и, неграмотно растягивая немецкие слова, затараторил, что добрую женщину, торгующую предсказаниями и любовными приворотами, повсюду с радостью приютят, накормят, вымоют ноги и выслушают с почтением. Ибо, добавил он уже нормальным тоном, люди любопытны до будущего.
  - Но будут ли так любопытны слуги Шварца? - Роксана заботливо стирала яркий румянец с щек Йохана, пока он не удержался и обнял ее. - Обманщик обманщика видит издалека.
  - Поглядим, - туманно заявил Лисица. - Если не выйдет так, то придется действовать иной методой.
  Роксана покачала головой и насмешливо сложила губы, словно хотела добавить: '...которую ты еще не придумал', но промолчала. Убегать ей пришлось в спешке - баронесса сильно задержалась внизу, и верная Камила звоном колокольчика предупредила ее об истекшем времени. ***
  Прошли очередные три дня невыносимого безделья; карточные игры, бесконечные разговоры о прошлом и будущем, планы, как выбраться с Военной Границы и доехать хотя бы до Вены - вот все, чем они занимались в те дни. Уивер был, по обыкновению, весел, положившись на Лисицу, но тот тревожился - многое зависело от удачи и смекалки, а фортуна, как казалось Йохану, покинула его еще по прибытии сюда. Вечером последнего дня Герхард вызвал его к себе и, глядя с очевидным пренебрежением на пыльного и грязного Лисицу, сказал, что сегодня ночью они должны убраться из его дома и выполнить обещанное.
  - Я не собирался делать этого ночью, господин Цепной Пес, - заявил Йохан, вольготно развалившись в кресле.
  - Не смей меня так называть, - ровно сказал тот и склонился над письмом. - Мне нет дела, в какое время суток ты выполнишь обещанное. У тебя есть время до полуночи завтрашнего дня.
  - А если мы не успеем?
  Герхард поднял на него хмурый взгляд, и Лисица готов был поклясться, что его верхняя губа чуть дрогнула, словно слуга баронессы вознамерился оскалиться.
  - Тогда я тебе не завидую, - равнодушно ответил он. Взгляд его погас. - У Шварца несколько слуг, чтобы ты знал: кухарка и два лакея. Я разрешаю тебе прикончить их, если возникнет надобность.
  - А ты подтвердишь свое разрешение на суде, коль что случится? - вновь не утерпел поддразнить его Йохан и получил еще один усталый и раздраженный взгляд.
  - Болван, - коротко обронил Герхард. - В их доме слуги встают рано, хозяин ложится поздно. Надеюсь, ваш дуэт Скарамуччи и Пульчинеллы не провалит столь простое дело.
  - Если оно так легко, отчего же ты сам не сделал его?
  Герхард неожиданно покраснел, словно ошпарился, и краснота проступила даже меж его тонких и светлых волос. Сочно хрустнуло гусиное перо, сломавшись в его пальцах, но голос Цепного Пса остался спокойным.
  - Пошел вон, - велел он.
  Лисица не стал больше играть с огнем и откланялся, не утерпевши, впрочем, отвесить нарочитых комплиментов, которые взбесили Герхарда Грау едва ли не больше всего прочего. Только за дверью Йохан вспомнил, что не уточнил самого главного: как они должны отдать письма, и как эти письма выглядят, и беспокойство чуть охладило его. Уиверу он говорить об этом не стал; англичанин слепо ему верил и вряд ли мог посоветовать что-нибудь путное.
  - Прикончить без оружия? - возмутился Уивер, после того, как Лисица передал ему слова Цепного Пса. - Да не люблю я убивать людей. Я доктор. Может быть, плохой, но все-таки доктор! Йохан безнадежно пожал плечами. Убивать ему тоже никого не хотелось. Не стоило давать в руки Герхарду Грау опасных козырей.
  - Я жду подвоха от нашего недоброго хозяина, - наконец сказал он. - Сдается мне, он спит и видит, как отправить нас назад, в тюрьму. За это дело он наверняка должен получить немало гульденов и считает, что расплатился с нами своим кровом и пищей.
  Уивер помрачнел.
  - Знаешь, я долго думал в тюрьме, - против обыкновения неторопливо начал он, - мол, если выберусь отсюда, то начну новую жизнь. Вернусь домой, займусь почтенным делом, может быть, даже женюсь на богатой красотке! Мне казалось, что стоит выйти из застенка, избавиться от кандалов, и все само собой наладится. А оказалось, - англичанин брезгливо сморщил нос, - на свободе до новой жизни добраться трудней.
  - Так оно всегда и бывает.
  Платье Камилы с легким шорохом упало на пол со стола. Лисица поднял его и встряхнул.
  - Вероятно, я неправильно живу. Неправедно, - Уивер хмуро смотрел на него. - Не могут же беды валиться просто так.
  Йохан усмехнулся. Нравом своим Честер был легче многих и принимал неприятности стойко. Несмотря на возраст, англичанин во многом был открыт и наивен, как младенец, и это не было игрой. Людям завистливым, хитрым такие качества нравились, а среди пьяниц и шлюх, с которыми Уиверу часто приходилось водиться, таких было немало.
  - Еще как могут, поверь мне. Если зашел в воду, ноги сухими не останутся.
  - Не понимаю твоих слов, - с досадой отозвался англичанин. - Но ты не думай, что я не помогу тебе. Клянусь, ты можешь положиться на меня во всем! Раз мы плывем на одном корабле, то и держаться должны вместе.
  - Я знаю, - просто сказал Йохан и не покривил душой.
  Честер просиял и сжал Лисицу в дружеских объятьях. Йохан вдохнул сквозь зубы воздух; шов болел, когда на него давили, но это было лучше, чем прижигания смолой и раскаленным железом по дедовскому способу.
  Ближе к ночи они собрались и ждали назначенного часа, когда явится Герхард, чтобы выпроводить их из убежища. Лисица не мог усидеть на месте, его мучило, придет ли Роксана, но баронесса исчезла и не давала о себе знать. Уивер подшучивал над его волнением, называя монашкой, которая впервые увидела мужчину, но шутки не достигали цели, и англичанин махнул на него рукой. Когда отворился люк, Йохан вытянул шею, но увидел лишь сапоги Цепного Пса.
  Герхард спустился к ним, не говоря ни слова. Он мельком взглянул на свертки с одеждой, картами и краской для лица и сделал Лисице жест взять фонарь и идти за ним.
  Они прошли через каменные чертоги, украшенные паутиной и мушиными трупиками, мимо старых бочек с вином и припасами, мимо крысиного логова, полного пищащих созданий, через узкий проход, где сладко пахло гнилыми овощами, к маленькой дверце под потолком. Лисица был уверен, что это кладовая-ледник, и высоко поднял брови, но Герхард поставил к ней лестницу, забрал у него фонарь и споро поднялся наверх. Щелкнула задвижка, и из открывшейся дыры подул холодный ветер, полный запахов мокрой, свежей земли, снега и затхлости. Уивер шумно вдохнул воздух.
  - Прошу, - Цепной Пес спрыгнул вниз и сделал жест подниматься. - Наверху еще одна дверца. Она не заперта.
  Он пристально взглянул на Лисицу, и тот ответил ему тем же. Йохан не ждал, что Герхард пожелает им удачи. Тонкие губы Цепного Пса дрогнули, и беззвучно прозвучало лишь одно слово: 'письмо'. 'Не вздумай сбежать' - говорил его взгляд.
  Лисица махнул рукой и вскарабкался по лестнице. Он протиснулся на четвереньках сквозь лаз в тесную, сырую темноту и поднял руку, ощупывая влажные, просмоленные доски. Он нажал сильней, и крышка поддалась, открывая звездное небо над головой. Йохан встал во весь рост, кое-как подтянулся одной рукой и выполз наружу по раскисшей, мягкой земле. Глаза быстро привыкли к темноте: по правую руку небо закрывала темная громада дома, слева слабый свет от далекого фонаря отражался на ограде, и вскоре над землей показалась неожиданно белая, как костяной шар, голова Уивера. Англичанин не пытался таиться, но вместо того, чтобы встать, лег на землю в белом солдатском мундире лицом вниз и замер.
  Внизу послышался звук запираемой щеколды, и Лисица осторожно прикрыл лаз.
  - Идем? - шепнул он Уиверу. Ему казалось, что здесь они как на ладони, любой заметит их. В ночной тишине каждый звук казался отчетливым. Откуда-то несло дымом и кислым тестом.
  - Погоди, - неразборчиво бормотнул Честер, не поднимая лица. - Ты не понимаешь. Земля... Она так пахнет. Запах свободы.
  - У тебя еще будет время нанюхаться, - заметил Йохан.
  Послышался глубокий вздох, и Честер поднялся - белое сукно спереди теперь казалось серым. Лица его толком не было видно, но Лисица готов был поклясться, что взгляд Уивера блуждает, как у человека, который выпил настоя белладонны.
  - Если бы ты провел взаперти полгода... - Честер не закончил фразы и заулыбался. - Там все растет, - невпопад добавил он. - Как знать, доведется ли нам еще насладиться прекрасной весенней ночью?
  - Почему нет?
  - Потому что из-за твоей любовницы мы можем оказаться на виселице, - совсем тихо сказал Уивер. - Давай пошлем к черту твоего гриба? Найдем лошадей и уедем отсюда? Он не хватится нас до завтра, верно?
  В словах Честера таилась правда. Будь это иное время, иные обстоятельства - Лисица бы и не подумал отказываться. Но после гибели Анны-Марии он уже не мог столь легко бросить все, к чему привязался. Ему еще раз хотелось увидеть капризную Роксану, позаботиться о Диджле и его будущем - если не самому, то хоть отписав ему скудное наследство перед казнью. Нет, в отличие от Уивера, он был крепко привязан к этому месту, так крепко, что не нашлось бы ножа, который мог бы перерезать путы.
  - Не буду тебя держать, - наконец сказал Лисица. - В конце концов, это не твое дело и не твоя земля. Если ты хочешь уехать - уезжай. Я не могу. Только раздобудь оружие, чтобы добраться до границы курфюршества и королевства. В другой земле доберись до английского посла.
  Уивер достал из-за пазухи светлый парик с косичкой и косо надел его на голову.
  - Крепко она тебя привязала к постели, - с досадой заметил он. - Как я могу тебя оставить, друг? Ладно. Говорят, на виселице вместе болтаться веселей, а после смерти будем шляться по перекресткам дорог и спрашивать у прохожих дань...
  - Не время болтать, - прервал его Йохан, но внутри себя он был рад, что англичанин не покинул его. - Пойдем. Я знаю одно место, где можно переодеться.
  Они говорили еле слышно, но Лисица был настороже: как знать, кто может попасться им на пути и услышать обрывок разговора? Подобные дела любят тишину, но рядом с Честером нечего было и ждать молчания. ***
  Перелезть через ограду много времени не заняло. Обнявшись, точно выпивохи, они вышли на пустынную улицу, и холодный ветер пробрал Йохана до костей. Он обернулся на темневший дом среди черных деревьев, и ему показалось, что в одном из окон мелькнуло бледное лицо. Очень далеко, в горах, тоскливо завыли волки, и в ответ им неподалеку хрипло и гулко залаял пес. Лисица почувствовал, как дрогнуло плечо англичанина, и по-дружески похлопал его по спине.
  У реки было пустынно, и только темная вода неспешно катила свои волны, с обломанным с берегов льдом. В низине все еще лежал нерастаявший снег, ноздреватый, похожий на серый хлеб. Уивер оттер им мундир, размазав землю и грязь по сукну еще больше, пока Лисица, дрожа от холода, переодевался в женское тряпье. Тепло стало лишь, когда поверх платья, он накинул камзол Герхарда, а на него широкое покрывало, завязав его так, как часто носили здешние крестьянки и горожанки из простых. Уивер с неожиданным мастерством накрасил ему лицо, на этот раз обойдясь без шуток, а Йохан помог с маскировкой ему самому, нанося краску поверх подсохших черных полос от плохо вытертой земли. Старую одежду Лисица повязал вокруг бедер под юбкой, неожиданно обретя внушительный зад.
  - Великовата из тебя баба, - одними губами заметил Честер, и Лисица пожал плечами: какая уж есть.
  Они скоротали время до рассвета, вернувшись в город. Под одним из мостиков через ручьи кто-то разводил костер вечером, и, поворошив золу, Йохан нашел две маленькие печеные репы, обгоревшие до черноты с одной стороны, но еще теплые. Они с Уивером с наслаждением отведали бедняцкой пресной пищи - жалко лишь, что было ее мало. Долго сидеть у костра было нельзя, патруль мог бы забрать их за бродяжничество, если бы они попались гренцерам на глаза, и как только край неба над горами посветлел, предвещая скорый восход солнца, друзья направились к дому Шварца. Лисица семенил мелкими шажками, сгорбившись и съежившись, Уивер же вышагивал, выпятив грудь. Немногочисленные предрассветные прохожие шарахались прочь, но из труб уже повалил густой дым, и кое-где запахло разогретой едой.
  У самого дома Шварца Лисица наступил на ореховую скорлупку. Та хрустнула под сапогом, и Йохан тонким голосом выругался и опустился на землю.
  - Ты чего? - Уивер повернулся к нему, удивленно подняв брови. На лице его было написано искреннее беспокойство. Чумазая служанка из дома напротив замерла с поганым ведром, рассматривая их.
  - В ноге хрустнуло, - важно заявил Лисица с земли. - Это знак, Матей. Я чувствую здесь странные миазмы.
  - Миазмы? - переспросил Честер. Он заморгал, силясь понять, что хочет сказать Йохан.
  - Миазмы. Добра или зла? То мне неведомо.
  Лисица бросил щепотку пыли через правое плечо и, зажмурив глаза, скороговоркой забормотал ересь, которую давно слышал от одного иудея:
  - Адонаи Элохим, Саваоф, Саваоф, Эммануил, каве канем, Господь мой, дай твоей верной рабе нужный знак, чтобы увидеть невидимое и услышать несказанное!
  Напуганная чумазая девчонка перекрестилась, но подошла ближе, оставив ведро на пороге. Когда Уивер услышал беглую латынь в словах Лисицы, - берегись обмана, - лицо его прояснилось, но он тут же вновь нахмурился.
  - Что ты видишь, баба? - спросил он недовольно. - Опять на тебя нашло, ведьма!
  - Не мешай мне, данцигский пес. Здесь кто-то попал в беду, но я не могу понять - кто.
  Он повел головой, не вставая, и остановился взглядом на служанке.
  - Иди сюда, девочка, - ласково позвал Йохан. - Иди сюда, если не боишься.
  Конечно же, она боялась, но любопытство подталкивало ее разузнать, о чем твердит ведьма. Девочка-на-побегушках не могла отвести взгляда от Лисицы, точно зачарованная, и, шаркая большими туфлями на вырост, подошла к нему. Уивер неодобрительно глядел на нее из-под старой шляпы с обвисшими полями.
  - Дай мне руку, - велел Лисица. Служанка протянула узкую грязную ладошку, и Йохан схватился за ее запястье.
  - Нет, у тебя все будет в порядке, - задумчиво протянул он. Жилка на ее руке тревожно билась. - Я чувствую, тебе скоро достанется сокровище. Береги его.
  - Сокровище? - шепотом осмелилась спросить девчонка.
  - Муж или неожиданный клад. Если звезда Альзеб встанет напротив Альдебарана, то худа в твоей жизни не будет. Помоги мне встать, милая, и проведи в дом. Я должна отдохнуть и подумать.
  Уивер скрестил руки на груди, пока служанка помогала Лисице встать.
  - У нас дела, старуха, - проворчал он.
  - Какие могут быть дела, если я чувствую зло поблизости? Нам нужно отвести его - разве не потому нам приходится странствовать по Европе? Разве древнее цыганское проклятье задремало? Разве духи обрели покой и больше не будят войны и страдания?
  В горле девицы зародился и пропал слабый писк, как только она услышала последние слова. Теперь она глядела на Лисицу с благоговением и страхом, но тот приложил палец к губам, и служанка покорно замолчала.
  Напуганная девчонка проводила их в дом и усадила на самые почетные места на кухне. Еще одна служанка и слуга явились поглазеть на ведьму, и Лисица с ходу поразил женщину намеком на воровство - он помнил, о ней говорили, будто женщина нечиста на руку, - та неожиданно разрыдалась, и отдала ему целый талер, завернутый в платок, и попросила, чтобы ведьма зачаровала ее, и больше не рождалось бы желания тайком выносить мелочи из хозяйской спальни. От талера Йохан отказался, чем еще больше укрепил веру в себя, а зачаровать зачаровал - все тем же бессмысленным набором иудейских и магометанских имен. Слухи о гадалке разошлись быстро, и, пока Честер пил и ел в свое удовольствие подношения слуг, Лисица еле успевал принять всех, кто желал заглянуть в будущее, и попутно жаловался на боли в пояснице и цыганское проклятье. У каждого он спрашивал о хозяине, пытаясь нащупать ниточку к Шварцу, и уже думал, что придется устраивать новое представление с верными новообращенными, когда заметил среди слуг горбунью, сестру главаря разбойников.
  Азарт обмана, подавлявший страх, мигом развеялся, и тревога вернулась с новой силой. Лисица напрочь забыл о девице и даже не думал, что она жива, не сгинула на просторах империи, после того, как повесили подельников ее брата. Она изменилась: под глазами появились темные круги, рот усох и сжался еще плотней, и весь ее образ стал таким недобрым, что даже другие служанки почти с ней не заговаривали.
  Девчонка, что привела его в дом, возомнила себя главной помощницей гадалки, и его пристальный взгляд не укрылся от ее любопытных глаз. Горбунья не спешила подходить, хотя на ее тонком, искаженном болезнью лице застыл интерес, и Лисица прекрасно понимал, отчего она боится его - вдруг ведьма окажется настоящей?
  - Кто эта девица? - спросил он у служанки, нарочито устало прикрыв глаза. Больше всего ему хотелось, чтобы горбунья исчезла, но осторожность не позволила прогнать ее сразу.
  - Это Цецилия, кухарка из дома господина Шварца, - поторопилась пояснить девица. - Я позову ее!
  Уивер громко захохотал, заигрывая с миловидной девицей. Йохан широко распахнул глаза, бессмысленно глядя, как Честер кормит круглолицую служаночку лепешкой и мясом с рук. Из дома господина Шварца! Вот откуда взялся ее брат, который так хорошо знал Вяземского. Вот кто скрыл их и рассказал о прошлом Лисицы. И у этого же человека остались украденные Пройссеном письма. Точно яркое солнце озарило речное дно, и на дне оказалась чудная картина, что поясняла многое из прошедшего. Трудно было остаться спокойным, но Йохан кое-как помолился, чтобы упорядочить мысли, и поглядел на угрюмую горбунью, что присела на край табурета напротив.
  Она, кажется, не узнавала его, подозрительно оглядывая густо набеленное лицо Йохана.
  - Я не верю ведьмам, - наконец сказала горбунья и опустила глаза. - У меня есть четки из церкви святого Иштвана. Если захочешь напустить на меня порчу, ничего не выйдет.
  - Но ты же пришла.
  - Из любопытства.
  - Любопытство - тот порок, что заставляет нас искать лучшей доли. Дай мне руку, если не боишься.
  - Если будешь врать мне о прекрасном принце, который придет за мной, то я не поверю, - быстро сказала она. На щеках у горбуньи заблестел болезненный румянец, но руку она все же протянула.
  - О, лгать мне не нужно, - Лисица покачал головой и дотронулся до ее ладони. - Меня помнят в Баварии и Вюртемберге, в Берлине и Штеттине, в Иерусалиме и Мекке. Я предсказала смерть индийскому набобу Сираджу-аль Дауле, - Уивер неожиданно закашлялся, и горбунья вздрогнула, панически обернувшись к нему. - и говорила о победах принца Ойгена из Савойи.
  - Ты не выглядишь такой старой.
  - Разумеется. Я знаю много секретов жизни. Сейчас я вижу, что в твоей душе хозяйничает боль.
  Рот горбуньи презрительно скривился.
  - Немудрено, если ты видела, чем меня наградил Господь!
  Йохан склонился ниже над ее рукой.
  - Каждому Он дает наказание. Но твоя боль глубже и крепче, нежели бренная оболочка. Кто-то причиняет ее тебе. Кто-то из близких. Брат или возлюбленный. Взгляни, как пересекается твоя судьба! Как она изломана! - и Йохан ткнул пальцем в глубокую линию на ее ладони, огибавшую палец. Горбунья послушно проследила за его движением. - Береги себя, девица. Ты в большой опасности. Тебе предали и предадут еще раз.
  Она выдернула ладонь и спрятала ее в складках юбки.
  - Мне не нравится твое гадание, - быстро сказала горбунья. Она явно боялась. - Я не буду тебе платить.
  - Не нужно ни денег, ни тканей, - нараспев произнес Лисица. - Я видела, как раздваивается твоя судьба. Прямо здесь, прямо сейчас. Один путь - путь благоденствия и счастья, второй же - путь темный, где смерть от руки неверного друга грозит тебе. Страшная смерть. Я могу показать, кого тебе стоит бояться. Уверена, ты и не подозреваешь об этом...
  Девчонка-помощница навострила ушки, как только разговор зашел о смерти, и приоткрыла рот, точно сплетница, каких часто рисовали в толстых журналах, как иллюстрацию к людским порокам. Горбунья заметила ее интерес и сжалась.
  - Я не хочу говорить об этом здесь, - буркнула она. - Я не верю тебе.
  - Что ж, это дело твое, - Йохан расставлял вокруг нее ловушки из хитрых речей. Блеск в темных глазах ясно говорил, что девица кривит душой: она поверила ему и теперь колебалась, что делать дальше. - Я буду здесь до полуночи, и до полуночи ты еще сможешь попросить совета, как избежать бед.
  Он откинулся назад и вопросительно взглянул на девчонку. Горбунья не уходила, беспокойно проводя пальцами по зазубренной столешнице. Она кусала губы, и Лисица ждал, что девица согласится, но вместо того девка вскочила с места и бросилась прочь, расталкивая слуг. Про себя Йохан выругался, но время еще было; она могла успеть передумать.
  Уже неохотно он рассказал о будущем еще двоим (один из них все время оглядывался, словно беспокоился, что его поймают, и Лисица с удовольствием намекнул ему, что ловят того, кто боится и неосторожен), а затем велел девчонке накормить его, ибо 'предсказания выматывают силы'. Уивер вопросительно поглядывал на него, недоумевая, отчего они здесь прохлаждаются, когда должны были бы действовать, и от чрезмерного волнения из-под облика неграмотного солдата подавал жесты, присущие больше господину. Йохан махнул ему ложкой, не беспокойся, мол, но внутри себя лихорадочно размышлял, что делать дальше. Если горбунья не вернется, то придется идти за ней самому, чтобы попасть в дом к Шварцу. ***
  Она вернулась через час: дерганая и напуганная, как кошка, которой случайно придавили хвост. Теперь в ней не было того гонору и неверия, словно за это время тяжелые мысли раздавили ее. Лисица молча взглянул на нее, чувствуя ту же тоску, что преследовала его, когда он думал об Анне-Марии. Здесь он тоже был предателем и должен был стать им дважды.
  - Скажи мне, что делать, - потребовала горбунья одновременно просительно и нахально, и возникшая было симпатия сдулась и съежилась; Йохан вспомнил, как она говорила о других людях: недобро и со злобой. Девица встала рядом с ним, не желая садиться.
  - Можешь ли ты предсказать мне будущее точно? - губы у нее были обветрены и обкусаны, и Йохан задержал на них взгляд.
  - Я могу все, - твердо ответил он. - Но не здесь. Мне нужна солома из твоего матраса, лоскут юбки и миска, из которой ты ела на этой неделе.
  Горбунья прикрыла глаза, а затем кивнула.
  - Я проведу тебя к себе,- отчаянно сказала она, и внутри Лисицы поднялось ликование. - Сейчас, пока хозяина нет.
  Йохан кивнул, не сводя с нее глаз из-под накидки.
  - Верный выбор, девочка, - пропел он. - Всегда лучше уберечься, чем лезть на рожон.
  Она криво усмехнулась и отошла в сторону, пока Лисица благодарил девчонку и сулил ей в скором времени большое счастье. Уивер оставил всех служанок и вырос за спиной друга, точно верный охранник. Горбунья подозрительно глядела на него, сцепив руки под передником, но возразить не пыталась. Ей явно не нравился старый говорливый солдат из Данцига, однако она боялась отпугнуть ведьму и не получить обещанного.
  Они перешли подтаявшую дорогу, уже щедро усыпанную навозом, и ловко, точно козочка, горбунья перепрыгивала через препятствия. На высокую гадалку и ее спутника оглядывались зеваки, потому девица торопила идти быстрей, чтобы не давать лишних поводов для пересудов.
  Дверь в дом Шварца отворилась с усилием, и горбунья помедлила на пороге, прислушиваясь к звукам изнутри.
  - Не вздумайте сделать что-нибудь, - предупредила она подозрительно. - Стоит мне закричать, и тут же явится стража. Это дом секретаря!
  - Здесь должно случиться что-то плохое, - Йохан огляделся, как только они зашли внутрь. По нарядному виду Шварца он полагал, что и дом у него будет наподобие его платья; но ни картин, ни статуй, ни уютных мелочей здесь не водилось. У стены, где стояли стулья с выцветшей обивкой, лежали клоки свалявшейся пыли, а лампу наверху - круглую, деревянную, с кованым подсвечником, по влашскому образцу, - засидели мухи.
  'Мы не знаем, есть ли здесь еще люди', - одними губами сказал Уивер, поравнявшись с Лисицей. Йохан покачал головой - пусть все идет как идет. В кончиках пальцев закололо от волнения. Если здесь никого нет, то можно послать англичанина наверх, искать письма. Можно было бы, если б тот знал, что именно нужно найти. Лисица обругал себя последними словами, что не доверился другу вовремя.
  - Почему ты так тяжело дышишь? - неожиданно спросила горбунья. Она обернулась, и Уивер едва успел убрать руки за спину. Жестами он спрашивал у Йохана, как скрутить ее, пока подвернулось удачное мгновение.
  'Жду часа, чтобы съесть тебя, как говорил волк во французской сказке'.
  - Нехороший дух в этом доме, - неохотно ответил Лисица, и горбунья медленно кивнула, будто поверила, но не до конца.
  Они прошли на кухню, где над углями побулькивал большой котел. Крышка на нем звонко отбивала ритм в такт неслышной мелодии, выпуская наружу пар, и горбунья споро приоткрыла ее, склонившись над огнем и придерживая юбки. Лисица глядел на ее узкую кривую спину, кое-как затянутую в корсет - одного толчка хватило бы, чтобы девица упала в очаг, но от этих мыслей стало тошно.
  - Садись, - тихо сказал он. - И дай мне руку.
  Она опять стала недоверчивой, это злое создание, обиженное судьбой. Горбунья присела на самый край лавки и положила руку на стол. Йохан крепко взял ее за запястье, чтобы не вырвалась, и кивнул Уиверу.
  - Советую тебе не кричать, и все будет хорошо, - сказал Лисица обычным голосом и увидел, как резко расширились ее зрачки, точно чернота залила радужки глаз.
  - Да, советую тебе не кричать, - поддержал его Честер. Он высвободил из колоды в углу маленький топорик для рубки мяса и теперь примерял его к руке.
  - Тебя повесят, - спокойно сказала горбунья, но ненависть в ее взгляде обжигала, а губы прыгали от волнения. - И ты вновь встретишься со своей шлюхой, и обвенчаешься с ней в аду.
  - Замолчи, - свободной рукой Йохан стянул с головы платок и передал его Честеру. Тот повертел его в руках и шагнул к горбунье. - Мы ничего тебе не сделаем, если ты поможешь нам.
  Она коротко рассмеялась, а затем неожиданно плюнула в лицо Йохану. Он отвернулся, не выпуская ее руки, и успел услышать, как предупредительно кричит Честер. Недавнюю рану точно обожгло кипятком, и теплая кровь опять потекла по плечу, а вместе с ней начало растекаться и онемение. Уивер схватил горбунью за талию и хорошенько встряхнул; она не кричала, но больно брыкалась, стараясь попасть по местам уязвимым.
  Йохан обернулся - как раз вовремя, чтобы увидеть перед собой лицо главаря. Нож в его руках был в крови. Когда взгляды пересеклись, на лице влаха показалось безграничное удивление, и эта мгновенная задержка помогла Лисице выбить нож. Они сцепились один на один, и Йохан, отвыкший от тяжелой работы за последние полгода, почувствовал, насколько разбойник его сильней. Собственной спиной он свалил со стола посуду и крепко приложился головой о стену - перед глазами все закружилось, но из последних сил оттолкнул врага от себя, не выпуская его, чтобы тот не добрался до ножа. Они опять врезались в стену, на этот раз пострадала спина разбойника, и тот неожиданно вытянулся в струнку и обмяк, осев на пол. Лисицу он потянул за собой, крепко запустив пальцы в новую рану, отчего у Йохана посыпались искры из глаз и выступили слезы - боль была сильней ожога от раскаленного железа. Он потянулся к ножу, но влах оскалился и попробовал встать, повиснув всем весом на Йохане.
  - Хватит! - голос Уивера изменился: теперь в нем не было и тени добродушия. - Клянусь, я сломаю шею этой девке, если ты не сдашься.
  Горбунья тоненько захныкала, будто больной котенок. Разбойник и шантажист выругался, но отпустил Лисицу. Подняться он почему-то не мог, не мог и шевельнуть ногами; когда боль чуть-чуть утихла, Йохан заметил, как лицо влаха покраснело и исказилось, пока бывший главарь несуществующей шайки безуспешно пытался приподняться на локтях.
  - Крюк, - обронил Честер, и Лисица послушно взглянул на железный крюк, торчавший из стены, чтобы вешать на него кочергу. - Он напоролся спиной на крюк и, похоже, сломал хребет. Повезло.
  - Надо их связать, - сказал Йохан. Он вытер лицо ладонью, но пот не исчез, наоборот, точно стал гуще. Ладонь тоже была в крови, и он заметил, что Честер смотрит на него с сочувствием.
  - Тебе повезло, щенок, - почти неслышно пробормотал разбойник. - Не надо было тебя жалеть тогда. Лучше бы ты сдох.
  - Как и твоя шлюха! - горбунья уже ревела, и в Честере неожиданно проснулись галантные чувства. Он успокаивающе тряхнул скрученную девку еще раз, но она не останавливалась и твердила на разные лады слово 'сдох', пока у нее не кончилось дыхание.
  - Это Шварц заставил тебя вымогать деньги? - спросил у главаря Лисица. - Зачем? Зачем ему нужен был Пройссен?
  Разбойник дернул углом рта и ничего не ответил, презрительно закрыв глаза. Он не проронил больше ни слова. ***
  Они нашли веревку и кое-как связали пленников, на всякий случай, заодно заткнув им рты, на случай, если они будут кричать. Руки Лисица не чувствовал, она словно превратилась в одну большую рану, и когда Честер ее перевязывал, Йохан шипел от боли.
  - Терпи, - великодушно посоветовал ему Уивер. - Мы пришли сюда не со слугами драться.
  Йохан поморщился.
  - Моим предкам на войне приходилось хуже, - наконец сказал он. - Плохо, когда тебе оторвало ногу ядром, а тут всего лишь позорная рана...
  Уивер хмыкнул и посоветовал быстрей отправиться наверх, в хозяйский кабинет. На его лице ясно виднелось облегчение - то ли он радовался успешной стычке, то ли тому, что никто не погиб. Лисица глядел на горбунью, - по щекам у той текли слезы, и невинным видом она столь напомнила обиженного ребенка, что на сердце у Йохана заскребли кошки.
  Ставни наверху были закрыты, и пришлось зажечь свечу, чтобы сориентироваться в анфиладе комнат. Кабинет хозяина оказался в самом конце, и Честер удивленно крякнул, когда увидел дневной свет, падающий из дверного проема. На всякий случай он перехватил нож покрепче, чтобы быть готовым к неожиданному нападению, но в комнате никого не оказалось - только ветер из полуоткрытого окна шевелил страницы забытой на бюро книги. Лисица поставил свечу на пол и привалился к стене - на лбу у него выступила испарина, но он старался крепиться. Кабинет Шварца тоже отличался аскетичностью и простотой, но видно было, что простота эта вынужденная. Светлые пятна на деревянных панелях ясно говорили, что когда-то здесь висели картины, а в пыльных занавесях угадывался добротный бархат. За большим столом стоял шкаф с чучелом ящерицы; книги и бумаги были поставлены кое-как, словно хозяин не рассчитывал оставаться здесь надолго. Угол комнаты отделяла темная ширма из китайской бумаги, но за ней явно не таилось ничего ценного. Уивер сел на низенькую софу, с любопытством оглядывая комнату, и лицо у него стало хитро-задумчивым, как у мальчишки, задумавшего каверзу. Лисица кое-как добрался до стола и крепко ухватился за столешницу. В голове шумело - подобные стычки случались чересчур часто, чтобы радоваться крепкому здоровью. Ящики стола заперты не были, и он вывалил содержимое себе на колени, перебирая бумаги. По большей части это были копии приказов о передвижении войск и местных беспорядках - места назначения и пути передвижения войск были подчеркнуты. Среди бумаг попадались и судебные: некоторые из них почему-то - в двух экземплярах, чуть-чуть отличавшихся формулировками и приговором, словно господин судья был не в духе и переделывал вердикт на ходу, чтобы решить на месте, что именно ему надо.
  - Похоже на подделку, - заметил Честер, когда Лисица поделился с ним своим открытием. Уивер с наслаждением вырезал на стене пресловутое 'Мене мене текел упарсин', заявив, что в кои-то веки с радостью вспоминает вечера в деревне у своего деда. Тот без молитвы, обращенной к Богу, не мог даже рыгнуть, и заставлял детей учить наизусть библию короля Иакова и все псалмы.
  - Вполне вероятно, - хмуро заметил Йохан. - Похоже, он и есть настоящий глава разбойников.
  - Этот тощий тип? Он показался мне слишком осторожным, даже чтобы согнать назойливую муху! Засадить невинного в тюрьму - другая песня.
  - Но никто другой не мог провернуть такое хитрое дело.
  Лисица торопился, как мог; кто знает, сколько у них было времени до возвращения Шварца? От бумаг поднялась пыль и заслезились глаза, и за ширмой кто-то оглушительно чихнул, отчего Честер вздрогнул; у буквы "н" появился длинный хвостик-царапина. Йохан замер с письмом в руках. Они переглянулись, и Уивер шагнул к ширме.
  Он выволок из-за нее невысокого, бедно одетого человека. Сопротивляться тот не пытался, бессильно опустив руки, и Лисица с удивлением узнал Пройссена, лишившегося всего своего лоска.
  - Я ни в чем не виноват, - заявил бывший наниматель. Голос у него проседал от ужаса. - Меня посадили сюда силой. Похитили. Угрожали жизни!
  - Меня чуть не казнили за твое убийство, - рявкнул Уивер и встряхнул его за шиворот. Коричневое сукно затрещало. - А ты жив! И сидишь в горячем местечке!
  Пройссен уставился на него, выцветая на глазах. Он явно не узнавал Честера под слоем краски и грязи.
  - Это все Шварц, - быстро заявил он, как только вновь смог заговорить. - Это все его планы. Я не хотел...
  Йохан сжал очередное письмо в здоровой руке, и пожелтевшая бумага хрустнула.
  - Хватит отговорок, - тихо сказал он, и Пройссен упал на колени, запутавшись в рукавах полуснятого камзола, что остался в ладони Честера. Он уставился на Лисицу, и ужас на его лице стал отчетливей, как у Авессалома, сына Давидова, запутавшегося волосами в ветвях. - Я долго шел за тобой, и ты наконец-то ответишь за все, что сделал.
  - Я знаю, где лежит золото, - пробормотал Пройссен. - Я отдам его тебе. Тебе хватит, чтобы жить и не тужить.
  - Жизнь не выкупить никаким золотом.
  - Я расскажу все, что знаю о делах Шварца!
  - Ты тянешь время.
  Лисица взглянул на упавший нож, и Пройссен проследил за его взглядом, забеспокоившись еще сильней.
  - Что тебе надо от меня, если не золота? - с мольбой спросил он, уткнувшись лбом в доски пола.
  О, если б Йохан сам знал ответ на этот вопрос! Раньше он думал о том, как заставить Пройссена поплатиться за все, любым способом, и это было подобно хитрой игре ума - поймать злобного зверя и загнать в ловушку, чтобы сотворить справедливость. Но теперь, когда перед ним на коленях стоял не человек, но обломок человека, дрожавший от страха, Лисица испытывал только брезгливость. Раскаяния от Пройссена ждать было глупо, но едва ли кто-то мог наказать его хуже, чем он сам наказал себя, прячась от людей, как крыса, запутавшись во лжи.
  - Письма баронессы Рекке, - наконец ответил Йохан.
  - Письма... - Пройссен неожиданно внимательно посмотрел на него, словно хотел понять, что знает его бывший наемник. - Конечно, я отдам их. Я отдам все.
  - И жизнь? - внезапно сострил Честер. Пленник взглянул на него, и у него побелели даже губы. - А то мне даже обидно, что мой приговор не подкреплен никакими доказательствами. Кстати, ты обещал мне хорошего вина.
  Пройссен потерял дар речи.
  Письма лежали в тайнике под полом, в коробке, завернутой в промасленную кожу, и теперь пахли затхлым деревом. Лисице пришлось бы долго искать их, и он вознес хвалу Фортуне; все-таки она была на его стороне. Пленник много разглагольствовал, после того, как отошел от оцепенения: по его словам, все пользовались его добрым нравом, и он стал жертвой непреодолимых обстоятельств, а Шварц похитил его самого, чтобы забрать все сбережения, и погубил множество невинных душ. Он так заискивал перед Йоханом, что Лисица не мог поверить, будто этот же человек еще не столь давно держался гордо и галантно и брезгливо, через губу, отдавал приказы, но, когда Пройссен примерился похитить нож, Уивер вовремя это заметил и схватил его за руки.
  - Я лишь хотел подать его вам, - льстиво заметил негодяй. - Очень приятно встретить спасителей, после этого ужасного человека! Вы не представляете, насколько он страшен! У него многие в долгах, и он знает все секреты гарнизона, и пользовался этим без стеснения, когда планировал грабежи! Да-да, это он лишал жизни невинных путников. На подхвате у него была целая шайка из влахов и беглых каторжников, которых время от времени сюда ссылают.
  - Заткнись, - посоветовал ему Йохан и завернул коробочку в платок. - Я не собираюсь тебя спасать. А откровения советую приберечь для капитана.
  Пройссен послушно замолчал, глядя на Йохана с обожанием. На его лице отразилось явственное облегчение; он понял, что останется в живых. Лисице захотелось умыть руки и лицо; лесть напоминала патоку - липкую и неприятную, если в ней испачкаться.
  - Может, свяжем его? - Уивер спрятал нож за пояс. - Не нравится мне, что он ходит за нами хвостом.
  - Да, свяжите меня! - горячо поддержал его Пройссен, и Йохан хмуро посмотрел на него. Подлец наверняка просчитывал, как ему остаться в живых и оправдаться перед сильными мира сего. Пусть он был во многом глуп, но вертелся, как рыбка на крючке, не желая погибать.
  - Да пошел он к дьяволу! Нам пора уходить и нет времени с ним возиться, - Лисице хотелось побыстрей расквитаться с Цепным Псом, и он беспокоился о самом главном - как выбраться из дома незамеченными.
  Уивер помедлил, но возражать не стал. Он высоко поднял брови и сделал жест, что снимает с себя всякую ответственность; Йохан, бережно прижимая к груди письма, пошел вниз первым.
  На середине лестницы они услышали шум и треск внизу, и резкий запах дыма и горящего дерева окутал их. Лисица остановился как вкопанный, и тут же сверху послышался звон разбитого стекла и истошный крик Пройссена:
  - Разбойники в доме! Зовите солдат!
  Йохан скатился вниз по лестнице - из кухни валил черный дым, и тревожный треск огня, пожирающего вещи, уже окреп и усиливался. По неосторожности или нарочно влах и горбунья подожгли дом - оставалось только гадать. Снаружи уже слышались голоса и крики 'Пожар': кто-то спешил с багром, кто-то с водой; дом окружали со всех сторон. Недолго думая, Йохан сделал жест Уиверу надвинуть шляпу пониже, прикрыл себе лицо коробкой и распахнул дверь парадного хода. Он тотчас же попал в руки добросердечных кумушек, которые с причитаниями облепили его, жадно выспрашивая о пожаре. Лисица тряс головой, словно лишился дара речи. Уивера приняли с таким же сочувствием, и один из мужчин немедленно вручил ему багор, чтобы помогал растаскивать крючьями горящие доски и вещи.
  - Ловите их! - истошный голос горбуньи наверняка было слышно даже в замке, и Лисица подобрал юбки раненой рукой и бросился бежать, расталкивая оторопевших добровольцев. Честер размахнулся крюком, освобождая себе дорогу, и пустился следом за другом.
  Бежать по грязи было трудно, и впереди показался конный патруль, которому не составило бы труда поймать беглецов. Йохан махнул коробкой в сторону ближайшего двора, и Уивер послушно повернул, чуть не поскользнувшись. 'На этот раз нам не уйти', - трезвая мысль промелькнула в голове у Лисицы, но скорости он не сбавил. ***
  Кое-как они перелезли через изгородь, помогая себе багром, миновали мрачный голый сад, где в лужах все еще стоял нерастаявший лед, и впереди уже показалась изгородь, когда Лисица увидел смуглую женщину в алой зимней накидке на песчаной дорожке. Она с испугом и гневом поглядела на перепачканных беглецов, подхватила на руки белокурого ребенка, игравшего у ее ног, и прижала его к сердцу.
  - Милостивая госпожа! - на последнем дыхании выпалил Йохан; в глазах темнело так, что он хватался за англичанина. - Спрячьте нас! Мы не... Солдаты... За нами.
  - Мой друг хочет сказать, что за нами гонятся солдаты. Но мы не сделали ничего плохого, - галантно вмешался Уивер, опираясь на багор; он невольно подражал многочисленным античным статуям, подбоченившись и вскинув голову. Смуглянка отступила на шаг и прижала дитя к себе крепче - ее удивленный взгляд ясно говорил о несходстве облика и речей незнакомца. Голоса погони уже слышались за деревьями.
  - И мы будем очень любезны, если вы нам поможете, потому что мы невиновны, - скороговоркой добавил Честер.
  - Солдаты! - в ее голосе слышался сильный влашский акцент, и она гневно сощурила темные глаза. Ребенок с любопытством глядел на оловянную пуговицу, повисшую на толстой нитке, и потянулся пухлыми пальчиками к мундиру Уивера. - Я помогу вам. Прячьтесь в беседке, живей! Уивер успел поклониться, прежде чем бросить багор, подхватить Лисицу за шиворот и потащить за собой в беседку, прятавшуюся между облетевшими вязами и кустами шиповника, на котором еще кое-где торчали сморщенные, почерневшие от мороза плоды. На лавке лежал мохнатый ковер, пахнувший дымом очага. Уивер стащил его и постелил на стол, стоявший посередине. Он легонько ткнул Йохана в спину, и Лисица на четвереньках покорно полез в ненадежное укрытие; Честер последовал за ним. Сидеть на промерзших досках было холодно, и Йохан кое-как уселся по-турецки, прикрыв глаза и подпирая головой столешницу. Он слушал топот преследователей, невольно вздрагивая всем телом всякий раз, как шаги звучали совсем рядом. Уивер подполз к нему ближе.
  - Где они? - крикнул кто-то. - Куда побежали?
  - Не знаю, - хладнокровно ответила спасительница. - Бежали быстро. Подойдите ближе - отсюда хорошо видно сад. Может быть, вы заметите, как они лезут через забор. Нет-нет, здесь вид получше. Только не сюда, Лидия-Кристина вас боится. Не топчите. Весной тут цветет шафран. Капитан будет очень недоволен.
  Она водила их по кругу, невзирая на ропот преследователей, и Йохан крепко сжал плечо Уивера.
  - Кто она, Фризендорф? - шепотом спросил англичанин. - Я не видел этой женщины в городе... Верно, она приехала уже после того, как я попал в тюрьму?
  Лисица шикнул на него, призывая к молчанию, но не выдержал сам, когда погоня с радостными криками обнаружила багор:
  - Могу только догадываться, - неохотно ответил он. - Мы с тобой сидим в беседке капитана, а это его любовница, та самая ведьма-цыганка по слухам. Не пойму, отчего она помогла нам...
  Уивер многозначительно хмыкнул.
  - Не устояла перед моим очарованием?
  - Сомневаюсь...
  Погоня ушла, и голоса затихли, однако любовница капитана не торопилась к ним возвращаться. Уивер трижды порывался приподнять ковер и выглянуть, но Йохан останавливал его, охлаждая пыл предположением, что рядом может оказаться отставший охотник.
  - Выходите, - наконец прозвучал ее голос. - Здесь никого больше нет, они затоптали ваши следы. С минуты на минуту придет нянька Лидии-Кристины; она принесет нам кофе и приведет Фифи. Собака выдаст вас.
  - Как нам выбраться тайком? - спросил у нее Йохан, когда выбрался из-под стола. Вставать во весь рост он не собирался, пока они не окажутся в безопасном месте.
  - Сейчас вам отсюда не выйти. У Каспара... Капитана фон Рейне сегодня гости. Вы можете дождаться ночи в домике садовника. На ваше счастье его не будет несколько дней.
  Слухи не лгали: любовница капитана была мила и красива, насколько могут быть красивыми дети вечных бродяг и крепостных рабов. Печать ее цыганского происхождения ясно можно было разглядеть и в темной коже, и в длинных черных волосах, заплетенных в две косы против местных обычаев, и в больших глазах, и в подпухших нижних веках, и в обветренных коричневатых губах. Женщина смутилась от пристального взгляда Лисицы и прикрылась платком.
  - Вот ключ, - сказала она и протянула его. Уивер с благодарностью принял нежданный подарок и, рассыпаясь в комплиментах, пихнул Йохана в бок.
  - Почему вы помогаете нам? - спросил Лисица и смутил цыганку еще больше. - Ведь за нами гнались люди капитана.
  - Я вижу, что вы действительно не разбойники, - неохотно ответила та. - И Каспар говорил, что лучше спасти одного виновного, чем осудить невинного.
  Слова Вольтера в ее устах, произнесенные с таким благоговением, тронули Йохана, и он поклонился цыганке.
  - Окажите нам еще одну услугу, - попросил он и протянул ей коробку с письмами. Уивер опять пихнул его в бок, но Лисица только отмахнулся от него. - Передайте это слуге барона фон Фризендорфа, осману по имени Диджле ибн-Усман. Если вы не найдете его в ближайшую неделю, и я не вернусь за ней, то можете отдать эту вещь капитану фон Рейне.
  - Каспар хорошо говорил о бароне фон Фризендорфе, - кивнула цыганка. - Я сделаю, что вы просите. А теперь идите же!
  Дневной свет медленно мерк, предвещая скорые сумерки. Стараясь не торопиться и не привлекать к себе лишнего внимания, беглецы добрались до сторожки и отперли дверь, разбухшую от сырости - похоже, здесь давно не топили очаг. Внутри было темно и кисло пахло затхлостью: землей, железом и прелой холстиной. Уивер запер дверь на засов, как только они оказались внутри, и только здесь, наконец, напустился на Йохана.
  - Зачем ты отдал ей письма? Что мы теперь вернем старому грибу?
  Лисица долго молчал, привалившись головой к стене, а потом опустился на лавку.
  - Я не верю Герхарду. Диджле сохранит их, и они будут гарантом нашей жизни.
  - Кем-кем? - переспросил Честер. - Погоди, я не понял, ты что, не собираешься отсюда уезжать? А как же виселица? И что делать мне, Фризендорф? Ладно, ты. Ты сошел с ума, когда встретил свою любовницу, но мне не хочется болтаться в петле!
  - Тише. Мы еще не спаслись от погони, чтобы приманивать ее своей болтовней.
  Честер хмыкнул и утер лицо краем рубахи, но все же понизил голос.
  - Жрать хочется, - сказал он уже обычным голосом. - Я уже соскучился по неприступной служаночке баронессы. У нее потешная серьезная мордочка, но готовит она - объедение. Слушай, Фризендорф, если капитан относится к тебе хорошо, может быть, прийти к нему и сразу покаяться?
  - От тюрьмы нас это точно не убережет.
  - Жаль, - Честер зевнул. - Ладно, будь что будет. В конце концов, мы славно повеселились. Когда выходим?
  - После полуночи. Часов до двух, - Йохан взглянул в незакрытое окно. Низкие облака точно потяжелели, и куст тревожно стучал ветвями по оконной раме.
  - А. Тогда давай поспим, чтоб не мучиться от голода. Как твоя рука? - Уивер снял с себя мундир и скатал его в неудобную подушечку.
  - Терпеть возможно.
  Уивер долго устраивался, вздыхая и печалясь на жесткий земляной пол и отсутствие покрывала. Лисица пожертвовал ему юбку, оставшись в подштанниках и длинной женской рубахе; на плечи он накинул камзол Герхарда. Спать не хотелось; скорее, наступило то состояние, что часто приходит после бессонных ночей, когда явь уходит будто за стекло. Тревожные мысли замерли, как насекомые, которых внезапно застала зима, и Йохан почти физически ощущал медленное течение времени. Облака совсем потемнели, и под мерный храп Честера перед глазами вставало прошлое. Что бы сказал отец, увидев его сейчас? Потомок честного рода шляется по Европе, выдавая себя за другого человека, позабыл своих предков, извалялся в грязи - пожалуй, воскресни отец, он бы проклял его и отказался бы от такого сына, который к тому же собрался жениться на дочери лавочника. Странное дело, сейчас Лисица не мог вспомнить лица Анны-Марии, точно она стала тенью, и вместо нее перед глазами вставал милый облик Роксаны. Он манил к себе и притягивал, и Честер был, пожалуй, не так уж не прав, когда посмеивался над его влюбленностью. Хотелось вновь оказаться рядом с ней и уже не расставаться, но это было невозможно - и он, и она знали это. Да и нужен ли он баронессе? Облака разошлись, и одна из первых звезд подмигивала, заглядывая в окно, пока Йохан не задремал, запрокинув голову. Он проснулся резко, будто от толчка. Уивер уже ворочался, готовый проснуться в любой миг. Звезды на небе поменяли свое расположение, но поднялся ветер, что принес облака, и они драной тряпкой закрывали темное небо с яркой белой полосой Млечного пути. Вечерних звуков не было слышно, словно город погрузился в сон, и только где-то в горах завыли волки.
  - Пора, - Лисица потряс друга за плечо, и Честер распахнул глаза, будто и вовсе не спал.
  Собраться оказалось делом одной минуты, и Уивер, накинув нагретый телом мундир на плечи, отпер дверь. Они постояли в темноте, прислушиваясь к ночным звукам, но людей рядом не было. Йохан оставил ключ в замке, чтобы доброй хозяйке не пришлось его искать, и они скрылись в саду - дом Роксаны, где их ждал Герхад Грау, был совсем рядом.
  В окне Роксаны горела свеча, и Лисица увидел женскую тень. Баронесса вглядывалась в темноту, словно ждала их возвращения, и его сердце подскочило прямо к горлу. Он поднял ладонь, чтобы привлечь ее внимание, но Роксана подняла скрещенные руки над головой, и Йохан на миг остановился.
  - С какого хода войдем? - спросил вполголоса Уивер.
  Луна опять выглянула из облаков, заставив все предметы отбросить глубокую черную тень. Тревога охватила Йохана, необъяснимое предчувствие опасности - Герхарду Грау нельзя доверять! - но ответить он не успел.
  - Ни с какого, - послышался знакомый до боли голос Мароци. - Руки вверх, и не вздумайте бежать.
  Послышался шорох кустов и лязг стали - гренцеры целились в них из ружей, и Йохан крепко выругался. Жук на булавке, лис в силках, так он чувствовал себя, попавший в ловушку.
  - Вяжите их, - велел лейтенант.
  - Сначала их надо обыскать, - почтительно возразил из темноты Цепной Пес. - Они не первый день болтаются у нашего дома.
  - Ты лжешь, старик! - выпалил Уивер. - Ты сам дал нам укрытие!
  - До чего преступники искусны во лжи, - Мароци вышел из тени, обнажив саблю, - Они пытаются уверить, что честные люди замараны грязью, как они сами...
  - Обвинение с Уивера должно быть снято, - вмешался Лисица. Он не противился, пока его связывали. - Пройссен жив, как вы должно быть уже знаете, а, значит, англичанин ни в чем не виновен и не преступник.
  Сабля качнулась к его лицу и замерла, точно Мароци раздумывал: не ударить ли его плашмя по губам, но все же лейтенант убрал ее в ножны, видно, не желая уподобляться негодяям и убийцам.
  - Придержи язык, - посоветовал Мароци. - Вы убежали из тюрьмы, подожгли чужой дом и мошенничали. Пусть англичанин радуется, что его миновала виселица за убийство, но он может получить ее за поджог.
  - А кто вернет мне мою спину, истерзанную при дознании? - Уивер глядел на него исподлобья.
  - Можете написать прошение императору, - Мароци, кажется, ухмыльнулся. - Ведите их в тюрьму, и на этот раз закуйте в кандалы!
  Йохан еще раз взглянул на окно, но свеча погасла, и только темнота заливала стену. Радость встречи сменилась горечью, точно песок во рту.
  - И все-таки лейтенант, у меня есть подозрения, что они уже успели поживиться в моем доме, - покорно настаивал слуга баронессы. - Я бы очень вас умолял обыскать их.
  Мароци фыркнул.
  - Больно ты гладко говоришь для слуги, - с осуждением заметил он. - Знай свое место!
  - У нас ничего нет, кроме одежды, - сказал Йохан, пристально глядя на Цепного Пса. - Ни единой бумажки и монеты.
  Герхард напряженно вскинул голову, точно не поверил своим ушам, а затем сплюнул Лисице под ноги.
  - Паршивые из вас разбойники, - заметил Мароци.
  - Я привык сдерживать свои обещания, - туманно ответил Йохан, - но предпочитаю жить. И с чистой душой.
  Цепной Пес ничего не сказал, но Лисица чуял, что он намотал на ус сказанное.
  - Хватит болтать, - прикрикнул на них лейтенант. - Шагом марш в замок! Приходи утром, старик, - небрежно заметил он в сторону Герхарда, и тот поклонился, - когда опись их вещей будет готова.
  Они шли молча по ночным улицам, среди погруженных в сон домов. Изредка с той стороны к окнам припадали бледные лица, разбуженные стуком подкованных каблуков по редкой мостовой. Солдаты тайком от лейтенанта позевывали и было видно, что им плевать на связанных пленников. Йохан взглянул на Уивера с отчаянным призывом бежать, но тот уставился в землю, не поднимая глаз, и Лисица понял, что англичанин устал от вечных побегов. ***
  Их привели в застенок, и сонный кузнец, ругая на чем свет стоит злую судьбу, разбойников, которые не могут разбойничать при свете дня, и заодно все гарнизонное начальство, заковал Йохана в кандалы. Тяжелое железо оттягивало руки и ноги, и Лисица сел на солому, напугав бурую крысу, что шарахнулась прочь. Когда Уивер вновь стал ему братом по несчастью в цепях, и кузнец с солдатами ушли, не забыв запереть дверь, англичанин присел к нему рядом, и, спиной к спине с другом, Лисица почувствовал себя уверенней.
  - Ты прости, - неохотно сказал Йохан. Трудно было найти нужные слова.
  - Бывает, - отозвался Честер. Он, кажется, вздохнул. - Во всяком случае, я был рад вырваться из тюрьмы и немного поразвлечься. И у меня появилась надежда, что я буду болтаться в петле не за убийство Пройссена.
  - Я буду молиться, чтобы тебя вообще не повесили. Не такой уж грех - вырваться из тюрьмы без крови и ничего не сделать. Думаю, капитан тебя помилует, тем более, что ты чужеземец. И если так, то молчи обо всем.
  - Что я, дурак? - голос у Честера потеплел, точно слова Лисицы легли бальзамом на его душу. - Дьявол, если все будет так, как ты говоришь, я выйду на свободу честным человеком и заплачу любой штраф за побег... Когда-нибудь! Первым делом я схожу в кофейню и возьму там пирог с перепелами и целого поросенка. А когда набью брюхо, то высплюсь на чистой постели. Знать бы еще, куда пропали мои вещи и записки о птицах; я слышал, что их собирались слать то ли в Буду, то ли в Вену.
  - Они у Диджле, моего слуги, - сказал Йохан. От наивных мечтаний Уивера на душе было муторно, самому Лисице не хотелось на каторгу, что явно маячила перед ним. - Если выйдешь, найди его.
  - Надеюсь, он меня не зарежет! - Честер заразительно рассмеялся, но тут же посерьезнел. - Но как же ты, Фризендорф?
  - Сомневаюсь, что меня отпустят на свободу. По правде, у меня нет никаких документов, и одного этого достаточно, чтобы я сгнил здесь до скончания веков.
  - Документы, - проворчал Уивер. Он окончательно помрачнел. - Я не могу оставить тебя здесь и жить припеваючи.
  - Поживем-увидим, - Лисице не хотелось говорить о будущем, больно оно было темно. - Сначала тебе надо выбраться отсюда.
  Где-то мерно капала вода - в тишине этот звук казался особенно громким. Сколько раз упадут капли, прежде чем Йохан окажется на свободе? Тысячу? Тысячу тысяч? Сон пришел незаметно: пустой, черный, без сновидений, но с ломотой в костях.
  Утро следующего дня началось с избиения - солдат, которому досталось в стычке при побеге, желал сатисфакции, как почти всякий влах, чья гордость была задета, и с удовольствием отделал Лисицу за свое бесславное поражение, велев встать и не двигаться, пока он попробует на заключенном приемы кулачного боя. Уивер пытался позвать на помощь, но ему быстро заткнули рот, и англичанин только возмущенно мычал. Неизвестно, чем бы закончилась эта экзекуция, если бы в застенках не послышалась французская речь и вниз не спустился сам граф Бабенберг, которому доложили о поимке беглого англичанина. Солдат быстро ретировался, недовольный тем, что его святой мести не суждено осуществиться в полной мере, а Йохан упал на солому, пытаясь отдышаться от боли.
  Незаплывшим глазом он видел, как отворилась дверь, и в подвальную камеру вошел граф в сопровождении судьи, казначея, двух капитанов и господина фон Бокка. За ними толпились слуги, необычно нарядные и серьезные. Лисица зажмурился, пытаясь понять: сон это или явь, но важные господа прошли мимо него, похоже, даже не узнав, и граф указал тростью на Уивера, который исподлобья глядел на него.
  - Я знал, - торжественно сказал Бабенберг, подтвердив свои слова искусным риторическим жестом 'обращение к небу', - что справедливость всегда трубит победу, господа, и злое дело не останется безнаказанным. Господин Честер Уивер, я пришел к вам сказать, что с этого дня вы свободны, и имперская власть, кою я представляю в сем городе ныне, отказывается от вашего преследования и милостиво прощает все ваши проступки против местных законов. Вы достаточно настрадались за время заключения, хотя, конечно, к вам не применялась constitutio criminalis в полную силу - и я прошу это запомнить, как знак нашей милости - и испытанные ранее муки становятся вашим redemptio, искуплением.
  Он замолчал и отступил на шаг, пока остальные господа благоговейно помалкивали. Капитан фон Рейне строго посмотрел на Йохана, но Лисица не мог понять, что значит его взгляд. Все ждали ответа Уивера. Тот вытянул кляп, изрядно смутив собравшихся господ, и первым делом смачно выругался, смешав все известные немецкие слова в кучу.
  - Я очень благодарен за вашу щедрость, - добавил Уивер, когда ему чуть-чуть полегчало от ругательств, - и очень сильно польщен вашим пресвятым явлением ко мне, жалкому грешнику, но, сдается, если бы вы лучше проводили расследование, мне не пришлось бы бежать из вашей замечательной тюрьмы, и я бы наслаждался неожиданным отдыхом в этих прелестных стенах, с умилением любуясь пляскам мышей и крыс.
  - Виновные, несомненно, будут наказаны, - важно кивнул Бабенберг, который, кажется, принял все его слова за чистую монету. - Кузнец! Освободи этого человека; он должен выйти отсюда с честью и достоинством!
  - Это будет трудно в таком наряде, - пробормотал Уивер, и граф уставился на фон Рейне.
  - Вы слышали? Дайте ему приличную одежду!
  Господа возились вокруг англичанина, как множество нянек вокруг наследного принца, пока он, наконец, не переоделся в принесенное из казарм чистое платье. С шутками и весельем в честь Уивера прокричали троекратное ура, и, будто подхваченный морскими волнами, он вышел из подвала, не обернувшись к другу на прощание, словно мысли о свободе полностью заняли его голову. Когда дверь за нарядной процессией затворилась, Йохан сел и привалился лбом к сырой стене. Цепи жалобно прошуршали по камню.
  После того, как Йохану принесли скудный обед из недоваренной каши и куска свиной кожи, опять заскрежетал ключ в замке, и Лисица подобрался, вновь ожидая недоброго.
  Он сощурил здоровой глаз - второй еле открывался - и вытер грязную от еды ладонь о юбку Камилы, посеревшую от недавних приключений. Запахло знакомыми духами, перебивавшими сырые запахи замкового подземелья, и в камеру вошла Роксана Катоне. Она забыла накрасить губы и нарумянить щеки и теперь бледным, напудренным лицом походила на привидение. Лисица отвернулся, стараясь скрыть следы побоев - ему не хотелось, чтобы она увидела в нем лишь драного лиса на цепи.
  - У вас есть десять минут, - почтительно заметил стражник из-за ее спины. Он жадно смотрел на лодыжки баронессы, и Йохану захотелось дать ему в лицо.
  - Герхард, дай этому человеку талер и оставьте нас, - тихо сказала Роксана. Цепной Пес, показавшийся в дверях, обжег Лисицу недружелюбным взглядом, но возражать не стал. Йохан чуть не рассмеялся: конечно, Цепной Пес заставил ее прийти сюда! Клятые письма и удобная легенда о любовниках.
  Он дожевал остатки каши, которые были во рту и отставил миску. Роксана молча глядела на него; руки ее теребили край пышной меховой муфты.
  - Здесь холодно, - наконец невпопад сказала она. - Я пришлю тебе теплой одежды.
  - Не стоит, - ответил Йохан. Он встал, стараясь держаться в тени. - Со мной все в порядке. Ты и так рискнула, придя сюда.
  Она самолюбиво дернула плечом и подошла к нему ближе.
  - Наши цели с Герхардом в кои-то веки совпали, - грустно сказала Роксана. - Ему нужны письма, и он договорился, чтобы меня пустили к тебе.
  - Тебе тоже они нужны? - Лисица подумал, что ей он бы мог их отдать, чтобы не привязывать баронессу к этому проклятому городу.
  Она покачала головой.
  - В огне я их видела, - шепотом сказала Роксана. - Мне все равно, достал ты их или нет.
  - Я достал их. И спрятал в надежном месте.
  - Только не говори мне в каком, - она поспешно прикрыла ему рот нежной ладонью, - я не смогу не рассказать о них Герхарду...
  - Ты сможешь уехать отсюда, если он получит их, - Йохан почувствовал теплое прикосновение к синяку, но боли не было.
  - Бедный мой лис... - в ее голосе послышались ласковые нотки. - А если я не хочу уезжать, пока не увижу тебя на свободе?
  - Тогда тебе, быть может, придется провести здесь остаток жизни.
  - Это не так уж важно, - ее лицо оказалось совсем близко, и нежный цветочный запах духов, столь неуместный здесь, окутал его. Правду ли она говорила, Йохан не знал, но хотелось верить, что сейчас она была искренна. - Я не оставлю тебя здесь.
  - Ты не знаешь, кому собралась помогать.
  - Я все о тебе знаю...
  Лишь под самый конец свидания она сообщила, что Иероним Шварц сбежал из города, а в одном из его слуг узнали разбойника, кто полтора года назад сжег карету вместе с путниками, и только чудом одной девице удалось спастись и выжить. Явление Пройссена из мертвых наделало шума, и теперь негодяй рассказывает направо и налево о том, как страдал в заточении и как у него истекало кровью сердце, когда он думал о невинном, осужденном за его убийство. Правда, добавила Роксана, он изрядно поувял, когда узнал, что ему придется свидетельствовать на Библии о произошедшем, и еще больше, когда понял, что его матримониальные планы не сбудутся, и денег у него нет...
  - Не хочу тебя отпускать, - перебил ее Йохан. Они держались за руки, но холодная цепь между ними напоминала о том, что время истекает.
  - А я не хочу уходить, - просто ответила Роксана, и они замолчали. Слова, кажется, были не нужны.
  - Даже отсюда? - после долгой паузы спросил Йохан, заглядывая в ее темные глаза.
  - Даже отсюда.
  Послышался предупреждающий и вежливый кашель Герхарда. Цепной Пес появился незаметно, и Йохан увидел, как мгновенно погасло лицо Роксаны. Она пожала ему ладонь еле заметным, ободряющим движением, и тонкие пальцы выскользнули из его руки. Ее взгляд стал холодным и расчетливым, и такой она повернулась к своему слуге.
  - Я пришлю тебе еды и теплых вещей, - Роксана поежилась под накидкой. - Здесь так сыро...
  Она с укором взглянула на стражника, словно именно он был виноват в сырости, и поманила его к себе. На свет из складок ее юбок показался расшитый бисером кошелек с позолоченной застежкой, и Роксана вытряхнула оттуда два гульдена. Цепной Пес нахмурился.
  - Возьми, добрый человек, - попросила она, протянув монеты рябому стражнику. Тот уставился на них так, будто неожиданно нашел клад. - Позаботься о бароне Фризендорфе. Я дам тебе еще, если понадобится.
  Рябой выхватил монеты и спрятал их в сухарную сумку на ремне. Он клялся в вечной верности и так низко кланялся, что, казалось, разобьет себе лоб о каменный пол. Цепной Пес негодующе крякнул, но Роксана не обратила на него никакого внимания, благосклонно кивнула стражнику и, подарив Йохану воздушный поцелуй на прощание, вышла прочь из камеры. Лисица глядел ей вслед, мучаясь желанием остановить ее, еще немного побыть наедине, но не сделал и шага.
  - Два гульдена! - рябой почесал себе щеку пожелтевшими от табака пальцами и сплюнул на пол. - Да, дьявол побери, кто бы ты ни был, парень, ты хорошо устроился! Я б не отказался от любви какой-нибудь графиньки. Пусть она будет даже уродлива, как лесной карлик, но ее богатство искупит все с лихвой.
  Он добавил несколько сальностей о Роксане и ее постели, неосторожно подойдя к Йохану слишком близко, и Лисица с удовольствием врезал ему в живот. Рябой с проклятьем согнулся и схватился за нож-секач, который не по уставу висел у него на поясе.
  - Еще одно слово про баронессу Катоне, - с напором сказал Йохан, пока тот не пустил нож в ход, - и я засвидетельствую, что ты распевал мятежные и похабные песни против императрицы и императора. Ты получил от нее два гульдена, на которые можно жить припеваючи месяца три. Хороша же твоя благодарность!
  Рябой крепче сжал рукоять ножа, но не сдвинулся с места.
  - Ладно, - после долгой паузы сказал стражник. - Правда твоя. Но не думай, что я забуду твой поступок.
  Он запер за собой дверь, и Лисица остался один-одинешенек в темной камере, где из узкого отверстия под потолком поддувал холодный ветер. Рябой сдержал слово, данное Роксане, достал хорошее поношенное платье, видимо, из запасов полка, и разношенные сапоги; он помог Йохану переодеться, заплатив кузнецу за работу из денег баронессы, и дрожь от холода, после того, как Лисица согрелся под теплой суконной накидкой и нагрел своим телом одежду, наконец-то прошла. ***
  Пообедать Йохану не принесли. Вместо того последовал допрос, пока что формальный, где его встретили на удивление вполне вежливо - вероятно, припоминая досадный промах с англичанином. Лейтенант Мароци, этот злой гений, преследовавший Йохана, как Эриния, явственно намекал на их первую встречу и, шагая по пыточной от стены к стене, пытался выпытать у Лисицы признание, что тот и есть безродный Иоганн Фукс - мошенник, бродяга и грабитель. Йохан твердо стоял на своем, отрицая любые предположения и доводя этим Мароци до ярости: тюремный писарь то и дело вжимал голову в плечи, стоило только лейтенанту повысить голос.
  Пыточные инструменты для дознания, висевшие на стенах в безобидном, разобранном виде, отнюдь не успокаивали. Лисица видел, какими становились люди после пыток - как неестественно кривились их руки и ноги, как слезали ногти с больших пальцев, ожоги на теле от 'поцелуев императрицы' - просмоленных факелов, которыми прижигали бока, и каждый говорил, что вытерпеть боль на дознании невозможно, если только ты не желаешь выйти на плаху калекой. Здесь, перед инструментами палача, заляпанными кровью и прочими неаппетитными человеческими выделениями, Йохан мог признаться себе, что ему не по себе, но то ли из упрямства, то ли в отчаянной надежде на лучшее, он цеплялся за свою легенду и вел себя тем высокомерней, чем больше в нем поднимался страх перед грядущей болью.
  Время в тюрьме тянулось медленно, и большую его часть Лисица проводил один. Теперь он понимал Уивера, который давал имена жукам да паукам и болтал с ними от безделья, - непрошеные мысли и дурные предчувствия валили валом, если нечем было занять руки. Быть может, и воспоминания о школе стоиков с их принятием судьбы не спасли бы Йохана от тягостных раздумий о будущем, если бы не визиты старых знакомых, которые не побоялись попасть в опалу перед обществом.
  Одним из гостей, которых Йохан ждал, был Цепной Пес, и он явился быстро, на следующий день после визита Роксаны. Дождавшись, пока стражник оставит их и выйдет в коридор, чтобы приглядывать за заключенным, но не слышать его речей, Герхард подошел к Йохану ближе и крепко взял его за плечо.
  - Где письма? - от его дыхания крепко пахло мятой и совсем чуть-чуть остатками завтрака.
  - Какие письма? - Йохан весело посмотрел на него.
  - Не прикидывайся болваном, - Герхард отпустил его плечо и брезгливо вытер ладонь платком. - Они нужны мне.
  Лисица пожал плечами.
  - А мне нужно на свободу, - невозмутимо ответил он.
  - В моих силах отправить тебя на виселицу, бродяга.
  - Тогда ты точно не получишь никаких писем.
  - С чего бы? Твой дружок болтлив и, уверен, что расскажет мне все. Он-то на воле, пока ты гниешь тут, и уже позабыл о тебе, проводя время с любовницами.
  Это был нечестный удар, и Йохан отвел глаза: он недоумевал, почему Уивер, который отказался спасаться в одиночестве, сейчас не показывался. Верить в то, что друг планирует его побег, было неумно, но Лисица не мог на него не надеяться.
  - Он ничего не знает о письмах, - ответил он наконец. - Я спрятал их один. Только память отшибло - не помню куда.
  Цепной Пес пытливо заглянул ему в глаза.
  - Да что ты? - глумливо спросил он. - У тебя будет время подумать до суда - потом никто не спасет тебя, бродягу без документов и разбойника. Твой наниматель уже бегал к капитану. Он готов утопить тебя, как беглого слугу, который присвоил себе чужое имя. Я приду к тебе после пыток, и будь уверен, они покажутся тебе райским блаженством после нашего разговора. Мне нужны эти письма, - повторил он задумчиво, - а ты всякий раз становишься на моем пути, мальчишка.
  Он встал, заложив большие пальцы за ремень.
  - А ведь я пытался избавиться от тебя мирно... - добавил Герхард с непонятным сожалением. - Если бы не ты, я бы давно закончил свои дела здесь.
  - Значит, так плохо ты их ведешь.
  Ладонь Герхарда сжалась в кулак, но он сдержался.
  - Уверен, что твой калека-приятель с удовольствием захватит тебя на виселицу, - отчеканил он. - Но если ты вспомнишь о письмах, то, может быть, тебя встретит только каторга.
  - Ты сама доброта, - вяло ответил Йохан. - Я помню, кто привел стражников, когда мы дрались с Вяземским. Я не забуду ловушки, которую ты подстроил ночью. И сейчас я должен тебе поверить? Да ты первым позаботишься, чтобы меня повесили.
  - Поздравляю, - саркастически заметил Цепной Пес. - Глупый лис начал проявлять зачатки разума.
  Йохан опять поймал на себе его оценивающий взгляд сверху вниз, но Герхард больше не сказал ничего. Пряжка его ремня тускло сверкнула в полумраке, когда он развернулся, чтобы уйти. Слабость духа шептала Лисице довериться ему - как ни крути, выходило погано, а Цепной Пес сбросил с себя маску и больше не пытался вилять и притворяться лучше, чем был. Как знать, вдруг он в кои-то веки сдержит свое слово?
  Но Йохан не остановил его и лишь крепко сжал кулаки, когда стражник запер дверь. Над узким оконным проемом засуетились воробьи, копошившиеся в остатках соломы, и их веселый гомон только усугублял тоску по свободе.
  В тот же день свидания с хозяином вытребовал и Диджле. Когда он вошел в камеру, тревожно оглядываясь по сторонам, Лисица заметил, насколько осман исхудал за те дни, что они не виделись.
  - Да хранит тебя Аллах, брат, - Диджле опустился на колени и уткнулся лбом в пол, чтобы после преданно взглянуть на хозяина, и Йохан увидел, что камзол на нем уже тщательно залатан и сильно потерт. Осман вновь говорил медленно, как в начале их тесного знакомства, когда он мучительно вспоминал каждое немецкое слово. Желвак слева у него распух, и челюстью Диджле двигал с трудом.
  - Встань, - велел ему Йохан. Он был рад видеть маленького османа; тот был жив, не сгинул и, судя по всему, не слишком страдал.
  - Верно ли говорят, что ты был разбойником? - Диджле сел на камни, скрестив ноги. В руках у него были вырезанные из дерева четки.
  Йохан промолчал. Раньше он бы жарко заверил, что нет, с полной искренностью и уверенностью в собственной правоте. Злоключения в Европе были лишь последствиями побега, а причины того, что он опустился на дно и вел себя порой вовсе не так, как следует дворянину, коренились в том, что мир отнюдь не жаждал встретить беглеца фанфарами и знаменами.
  - Как посмотреть, - неохотно ответил он. - Я не знаю.
  - Что? - Диджле не понял его первых слов и растерянно взглянул на названного брата. - Как можно не знать?
  - Не бери в голову. - Лисице стало досадно, что даже осман был готов отвернуться от него. Диджле вздохнул и стал похож на старика, которого по ошибке омолодили.
  - Я принес тебе еды, - сказал он и достал из-за пазухи сверток в промасленной бумаге. - Буду приносить каждый день. В день, когда ты попал сюда, я не успел прийти. А потом ты исчез. Молюсь за людей, кто спрятал тебя.
  - Велика ли честь спрятать разбойника? - невесело пошутил Йохан.
  Диджле опять вопросительно взглянул на него.
  - Ты не злой человек, брат, - сказал он неуверенно. - Ты пошел на правое дело: отомстить за невесту. Ее похоронили хорошо. Я дал ее отцу денег, и он много плакал. Я помню, она помогла нам. Мне жаль.
  Лисица поменял позу, и цепи зазвенели. Господи, как Анна-Мария верила ему в тот день!
  - Мне тоже, - ответил он.
  - Ты не уехал от ее могилы. Это хорошо. Тебе нужно прощение ее отца.
  - Благодарю, что принес еду, - с легким нетерпением заметил Йохан, чтобы прервать этот тяжелый разговор: стыд и огонь, вот что рождали слова османа. - Как ты живешь?
  Диджле склонил голову и прикоснулся пальцами, сложенными в щепоть, ко лбу.
  - Благодарение Аллаху, я здоров. Хозяин мейханы, где мы жили, принял меня назад. Он разрешил держать твои вещи. Я служу ему. Варю кофе гостям.
  Осман покраснел и добавил, уже для собственного успокоения:
  - Всякая служба почетна.
  Они глядели друг на друга, и во взгляде Диджле застыл невысказанный вопрос, точно он ждал, что Йохан будет осуждать его. Лисица ничего не говорил, чтобы ненароком не обидеть османа; искреннее сердце Диджле и его отношение стоило ценить, особенно в заключении.
  - Я жду твоего возвращения, брат. Верь, я сохранил все твои вещи и деньги.
  - Ты хороший слуга и верный друг, - сказал Йохан. - Мне повезло тебя встретить. Но я могу не вернуться отсюда.
  Диджле сморщил лоб.
  - Если судьи несправедливы, я помогу тебе бежать, - совсем тихо сказал он, и Лисица усмехнулся.
  - Я устал бегать, - серьезно ответил он.
  Осман вздохнул.
  - Твои знатные друзья могут помочь тебе. Служанка ведьмы приходила ко мне вчера.
  - Что она хотела? - быстро спросил Йохан. Цепной Пес мог подослать Камилу к осману, чтобы разузнать о письмах.
  - Она дала денег для тебя. Ведьм... - Диджле запнулся, искоса взглянув на Йохана. - Госпожа волнуется о тебе. Я принял их. Дева была настойчива.
  Лисица зажмурился и потряс головой, чтобы прогнать наваждение, которое всякий раз охватывало его, когда он думал о Роксане.
  - На этой неделе тебе могут кое-что принести от меня, - сказал он, не открывая глаз. - Сохрани это. Если мне вынесут смертный приговор, то отдай это Роксане. Если к тебе явится ее слуга, остерегайся его. Он недобрый человек, и от него стоит ждать опасности.
  - Я исполню, - торжественно заверил Диджле.
  Стражник окликнул их, и Йохан с неохотой посмотрел на него. Короткое время, отпущенное им, истекло, и осман, низко кланяясь, отдал Лисице сверток, из которого пахло печеным, поджаристым тестом. Поверх свертка он положил четки - не магометанские, но католические - и, в ответ на немой вопрос названного брата, пояснил, что видел, как хозяин мейханы молится своему богу, и решил, что молитвы необходимы и брату. Лисица не стал пояснять, что есть разница между католичеством и лютеранством, и что сам он не ходил на исповедь давным-давно, и больше верил не Богу, но в счастливую звезду. Вместо этого он обнял османа, как брата, истинно благодарный за его поступки, и смущенный осман опять упал на колени. Йохан поторопил его уходить, чтобы стражник не вытащил его за шкирку прочь, и Диджле неохотно покинул камеру.
  Иногда Лисице казалось, что осман старше него на много лет - с таким достоинством и терпением тот принимал трудности бытия. Не в себе от ярости он видел его только два раза - и оба раза приходились на стычки с разбойниками. Чужой по мышлению и воспитанию, Диджле стал ближе многих христиан, и как его простота не имела ничего общего с легендами о коварном Востоке и его хитроумных жителях! Наверняка и в своей стране такая верность и честность не находила себе места, как не находит непьющий и верный муж на развратной пирушке.
  Наутро Йохана освободили от цепей, связали и вновь отвели в пыточную. В животе нехорошо ныло, и Лисица клялся себе, что выдержит все пытки, и тут же опасался собственной слабости - твердости ему не хватало, той твердости, которой, по отцовским рассказам, отличались их предки в стародавние времена.
  Его оставили на середине полутемной залы, у жаровни, над которой висели цепи, и солдаты по уставу отошли к дверям. Не прошло и минуты, как, наклонившись, внутрь вошел сам капитан, по обыкновению невозмутимый. За ним последовал писарь с чернильницей и тут же уселся за стол у двери, на котором тускло горела свеча. Он с нескрываемым интересом глазел на пыточные инструменты, и то и дело переводя взгляд на Лисицу, будто гадал, как их применить в деле. Капитан садиться не стал.
  - Барон фон Фризендорф, - сказал он ровно, будто они встретились на прогулке, а не в пыточной. - В ваших интересах быть со мной откровенным.
  Йохан покосился на него.
  - Я это знаю, - неохотно ответил он. - Но если вы хотите правды, то сразу зовите палача.
  Писарь зашуршал листами, словно большая мышь в углу. Щелкнула крышка казенной чернильницы, и он близоруко сощурился.
  - Пока обойдемся без него. Как ваше имя?
  - Йохан Фризендорф.
  - Где вы родились?
  - Карлскруна. Швеция.
  - Ваше подданство?
  - Швед. Подданный Его Величества Адольфа Фридриха.
  - Адольф Фридрих умер два года назад.
  - Значит, подданный следующего короля. Или королевы.
  Капитан оценивающе взглянул на него.
  - Получается, вы давно не были на родине. С какого года вы в Империи?
  - Лет пять. Или шесть. Не помню точно.
  - Как получилось, что шведский барон пришел сюда пешком и босым?
  - Нужда заставила.
  - А зачем барону жить под именем Иоганн Фукс среди лавочников?
  Лисица замялся. Ни вопроса 'зачем', ни вопроса 'почему' Мароци ни разу не задавал ему на прошлом допросе. Лейтенанта волновали более конкретные 'как', 'когда' и 'где'.
  - Инкогнито, - наконец неохотно отозвался он. Фон Рейне с сомнением хмыкнул.
  - Среди лавочников?
  - Я искал одного человека, - после долгой паузы сказал Йохан. - Я не хотел, чтобы он знал, что я здесь.
  - Почему?
  - Чтоб не спугнуть.
  - Кто этот человек?
  - Воскресший из мертвых Пройссен.
  - Что вас связывало?
  - Общие дела.
  - Тесные?
  Лисица задумался, прежде чем ответить, но все-таки кивнул: 'Да'.
  - Тогда вам, должно быть, известно, что он связан делами отнюдь не благочестивыми. Подлоги, вымогательство, обман...
  - Удивительное дело, - нашел в себе силы сказать Йохан, - при этом я сижу в тюрьме, а он развлекается на свободе.
  - Наше общество просвещенно, но не совершенно, - заметил фон Рейне. - Всем прекрасно известно, что часто в тюрьму попадают невинные, а виновники ходят на свободе. Это не значит, - с нажимом сказал он, - что я считаю вас невинным. Однако... - он оценивающе взглянул на Лисицу. - Я склонен верить вам больше. И в ваших интересах помочь мне и говорить правду.
  Йохан пожал плечами. Капитану он тоже не доверял.
  - Откуда вы взяли письма? - внезапно спросил тот.
  - Какие письма? - Йохан вздрогнул.
  - Которые мне передали.
  - Ума не приложу, о чем вы говорите, - Лисица покосился на секретаря, навострившего уши. - Почем я знаю, какие письма вам передают?
  Он видел взгляд капитана и прекрасно понимал, что тот знает - Йохан лжет. Фон Рейне не побрезговал взять его за плечо и отвел в сторону, к стене, покрытой бурыми пятнами и присохшими неаппетитными катышками.
  - Вы вовлекли в свои дела невинную женщину, - тихо сказал капитан. - Она спасла вас вместо того, чтобы выдать мне. Но вы передали ей письма, и я хочу знать, чем это может ей грозить. Заметьте, я говорю с вами, как друг.
  - Не обессудьте, господин капитан, - также тихо отозвался Йохан, - но легко быть другом, когда вы на свободе и свысока говорите с заключенным. Вашей женщине ничего не будет грозить, пока никто, кроме меня, вас и мистера Уивера не знает, где эти письма.
  - Мистер Уивер уехал вчера на рассвете, - рассеянно заметил фон Рейне. Он отпустил Лисицу, задев за рану, и тот поморщился. Известие о том, что англичанин уехал, оглушило Йохана, и он почувствовал себя опустошенным. - Я успел заметить имя адресата на этих письмах. Полагаю, верным будет вернуть их ему.
  Йохан опять поморщился.
  - Если возможно, то не спешите с этим возвращением, - попросил он.
  - Почему же?
  - Если для меня есть шанс выйти из тюрьмы, я хотел бы сдержать слово и отдать их сам.
  - Отдать ли?
  Йохан кивнул.
  - Я связан обещанием.
  Фон Рейне отошел на шаг. Его белый мундир и золотой кушак почти сияли в полумраке.
  - Мне не хотелось бы говорить очевидного, но ваше дело весьма плачевно, господин Фризендорф. У вас нет документов. Вы жили в городе под чужим именем. Вас задержали во время дуэли с другим самозванцем. Вы бежали из тюрьмы. Вы разводили ересь на улице под видом богомерзкой гадалки. Вы вломились в чужой дом и подожгли его. И это только то, что известно точно.
  - Я ничего не поджигал.
  - Слуги говорят обратное.
  - Потому что сами нечисты на руку.
  - Допустим. Однако у вас была связь с девицей Анной-Марией, без церковного благословения. Она ждала от вас ребенка и была убита. Не вы ли подняли на нее руку?
  - Нет! Мой слуга может подтвердить, где я был в ночь ее смерти. Мы собирались пожениться и уехать отсюда...
  - Ваш слуга не может считаться достойным свидетелем перед законом, - капитан устало перебил Йохана. - Он иноверец и плохо знает немецкий. Разумеется, он будет допрошен, но не знаю, как к этому отнесется судья. А теперь подумайте господин Фризендорф. Все эти дела вы натворили только здесь. В нашем городе. А какой след может тянуться за вами по Империи? Поверьте, в вашем случае, никто не будет писать шведскому послу.
  - За это я и люблю правосудие, - пробормотал Лисица, и фон Рейне невесело кивнул, словно был согласен с его словами.
  - Есть свидетели, которые уже добровольно выдвинули против вас обвинения, - добавил он. - Дело пока не движется, потому что граф еще не может отойти от предыдущей ошибки с англичанином и не хочет совершить новую.
  - Чудесно, - Лисица вспомнил о Герхарде и совсем помрачнел. - Капитан, я не могу не воспользоваться вашей внезапной благосклонностью. Скажите, что может смягчить мой приговор?
  Фон Рейне не спешил отвечать. Он неторопливо снял перчатку за пальцы, посмотрел на нее, будто видел в первый раз, и лишь после этого заговорил:
  - Прежде всего - документы, которых у вас нет. Большая разница - кого допрашивать: барона или бродягу.
  Йохан усмехнулся. Да, эту строку можно было смело вычеркивать - за последние годы у него был лишь один настоящий документ, где писарь заверял, что такой-то служит в таком-то полку Его Величества Фридриха, да и тот по ненадобности давным-давно был сожжен.
  - Христианское покаяние и смирение, - добавил капитан, - но вы не католик.
  - Бог миловал... Я не хотел вас оскорбить, - спохватился Йохан, но фон Рейне никак не отреагировал на его слова.
  - И, конечно, признание. Но признание признанию рознь, как вы должны понимать.
  Лисица кивнул, раздумывая над словами капитана.
  - Могу ли я признаться лично вам?
  - Разумеется, но без протокола это будет лишь частной беседой.
  - А если я предложу вам, графу или судье денег? - с отчаянием спросил Йохан, вспомнив о почти опустошенном разбойничьем тайнике.
  - Если вы всегда так предлагаете взятки, то, боюсь, что мало кто согласится их принять. На вашем месте я бы поберег золото - с ним легче жить на каторге, а какой приговор вынесут судьи - и с золотом неизвестно. Заручитесь смирением, барон. Кроме врагов, у вас есть и друзья.
  - Друзьям лучше держаться подальше от висельников.
  - Баронесса фон Виссен рассказала мне, что это вы вывели ее из логова разбойников, и что она обязана вам жизнью. Это правда?
  Йохан неохотно кивнул и добавил:
  - Но насчет жизни она погорячилась.
  - Как знать, что могло бы случиться? Не принижайте своих поступков. Эта безрассудная девица намеревается предложить всем вашим судьям себя, в обмен на ваше оправдание.
  - Только этого еще не хватало! - внутреннему взору представилось задорное личико Софии. Она могла замыслить подобное, и как Йохану ни хотелось выйти на свободу, он не желал баронессе такой судьбы. - Пусть фон Бокк отошлет ее на время!
  - Как я понял, она хочет только предложить, без исполнения обязательств, - капитан говорил об этом спокойно, будто повидал и не такое.
  - Отговорите ее от этого. Она милая девочка, но таким поступком сломает себе жизнь.
  Капитан покачал головой: то ли отрицал возможность такого исхода, то ли не собирался больше разговаривать с Софией.
  - Уверен, вам рано отчаиваться, - увел он разговор от баронессы. - Продолжим же допрос.
  Они вернулись к изнывающему от скуки и любопытства писарю, и вновь потекла беседа, унылая и бессмысленная, как лечение геморроя горячим камнем, завернутым в кусок козьей кожи. Теперь Лисица видел, что главный разговор уже произошел, и фон Рейне пришел лишь ради того, чтобы убедиться, кто такой Йохан фон Фризендорф на самом деле. Удивительно было, что София, влюбленная в Уивера, после его поспешного отъезда нисколько не опечалилась, а сразу же принялась действовать, по обыкновению проболтавшись об этом почти первому встречному.
  
  ***
  После дружеского допроса Йохан почти пал духом. Заломило голову, словно кто-то надел на нее тесный обруч, и рана, в которую повязка, наложенная Честером, почти вросла, точно затлела. Вода с вином, которую принес стражник, казалась особо гадкой на вкус, сладковатой до отвращения и не утолявшей жажду, и холод вернулся даже сквозь теплое одеяло, присланное Роксаной. Йохан не мог найти себе места - и сидеть, и лежать было тошно, его зазнобило, и, когда голову заломило сбоку и спереди, остатками угасающего разума он понял, что, кажется, подхватил серьезную лихорадку.
  К жизни его иногда возвращала резкая боль: кто-то перевязывал ему руку, и повязка с отвратительным липким звуком отслаивалась, чтобы теплая кровь вновь потекла из раны. Показалось Йохану или нет, но в ране завелись личинки, и его вырвало желтой пеной, когда он увидел, как они копошатся среди мяса, точно покрытого лаком. Лица редко появлялись в его бреду - чаще других Йохан видел горбоносого печального юношу с большими карими глазами: его губы шевелились, но Лисица не слышал его голоса. Пару раз он видел стражника, и один раз Роксану - был ли то бред или явь, Йохан не знал.
  Однажды лихорадка исчезла, оставив после себя прохладную опустошенность, и вместе с ней ушла хмарь, которая застилала глаза. Каменные стены больше не двоились и не троились, от запахов не тошнило, и Лисица ясно увидел снегиря, сидевшего на окне. Йохан поднял руку - кандалов на ней не было - и провел ладонью по левому плечу. Плечо было на месте, значит, руку он не потерял. Сил подняться не было, как и поворачивать голову, и Йохан глядел в темневший наверху каменный свод.
  Рядом кто-то зашуршал свертком, и запахло печеным тестом, жареной курицей и перцем. Лисица удивился - есть ему совсем не хотелось, и он равнодушно слушал, как его неизвестный товарищ старательно пережевывает пищу. Тот ел неспешно, а после столь же долго обсасывал кости, вытирал ладони о штаны и только потом встал, чтобы подойти к Йохану.
  Еврейский юноша, что виделся в бреду, приподнял ему голову, не глядя в лицо, а затем ткнул в зубы деревянной миской, привычно нажав на челюсть, чтобы открыть. Лисица слабо от него отмахнулся, и тот удивленно посмотрел на него.
  - Пришел в себя, - констатировал юноша. В голосе у него не было ни радости, ни сожаления. - Я думал, помрешь.
  - Вот еще, - язык у Йохана еле шевелился. Он кое-как забрал у юноши миску и выпил из нее сам. Вода была затхлой, но сносной.
  - Ах да, - спохватился юноша заботливо, но выражение лица у него осталось по-прежнему кислым. - Есть еще вино. Я не стал его добавлять в воду. Ты прекрасно пил и без него...
  - Да что ты...
  Юноша зарделся и отвернулся, чтобы достать из-за своего спального места флягу с вином. Он был узкоплеч, изморен и одет в обноски, в которых кое-как угадывались остатки рубашки, камзола и кюлот - оборванные и перепачканные ровно, как и сам владелец. Его большие пальцы были сплющены тисками, и он старался не шевелить ими лишний раз.
  Он неохотно подал Йохану вино, с некоторой опаской, будто ожидал, что Йохан бросится на него из последних сил. Лисица заметил его осторожность и усмехнулся.
  - Я не убийца и не безумец, - сказал он. - Не надо бояться.
  Юноша кивнул, но взгляд у него остался бдительным. Говорил он немного, предпочитая больше слушать, но слова складывал правильно, и Лисица не услышал в его голосе ни акцента, ни исковерканного немецкого, столь характерного для народа Израилева. Может, он и не был евреем, как знать? Бог иной раз шутит с человеческим обликом.
  Имени своего юноша так и не назвал, искусно уклонившись от вопросов, и поведал, что сидит в темнице из-за ложного доноса, где его обвинили в самозванстве и изготовлении фальшивых талеров, хотя ни в том, ни в другом он не был повинен. Он обиняком заводил разговоры о побеге, но Йохан не отвечал ему; Лисица не доверял случайному сидельцу, тот мог вызнавать о его прошлом, чтобы потом рассказать кому не следует.
  Ближе к вечеру принесли еду от Диджле и от баронессы, и товарищ по несчастью несмело поглядывал на них, мягко намекая, что их съедят крысы, если оставить их просто так. Йохану есть не хотелось, хотя живот у него прилип к ребрам, а в теле чувствовалась легкость, и он разрешил юноше развернуть свертки и угоститься - в конце концов, тот наверняка так и делал, пока был невольной сиделкой, и Йохан был обязан ему уходом.
  - Тебя очень ждут на свободе... - полувопросительно сказал юноша, утерев узкой рукой масленый рот. Он глядел на Лисицу из тени, и глаза его блестели не хуже жирных губ.
  - Да? Какой сегодня день?
  - День? - юноша удивился вопросу, но ответил: - Постная среда, если я верно помню католические обычаи.
  'Значит, он все-таки иудей', - решил Йохан, но вслух сказал совсем другое:
  - А месяц?
  - Середина февраля, - тот пожал плечами. - Ты долго болел. Местный коновал хотел отрезать тебе руку. Может, лучше бы и отрезали - на пытках ты бы имел снисхождение.
  Лисица провел рукой по спутанным волосам и бороде. Они слиплись от грязи и, кажется, он все-таки подхватил вшей.
  - Значит, прошел месяц... - удивительное дело, что Роксана не забыла его за это время. - Интересно, остались ли у меня деньги?
  - Деньги? - юноша беспокойно облизал потрескавшиеся губы. - Твоя любовница отдает их стражникам.
  - Почему же ты тогда так беспокоишься?
  - Это после пыток, - сказал тот тихо. - Ты еще узнаешь, что это такое.
  Он обхватил колени.
  - Но лучше не знать, - с неожиданной тоской добавил юноша. - Особенно невинному.
  В наступившем молчании стало слышно, как вдалеке гремят сапоги, и из-за окна донесся приказ: 'На плечо!'
  - Твоя женщина ждет тебя, - сказал невольный товарищ. - На твоем месте я бы убежал опять. У тебя хорошо получается.
  Лисица не ответил, и тогда юноша опустился на колени и быстро пополз к нему. Он обнял Йохана одной рукой, словно давно потерянного брата, и жарко зашептал ему в ухо, прижимаясь всем телом.
  - Если ты решишь убежать, возьми меня с собой. Я не фальшивомонетчик, но я могу притвориться твоим слугой, братом, сестрой - кем угодно! Ты - хороший человек, я вижу это по твоему лицу, и я сойду с ума, если останусь дольше в этих мрачных застенках! Я могу быть полезен, - добавил он после паузы, когда Йохан вновь промолчал. - У меня есть нужные связи в Европе.
  - Я не собираюсь никуда бежать.
  Узкая ладонь мазнула его по лицу, и Йохан фыркнул.
  - Да, да... - все так же тихо признался юноша. - Конечно, все верят, что ты будешь покорно ждать дознания. Я никому не скажу. Но возьми меня с собой!
  Он грустно, по-птичьи, протараторил длинную французскую фразу, и в его голосе послышались высокомерные нотки, чем-то знакомые Лисице. Он приподнял голову, чтобы получше рассмотреть сокамерника, но в коридоре послышались шаги, и вскоре в замке заскрежетал ключ. Юноша отпрянул от него, и Йохану стало легче дышать, словно эти жаркие, кислые объятия давили на него каменным грузом.
  - Эй, Фукс! - окликнул его стражник от двери. - Ты там не сдох?
  - Нет, господин, - угодливо заметил юноша из полумрака. - Ему стало получше, и он пришел в себя.
  Лисица стиснул зубы. Ну и тип! Только что стращал пытками и обещал помощь, и тут же выдал стражнику с потрохами. Он встретился взглядом с темными ясными глазами сокамерника и засомневался, что тот сделал это с умыслом.
  - Тогда пусть ползет сюда! К нему опять та баба... - стражник присовокупил к этому ругательство. Йохан хмуро уставился в его сторону, но сердце радостно екнуло и замерло. Неужели вновь пришла Роксана?
  Он кое-как поднялся и пригладил волосы здоровой рукой, хотя глупей жеста было не придумать. Женщина не заходила внутрь, и Лисица, хватаясь за стену, дошел до двери. Да, так он добежит из камеры далеко, аж до самого конца коридора за целую ночь... Йохан усмехнулся собственной слабости, хотя она раздражала так же, как тупое нытье в ране, и наконец-то взглянул на гостью, чтобы потерять дар речи.
  В дрожащем свете фонаря перед ним стояла горбунья. В новых туфельках, в чистом, недавно выстиранном платье - она ежилась от прохлады, но плаща не надевала, комкая толстое сукно в руках. Недобрая улыбка появилась у нее на губах, и она окинула Йохана цепким взглядом.
  Молчание длилось долго, пока горбунья, наконец, не разомкнула тонкие губы.
  - Плохо выглядишь, - с пренебрежением заметила она.
  Йохан привалился к холодной решетке здоровым плечом.
  - Что тебе надо? - спросил он. Добра от горбуньи ждать не стоило.
  Та дернула плечом.
  - Думала, сдох ты или нет. Носишь ли бабское платье.
  - Как видишь, нет.
  - Оно тебе больше подходит, чем штаны, - выпалила та, и Лисице показалось, что на ее щеках появились красные пятна. Он пожал плечом, и равнодушие взбесило девицу.
  - Тебя повесят, обманщик, - она сделала шаг к нему, и Йохан заметил, что она тщательно накрасилась, а красные пятна были всего лишь румянцем. - Ты - вор, самозванец и грабитель! И никакая богатая девка тебя не спасет и не выкупит!
  - Допустим.
  - И ты не боишься? - горбунья уставилась на него широко раскрытыми глазами. Стражник громко зевнул у нее за спиной, но она не обернулась.
  - Нет.
  - Врешь! - она качнулась вперед и почти прижалась к нему, как в ту давнюю ночь у старого камня. Горбунья требовательно заглядывала в его глаза, но, кажется, ничего там не видела, кроме отблесков огня. - Ты не можешь не бояться! Ты погубил моего брата...
  - Он сам погубил себя. Да и ты... - Йохан красноречиво промолчал о ее желании ограбить его и убежать, однако девица поняла его и уперлась зажатым в руках плащом ему в грудь.
  - Я уже получила свое, - губы у нее задергались, но горбунья усилием воли не заплакала. - Из-за тебя!
  Лисица вздохнул. Его замутило от запаха миртовых духов - девица вылила на себя половину флакона, не меньше, и вкупе с тюремными ароматами казалось, что она вышла из вонючего лисятника. Анна-Мария когда-то любила эссенцию мирта, доставшуюся ей еще от матери, но, в отличие от горбуньи, она легко проводила пальцем с капелькой духов за ушами и по запястьям, чтобы не раздражать отца, который жаловался на головную боль от резких запахов.
  - Но я, я могу помочь тебе, - неразборчиво и тихо сказала девица в складки своего плаща.
  - Что? - от неожиданности переспросил Йохан.
  - Что слышал.
  Она подняла взгляд на него. В нем застыл вызов, и маленькое, треугольное личико казалось почти красивым в полумраке.
  - Я могу не свидетельствовать против тебя, - на одном дыхании, почти беззвучно прошептала горбунья. - Отдать деньги этому знатному трусу, чтобы забрал показания. Уговорить брата. Тогда тебя выпустят.
  - Зачем тебе? - Лисица дотронулся до края ее чепчика, и она подалась навстречу его руке.
  - За это ты на мне женишься.
  Йохан отвел руку.
  - Нет.
  Теперь она покраснела по-настоящему, и белая краска, которую девица не наложила у ушей и около линии волос, точно обернулась маской на потемневшей коже.
  - Ты хотел жениться на той... - горбунья грязно выругалась, и Йохан сжал кулак. - Чем я хуже нее? Только тем, что у нее прямая спина, а у меня нет? Она подохла! Пусть лежит стрункой в гробу, где ей самое место!
  - У нее было доброе сердце, - сказал Йохан. - И в этом ты ее хуже.
  - Ах, доброе сердце! - обиженная девица не сдержала своего возмущения и с застарелой злобой выплеснула на покойницу еще один ушат помоев, пока Лисица не пошатнулся и не схватил ее за плечо. - Все шлюхи добрые! - припечатала она.
  - Она не была шлюхой.
  - Еще какой, - окрысилась горбунья. Она опять стала жалкой и несчастной. - Хвасталась будущей свадьбой и новой жизнью, раскладывала платьица для твоего ублюдка! Еще смела утешать меня, что я найду себе мужа, дрянь! Как я мечтала, чтобы она померла в мучениях, и как я радовалась, когда увидела страх в ее глазах...
  Ее зубы лязгнули, когда Йохан тряхнул ее; косынка на ее груди треснула, и стражник, очнувшись от дремы, кинулся к нему.
  - Э, ты! - воскликнул он, замахиваясь кулаком. - Отпусти ее.
  Лисица нехотя разжал пальцы. Горбунья была убийцей. Заблудшая, черствая душа, не знавшая доброты. Хотелось раздавить эту змею - за все. Но одновременно получалось, что он сам был виноват, и невозможно было с этим смириться.
  - Пошла вон, - выдавил он. В горле стоял ком гнева, сбивавший дыхание.
  - Я увижу тебя в петле! - взвизгнула горбунья. Злые слезы текли по ее щекам, и она вытирала их кулаком, не стесняясь стражника. - Ты будешь гореть в аду!
  Под ее крики стражник запер Йохана в камере. Не было сил противиться, и Лисица не протестовал, когда юноша обеспокоенно засуетился вокруг него, движимый то ли милосердием, то ли любопытством. На его осторожные вопросы Йохан не отвечал, и вскоре опять заснул тревожным сном. Проснулся он аккурат ко времени допроса, но дознание и пытки теперь его не пугали. Йохан был готов повиниться во всем, но никто не смог бы снять с души тяжесть - Анну-Марию не вернуть, и не вернуть тот миг, когда он встретил ее у речушки. Если бы вновь могло повториться то светлое утро, казавшееся из застенков кусочком рая, то Лисица прогнал бы ее последними словами, лишь бы она осталась жива. Его сокамерник втихаря жевал, сидя в углу, и отвратительно пахло сыром.
  Йохан глядел, как он подбирает крошки, упавшие на колени, жадно, мелкими движениями, словно ждет, что у него отберут еду. Стражник заскрежетал ключом в дверях, и юноша вытянул шею, повернув в ту сторону белеющее в полумраке лицо.
  - Эй, князь! Русский, - дверь открылась на щелку, и оттуда просунулся край свертка. - Бери паек для барона, кошерный князь.
  Юноша подскочил на месте и поднялся, униженно благодаря стражника и кланяясь. Он схватил сверток и прижал его к груди; Лисица пристально глядел ему в спину - по этому обращению он внезапно понял, кто делит с ним кров и еду.
  - Я бы не узнал тебя, - хрипло со сна сказал он. Вяземский обернулся к нему и молча встал на колени.
  - Не таи зла, - попросил он кротко и опасливо протянул в сторону Йохана пищу. - Я был неправ в нашу последнюю встречу... Но и ты хотел меня убить, а я не выдал твоих намерений.
  Лисица сел. Андрей Павлович тревожно глядел на него, склонив голову на плечо.
  - Я преданно ухаживал за тобой, - вкрадчиво шепнул он. - Если б я хранил ненависть, разве помогал бы тебе в болезни?
  Йохан молча махнул рукой: не беспокойся, мол. Он не чувствовал той злобы к князю, как в день смерти Анны-Марии, да тот и оказался в этом невинным, хоть и был шантажистом и мерзавцем. Андрей Павлович подполз к нему на коленях и в темноте поймал его ладонь, чтобы поцеловать, не побрезговав грязью.
  - Будем друзьями? - спросил он настойчиво. - Клянусь, я буду верен тебе. Знатные люди должны держаться вместе в час беды.
  Ответить Йохан не успел; за ним пришли, чтобы вести на допрос.
  
  ***
  
  Снаружи было теплей, и запах свежей земли и талого снега пробивался даже сюда, за каменные стены замка, полностью перебив аромат ржавого железа и пота. Ни капитан, ни Мароци не явились на дознание, и Йохана встретил озабоченный палач и его помощники. Дыбу они собирали долго, уныло ругая инструкции, предписывавшие использовать только специальный инвентарь для пыток, потому что никак не могли найти нужный крюк; долго расковывали Лисице кандалы. Йохан глядел на них с отстраненным интересом: если забыть, зачем им дыба, то суета казалась даже забавной. Он знал, что не выдержит этой пытки, и палач это знал, многозначительно поглядывая на его руку. На столе лежал приказ с размашистой подписью графа Бабенберга; должно быть, тому надоело ждать.
  Лисица не противился, пока ему связывали руки за спиной особым узлом, не шевелился, пока цепляли крюк. Палач быстро оттарабанил положенное вступление и равнодушно спросил, считает ли человек по имени Йохан фон Фризендорф, он же Иоганн Фукс, себя виновным. Йохан бесшабашно мотнул головой, и помощники, перекрестившись, взялись за колесо. В глазах потемнело от боли, когда Лисицу приподняло над полом, и руки чуть не вышли из суставов. Его опустили, и палач скучно зачитал пункты обвинения - и Йохан затряс головой: нет, нет и нет, ничего не делал, не намеревался, почитал закон. Во рту стоял привкус железа, он прокусил себе губу. Боль в плечах затаилась.
  Палач вздернул его дважды, всякий раз увеличивая время пытки, и запястья, и плечи загорелись огнем. Милостивая императрица позаботилась о том, чтобы верхняя веревка не соскальзывала и не драла кожу, но попробовала бы она свою пытку сама!
  На третий раз, пока Йохан болтался на дыбе, только повторяя вечное 'нет' даже на вопрос, как его зовут, повеяло свежим ветром, и натяг веревки чуть ослаб
  - Отпустите этого человека! - послышался знакомый и веселый голос с английским акцентом, и Лисица приоткрыл слезившиеся глаза. - Нет такого закона, чтобы пытать благородного иноземца.
  - У меня есть приказ! - возмутился палач. Слова Уивера на него не подействовали, и он скрестил руки на груди.
  - А у него есть документы, - воскликнул англичанин, и под носом у палача оказалась стопка бумаг. Йохан жмурился от боли.
  - Плевал я на его документы, - уже не так уверенно сказал палач. - Мне дело надо делать. За него платят. Господин граф будут недовольны.
  - Я уже был у вашего графа Как-Мне-Все-Осточертело, - заявил Честер. 'Его не так зовут', - застенчиво пробасил один из помощников, и Уивер бросил в ту сторону уничижительный взгляд. Он вытащил еще одно письмо и положил его поверх стопки. Палач вцепился в него, как пес в кость, жадно всматриваясь в текст.
  - Ну хорошо, - наконец сказал он. - Тут написано, что пытки можно прекратить. Но нигде не написано, что я должен его отпустить. Вдруг это письмо поддельное?
  Пока они пререкались, Йохан замычал, не в силах выдержать муки, и Честер, оставив бумаги в руках у палача, подскочил к колесу и самолично повернул его. Застенчивый бас в полосатых моряцких штанах попятился и споткнулся о гирю у стены.
  - Что вы стоите? - спросил у помощников Уивер. - Освобождайте моего друга!
  Руки у Лисицы задеревенели, и каждое движение плечами отдавалось во всем теле. Он молчал, не в силах найти слов благодарности.
  - Я думал, ты уехал, - кое-как процедил он наконец. Его освободили от веревок, и Йохан поморщился.
  - Я уезжал. По срочным делам, - охотно подтвердил Уивер и подмигнул Лисице. - Но как я мог тебя оставить и не вернуться?
  'Большинство из тех, кого я знал, поступили бы так с легкой душой', - подумал Йохан, но вслух ничего не сказал. Честер помог ему встать и опять повернулся к палачу.
  - Безрассудство пытать знатных людей, - наставительно сказал он, и Йохан взглянул на него. Откуда он достал документы? И что за документы там были?
  - Знаю, - палач прочистил нос пальцами и почесал подбородок. Он с отвращением смотрел на документы, словно желал им сгинуть прочь, а затем неумело поклонился - не пристало палачу гнуть спину даже перед господами; топор да петля рассудят все и поставят точку в приговоре.
  - Но господин барон все равно проследует в тюрьму. У меня дети малые, - совсем другим тоном добавил он. - Отпущу вас, а меня с хлебного места попрут, а в этой глуши попробуй найди другую службу, чтобы платили хорошо, да еду приносили.
  - Господину барону все равно на ваше место, - отрезал Честер. - Раньше надо было думать. Отдайте бумаги, живо!
  Недовольно ворча, палач протянул ему документы и письма, и Честер спрятал их за пазуху.
  - Я провожу господина барона, - заявил он.
  - Только с солдатами, - встрепенулся палач, и его маленькие глазки подозрительно оглядели Уивера с ног до головы. - И с моими помощниками.
  - Большая свита господину барону привычней, - наставительно сказал Честер. 'Господин барон' почти повис на нем, лишившись каких бы то ни было сил, и наверняка представлял собой жалкое зрелище. Лисица уже не мог удивляться и лишь только принимал суровый вид, когда смотрел на своих мучителей.
  Они вышли из пыточной. Честер заботливо поддерживал друга, приговаривая: 'Знаю я их, они б после пыток тебя выволокли наружу за руки! Вовремя я явился', и Йохан кивал ему в ответ.
  - Откуда ты взял бумаги? - тихо спросил он прямо в ухо Уиверу.
  - Там, где ты их забыл, - ничуть не стесняясь посторонних, ответил Честер. - Меньше надо влюбляться в прекрасных дам!
  Йохан мотнул головой, но уточнять не стал. Где он мог забыть документы, которых у него не было? У какой еще женщины?
  Уивер довел его до подземелья, властно подгоняя солдат, чтобы не мешкали. Внутри их ждал Вяземский, прислушиваясь к суматохе снаружи. Он отскочил, как только заскрежетал замок и потерял дар речи, когда увидел, с какой помпой и как осторожно заводят внутрь его товарища по несчастью. На лбу у князя выступила испарина, и кончик тонкого носа дернулся, как у собаки, взявшей след; Андрей Павлович принялся помогать Уиверу и даже услужливо уступил свое спальное место: нагретое, мягкое и сухое. Честер велел солдатам принести фонарь вместо огарка свечи, мерцавшего на каменном выступе стены, и, пока Вяземский держал его, послушно подсвечивая нужные места, англичанин осматривал раны Йохана. Он неодобрительно качал головой, и обычная веселость исчезла из его голоса, сменившись озабоченностью.
  Честер задержался надолго, не обращая внимания на солдат, которые изредка робко напоминали, что господину доктору пора бы пойти прочь отсюда. Он сам заботливо покормил протестующего Йохана, оставив оскорбленному Андрею Павловичу третью часть принесенной еды, напоил заключенных вином, не преминув выпить несколько больших глотков сам, и только после этого заявил пришедшему Мароци, что он, Честер, исполняет свой долг, в то время, как лейтенант играет с огнем и вместо повышения может получить разжалование. Против обыкновения Мароци ему не возразил, но так хищно взглянул на заключенных, что Уивер быстро добавил, что их судьба сейчас полностью зависит от графа, и коль что случится, то подозрение падет на лейтенанта. Тот медленно кивнул, но сдаваться, если судить по необычно задумчивому виду, не собирался.
  - Не говори Герхарду ничего о письмах, пока я не вышел отсюда, - шепнул Честеру на ухо Лисица, и Уивер крепко пожал ему ладонь: 'не скажу'.
  Когда он ушел в сопровождении лейтенанта, Андрей Павлович подполз к Йохану ближе и лег рядом, повернувшись на бок, не подавая виду, что солома колется.
  - Неужели тебя выпускают? - с тоской спросил он. - Ты не подумай, я этому очень рад. Невинным не место в тюрьме.
  - Помню, как ты желал мне в ней помереть, - ответил Лисица. Иной Вяземский предстал его взору: тот разгоряченный и веселый от битвы князь, что пытался заколоть безоружного.
  - Я ошибался, - со вздохом признался тот. - Мне рассказывали о тебе много плохого. Что ты самозванец, человек, который приехал шантажировать сюда людей благородных. Что ты подделываешь документы, и, поверь, твое явление в кофейне, пока я наслаждался чтением стихов, было последней каплей, чтоб я поверил!
  Вяземский говорил гладко, но Йохан лишь хмыкнул в ответ на его тираду.
  - Не веришь? - тихонько спросил тот, так безнадежно, так искренне, что иная девица бы расплакалась на этих словах. - Послушай же: меня посадил сюда мой собственный слуга, который был в сговоре с теми негодяями.
  - Ты попал в тюрьму вместе со мной.
  - Это да, - кивнул Андрей Павлович. - Но я бы вышел из нее в тот же день, как очнулся; я - русский князь! Мой слуга подделал письма, в которых ко мне обращались, как к преступнику; он украл все мои деньги; он уехал, как трусливый зайчонок, и мне некого даже выпороть, когда я выйду из тюрьмы!
  - А документы? - с подвохом спросил Йохан, но Вяземский был готов ответить.
  - Увы, он забрал и их, - Андрей Павлович поникнул, но тут же встрепенулся и положил холодную ладонь Йохану на щеку.
  - Зачем ты мне все это рассказываешь?
  - Я умею быть благодарным. Помоги мне выбраться отсюда, - Вяземский пытливо заглянул Йохану в лицо, будто хотел найти ответ. - А я помогу тебе на свободе. Любые планы. Любые документы. Любое общество. Деньги и женщины.
  - Ты щедр на посулы...
  - Я виноват перед тобой, - горячечно зашептал Андрей Павлович, но руку все-таки убрал, - но теперь я вижу силу настоящей дружбы: ты поступил, как один из древних героев, спас своего друга, а он вернулся за тобой... Я поистине восхищаюсь столь редкой в наши дни привязанностью... Я простил тебя за то, что ты хотел убить меня...
  Он говорил еще много и пылко, но Йохан уже не слушал его. Вяземский был искренен по меньшей мере в одном, он желал выйти из застенок. Остальные слова казались ненужной шелухой.
  - Ты даже не спрашиваешь, отчего я хотел тебя убить, - невежливо прервал он восторги князя.
  - Ты был пьян, - без запинки ответил тот. - И разве сейчас, после моих жертв, поднимется ли у тебя рука забрать мою жизнь? А останься я здесь - я скоро подхвачу чахотку... Мои добрые предки страдали этой жуткой хворью.
  Йохан вздохнул. Истинная губительница Анны-Марии осталась на свободе, живой и здоровой. Она ходила по земле и чувствовала себя ее хозяйкой, но Лисице уже не хотелось мстить - жизнь то сделает много страшней и болезненней.
  - Я подумаю, у кого можно замолвить за тебя словечко, - уклончиво пообещал он. Андрей Павлович покраснел.
  - Но вначале мне самому нужно выйти отсюда, - добавил Йохан.
  - Да-да, - закивал Вяземский. Он был доволен подобным исходом и весь оставшийся день преданно ухаживал за Йоханом, словно верная камеристка пыталась заслужить расположение своей госпожи. Лисица думал о том вечере, когда князь принял у себя шантажиста, и о его странных отношениях со слугой, и всякий раз Андрей Павлович точно улавливал его мысли и тогда становился особенно покорен и услужлив. Он был темной лошадкой, и как знать - рассказывал ли он о себе правду?
  Йохана выпустили без лишней суеты на следующий день. Тюремщики были так добры, что помогли ему остричь бороду, вымыться и переодеться, прежде чем он покинет гостеприимные стены. Лисица даже подумал побриться налысо, чтобы вывести вшей, но ему щедро намазали голову дегтем, и несколько часов он благоухал чуть выносимей, чем человек, провалившийся в выгребную яму с головой. Противный, душащий запах так и не выветрился до конца, и один из солдат, посмеиваясь, заявил, что подобную пытку придется повторять каждый день в течение недели. Пытка-то пыткой, но скорее она станет такой для окружающих.
  Во дворе замка его ждал верный осман. С собой Диджле принес чистый камзол, плащ и старые сапоги и с глубоким поклоном вручил их Лисице. Неприхотливый осман поморщился, когда почуял запах, исходивший от хозяина волнами, и еще больше - от холопского усердия солдат, желавших теперь угодить господину барону. Йохан принял шляпу из рук Диджле и помедлил, прежде чем надеть ее. Удивительное дело: как постоянны вещи, если сравнить их с человеческой судьбой!
  - Я рад видеть тебя на свободе. Закон оказался законом, - почтительно заметил осман и приложил руку к сердцу.
  - Скорее, его исполнители утомились хаосом, - возразил Йохан. - Но если бы не англичанин, я бы не вышел так быстро.
  - О! - Диджле потупился и нахмурился. - Сей порочный человек вчера приходил ко мне. С вином и служанкой, которую он совратил с истинного пути.
  - Да? - с любопытством спросил Йохан. - Как это ты успел понять? Неужели они при тебе...
  - Нет! - уши у Диджле запылали. - Он пытался оставить мне денег. А служанка вопрошала о твоих вещах.
  - О моих вещах?
  - Какие у тебя есть.
  Лисица с трудом почесал подбородок и застегнул плащ - с неба посыпался мелкий снег, и низкое небо совсем потемнело. Должно быть, Герхард на этот раз подослал Камилу... Хотя зачем, если он мог допросить Уивера?
  - А потом английский пес выпил все вино, съел ужин и лег в мою постель, - с негодованием продолжил осман. - Я хотел выгнать. А он говорит, что ты обменялся с ним клятвой дружбы и негоже в такую ночь выгонять преследуемого путника.
  - Преследуемого?
  Диджле кивнул.
  - За ним гналась порочная женщина. Он так сказал.
  - А служанка?
  - А служанка сказала мне о ведьминых слезах и дала денег. А потом ушла. Англичанин хотел остановить ее, но он брал ее за руку. Тогда я показал ему кинжал - при мне он никого обижать не будет.
  - Насыщенная у тебя жизнь, - пробормотал Йохан, раздумывая, что означают 'ведьмины слезы', и осман понурился. - Что ж, тогда пойдем к тебе.
  - Я не смогу встретить тебя, как подобает, - неохотно пробормотал Диджле, не поднимая глаз от земли. Лисица подумал, что он опять упадет на колени, как раньше, но осман остался стоять. - У меня нет ни кофе, ни праздничных яств. Моя... - он помолчал, мучительно вскинув брови, видно вспоминал нужное слово, да так и не вспомнил, - одасы, которую дал мне хозяин мейханы, бедна. И английский пес все еще спал, когда пришли за тобой. Я думал вернуть ему его книги. Но не стал этого делать. Без тебя.
  - Ты не мог встретить меня лучше, чем уже встретил, - Йохан отвернулся от ветра. Никакие слова не могли бы выразить его благодарность, и пока он подбирал их внутри себя, все они казались пустыми и безличными.
  Диджле вздохнул.
  - Аллах мудр, - сказал он. - И все закончилось добром.
  Йохан покачал головой: он не был уверен, что все закончилось.
  У ворот их догнал растрепанный плотный солдат со шпагой в руке. Он упал на одно колено перед Йоханом и вручил ему оружие, моля о прощении за забывчивость. Шпага принадлежала Вяземскому, но Лисица не мог вставить и слова, пока подвыпивший тюремщик многословно извинялся. По его распаренному, красному лицу текли слезы, словно вместо креста он на шее носил разрезанную луковицу. Йохан принял у него шпагу, и солдат встал навытяжку. Удивительно, но все, кто стал свидетелем этой неловкой сцены, отнеслись к ней до полусмерти серьезно, и когда Лисица перехватывал их взгляды, солдаты отдавали ему честь, пожирая взглядом так, будто он был, по меньшей мере, урожденным принцем. Привычным жестом Йохан дотронулся до пустого кармана, пожелав вознаградить услужливость, а затем, помедлив от неловкости, высокомерно указал солдату идти прочь.
  - Они словно принимают меня за императора инкогнито, - пробормотал он. Похоже, Уивер вчера наделал переполоху. Черт знает чего англичанин мог им наговорить!
  Площадь перед замком сегодня была почти безлюдна; лишь с краю ее хмурые, серые крестьяне паковали товар в короба, ругаясь вполголоса; с другой стороны - по грязи бродила босая влашская девочка, искавшая среди соломы конские шары. Она ссыпала их в большую холщовую сумку на животе и бессознательным жестом расчесывала руки; ее темные, беспокойные глаза казались беззащитными - у девчонки не было ресниц из-за парши. Йохан остановился и пристально поглядел на нее. Девчонка испуганно съежилась и попятилась, придерживая свой неаппетитный скарб; она и не доверяла знатному господину, и пыталась приластиться в надежде на подачку. Тоже человек - но что ей доводилось видеть в своей жизни? Побои, грязь и нищету, и лишь из-за рождения; и из-за рождения же она наверняка принимала это как должное. Еще полгода назад такие мысли не пришли бы Лисице в голову; предопределенность Божьего пути не требовала критики и раздумий, но теперь - после встречи с Роксаной, смерти Анны-Марии, - в его душе точно треснул камень прежних убеждений и поселилось сомнение. Девчонка отвернулась, стесняясь его взгляда, и дала деру.
  - У тебя глаза переменились, - сказал Диджле, точно подслушал его мысли.
  - Так не бывает.
  Осман неохотно наклонил голову, будто вынужденно согласился, но промолчал.
  У кофейни навытяжку стоял старик в темном плаще, видно, из бывших солдат. Когда они подошли к нему, он точно ожил, поклонился и сжато обронил, что господина Йохана фон Фризендорфа желает видеть сам капитан фон Рейне и что он ждет его наверху, в одной из комнат. Лисица поморщился. Он бы предпочел спокойно отдохнуть среди чистоты и тишины, но вряд ли его оставят в покое и в темном чулане Диджле. Слуга отворил перед ними дверь, и Йохан вновь почувствовал себя королевской особой: когда он вошел, завсегдатаи кофейни обернулись к нему, и все разговоры точно застыли на полуслове. Грянуло троекратное 'ура', перемешанное с 'виват' и унгарским 'эльен', но приветственные возгласы ничуть не польстили и не порадовали. Осман точно почувствовал настроение названного брата и нарочито выступил вперед, положив руку на рукоять ножа, чтобы охладить толпу. Йохан с трудом поднял одеревенвшую руку, и поднявшиеся было зеваки сели назад, на свои места.
  - Я очень польщен, - сказал он, покривив душой. - Хозяин! Всем по кружке вина за мой счет!
  Диджле шумно выдохнул сквозь зубы. Когда они поднялись по лестнице, осман неодобрительно покачал головой, но опять промолчал, словно лишился той части души, что заставляла его настаивать на праведности.
  К счастью, капитан ждал Йохана не в той комнате, где произошло свидание с главарем разбойников, и не в той, где Вяземский с подельником подслушивали его разговор. Он встал, чтобы поприветствовать гостя, и Лисица с удивлением увидел за столом цыганку, разодетую, причесанную и накрашенную, как придворная дама. Та держалась неестественно прямо и скованно, точно каждое движение причиняло ей муки, и спрятала руку в юбках, когда Йохан хотел было взять ее ладонь для поцелуя. Сейчас она нисколько не была похожа на ту решительную женщину, которая увела погоню по ложному следу, наоборот, она будто даже стала меньше ростом, съежилась в платье, беззащитная, неуверенная в себе, как дикий зверь, которого неожиданно принесли в дом.
  - Трудно было не услышать, как вы вошли, - заметил фон Рейне, когда они сели, и Диджле, как верный пес, встал за плечом названного брата. Капитан тоже переменился, словно сбросил ледяную маску. - Люди только и говорят о вас и о вашем побеге. После возвращения вашего друга - втройне. Не всякий раз бродяга оказывается бароном, потом проходимцем, а потом вновь бароном, с рекомендательными письмами от известных людей Империи.
  Он говорил без улыбки, но в каждом его слове таился особый подтекст - или же он мерещился Йохану, - недоверие и предупреждение.
  - Жизнь поворачивается иной раз так, что любой плут из романа позавидует ее выдумкам, - двусмысленно ответил Лисица. - Но не удобней ли нам было бы беседовать у вас дома или в тюрьме?
  - Я пытаюсь приучать Чаргэн к европейским обычаям, чтобы она не чуралась чужих мест и незнакомых людей, - прямо сказал капитан, и цыганка вздрогнула, услышав свое имя. Она подняла взгляд на фон Рейне, но тут же будто устыдилась своей смелости. - Я собираюсь жениться на ней. А что до тюрьмы... Я подал в отставку, и у меня нет охоты лишний раз присутствовать в Замке.
  Йохан приподнял бровь.
  - Нет, дело не в вас, - сказал фон Рейне, угадав невысказанный вопрос. - Точней, не только в вас, барон. Мне предложили хорошее место неподалеку от моих родных краев, в Форарльберге, и я не стал отказываться. Пожалуй, я по горло сыт здешними горами и обычаями.
  - Понимаю.
  Послышался почтительный стук, и Диджле с разрешения капитана отворил дверь. Слуга отдал ему поднос с кофе на троих, и осман споро накрыл на стол, не хуже заправской служанки, пока Чаргэн маялась, не зная, куда деть руки. Нужна была недюжинная смелость, чтобы жениться и ввести в свет цыганку, которая большую часть своей жизни провела в таборе - неграмотную, не знавшую ничего за пределами своих гор. Наверняка и это было причиной, почему фон Рейне предпочел уехать - здесь никто бы не принял его жену, зная о ее прошлом, а, значит, и будущих детей.
  Капитан положил на стол сверток, перетянутый веревкой.
  - Ваши письма, - сказал он. - Я надеюсь, что вы сдержите наш уговор. Это первое.
  Йохан не без труда распустил узел: коробка была на месте, письма - на первый взгляд - тоже. Он не знал, сколько их было изначально, и те ли это бумаги, что нужны Герхарду, но, в конце концов, это уже не его тревога.
  - Учтите, что бывший хозяин заявил о том, что их украли, - заметил фон Рейне, глядя, как Йохан перебирает письма. - Он не обвинил лично вас; но подозрение на вас лежит, как и на бывшем секретаре Шварце.
  - Что с ним стало?
  Чаргэн с непроницаемым лицом взялась за чашку с кофе. Держала она ее как должно, но очень беспокоилась, и капитан ласково кивнул своей невесте.
  - Найти его не удалось, и я этому не удивлен. Если несколько лет он дурил все общество двойной жизнью, то скрыться под чужим именем ему не составляло труда. Он мог справить себе любые документы и столь же виртуозно притвориться иным человеком. Кто знает, как его зовут на самом деле и откуда он родом!.. Думаю, что он и сам позабыл об этом - но сколотить отряд головорезов и наживаться на перекупке краденого в этих диких краях, смог бы не каждый. Боюсь, что он один из тех влахов-сирот, которые смогли получить хорошее образование и воспитание после войны - за счет казны или благодетелей; некоторые из них болеют сердцем за свой народ, но болезнь эта мучительна для прочих. Мне удалось узнать, что кое-какими деньгами он помогал крепостным крестьянам, чтобы они могли выплатить оброк в казну, и искал среди их детей самых умных и сообразительных, чтобы послать их в школу.
  - Так что же, выходит, что образование - зло? - спросил Йохан. Он и не подозревал в Шварце такой неожиданной стороны.
  - Почему же? - вопросом на вопрос ответил капитан. - Не просвещение - зло. Некоторые люди, вкусившие его, не ведают, как применить знания сообразно морали. Они не знают, что есть хорошо и что есть плохо, и к самым лучшим целям идут кривыми тропами.
  - Грешники, - проворчал вполголоса Диджле из-за спины Йохана. - Аллах проклянет их.
  Фон Рейне взглянул на него, но не возразил.
  - Надеюсь, он получит сполна, - Йохан глядел на взбитые сливки, плавающие на поверхности кофе. Боль от пытки, ушедшая было после ночи отдыха, вновь давала о себе знать, и Лисице захотелось лечь и вытянуть ноги. Как ему повезло со внезапным появлением друга! Он остался жив, не искалечен и в полном разуме.
  - Как знать, - ответил капитан. - Подумайте лучше о себе, барон. Вам повезло избежать опасностей и передряг; будь кто другой на вашем месте, он был бы двадцать раз мертв или казнен. Если у вас есть хоть толика здравого смысла, то вы оставите прежнее занятие.
  Они померялись взглядами - Чаргэн и Диджле вряд ли поняли, что подразумевал фон Рейне, но Йохан уловил его предупреждение. Сейчас они беседуют на равных, но может статься так, что капитану опять придется судить его, и в следующий раз он не будет так милостив.
  - Я получил хороший урок.
  - Тогда, думаю, пришло время назвать вторую причину, что привела меня сюда. Я настоятельно советую вам уехать как можно быстрей. Ваш друг придумал самую немыслимую из всех причин вашего появления здесь, которая только пришла ему в голову. Он назвал вас имперским ревизором из Тайной Канцелярии, которого прислали сюда для проверки.
  Йохан чуть не подавился кофе.
  - Полагаю, теперь вас будут подкупать, - продолжил капитан, - а кое-кто, вероятно, захочет от вас избавиться. Или использовать в своих целях. Не стоит плодить неразберихи и хаоса - такая ложь может плохо закончиться, стоит тому же Бабенбергу написать в Вену. Ваш друг был так убедителен, что даже я засомневался в вашей легенде.
  - Но не поверили.
  - Именно так.
  Лисица еле подавил вздох. Да, если бы ему пришла такая идея перед приездом сюда и было бы достаточно денег, заваруха вышла бы куда как серьезней и веселей!
  - Чин капитана от Ее Императорского Величества может получить лейтенант Мароци, - добавил капитан. - Помните об этом и берегитесь.
  - Но почему вы предупреждаете меня, капитан? - этот вопрос беспокоил Йохана. Он ждал ловушки отовсюду, и капитан, несмотря на всю свою искренность, был себе на уме.
  Фон Рейне улыбнулся, и сухость в его голосе наконец-то исчезла.
  - Я старше вас и успел послужить покойному императору на поле битвы. Та война, что охватила Европу и колонии, всколыхнула людскую мерзость. С тех пор Бог наложил на меня проклятье - я хорошо вижу человеческие недостатки и пороки. Однако и людей путных тоже научился различать. Если вы не соскользнете назад, в ту клоаку, из которой явились сюда, то сможете жить достойно и добиться определенных успехов.
  - Знать бы, что для этого надо...
  - Не потерять верных друзей, что у вас появились, - ответил капитан. - Например, ваш слуга поступился принципами. Когда пошли слухи, что вас казнят, он приходил ко мне и с очаровательной невинностью пытался дать мне денег, чтобы я отменил приговор.
  Спиной Йохан чувствовал, как Диджле напрягся. Осман наверняка покраснел, но не проронил ни слова.
  - Господин Уивер, который так спешно уехал, отправился в путь ради вас - ведь вы были так откровенны, что рассказали ему, у кого оставили свои бумаги. Странная искренность! Вы не заикнулись об этом ни на одном допросе. Про баронессу фон Виссен я вам уже говорил, - фон Рейне взглянул на Чаргэн и не стал больше ничего пояснять. - Запомните - в этом мире одному не выжить.
  Цыганка дотронулась до его ладони, и капитан сжал ее пальцы. Прикосновение вовсе не было похоже на рассчитанный светский жест, которыми нарочито обмениваются любовники при посторонних; она сделала это искренне - чужая для света женщина, которая нашла защиту и безмерно любила своего защитника. Она казалось простой и чистой, как горной воздух, и, быть может, это влекло к ней фон Рейне. Он наверняка высоко ценил книги вроде 'Простодушного' - о благородных дикарях, не испорченных предрассудками и условностями, хотя вряд ли отдавал себе отчет, что нашел в своей Чаргэн эту чистоту. Йохану невыносимо захотелось увидеть Роксану. Как она его встретит? Насмешками и бранью? Или выдумки Честера ублаготворили ее, как любую женщину, желающую, чтобы ее возлюбленный был знатен и богат, а не выполз из тюрьмы?
  - Диджле не грозит наказание за этот поступок? - спросил он наконец, когда усилием воли заставил себя оторваться от созерцания чужой любви.
  - Он весь как на ладони, - ответил фон Рейне. - Наказывать за желание добра, если оно не причинило зла ни единой живой душе, не в моей компетенции.
  Они соскользнули с опасной темы, и разговор потек о другом - о дорогах, о влахах, о школах, о книгах и о будущем; словом, беседа повернула в мирное русло, стала достойной обсуждения людей образованных и знатных, и была бы еще лучше, если бы не недавняя болезнь и пытка. К счастью, капитан понимал состояние Лисицы, и вскоре они распрощались, вполне довольные друг другом. Перед уходом Йохан поблагодарил Чаргэн за смелость и помощь. Цыганка смущалась, робко оборачиваясь к фон Рейне; казалось, она хотела бы провалиться сквозь землю или пасть на колени, но вместо того переступала с ноги на ногу, как норовистый жеребенок. Руку для поцелуя она дала лишь после взгляда капитана и долго не знала, что делать с ней после - можно ли убирать или нужно вытереть ее о юбки.
  - Каспар-бей поступает грешно, - сказал Диджле, как только они вышли на улицу под приветственные крики зевак. - Его наложница имеет много воли. Узнай паша о ее поступке, он приказал бы бросить ее в яму и забить камнями. Лишил бы бея милостей и богатств. Аллах говорит, что любовь нужно беречь, как огонь в ветреный день. А Каспар-бей хвастает своей наложницей, будто племенной кобылицей!
  - А ты бы держал свою жену в строгости и запрещал бы выходить из дома?
  - Моя мать нечасто бывала за стенами двора, - неохотно сказал Диджле. Он поравнялся с Йоханом, но держался почтительно, как подобает слуге. - Но счастья в доме она видела немного. Разум мой не хочет знать ваших нечистых обычаев. Сердце мое прикипело к тебе, и я чувствую бея правым и милостивым, хоть он нарушает ваш закон. Потому я не знаю, как будет с женой в моем доме. Но я беден - долгие годы отпустил мне Аллах, чтобы не думать о свадьбе.
  Лисица хмыкнул.
  - Не зарекайся, - посоветовал он. - Как знать, что завтра случится?
  Пока Диджле не было дома, хозяин по наущению Честера велел перенести все вещи Йохана фон Фризендорфа в одну из лучших комнат. Осман покраснел от гнева, когда увидел, что чужие люди похозяйничали среди старательно наведенного порядка и даже повесили молитвенный коврик на стену, но ярость его остыла, когда он увидел знаки уважения, которые хозяин расточал Йохану. Их было так много, что лести хватило бы на целое море, а из славословий можно было выстроить целый замок, но Лисица только морщился и при первом же предлоге отослал его прочь. Уивер все еще был здесь, и когда они вошли, англичанин перелистывал свои записные книжки, найденные в закромах у Диджле, не забывая прикладываться к бутылке хорошего вина, которую держал под креслом.
  - Неужели ты вышел из рук палачей? - воскликнул он, как только увидел Йохана. - Они, что, вываляли тебя в дегте на прощание? А на перьях ты вырвался и убежал?
  Уивер подскочил к нему, и Лисице показалось, что он сейчас попадет в крепкие объятья и вспомнит дыбу, но Честер бережно взял его под руку и провел до кресла.
  - Дайте-ка я осмотрю вас, мистер Зазнайка, - сказал он и великосветски шаркнул с полупоклоном. - Кости у вас еще остались в избытке, мясо поредело, и ночью вы можете пугать прохожих, если вас обмазать белой краской. Как доктор, я пропишу вам хорошего каплуна, теплого вина - бутылки три, вареного риса и хлеба с толстым слоем масла. Повторять каждый день!
  - Видимо, пока я не ожирею настолько, что не смогу ходить, - Йохан наконец-то почувствовал облегчение - тяжелые мысли отступали рядом с шутками англичанина, прятались в глубине души. Он разделся по пояс, и Честер внимательно осмотрел его увечья, не гнушаясь поковыряться в каждой ране, а потом столь же немилосердно принялся накладывать на них жгучую мазь, от которой чесалась кожа. Йохан сидел смирно, и только крупные слезы время от времени катились у него из глаз - лечение Уивера было похуже пытки.
  Диджле перебирал вещи, сжав губы. Он нарочно не смотрел в сторону англичанина, недовольный его присутствием, тем более что Честер подтрунивал над ним. Искусство врачевания здешних лекарей осману не нравилось, и в словах англичанина ему мерещились переиначенные суры Корана; он подозрительно оглядывался на Уивера, но вид у того был невинный и глупый донельзя.
  
  
  
  В дверь постучали, и, прежде чем Йохан успел подать голос, Честер весело крикнул незваному гостю заходить. Он поскучнел и пальцы у него напряглись, когда в светлой комнате появилась баронесса фон Виссен. София смутилась, когда увидела Лисицу полуголым, и Диджле заволновался, как наседка, и благочестиво прикрыл названного брата одеялом, чтобы девица и ее служанка не усмотрели того, чего примерным женам видеть не следует.
  София сделала книксен и еле заметно поморщилась: видно, запах дегтя ударил ей в нос.
  - Вечно я прихожу во время вашего туалета, барон. Доброго здоровья вам, здравствуйте, господин Уивер, - прощебетала она, поглядывая на Уивера из-под длинных ресниц. - Я очень рада видеть вас на свободе, господин Фризендорф, в целости и сохранности!
  Уивер наклонил голову, принимая ее слова. Служанка встала у стены со скучающим видом. Исподтишка женщина зорко глазела на Диджле, и осман хмурился.
  - Я тоже рад, что вы явились, баронесса. Надеюсь, с тюрьмами покончено.
  - Госпожа фон Бокк хочет видеть вас вечером у себя, - сказала София. - Теперь тетушка утверждает, что сразу догадалась, кто вы такой. После того, как всплыло ваше прошлое, я рассказала, что это вы меня спасли. Теперь дядюшка хочет засвидетельствовать вам свое почтение и говорит, что в нашем доме вы всегда желанный гость. Они хотели явиться сами, но решили, что будет лучше, если я передам их благодарность и приглашение.
  Посреди ее речи Уивер отошел к окну, где стояла мазь в жестяной банке и лежали бинты. Голос у баронессы обиженно дрогнул, и она с мольбой взглянула на Лисицу, словно тот мог одним мановением руки исправить отчуждение между ними.
  - Я буду рад, - ответил Йохан. - Но пусть они не гневаются, если я опоздаю. Я намереваюсь сегодня навестить баронессу Катоне.
  - О! - София опустила взгляд и поникла еще больше. - Ей нездоровится в последние недели, и она никого не желает видеть. Я посылала ей тепличного винограда, но она лишь поблагодарила за него запиской.
  Бедная девочка думала, что никто не видит разочарования и обиды на ее лице, но она еще не умела толком скрывать своих чувств. Уивер равнодушно звенел склянками, словно они вовсе не были знакомы с баронессой.
  - Уверен, Роксана скоро пойдет на поправку. Кстати, можно ли попросить вашу служанку сходить вниз вместе с Диджле? Мне бы хотелось заказать праздничный обед, но мой слуга не настолько хорошо знает немецкий...
  - Да, конечно, - София заулыбалась, разгадав его хитрость, а Диджле, наоборот, насупился.
  - Я уже говорил с хозяином об обеде, - заметил Уивер, и улыбка баронессы точно стерлась.
  Повисло неловкое молчание, пока София наконец не прервала его.
  - Что ж, тогда я, пожалуй, не буду вам мешать, - неуверенно сказала она наигранно-веселым голосом. - Не забудьте, пожалуйста, господин Фризендорф! Я очень буду рада вас видеть. И вас, господин Уивер. Прощайте!
  Словно легкое облачко, она прошелестела юбками, и остановилась рядом с Лисицей, чтобы ему не пришлось вставать для прощания. Уивер тоже приложился к ее руке, и София сморщилась, точно пыталась удержаться от слез. Она резко развернулась и почти выбежала прочь; служанка ушла за ней, осторожно прикрыв дверь.
  - Сходи-ка за горячей водой, братец турок, - велел Честер. Он избегал встречаться взглядом с Йоханом, словно медицинские вопросы его занимали больше любых женщин.
  Диджле упрямо мотнул головой и встал у стены, сложив руки на груди. На щеках у него горели два ярких пятна.
  - Ты не хозяин мне, - возразил он хмуро. - Пусть он прикажет.
  Йохан кивнул ему, и осман нехотя послушался, глянув напоследок исподлобья. По его лицу легко можно было прочесть, что он не понимает и не одобряет недомолвок, но послушание не дает ему возражать. Когда он вышел, Честер с облегчением вздохнул.
  - Жарко стало, - легкомысленно заметил он и отворил окно. Колючий и холодный ветер ворвался в комнату, и Йохан поежился. Уивер недолго наслаждался прохладой, почти сразу же он продрог и поспешил захлопнуть ставни.
  - Почему ты так молчишь? - спросил Честер. - Наверное, думаешь, отчего я был так суров?
  - Она милая девочка, - ответил Йохан. По правде, он больше думал о собственной встрече с Роксаной, чем о чужих отношениях. - После того, как я ее спас, она стала мне сестрой.
  - Поверь мне, любовницей она куда как лучше! Другое дело, что она так и норовит опутать своей страстью. Я не успел вернуться, а баронесса уже обращается со мной, как с придворным любовником. И этим отпугивает всех прочих девиц... Знаешь, Фризендорф, я терпеть не могу, когда мне вешают ярмо на шею! Она начиталась глупых книжонок о вечной любви! - Честер вздохнул и продолжил уже нормальным голосом. - Терпеть не могу, когда они делают обиженные глаза, точно я сбежал от алтаря.
  - Я не исповедник, можешь не продолжать, - отрезал Йохан. Ему не нравился этот разговор; не хотелось ничего знать о Софии и ее сердечных привязанностях. Была ли это ревность, он не знал - больше походило на беспокойство. - Если ты ее обидишь, Диджле тебя зарежет.
  Честер махнул рукой.
  - Э, - по-тюремному протянул он. - Твой осман сидит на прочной цепи. Или она тоже водит его за нос, и ты здесь ему не хозяин?
  Лисица не успел ответить - пятясь задом, в комнату вошел осман с банными принадлежностями. Все было по уму, как принято в его стране - кроме воды, он принес несколько мочалок и ароматных масел, чтобы перебить запах дегтя.
  - Капитан предупредил меня, что стоит скорей уезжать, - вполголоса заметил Йохан.
  - Лондон все еще ждет нас! - воскликнул Честер, пока Диджле, недовольно прицокивая, расплетал названному брату свалявшуюся косу.
  - Ты мог бы и передумать. Все-таки мы с тобой квиты - из-за документов и писем.
  - С чего бы? Во-первых, сам посуди, вдвоем мы отлично проведем время - Буда, Вена, Франкфурт, Роттердам, - какие там женщины! А вино! А местные кушанья! Там можно спустить состояние и не распробовать все удовольствия до конца... Во-вторых, ты серьезно думаешь, что я знал, где искать нужных людей? В чужой стране?
  - Я думал... - Йохан осекся.
  Он обернулся к Честеру, разбрызгивая мыльную пену, и Диджле отпрянул, оттирая нос.
  - Благодари свою любовницу и ее жестокосердную служаночку, - припечатал Уивер. - Они обе взяли меня за горло.
  Рука Диджле замерла.
  - Любовницу? - переспросил он, точно не верил своим ушам, и с грохотом отшвырнул тазик; мыльная вода вспенилась и темным пятном впиталась в доски пола. Осман гневно заговорил на турецком, вмешивая в речь немецкие слова: 'грех', 'плохо', 'гибель', 'ведьма', 'Аллах'. Честер с любопытством наблюдал за ним и уже было открыл рот, чтобы возразить, но Лисица перебил его.
  - Я женюсь на ней, - твердо сказал он, чтобы прекратить крик. Диджле застыл, воздев руки к небу; он недоверчиво глядел на Йохана. Уивер тоже окаменел, и на мгновение Йохан почувствовал себя среди античных статуй - в столь величавых позах замерли его друзья.
  - Я женюсь на ней, - уже тише сказал он.
  - Это безумие! - хором заявили Диджле и Честер, и оба волком зыркнули друг на друга: каждый подозревал другого в фиглярстве.
  - Она ведьма, - быстро сказал осман. - Она околдовала тебя! Полгода еще не прошло со смерти твоей невесты, а память твоя тебе уже изменила.
  - Ничуть, - от обвинений у Лисицы зазвенело в голове. - Успокойся, сядь. Давай поговорим.
  - Нет! - Диджле яростно сжал кулаки. Он совсем раскраснелся, но заговорил спокойней. - Не хочу знать тебя, отрекаюсь! Ты мне не брат. Не брат. Не брат!
  С последними словами он взмахнул рукой, точно отгонял от себя надоедливое насекомое, и угрюмо пошел к дверям. На пороге Диджле обернулся и смерил Йохана уничижительным взглядом. На Уивера он больше не смотрел, точно забыл о его существовании.
  - Она заслуживает смерти, - добавил Диджле тихо и скрылся за дверью. Йохан рванулся за ним, но запутался в одеяле и свалился на пол, больно приложившись челюстью о доски пола. Честер помог ему подняться, и Йохан крепко схватил его за руку, чуть не порвав рубаху.
  - Нужно догнать его. У тебя есть оружие?
  - Кажется, ты еще не отошел от лихорадки, - добродушно заметил Уивер. - Какое оружие! Тебе надо полежать пару дней в постели, пустить кровь, чтобы не дергался по пустякам... Да и твоему дикарю не помешало бы.
  - Он убьет Роксану, - Лисица тряхнул его. - Не время рассуждать!
  - Брось! При ней сейчас неотлучно Цепной Пес. Да и твой осман - большой теленок. Поверь мне, я видел резню и знаю, как магометане готовятся к убийству. Проверено на собственной шкуре! Он любит тебя, болвана, и не сможет поднять руки на баронессу Катоне.
  Йохан нехотя отпустил его и сел на постель, запустив пальцы в мокрые волосы. От дегтя и подсохшего мыла они неприятно скрипели.
  - Надо остановить его. Прямо сейчас.
  - У тебя голова вся в мыле! Да ты точно ума лишился...
  - К дьяволу мыло! - Йохан выругался так замысловато, что из-за стены застучали пустой кружкой, деликатно призывая к спокойствию. Он заметил на столе банку с пудрой, которой Уивер посыпал свой новый парик, и высыпал ее себе на голову, окутавшись белым облаком. Честер оглушительно чихнул, когда пудра попала ему в нос, Йохан сделал то же в ответ; и они дружно чихали, пока облако не рассеялось, осев на одежде, полу и мебели.
  - Вот безумец, - пробормотал Честер, отчихавшись. Он вытер выступившие слезы и покачал головой. - Зачем ты это сотворил?
  - Решил проблему с мылом без мытья, - Йохан уже одевался, не заботясь о том, как на нем сидит платье. - Кому какое дело, что там под пудрой? Помоги мне завязать хвост - руки больно поднимать.
  - Я удивлен, как ты вообще стоишь, - проворчал Уивер, но больше ничего не сказал и покорно помог Йохану одеться и привести себя в порядок.
  Уйти сразу у них не вышло - на шум явился слуга и, любезно кланяясь, зыркал по сторонам, стараясь найти беспорядок. Он пытался ныть о левантийском ковре, который наверняка соткали ткачихи из ближайшего городка, о разбитом зеркале, которого здесь никогда не водилось, но замолчал только, когда Лисица посулил его повесить, а Честер дал монетку и попросил принести 'какое-нибудь оружие погрозней'. При этой просьбе слуга проглотил язык и, согнувшись в три погибели, убрался прочь, чтобы после проводить их испуганным взглядом с кухни.
  Когда холодный дымный ветер ударил в лицо, Йохан остановился, опершись на плечо друга, и перевел дух.
  - Нет, ты что, в самом деле решил жениться на баронессе? - спросил его Честер, бережно придержав за пояс.
  - Не знаю, - во рту стоял горький привкус, будто от перца. Вряд ли у Лисицы хватит смелости заговорить об этом с Роксаной, и вряд ли она согласится, если каким-то чудом узнает об этих смелых планах. Можно поехать за ней, безмолвным скитальцем искать ее под новыми именами, которые выдумает ей Герхард Грау, но подобное путешествие рано или поздно кончится пулей или сталью в живот, а терять Роксану не хотелось - ни здесь, ни в долине смерти. Если бы знать, что она чувствует на самом деле! Все знаки внимания от баронессы могли быть лишь забавной игрой, развлечением среди обыденности и скуки.
  - Это величайшая глупость, которую только может сделать мужчина, - задушевно поведал ему Уивер. - А как же Лондон? С женой на горбу ты только и будешь думать, как ее накормить и сколько платьев в ее гардеробе! Она возьмет тебя в оборот и заставит осесть на одном месте, поступить на службу, нарожает детей, и вся твоя жизнь пройдет между пеленками и тягостными думами, что еще заложить ради ненаглядной Роксаночки и лисьего выводка! Или у тебя есть за пазухой пара-другая поместий и сотня крепостных крестьян?
  - Ничерта у меня нет.
  - Вот и славно! Нечего терять, не к чему привязываться - весь мир будет перед нами открыт!
  - Один мой знакомый твердил то же самое. И даже пошел наниматься в матросы, - мрачно ответил Йохан.
  - Да? И что с ним стало?
  - Отведал тухлой воды и помер от живота, не взойдя на корабль.
  Честер махнул рукой, словно снимал с себя всякую ответственность, и Йохан кое-как выпрямился, чтобы немедленно потянуть друга за собой.
  
  
  
  Этот господский дом не нравился Диджле больше, чем все прочие европейские дома, столь не похожие на те, что строили в его родных краях. Всякий раз, как осман проходил мимо каменных стен, пожелтевших и потрескавшихся от времени, он обращался к Аллаху с пожеланием вложить немного благости и скромности в душу той женщины, что потревожила покой его названного брата. Слепым Диджле не был и видел, как меняется взгляд хозяина, когда заходила беседа о распутнице; это больно ранило его, и он знал, он был уверен, что счастья эта любовь не принесет, не говоря уже о женитьбе!
  Осман остановился перед дверью и снял шляпу. От парика из конского волоса пот собмрался за ушами. Платка у Диджле не было - он второпях оставил лоскут ткани дома, и теперь чувствовал себя грязным, как все европейцы. Он поднял руку и постучал в дверь.
  Ждать пришлось недолго - на пороге появилась опрятная служанка, прижимавшая к себе метлу. Она вопросительно приподняла бровь, глядя на османа, и тот вежливо поклонился в пояс, а затем сказал:
  - Я хочу говорить с хозяйкой, девица. Важно оно.
  - Она никого не принимает, - помедлив, ответила служанка. - Или у тебя есть вести от твоего хозяина?
  Диджле насупился. В этом доме все женщины интересовались любовью! Он нехотя кивнул.
  - Скажи их мне. Я передам.
  Осман мотнул головой.
  - Нет, - твердо ответил он. - Она должна услышать мои слова. Я буду правильно говорить. Ты - неправильно.
  - Тогда тебе нужно будет вначале повидать Герхарда, - предупредила служанка, и Диджле опять кивнул: мужчине с мужчиной говорить разумно и почетней. - Он может спустить тебя с порога. У него зуб на твоего господина.
  - Зуб? - Диджле представился волчий клык, и он нахмурился
  - Неприязнь, - пояснила служанка. Она не обратила внимания на его удивление, и Диджле обрадовался: редко, когда люди не пытались потешаться над его незнанием и оговорками.
  - Я не воин, но чужого гнева не боюсь, - сказал он. - Проводи меня к нему.
  Служанка посторонилась, пропуская его в дом, а затем заперла дверь. Она была совсем худенькой, чем-то похожей на сиротку, что служила у фон Бокков, и Диджле поймал себя на том, что думает о ведьминой прислужнице почти с симпатией и умилением. Он немедленно разозлился на себя и поклялся молчать; впрочем, девица с ним больше не заговаривала.
  Диджле снял плащ и после некоторых колебаний отдал служанке нож. Они прошли парадную часть дома, где не было ни малейшего следа беспорядка; даже камин был вычищен почти до блеска, хотя не топился - должно быть, на такой дом уходило немало дров в этих холодных краях. От окна поддувало, и Диджле поежился - к зимней прохладе он так и не привык, - но служанка провела его дальше, к боковым комнатам. Здесь она остановилась перед одной из дверей и почтительно постучала, а затем отступила на шаг, став так близко к Диджле, что он мог почувствовать, как сладковато пахнет ее кожа. Осман подобрался, с нетерпением ожидая ответа. Дверь отворилась, на пороге появился хозяин. Его бледное лицо, светлые волосы, забранные в хвост, серые глаза казались выстиранными, выцветшими в полутьме коридора. Он глядел на Диджле без интереса, но осман понял, что слуга баронессы узнал его.
  - Что тебе здесь нужно? - спросил Цепной Пес, Кёпек-ага; кажется, так называл его названный брат.
  - Он говорит, что у него важные вести для баронессы, - пискнула служанка и почтительно присела; еще один странный европейский обычай, к которому Диджле никак не мог привыкнуть.
  - Да, Кёпек-ага, - коротко ответил он и дотронулся до сердца, поклонившись достаточно, чтобы слуга счел себя польщенным. - Но должно мужу говорить с мужем, потому я здесь.
  - Если драный Лис прислал тебя по поводу иному, чем мои письма, - лицо слуги оставалось таким же невозмутимым, - то можешь идти прочь: в этом доме ему не рады.
  - Я не знаю ничего о письмах. Я пришел остеречь твою женщину, Кёпек-ага, - терпеливо сказал Диджле. Его задело, что этот человек низкого происхождения смеет так пренебрежительно отзываться о названном брате.
  - От чего?
  - Она ведет себя вольно и соблазняет мужчин, - горячо заговорил осман, ступив на привычную тему. - Она сняла ему голову с плеч. Он думает не о той, о ком должен думать, а о твоей женщине. Почему ты позволяешь ей быть распутницей? Ты, умудренный сединой старец, должен следить за ее честью! Неужели она отводит тебе глаза, чтобы предаваться утехам?
  - Жаль, что я не снял ему голову с плеч, - процедил сквозь зубы Кёпек-ага. - Ты пришел называть меня стариком, а мою госпожу - распутницей? Что если я возьму палку и пройдусь по твоей спине, чтобы переломать тебе хребет за такую дерзость? Заодно твой хозяин поймет, что не стоит водить меня за нос.
  Диджле нахмурился, но решил, что это очередная придумка европейцев, которой ему еще не доводилось видеть.
  - Я не желал оскорблять тебя, Кёпек-ага, - миролюбиво заговорил он. - Я пришел безоружным. Я волнуюсь за твою женщину и моего господина.
  - Между ними ничего нет и быть не может, - равнодушно отозвался Кёпек-ага.
  - Он хочет взять ее в жены, - сказал Диджле, и девушка обернулась к нему. Слуга баронессы неожиданно усмехнулся, дернув углом рта.
  - Можешь передать ему, что Роксану Катоне не интересуют поддельные бароны. Скажи ему, что среди ее возлюбленных были князья и герцоги, не чета наглому самозванцу. Это все?
  Диджле поклонился в пояс, невольно обрадованный словами старика.
  - Я доверюсь твоим словам, мудрый Кёпек-ага. Да дарует тебе Аллах еще долгие годы!
  - Проводи его, Камила, - велел хозяин.
  - Но я хотел сказать наставлений твоей женщине...
  - Она в них не нуждается. Чем быстрей твой хозяин забудет о ней, тем лучше для всех! А теперь пошел прочь, пока я не выкинул тебя на улицу.
  Служанка дотронулась до его рукава мягким, еле заметным жестом, и Диджле очнулся от наваждения. Он еще раз поклонился, пробормотав ломаные слова благодарности, и попятился назад, пока не наткнулся на занавесь, мягко задевшую кистью его ухо. Диджле резко обернулся, чтобы удостовериться, что ничего не испачкал, и больно ударился локтем о бронзовую вазу на столике - она опрокинулась и задела карманные часы, лежавшие рядом. Камила подхватила их и отдала Кёпек-аге, подняла вазу и прижала ее к животу, туго затянутому в корсет. Диджле не посмел поднять на нее взгляда и не стал противиться, когда служанка поставила украшение на место, отряхнула передник и сделала ему жест следовать за ней. Он чувствовал, как Кёпек-ага недобро смотрит ему вслед, но не оглядывался, чтобы не злить старика лишний раз. Диджле мучал стыд - и за собственную неуклюжесть, и за несдержанность, и за ссору с названным братом, который вел себя недостойно, но он был европейцем, и это многое объясняло.
  - Ты поранился, - сказала Камила у самых дверей. Ее метла сиротливо стояла у вешалки.
  Диджле взглянул на локоть и пожал плечами. Синяки он за раны не считал.
  - Если не торопишься назад, можешь посидеть на кухне. Я дам тебе железную ложку.
  - Зачем она мне?
  - Приложить к ушибу. Быстрей пройдет.
  - Мужчине лучше знать, что делать, - наставительно сказал он служанке и взял свой нож со стойки для оружия. Забота была приятна, но ему не хотелось оставаться в доме ведьмы дольше нужного. - Ты - хорошая девушка. Найди себе другое место, в доме, где чтят приличия.
  - А ты считаешь наш дом порочным? - тихо послышалось с лестницы, и Диджле проглотил язык - сама ведьма спустилась к нему. Камила обернулась и почтительно присела перед госпожой.
  Совратившая названного брата сейчас была почти не накрашена, и на обычно гладком лице между бровями виднелась тонкая морщинка, будто женщина часто предавалась мучительным раздумьям. Одета она была в длинное платье, спадающее к ее ногам, точно расстегнутый халат богача, с глубоким вырезом, из которого виднелась грудь, и Диджле немедленно вспотел, потому что не мог оторвать от нее взгляда. Ведьма быстро подошла к нему, подхватив юбки, и щелкнула краем веера по носу. Осман встряхнулся, как мокрый пес, и наконец-то взглянул ей в темные глаза.
  - Правда ли то, что ты сейчас сказал? - терпеливо спросила она.
  - О чем? - глупо спросил Диджле.
  - О женитьбе! - она почти зашипела на него и тревожно покосилась на Камилу. Верная служанка нарочито шумно подметала пол и чутко прислушивалась к звукам со стороны комнат Кёпек-аги.
  - Я не привык лгать. Ты соблазнила моего брата. Он заявил, что женится на тебе. А я сказал, что тебя стоит убить, как распутницу.
  Ведьма подцепила веером его подбородок и заставила поднять голову: ее нагота манила взгляд Диджле, будто разобранная постель - усталого путника.
  - И ты бы смог убить меня? Поразить кинжалом в самое сердце? - она нарочито указала маленьким пальчиком на грудь, и Диджле стало совсем нехорошо. Он зажмурил глаза и отчаянно мотнул головой.
  - Глупый мальчик, - грустно и искренне сказала ведьма. - Можешь не трястись - я прикрыла все, что тебя так смущает. Женщина создана для мужчины, и это надо принять.
  - Для одного, - возразил Диджле, не открывая глаз. - Не для всех.
  - Поди найди этого одного, - она говорила так печально, что Диджле невольно пожалел ее. - Выпей со мной кофе. Я непременно хочу знать, как там глупый Лис. Он вышел из тюрьмы и даже не подал мне весточки...
  - Я не могу, - возразил осман. - Твой слуга велел мне убираться.
  - Ах, на то он мой слуга, чтобы я ему приказывала, а не наоборот! - но голос ведьма понизила. Диджле открыл глаза - она не обманула и действительно прикрыла шею и грудь. Он сделал шаг, точно завороженный, когда ведьма поманила его. Камила взглянула на них, но ничего не сказала.
  
  
  
  К концу недолгого пути Йохан окончательно выбился из сил, и они замедлили ход настолько, что осман мог бы убить Роксану раз десять, если бы пожелал. Уивер предлагал Лисице повернуть назад, но тот неизменно отказывался резким движением головы. Когда Камила им отворила, она уставилась в лицо Йохану и перекрестилась.
  - Где Роксана? - спросил он первым делом. Честер воспользовался ее замешательством, чтобы обнять служанку за талию и отвести от дверей. На всякий случай он ласково придерживал ее руки, если у той будет желание схватиться за пистолет.
  - Баронесса наверху, - Камила попробовала вырваться из объятий Честера и наступила ему на ногу каблучком туфли. Почему-то она не ударила его метлой - ни в лицо, ни между ног, - хотя это было бы самым разумным в ее положении.
  - Но она никого не принимает, - подхватил ее слова Цепной Пес из комнат. - Отпусти мою служанку и убирайтесь прочь оба! Пока я не расколотил о ваши пустые головы трость.
  - Здесь весьма тесно для трости, - галантно заметил англичанин. - Да и Камиле я нравлюсь. Правда, голубка?
  - У меня есть пистолет, - посулил Герхард. Он показался Йохану еще более высохшим и старым со времени последней встречи, словно провалялся в лихорадке вместе с ним. - И я с огромным удовольствием сделаю в тебе дырку. Надеюсь, вы явились, чтобы отдать то, что мне принадлежит по праву.
  Йохан прислонился к стене. Он совсем забыл о письмах, и драгоценные документы остались лежать на столе, чтобы достаться любому вороватому слуге, который будет не прочь поживиться шкатулкой.
  - Я отдам их тебе, если ты уберешься из этих краев, - сказал он. - А сейчас я хочу видеть Роксану.
  Герхард проворно ткнул тростью Уивера в бок под ребра, и тот со стоном согнулся и схватился за больное место, выпустив служанку. Камила шмыгнула за спину Герхарду.
  - Почему же я тебя все-таки не убил при первой встрече? - задумчиво спросил он. Пистолет уже смотрел Йохану в живот. - Или не высек до полусмерти за наглость при второй? Ты дважды не сгнил в тюрьме, избежал казни, не сдох от болезни, достал очередные поддельные документы... Не слишком ли много везения для одного драного лиса? Забудь о Роксане. Она не про твою честь!
  Камила еле заметно взмахнула ладонью, пристально глядя на Йохана, но он не понял, что она хотела сказать, и служанка исчезла, взбежав по лестнице. Ее каблучки тревожно простучали по дереву.
  - И ты еще смеешь приказывать мне - мне! - продолжил Герхард спокойно. - Клянусь, на этот раз я не буду так мягок в исполнении твоего приговора. Тебя спасет одно: отдай мне письма и убирайся из этого города сам! За пределы Империи! За пределы Европы, к дикарям, как твой слуга, который посмел помешать мне!
  - Я никуда не уйду, - возразил Йохан. Он встревожился: Диджле был здесь. - Я должен удостовериться... с Роксаной все в порядке?
  - С ней всегда все в порядке, когда она рядом со мной. Где письма?
  - С собой у меня их нет.
  Щелкнул взведенный замок пистолета, и Честер бросился на Цепного Пса, сбивая его руку. Герхард проворно отскочил и ударил англичанина тростью по голове. Уивер взвыл от боли, когда гладкое дерево скользнуло по уху, и попытался отобрать пистолет, но потерпел неудачу. Йохан бойцом не был и боднул Цепного Пса в живот, однако тот с легкостью избежал нападения, и Лисице крепко пришлось по спине рукоятью пистолета, отчего он растянулся на полу, в силах лишь кое-как поднять голову.
  - Клянусь, я убью вас обоих, - процедил Герхард сквозь зубы.
  - Тогда убей и меня! - Роксана появилась на лестнице, чтобы спуститься с нее бегом. Послышался треск ткани, она зацепилась юбкой за перила, но не заметила этого. - Я выйду за него замуж, Герхард!
  - Не неси чушь, - Цепной Пес отвлекся на нее лишь на миг, но и этого мига хватило Уиверу, чтобы напасть на него и ударить под дых. Герхард согнулся, ловя ртом воздух, и Роксана гневно топнула ногой.
  - Не трогай его! - велела она, подступив к Уиверу почти вплотную, и Цепной Пес неразборчиво хрюкнул. - Это подло с вашей стороны, господин Уивер!
  Почти тотчас же баронесса потеряла к ним интерес и присела к Лисице, подоткнув юбку, и ласково взяла его за голову, не испугавшись перепачкаться ни в дегте, ни в пудре. По милому ее лицу некрасиво катились слезы.
  - Роксана, - холодно сказал Герхард, выпрямившись, и в его голосе послышался лишь жесткий приказ, - иди наверх. Немедленно.
  Губы у нее запрыгали, и горячая капля упала на щеку Лисице. Через платье он чувствовал тепло ее тела и невольно радовался ее присутствию, ее защите, ее прикосновениям.
  Баронесса упрямо мотнула головой, и из высокой прически вывалился темный локон.
  - Может быть, поговорим, как джентльмены, мистер Пес? - напряженно поинтересовался Уивер, потирая ухо и плечо. Впервые за долгое время Йохан услышал, что он беспокоится. - Клянусь вам, ни я, ни мой друг не замышляют ничего плохого. Его ведут добрые намерения! Давайте выпьем вина и потолкуем о ваших делах - видите, я даже согласен забыть о вашем предательстве...
  - Заткнись, - прервал его Цепной Пес. - С тобой я еще разберусь. Роксана, у тебя есть последний шанс. - Я никуда не пойду, - тихо сказала Роксана бесцветным голосом и вцепилась в Йохана. - Хватит, Герхард. Я устала от твоих приказов.
  Лицо Цепного Пса осталось бесстрастным. Он мельком глянул на пистолет и без колебаний прицелился в Йохана. Баронесса зажмурилась; она храбро прижалась к Лисице, не боясь ни вшей, ни грязи, ни запаха дегтя. Родной запах окутал его, и темные, ненапудренные волосы попали ему в глаза и рот, отчего Йохан, даже в этот миг, пока ждал пули, почувствовал, как мило ему все, что она делает, и остро пожалел, что приказ Герхарда пропал втуне.
  - Я люблю тебя, глупый Лис, - шепнула она ему в камзол, и на плече стало мокро.
  - Не надо, Кёпек-ага! - донесся сверху голос Диджле, но Лисица уже не видел османа. - Я ошибался. Твоя женщина не ведьма. Не убивай их, будь милостив во имя Аллаха!
  Герхард молчал, но стрелять он тоже не торопился.
  - Клянусь Господом, какая же ты дура, Роксана, - сказал он наконец устало, и баронесса подавилась рыданиями, вздрагивая всем телом. Послышался щелчок пистолетного замка; и шестым чувством Йохан понял, что Цепной Пес не выстрелит. Уивер громко вздохнул над ними, и Герхард ушел; с его исчезновением будто рассеялся дурной туман.
  Роксана все не могла отпустить Йохана и успокоиться. Она повторяла, что любит его, и никому не отдаст - пусть даже все слова о женитьбе пустой звук; плакала она вовсе не так, как плачут знатные дамы - смиренно, кротко; нет, лицо у нее сморщилось, и голос готов был сорваться на всхлип.
  - Я завшивел, - выдавил из себя Лисица, когда смог заговорить. - Я не хотел бы... в твоих волосах.
  - У меня есть анисовое масло, - сквозь слезы сказала она. - Им можно смазывать прическу... и... и... Господи, какая же я действительно дура!
  С ее помощью Йохан встал на ноги. Служанка баронессы хмуро глядела на них, точно не одобряла поведения своей госпожи, а за ее спиной стоял Диджле, не решаясь подойти ближе.
  - Поди-ка сюда, - поманил его Йохан. - Я не буду тебя бить.
  Осман исподлобья посмотрел на него, но послушался.
  - Я был не прав, брат, - сознался он и хотел было говорить дальше, но Лисица остановил его резким жестом.
  - Поговорим позже. Сделай милость, сбегай домой... На столе - шкатулка. Принеси ее сюда, только быстро.
  Диджле поклонился, не задавая лишних вопросов, и исчез за дверью. Молчавший до сих пор Уивер принял Йохана из рук Роксаны, но баронесса никак не желала отпускать его.
  - Тебя надо бы уложить, - сказал Честер. - У тебя жар, дружище Фризендорф. Как мы пойдем назад?
  - Никуда вы не пойдете, - отрезала Роксана. - Йохан останется здесь. Я позабочусь о нем... Как смогу.
  - Кто бы так позаботился обо мне! - с наигранным сожалением воскликнул Уивер. Фальшь пропала из его слов и вновь появилось беспокойство, как только он заговорил дальше. - А как же господин 'Убью-вас-всех'?
  - Теперь не стоит о нем беспокоиться, - ее покрасневшие глаза опасно заблестели, предвещая новый поток рыданий, и Роксана прерывисто вздохнула, сжимая в кулачке ткань вышитого платка, но вместо того, чтобы промокнуть следы своих слез, она встала на цыпочки и бережно вытерла пудру и грязь с лица Лисицы. Йохан взял ее за локоть, показывая, что с ним все хорошо - ему было стыдно за временное недомогание и слабость, выказанные перед ней, - и она замерла, вскинув на него взгляд темных глаз. Все невысказанные слова, что Йохан говорил про себя для нее, пока сидел в тюрьме, повисли в воздухе почти осязаемо, и неприступная когда-то, загадочная баронесса неожиданно покраснела и смутилась, точно неопытная девчонка.
  Хрупкий миг нарушил возглас Герхарда, который подзывал к себе Камилу, и служанка с дозволения Роксаны ушла к нему. Честер проводил ее задумчивым взглядом и с тяжелым вздохом почти поволок Лисицу наверх.
  
  
  
  Роксана не обманула, и ее хлопоты были приятны Йохану. По приказу Честера она послала Камилу в аптеку за аква витэ для компрессов и смешала ее с испанским анисовым маслом; не побрезговав, сама расчесала Йохана частым гребнем, вычесывая насекомых, а затем, не жалея ухоженных пальцев, втерла ему в голову полученную вонючую смесь, которая причудливо мешалась с дегтем. Баронесса была ласкова и не желала покидать Йохана ни на минуту, даже когда явился запыхавшийся Диджле с письмами и с поклоном положил их к ногам Лисицы.
  Честер ушел вниз перекусить; даже отсюда было слышно, как он насмешливо умоляет жестокосердную служанку перевязать ему плечо и ухо, ссылаясь на то, что без должного ухода подхватит заразу, зачахнет и умрет. Голоса Камилы слышно не было, она звенела тарелками и грохотала кастрюлями, и от этих домашних, уютных звуков на душе у Йохана стало легко.
  - Отдай эти письма Герхарду, - сказал он Роксане. - Здесь все, что вручил Пройссен.
  - Не думаю, что он примет меня, - почти беззаботно сказала баронесса, но ее взгляд затуманился. - Вряд ли он захочет когда-либо меня видеть... Он даже не дал о себе знать; Камила говорит, что он собирается в путь и велел ей собирать вещи.
  - Тогда помоги мне встать.
  Она ожила, спохватилась, и тревога сошла с ее лица, пока Роксана насмешливо пеняла Лисице, что по лестнице он спустится разве что кубарем. Тираду свою баронесса закончила тем, что она, так уж и быть, отнесет Цепному Псу письма сама, но Йохан видел, что она не хотела и боялась встречи с ним, как дочь боится гнева отца.
  - Тебе все равно придется говорить с ним, - заметил он. - Почему бы не сделать этого сейчас?
  Роксана презрительно фыркнула и мазнула сногсшибательно-душистой пятерней ему по носу. Лисица отвернулся, щурясь; в глазах защипало от резкого запаха. Диджле укоризненно глядел на их возню, сидя по-турецки у дверей. Баронесса все-таки взяла письма, и Йохан слышал, как она медленно, будто нехотя, спускалась по лестнице, останавливаясь на каждой ступени.
  Свеча погасла, но Диджле не пошевелился, чтобы зажечь ее вновь. Они молчали в наступивших сумерках, и, когда Йохана невольно начало клонить в сон, осман заговорил.
  - Прости меня за злые слова, брат, если можешь. Я был неправ.
  - Я на тебя и не сердился, - ответил Йохан и подавил зевок.
  Диджле вздохнул, и его темная фигура сгорбилась.
  - Все в этих краях неясно, - пожаловался он в очередной раз. - Я увидел, что распутница умеет любить. Кепек-ага застрелил бы тебя, если б не она. Но он любит ее.
  - Любит? - Йохан никогда не думал об этом.
  Осман, кажется, кивнул.
  - Иначе бы не пожалел.
  Они опять замолчали, размышляя, каждый о своем.
  - Если б у меня были деньги, я б завел дом и женился, - вновь заговорил Диджле. - А теперь думаю. Жена моя не станет правоверной изнутри. Я могу заставить принять ее веру Пророка. Но нет муллы, чтобы растолковал ей истину; нет имама - совершить обряд. Дома мать моя сшила бы ей красные одежды, вышила бы золотом. Отец устроил бы пир. Материнская рука подняла бы накидку с ее лица. Благословила бы нас. А здесь? Здесь жена моя будет несчастна. Друзья отвернутся от нее. И я, бедняк, который не может выжить без твоей помощи и твоих денег. Я искал здесь спасения. Но теперь разбит, как старая арба. Когда ты уедешь, я вернусь назад. Дома война - наверное, сразу не казнят.
  - Твоя мать желала, чтобы ты спасся, и, может быть, заплатила жизнью за то, что помогла тебе бежать. Войне наверняка вскоре придет конец - переговоры с русскими длятся почти год! - о слухах, что воевать придется и здесь, Лисица умолчал; да и, Бог весть, слухи эти были древней развалин Рима. - Не лучше ли стать христианином?
  Диджле опустил голову еще ниже.
  - Как я могу оставить истинную веру? - с сомнением спросил он. - Мои предки умирали с молитвой Аллаху на устах.
  - Времена меняются, - Йохану не хотелось вести богословские споры, в которых он был не силен. - Знаешь, я отдам тебе все свои деньги: те, что ты сохранил, и те, которые принадлежат тебе по праву. Их хватит, чтобы завести хозяйство. И заодно оженим тебя на той, о которой ты мечтаешь ночами. Я видел твою книгу стихов.
  - Они порочны и развратны, - ошеломленно возразил Диджле. - Но как же ты, брат?
  - Мне деньги найти легче, чем чужаку-осману. А если ты еще и выкажешь желание перейти в католичество, думаю, тебя будут носить на руках.
  В темноте послышался стук о деревянный пол: осман встал на колени и уперся лбом в доски.
  - Стою ли я твоей заботы, брат? - хрипло спросил он.
  - Когда ты заботишься обо мне, почему-то не спрашиваешь себя о том же.
  Осман долго переваривал слова Лисицы и наконец сказал:
  - Я сохранил кольцо, которое дала Анна-Мария, - он подполз к Йохану, и тот чуть не застонал от разочарования: кольцо несчастья опять вернулось к нему. - Береги свою женщину на этот раз. И женись на ней, чтобы не порочить ее имя.
  Пальцами Лисица нащупал железное колечко - то самое, исцарапанное, теплое от ладони османа. Как еще нужно загладить свою вину, чтобы оно исчезло навсегда из его жизни?
  - Я женюсь на ней, и мы уедем на край света, - задумчиво сказал Йохан, потирая кольцо.
  - Но я хочу выйти замуж в Вене, - голос Роксаны прозвучал в темноте, подобно яркой вспышке. - Теперь у меня нет никого, кроме глупого Лиса.
  Диджле вскочил на ноги и неловко поклонился в пояс. Роксана прошла к столу и зажгла свечу; круг света точно сблизил их с Йоханом, и осман вопросительно взглянул на названного брата.
  - Иди, - сказал Йохан. - Подкрепись. Думаю, служанка не откажет в куске хлеба.
  Роксана кивнула, подтверждая его слова.
  - И подумай, - добавил он. - Не надо возвращаться назад. Тоска по прошлому уйдет, если будущее будет достойным.
  Осман опять поклонился, ни знаком, ни взглядом не подав, как отнесся к речам Лисицы. Когда он вышел прочь, Йохан взял баронессу за руку и заставил присесть рядом.
  - Должно быть, неумно эти слова прозвучали из моих уст, - со смешком сказал он. - Ты отдала письма?
  Роксана опять кивнула.
  - А что Герхард?
  - Мельком посмотрел на них и отвернулся, - тихо ответила она. - Что ж, ему хорошо за них заплатят...
  - Ты жалеешь, что вступилась за меня?
  - Нет, - Роксана взглянула на их сплетенные пальцы. - Он бы убил тебя. Но он воспитывал меня с детства. Учил всему, что я знаю. Заботился, когда болела. Он был мне ближе отца...
  Йохан приподнялся в постели и обнял ее. Роксана обмякла в его руках, словно сдавалась без боя.
  - А теперь он не смотрит на меня... - почти вздохом послышался ее голос. - Будто я перестала существовать. Стала призраком, как Эвридика в царстве Плутона.
  Они долго сидели, не разжимая объятий, и Лисица понял, что баронесса опять плачет, но на этот раз неслышно.
  - Мы поженимся, - грубовато сказал он. - И я тебя не оставлю.
  - Я буду женой бродяги, - невесело сострила Роксана. - Буду торговать на площадях самодельными игрушками и плетеными лентами, пока мой хитрый муж облапошивает невинных крестьян. А потом мы будем бежать прочь от добрых католиков на краденом коне...
  - Глупости. Ты будешь женой достойного человека.
  - Вот уж не знаю! Где было твое достоинство, когда ты сел ко мне в карету?
  Йохан усмехнулся.
  - И ты забыла добавить, что я все еще воняю.
  - Сильней, чем прежде, - охотно согласилась Роксана. - Но я хочу сказать тебе еще одну вещь... Сейчас, потому что потом не смогу. Не хватит духу повиниться.
  - Что же?
  - Я - грешница.
  - Это я знаю, - Йохан потянулся к ней, чтобы поцеловать, но она приложила палец к его губам.
  - Нет, не знаешь. Я о другом говорю, глупый Лис. Баронесса фон Виссен считала меня подругой, а я - из одной лишь ревности - отдала ее твоему англичанину. Теперь она уверилась в том, что любит его, и мучается от его пренебрежения. Видишь, как я могу поступать? Тебе стоит меня опасаться.
  - Но ты же не сломала ей жизнь, - Лисица заглянул ей в глаза. - Не пойму, к кому ты ее приревновала.
  - Она слишком часто с тобой целовалась, - как на духу выпалила Роксана, и Йохан чуть не рассмеялся: женщины делают трагедию из всего, что сочтут достойным внимания.
  - Глупости, - сказал он ласково. - Их отношения - их дело. А я не собираюсь ни на кого глядеть, пока ты рядом.
  - Значит, когда меня рядом не будет, появится соперница? - негодующе спросила Роксана, но ее негодование было деланным. Она играючи оттолкнула Лисицу, и Йохан изобразил из себя тяжелораненого ее пренебрежением, якобы безвольно откинувшись на подушки. Баронесса торжествующе засмеялась, но тут же стала покорной, как овечка.
  
  
  
  Уже позже, ночью, когда весь дом уснул, и спящая Роксана ласково прильнула к нему, не боясь ни вшей, ни заразы, Йохана мучили раздумья о будущем. Он тихо встал с постели, чудом не разбудив Роксану, и она перевернулась на бок, крепко обхватив пуховую подушечку. Хотелось покурить, но табак в том доме водился только нюхательный, и Лисица прохромал вниз, чтобы чуть-чуть упорядочить мысли. Из кухни доносился молодецкий храп Уивера, и Диджле время от времени стонал во сне, оттеняя басы англичанина.
  Свечи не было, и Йохан по пути к окну наткнулся на столик, чудом не свалив его с тонких ножек. Что-то упало вниз и покатилось по полу с резким звуком игральной кости. Лисица замер, ожидая, что перебудит весь дом, но никто не проснулся.
  Задетое бедро саднило, и Йохан распахнул окно, не без труда справившись с хитрой защелкой. Месяц поднимался над горами, и бледный свет его отражался на клубах дыма из кузни вдалеке: то ли кузнец еще не ложился спать, то ли уже давно встал. Жирная звезда блестела над заснеженной вершиной, как дрожащая капля, которой не суждено сорваться.
  - Славная ночь, - донеслось с улицы, и женский смешок подтвердил эти слова. Где-то треснул подзамерший лед в луже, и Лисица из озорства дыхнул, глядя, как из его рта вырывается облако пара.
  - Ты решил проморозить весь дом? - Цепной Пес подошел неслышно, и Йохан вздрогнул. Может быть, Герхард стоял здесь с самого начала, когда он только спустился. - Затвори окно.
  Йохан помедлил, но послушался.
  - И тебе доброй ночи, - ответил он, с сожалением вернувшись в духоту дома.
  - Не могу ответить тем же, - желчно отозвался Цепной Пес. - Славно, что я застал тебя перед отъездом. Куда думаешь держать путь?
  - В Вену, - после некоторых колебаний отозвался Лисица. Герхард был способен устроить засаду, но, тем не менее, в столицу отсюда вела лишь одна дорога.
  - Грабителю и убийце с поддельными документами там самое место.
  - Вряд ли моя здешняя слава так быстро всплывет.
  - Мальчишка... - проворчал Герхард. Похоже, он был настроен дружелюбно, но на всякий случай Йохан не поворачивался к нему спиной. - Гляди, как бы не оказаться на виселице.
  - Ты мне это уже пророчил.
  - В конце концов, так оно и случится. Взаправду вздумал жениться на Роксане?
  - Да, - в голосе у Лисицы послышался вызов.
  - Таких преданных балбесов, как ты, у нее были десятки, - с жалостью сказал Герхард. - Она привыкла к роскоши и богатству. Что ж, развлекай ее... До поры.
  - И что потом?
  - Уверен, она бросит тебя и исчезнет, когда ты ей надоешь.
  - Зачем ты мне это говоришь?
  - Чтобы хоть раз в жизни ты подумал головой, а не чем обычно, - Цепной Пес зашуршал бумагой. - Возьми письмо. И передай Роксане... Впрочем, она знает, где меня искать, если что.
  Искра от огнива вспыхнула в душной темноте, и Цепной Пес, щурясь от света, взглянул на Лисицу поверх загоревшейся свечи. Он был одет в дорожное платье и плащ, вооружен и держал в руке треуголку, словно не ложился спать и собирался в путь.
  - Я жалею, что не убил тебя еще, когда ты был подручным у мерзавца, - с искренним сожалением заметил он и повторил: - Возьми письмо.
  Бумага лежала рядом со свечой, но Йохан медлил ее брать.
  - В ночь ехать опасно, - сказал он.
  Цепной Пес еле заметно дернул плечом, выказывая свое раздражение непрошеным советом.
  - Роксана - дура, как и любая девица, не получившая должного воспитания, - заговорил он о другом, что волновало его больше грядущего пути. - Тебе не жить, если узнаю, что ты ее погубил.
  С этими словами человек, что называл себя Герхардом Грау, надел шляпу на светлые волосы, перевязанные лентой, и вышел вон. Хлопнула входная дверь, и огонек свечи дрогнул от порыва ветра. Лисица прикрыл ее ладонью, чтобы видеть улицу, но Цепной Пес бесследно растворился во мраке. Он сел на скрипнувший стул и потер лицо, морщась от боли в руках. Письмо напоминало свернувшуюся гадюку, готовую к нападению. Йохан развернул его и разгладил на столе, вглядываясь в ровные строчки, написанные человеком, которому часто приходилось держать гусиное перо в руках.
  'Сим свидетельствую, что предъявитель сего письма, Йохан фон Фризендорф, известный также как Иоганн Фукс, - личность достойная и храбрая; человек, заслуживающий доверия в делах конфидентных и тайных, посему прошу оказать ему помощь в делах, ежели таковой он истребует.
  Эмиссар Его Императорского Величества -
  Барон Крещенцио Коллальто ди Гаргаццонне'.
  Под тщательно выведенным именем стояла сургучная печать с отпечатком перстня, и Лисица не удивился, когда увидел на нем изображение щита, разделенного на четыре части, за которым стоял рычащий пес.
  На лестнице послышались шаги, и Йохан прикрыл письмо рукой. В комнату заглянула сонная Роксана, встревоженная и растрепанная.
  - Ах, ты здесь, - с облегчением сказала она и зашла внутрь. Баронесса не позаботилась одеться как следует и придерживала платье на груди; оно то и дело сползало, открывая покатое гладкое плечо. - Я замерзла без тебя и проснулась.
  Она обняла Лисицу за шею и прижалась щекой, пахнувшей молоком, к его щеке, уже не заботясь о платье.
  - Мне послышались голоса, и я решила спуститься. Ай! У тебя холодные пальцы, мой милый, не трогай меня. А это что? - Роксана заметила письмо и чуть отстранилась.
  - Последний подарок от Герхарда. Он решил осчастливить меня своим покровительством. Если, конечно, он действительно барон ди Гаргацонне...
  - Даже не сомневайся, мой добрый лис, - Роксана наклонилась ниже и заглянула внутрь письма, щуря припухшие со сна глаза. - У него в предках фельдмаршалы и политики, хотя сам он родился и жил в глуши, среди гор и лесов.
  - Не ожидал от него такой любезности...
  - Герхард очень милый, - невпопад заметила Роксана, и Йохан посмотрел на нее с удивлением: вряд ли она знала, что цитирует слова Софии фон Виссен. - Когда-то я очень его любила... Он заменил мне мать и отца. Правда, не выносит, когда перед ним рассыпаются в благодарностях, и всегда меня ругал за чрезмерную почтительность. Значит, он перестал на меня сердиться и утром будет со мной говорить.
  - Вряд ли.
  - Почему? - она широко раскрыла блестящие глаза.
  - Кажется, он уехал.
  - Вот как? - лицо Роксаны переменилось, и теперь, при живом свете огня, оно стало печальным. Она выпрямилась, обняла себя за локти, и платье с готовностью упало с ее плеч, бесстыдно обнажая грудь, полускрытую тонкую рубахой. - Не думала, что когда-нибудь этот час настанет. И он не попрощался по своему обычаю. Ах, мой славный лис...
  Йохан встал рядом с ней, и баронесса доверчиво уткнулась ему в рубашку - такая хитрая, такая неуловимая, такая беззащитная.
  - Ничто в мире не бывает вечным, - неловко сказал он. - Что поделать...
  - Ты умеешь утешить, - фыркнула она глухо, но не зло.
  - Вскоре и мы уедем. В этих краях остались лишь два незавершенных дела...
  - Каких же? - со слабым любопытством поинтересовалась Роксана.
  - Хочу спасти из тюрьмы невинного и устроить судьбу Диджле.
  - Невинным ты полагаешь князя Вяземского? - уже с большим интересом спросила она. - Он так же невинен, как я девственница!
  - Знаю. Но я засадил его в тюрьму за то, что он не делал, и теперь меня мучает совесть.
  - Ах, совесть... - протянула Роксана и вздохнула. - А что же с Диджле? Найдешь ему занятие?
  - Хочу его оженить.
  - Это намерение нравится мне куда как больше! Но сейчас я хочу подумать о нашей свадьбе, а еще больше - вернуться в теплую постель, пока она не остыла, и помечтать о брачной ночи.
  - Только помечтать?
  Роксана не ответила и поцеловала Йохана в губы, умело уворачиваясь от его попыток задержать поцелуй. Она засмеялась, когда он схватил ее за платье и расшитый шелк остался в его руках. Словно ночной мотылек, она легким движением пальцев погасила огонек свечи; подобно нимфе, ускользающей от охотника, оказалась у двери и здесь замерла в ожидании возлюбленного.
  Темнота скрыла их ласки, и рассвет застал любовников мирно спящими в постели.
  
  Эпилог
  
  Город давным-давно остался позади, и темные, провалившиеся башни старого замка бледнели в рассветной дымке. Свежий ветер с гор принес прохладу на весенние луга, раскинувшиеся по левому берегу реки Олт, но Лисица не чувствовал холода, подставляя лицо солнечным лучам; не до того ему было - горечь прощания со старыми друзьями причудливо перемешивалась с предвкушением новой, иной жизни. Почти год назад он явился в эти края без сапог и без денег, обедал с разбойниками, не думал дальше сегодняшнего дня, а теперь возвращается назад королем - с деньгами, невестой и хорошим именем. Господин фон Бокк дал ему одного из лучших своих жеребцов, наказав оставить в одном из близлежащих городков, где можно будет сменить лошадей; капитан фон Рейне перед своим отъездом написал Йохану несколько рекомендаций, если тот вдруг захочет поступить на военную службу в Вене, а граф Бабенберг, во время прощального вечера, расчувствовался и заявил Лисице, что проницательность сразу подсказала ему благородное происхождение узника - он до сих пор верил, что Йохан Фризендорф был посланником императора и лебезил, чтобы заслужить его расположение. Местные дамы засыпали Лисицу и Честера подарками в дорогу: бархатными мешочками с лавандой, табаком, вышитыми платками, - только София фон Виссен осталась в стороне от этого рога изобилия; она не попрощалась ни с Роксаной, ни с Уивером, а с Йоханом обменялась лишь парой слов. Она изменилась, исчезла ее легкомысленная болтливость, словно теперь баронесса тщательно высматривала нечто внутри себя, но никак не могла разглядеть, однако Лисица видел, что София, единственная из всего света, осталась верна прежним чувствам и дружбе.
  Ночью прошел сильный дождь, дорогу местами подмыло, потому карета еле-еле плелась, и Йохан то и дело возвращал коня назад, чтобы перекинуться парой слов с Роксаной и князем Вяземским, которые предпочли верховому путешествию - удобство. Андрей Павлович держался со скромным достоинством, лишь изредка упоминая, как тяжело ему пришлось в застенке и клял людей, готовых поверить в любую клевету и чушь. Йохан заплатил за него залог из разбойничьих денег, который позволил князю беспрепятственно выехать из города, и Вяземский, кем бы он ни был, всячески старался ему угодить. После выхода из застенка Андрея Павловича свалила жестокая лихорадка, и Честер добровольно вызвался быть ему сиделкой, пока Лисица устраивал дела маленького османа - отдал ему оставшееся золото и серебро, договорился с господином фон Бокком, чтобы тот присмотрел за ним и помог наладить хозяйство. Диджле долго не соглашался на разговор с католическим священником, но все же сломался после того, как Роксана передала ему слова его возлюбленной, что та готова его ждать сколько угодно, и тогда спешно покрестился в местной церкви под именем Франциска. Фамилию ему дали в честь его происхождения; так и вышло, что в приходской книге появился новый прихожанин - Франц по фамилии Турок. Вопреки всем обычаям через несколько дней была сыграна скромная свадьба, где молодожены стеснялись и гостей, и друг друга, но все же счастье и довольство сияло на их лицах, когда они держались за руки, сидя за старым столом в своем новом кособоком домишке. Диджле и его жена не поленились встать посреди ночи, чтобы проводить названного брата и благодетеля, и маленький осман пообещал, что Йохану всегда будет приготовлено почетное место за его скромным столом. Он уважительно обращался и к Роксане и, низко кланяясь, желал счастья на свадьбе, а в подарок поднес Лисице свой кинжал, сказав, что в дороге пригодится любое оружие против лихих людей. Спорить Йохан не стал и с благодарностью принял подарок - новых разбойников стоило ждать с наступлением весны, тем более, что прошел слух, будто в эти края императрица намеревается этапировать каторжников. Так или иначе, но они с Уивером были хорошо вооружены и надеялись дать отпор любым негодяям, отказавшись от предложения лейтенанта Мароци выделить им солдат в провожатые.
  Перед отъездом Лисица навестил могилу Анны-Марии; надгробный камень с вырезанным крестом уже продавил землю, и на серой, тесаной верхушке лежал веночек из первых полевых цветов. Его уже растрепал ветер, и лепестки осыпались желтой трухой на черную землю, где не росла трава - ничто здесь не напоминало о доброй дочери торговца тканями, кроме имени, словно и память о ней была так же непрочна, как весенний цветок. Йохан хотел попросить у нее прощения, но слова на язык не шли - потому он опустился на колени и дотронулся пальцами до ее имени: 'Анна-Мария'. Ниже шли ее годы жизни, а потом - цитата из Послания к Коринфянам, которую наверняка распорядился высечь истово верующий господин Дом: 'Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся вдруг...; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными'. Сердце у Йохана сжалось, и прежде чем горечь потери вновь поглотила его, белая бабочка поднялась из травы и неожиданно присела ему на палец, замерев на мгновение - словно прощение, словно благословение от Анны-Марии.
  Когда солнце достигло зенита, немногословный кучер предложил остановиться в следующем влашском селе, чтобы пообедать, отдохнуть и накормить лошадей, и в ленивой, звенящей полуденной тишине путешественники остановились у корчмы, под навесом которой чинил кожаные постолы бородатый, смуглый старик. Он низко поклонился всадникам, сняв высокую шапку с белых космочек, и принял лошадей у Йохана и Честера, опасливо зыркая на приезжих. У кадки с водой мальчишка поил одного из коней, принадлежащих гарнизону Фугрештмаркта, и Йохан ничуть не удивился, когда в полутьме корчмы увидел Яноша Мароци, грузно развалившегося за столом в компании трех солдат; глаза у него были прикрыты, как у смертельно уставшего человека. Он оживился, когда увидел Роксану, выпрямился, поднялся и коротко приказал одному из солдат нести на стол все самое лучшее, что только может найтись в занюханной влашской харчевне. Красный, как медный таз, хозяин растерянно захлопотал вокруг важных гостей, не зная, куда их усадить достойно чину, и баронесса разрешила его сомнения - она просто, точно в салоне господина фон Бокка, присела на лавку, не гнушаясь запачкать платье.
  - Удивительная встреча, - заметил Лисица, когда с приветствиями было покончено, и хозяйка подала на стол скромную трапезу из прошлогодних слив, каши и лепешек. - Мы словно обречены встречаться с вами на здешних дорогах, лейтенант.
  - Капитан с завтрашнего дня, - поправил Мароци, но радости в его голосе не было. - Я получил патент от его императорского величества.
  - Гляжу, вы будто этому не рады, милый лейтенант? - спросила Роксана. Андрей Павлович и Уивер наперебой ухаживали за ней, но она будто не замечала их стараний.
  - Я слишком долго этого ждал, - отрезал Мароци, но тут же опомнился, извинился и приказал солдатам забрать вино и убираться. - А пока ждал, - продолжил он, когда те ушли, - забыл, как держаться с важными персонами. С последним доходягой мне легче столковаться, чем с господином казначеем. Капитан фон Рейне избавлял меня от таких переговоров, а теперь я будто вышел на открытую равнину, и в ро... В лицо мне бьет ледяной ветер.
  - Да вы поэт, - насмешливо сказал Уивер; он нарочито изысканно ковырял кашу, будто принц в изгнании. Мароци нехорошо взглянул на него и замолчал.
  - Что вас привело сюда? - поинтересовался Йохан. - На вашем месте я бы праздновал назначение.
  - Успеется, - неохотно отозвался лейтенант. Повисло неловкое молчание. Он забарабанил пальцами по столешнице, словно на языке у него вертелось то, что он не смел высказать. - Мы здесь поймали одного негодяя с поддельными документами. У него нашлись драгоценности фон Бокков.
  - О! - Вяземский почтительно приложил руку к сердцу. - Подумать только, ни минуты покоя, одни труды. Уверен, что вы будете относиться к заключенным... гуманней, чем было с нами.
  - Не помешало бы, - поддержал его Честер. - Хотя скорей на холме свистнет краб, чем сердце тюремщика екнет ради заключенных.
  - Это был ваш слуга, князь, - Мароци, похоже, решительно не желал замечать англичанина. - Тот самый, который сбежал в день вашего ареста.
  - Не напоминайте мне о нем, - Вяземский погрустнел, и его темные глаза заволокло тоской. - Я опять обманулся в людях. Но за это время он мог добежать до Вены, если не дальше. Что ему делать здесь?
  - Говорить он теперь не может, - без обиняков сказал Мароци, и на Йохана вновь дохнуло запахом крови и дыма в затхлых подземельях пыточной. - Но он пытался подкупить местных охотников, искать ему какие-то сокровища.
  - Глупо, если у него были краденые драгоценности, - протянула Роксана.
  - Ваше счастье, баронесса, вы не знаете, на что может подтолкнуть людей алчность. Не знайте и дальше, - буркнул он невежливо, но Роксана лишь одобряюще ему улыбнулась. - Ради быстрой наживы такие люди зарежут родную мать. Хотите увидеться с ним, князь?
  - Зачем? - вопросом на вопрос ответил Андрей Павлович. Он дружески дотронулся до плеча лейтенанта. - Поверьте, я вовсе не сентиментален, чтобы лить слезы над грехами бывших слуг. Мои вещи он наверняка давно сбыл с рук, а видеть его мне противно и мерзко. Он ничуть не отличается от тех, кто травил меня в детстве по приказу дяди...
  Вяземский вздохнул и подпер узкий подбородок ладонью.
  - Хм... - Мароци растерялся. Похоже, он не ждал такого ответа. - Вы могли бы остаться и забрать после суда его пожитки.
  - Я - князь, - мягко заметил ему Вяземский, еле заметно приседая на звуке 'р'. - Ждать суда ради ветхого платья? Увольте. Я могу бросать из окна кошельки с золотом, но не побираться. У нас, у русских дворян, принято жить привольно. Делайте с ним что хотите - справедливость его настигла.
  Йохан приподнял бровь: он не мог себе представить Андрея Павловича, разбрасывающегося деньгами. Слуга был ему больше чем слуга, если вспомнить тот вечер в кофейне, и все же Вяземский оставил его. Приглядывать за ним стоило, но хотелось верить, что князь накрепко отвернулся от темного прошлого. Удивительное дело: Мароци и Уивер были самыми чистыми за этим столом.
  - Ваше право, - сухо отозвался лейтенант. - Барон, могу я попросить вас на пару слов?
  За мутным окном Камила распоряжалась худым влахом, который носил в карету съестное в дорогу, и Йохан глядел на ее скромную, тонкую фигурку. Служанка баронессы усердно избегала внимания солдат, что вывели связанного заключенного из погреба, и теперь жадно глядели в ее сторону, раскурив самодельные трубки. Подбородок у бывшего слуги и подельника князя был заляпан кровью, и в сумраке навеса казался черным.
  Йохан кивнул, и Мароци поднялся, неловко раскланиваясь с Роксаной. Та протянула ему маленькую ладонь, и со всей осторожностью лейтенант приложился к ее тыльной стороне губами.
  - Прощайте, господа, - сказал он, когда выпрямился. - Мое почтение, баронесса. Надеюсь, дорога не причинит вам тревог.
  - Если бы я был вежливым человеком, - весело заметил Честер, - я бы выразил сожаление, что нам приходится расставаться, господин Секу-Всех-Подряд-Да-Поджариваю-До-Корочки. Но я отнюдь не вежлив, поэтому рад буду, когда вы уберетесь прочь.
  - К сожалению, не могу не поддержать моего доброго друга, - с сожалением сказал Вяземский, хотя он глядел на лейтенанта так милостиво, словно собирался одарить Мароци пресловутым кошельком с золотом. - Вы были весьма... негостеприимны. Прощайте, лейтенант. Мои пальцы запомнят застенок крепости надолго.
  Он красноречиво показал большие пальцы рук; потемневшие ногти росли на них криво, и побледневшие шрамы цвета высохшего вина пересекали фаланги там, где поработали тиски.
  - Я заставил бы вас взглянуть на мой истерзанный зад, если бы не баронесса, - добавил Честер. - Надеюсь, мы никогда не встретимся, лейтенант.
  Мароци сравнялся цветом лица со шрамами Вяземского, но ровно ответил:
  - Я исполнял свой долг.
  Он забрал со стола шляпу и, не оглядываясь, пошел к выходу. Йохан взглянул на Роксану, и баронесса кротко ему улыбнулась - 'я согласна ждать, сколько тебе заблагорассудится'.
  Толстый шмель задержался на мгновение перед Лисицей, преграждая ему путь, а потом залетел в приоткрытую дверь. Пестрые курицы с блеклыми цыплятами, копошившиеся в пыли, гурьбой бросились прочь из-под сапог Мароци, за конуру, где дремал лохматый пес с изъеденным паршей боком. Лейтенант холодно взглянул на солдат, мгновенно затушивших свои трубки, и отвел Йохана подальше, к кривой плетеной изгороди.
  - Не думайте, что я поверил в ваши сказки про императорского ревизора, - начал он, и Лисица нахмурился. - Но с вами можно говорить напрямик.
  - О чем же? - с интересом спросил Йохан.
  Мароци отвернулся от него и поддел носком сапога гладкий камешек.
  - Правда, что у Софии фон Виссен были амуры с этим... англичанином? - неприветливо задал он вопрос.
  - Почему я должен отвечать вам?
  - Какое вам дело, если вы уезжаете отсюда? - с досадой отмахнулся от него Мароци, но все же счел нужным пояснить: - Я питаю к ней симпатию.
  - Спросите у нее, лейтенант. Я не похож на Купидона.
  - Спросил бы, если б мог. Она... - на грубом, обветренном лице лейтенанта появилось нехарактерное выражение задумчивой нежности, но тут же пропало. - Я должен принести ей плохие вести. А предпочел бы наоборот.
  - Что за вести? - Йохан вспомнил одну из последних фраз Софии: 'Я буду очень ждать ваших писем', и ее отчаянный взгляд, словно хоть в нем она желала найти союзника и друга.
  Мароци упрямо наклонил голову.
  - Пришло письмо, что ее отец покончил с собой. Суд отказал ему в тяжбе. Фон Бокки еще ничего не знают. Я смотрел его, как цензор, - сказал он поспешно, предупреждая вопросы. - Как сказать ей об этом? А если она страдает по своему любовнику? - всякий раз, как только заходила речь о Честере, в голосе Мароци слышалась почти ненависть. - Это может ее сломать.
  - Ей понадобится помощь друзей, - медленно сказал Йохан. Мысли в голове путались. - Не знаю, что вам посоветовать.
  - Да к черту ваши советы, - Мароци потер веки пальцами. - Мне они не нужны. Я знаю, что делать с женщинами. Но как подойти к ней - не имею понятия...
  Лисица с удивлением взглянул на него. Он не ожидал от самодовольного и грубого лейтенанта тонких чувств. Мароци оскалил желтые зубы и хотел было сказать что-то еще, но на дороге показалась телега, запряженная серыми от грязи волами. На передке, сгорбившись, сидел влах в высокой шапке. Завидев Мароци, он натянул поводья; животные, связанные деревянным ярмом, покорно остановились, беспомощно моргая выпуклыми глазами.
  - Обмыли ее, - отрывисто и неграмотно сказал мужик, стягивая с головы шапку. - Как ваше господарство велело.
  Лейтенант поморщился.
  - Из головы вылетело, - с досадой сказал он Йохану и обернулся к влаху. - Жди здесь. Скоро поедем.
  На телеге из-под серой холстины торчал край грубо сколоченного гроба, и Лисица не удержался от вопроса:
  - Ваш заключенный кого-то прикончил?
  - Да нет, девка померла от лихорадки, - равнодушно ответил Мароци. - Влахи говорят, хворала с зимы. Из-за нее этот и остался. Она в бреду болтала про разбойничьи сокровища, да все лиса какого-то звала.
  - Лиса?
  Мароци медленно поднял голову. Зрачки у него расширились, залив глаза чернотой.
  - Иоганна по прозванию Лис, - сказал он. Один из волов, с обломанным рогом, громко и тяжело вздохнул, и влах цыкнул на него. - Или Лисица. Удивительное совпадение, не правда ли?
  - Кажется, за этот год я перестал верить в совпадения, - пробормотал Йохан себе под нос. - Бывают ли они?
  - Открой гроб. Господин желает посмотреть, - велел влаху Мароци, и тот поспешно стянул мешочный лен с ящика, а затем сдвинул крышку, открывая бледное и спокойное лицо.
  Лисица обошел изгородь, чуть не поскользнувшись в грязи. Горбунья изменилась после смерти - то ли восковая застылость на лице, напоминавшая о зимней стуже, то ли серебряные потемневшие монеты на веках, из-под которых еле-еле виднелась белая полоса, то ли болезненная худоба, обнажившая кости, дали ей иной облик. Она вытянулась в гробу и теперь не было видно ее увечья; будь это иная девушка, Йохан пожалел бы ее.
  Облегчение - не ненависть и не злорадство - вот что он чувствовал на самом деле. Злая душа никому больше не могла причинить вреда и боли, словно Бог услышал мольбы наказать губительницу Анны-Марии.
  - Тяжело она умирала, - почтительно сказал влах на ломаном немецком, и Йохан очнулся от оцепенения. - Господарь даст денег. Должно проводить душу достойно. С пиром и молитвами.
  В кармане лежал талер, и Лисица положил его на грудь покойнице. Влах низко поклонился, благодаря за подношение, и собрался закрыть гроб, когда Йохан остановил его жестом.
  - Погоди.
  На шее он все еще носил кольцо, приносившее несчастье. Лисица не решался его выкинуть, чтобы не накликать беды на случайного прохожего, а кузнец в переплавку его не взял, сказал, что железо плохое, бедняцкое. Перед отъездом Йохан хотел оставить колечко на могиле Анны-Марии, но не решился - дожди могли вымыть его, и вновь бы оно покатилось по свету.
  Йохан расстегнул камзол и распустил рубаху. Путаясь в узлах, он развязал кожаный шнур, и кольцо скользнуло ему на ладонь. Не брезгуя, Лисица повязал его покойнице на запястье, из предосторожности не касаясь ее холодных пальцев. Он удостоверился, что кольцо привязано крепко - не оборвется и не выпадет в щель между еловых досок, терпко пахнувших смолой.
  - Теперь закрывай, - велел он, и влах послушался.
  Мароци неодобрительно глядел на Йохана.
  - Если бы вы были в моей власти, я б велел задержать всю вашу компанию, - сказал он. - Но вас защищает проездной документ.
  - Мы уже были в вашей власти, - вяло ответил Лисица.
  Лейтенант хмыкнул.
  - О каких сокровищах она толковала?
  - Их больше нет, - ответил Йохан и не соврал. В пещере у ручья лежали только прелые листья и хвоя. Когда с гор начал сходить снег, вода затопила берега и унесла с собой случайные улики прямиком в реку Олт. - Думаю, то, что осталось от Шварца, предводителя разбойников.
  - Вы знаете слишком много, барон. В другое время я потолкую с вами иначе.
  - Другого времени не будет.
  - Посмотрим.
  С этими словами Мароци дал знак солдатам собираться, и те вывели лошадей - к хвосту одной из них за запястья привязали пленника.
  - Прощайте, - коротко сказал лейтенант. Он хотел добавить что-то еще, но лишь махнул рукой и удалился к своим людям. Влах цокнул, и волы медленно потащили телегу через грязь. Высокое солнце стояло над горами, и Йохан подставил ему лицо, медленно завязывая рубаху. В корчме Лисицу ждала Роксана, женщина, без которой он теперь не мог жить, но идти к ней он не торопился. Он точно видел самого себя год назад - только этот вновь держал путь в город, еще не зная, что его подстерегает впереди, бестолковый, беспечный бродяга.
  Бойкая птаха оглушительно зачирикала из кустов, точно призывала не беспокоиться о прошедшем и о грядущем; морок рассеялся, словно и не было его. На востоке собирались тучи, и Йохан решительно направился в корчму, чтобы предупредить друзей о грядущей непогоде.
  
  Конец
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  А.Эванс "Сбежавшая игрушка" (Любовное фэнтези) | | А.Грин "Курсантка с фермы" (Любовная фантастика) | | Т.Катерина "Я - адептка. Книга 1" (Фэнтези) | | А.Максимова "Ангел для Демона" (Попаданцы в другие миры) | | Н.Волгина "Беглый жених, или Как тут не свихнуться" (Попаданцы в другие миры) | | О.Обская "Единственный, или Семь принцев Анастасии" (Попаданцы в другие миры) | | Н.Самсонова "Запрещенный обряд или встань со мной на крыло" (Приключенческое фэнтези) | | У.Гринь "Швабра и шампанское, или Танцуют все!" (Женский роман) | | Н.Соболевская "Темная страсть" (Любовное фэнтези) | | Л.Ангель "Серая мышка и стриптизер" (Современный любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Котова "Королевская кровь.Связанные судьбы" В.Чернованова "Пепел погасшей звезды" А.Крут, В.Осенняя "Книжный клуб заблудших душ" С.Бакшеев "Неуловимые тени" Е.Тебнева "Тяжело в учении" А.Медведева "Когда не везет,или Попаданка на выданье" Т.Орлова "Пари на пятьдесят золотых" М.Боталова "Во власти демонов" А.Рай "Любовь-не преступление" А.Сычева "Доказательства вины" Е.Боброва "Ледяная княжна" К.Вран "Восхождение" А.Лис "Путь гейши" А.Лисина "Академия высокого искусства.Адептка" А.Полянская "Магистерия"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"