# Император всея Московии

Александр Владимирович Воронков

Если бы не было Смуты на Руси - многое сложилось бы иначе. 1606 год: дворцовый переворот Василия Шуйского не удался. Венчанный Шапкой Мономаха человек, именуемый "Царём Димитрием, сыном Ивана Грозного", сумел выжить и, пользуясь своим авторитетом среди простолюдинов, стрельцов и мелкого дворянства, не допустил продолжения Смуты, войн с поляками и приглашения шведов на Северо-Запад Руси. Более того: царь готовит "русский Крестовый поход" и Московская Русь сосредотачивается, чтобы померяться силами с османами в Приазовье, Крыму и Таврии.

ИМПЕРАТОР всея МОСКОВИИ


Гр-р-ах! Вуииииивуивуууу-гр-р-ах! Вуииииивуивуууу-гр-р-ах!

От сотрясения при взрывах дом заметно вздрагивает, перевёрнутый стеклянный 'зонтик' люстры, качается, будто стараясь подменить остановившийся маятник настенных ходиков. Сами-то часы не тикают уже, без малого, четверть века, с тех пор, когда не стало Мелиты. Сорок два года прожила она, действительно, как пчёлка хлопоча и по дому, и на работе, воспитывая детей, после - внуков, находя время и на самодеятельность, и на профсоюзные дела... А потом: села у телевизора и всё смотрела, смотрела на экран, где русские танки посреди русской столицы размеренно били и били по русским людям в дымящемся белом доме на Красной Пресне. Так же, как сейчас размеренно бьёт артиллерия по нашему Луганску. Смотрела, плакала, комкая в пальцах синий платочек. Она любила синий цвет, и песенку эту любила... И вдруг тоненько застонала - и попыталась прикрыть рукой сердце...

Доктора говорили потом, что смерть при первом инфаркте случается редко. Им, конечно, виднее. Вот только от научных познаний медиков не легче. А старые ходики, доставшиеся ей в приданое от бабки, перестали ходить через год. Так что висят они теперь простым украшением на стене, рядом с её портретом в рамке. Портрет пастельными мелками на толстом картоне хорош: наш завклубом был большой мастер на разные художества. Срисовал Мелиту с той самой фотокарточки, которую она вложила в новогоднюю посылку 'самому смелому'.

Не скажу насчёт 'самости', но всё-таки за просто так на фронте нашему брату, рядовым да сержантам, наград не давали, а у меня к декабрю сорок четвёртого, кроме медалей 'За отвагу' и 'За оборону Кавказа' ещё и ордена имелись. Причём не просто абы какие, а 'Отечественная война' обеих степеней. Кто воевал - тот поймёт. Ну и нашивок справа на груди было три штуки: две красные и жёлтая. А чуть позже, в феврале сорок пятого, довелось ещё одну жёлтую заработать. И медаль 'За взятие Будапешта'. Так что, думается мне, посылку ту я всё же заслужил.

А хороша была посылочка: две пары вязаных носок, шерстяные трёхпалые рукавицы, как раз, чтоб удобно на спусковой крючок нажимать было, холщовое полотенце с греческим узором по краям и вышитым пожеланием: 'Возвращайся с победой!' и даже дикий дефицит в то военное время - два куска ещё довоенного 'Цветочного' мыла. И как такое сокровище удалось сохранить на оккупированном Донбассе, да и после освобождения - ума не приложу!

А вот я подарки не сберёг: носки те от солдатской походно-пешеходной жизни быстро стёрлись, рукавицы я позабыл, оставив на подоконнике в каком-то венгерском доме, где нам пришлось работать прямо с чердака, направив миномётный ствол в огромную дырищу в черепичной кровле. А рушник тот кто-то из ребят приспособил мне вместо дополнительного тампона: чёртов осколок рубанул по спине почти вертикально, повредив и мышцы, и лопатку, и рёбра. Так что чинили меня медики больше двух месяцев. А как более-менее в божеский вид привели, то, видать, решили, что и без Димки Умнова Красная Армия уж как-нибудь сумеет Гитлеру козью морду устроить, и направили раба божьего в звании старшего сержанта в запасной полк. Там и конец войны встретил...

Вот только конец войны - не конец солдатчины. Пришлось оттрубить, как медному котелку, по сорок седьмой включительно. Тогда уже и уехал налаживать мирную жизнь со старшинскими нашивками на погонах. Я ж сам двадцать второго года рождения и призывали меня в августе сорок первого, когда первые настроения 'малой кровью, могучим ударом и к Октябрьским - по домам' прошли даже у таких дурных оптимистов, каким я был тогда по молодости и малосознательности.

Хотя, если посмотреть - ну что я до армии знал? Киреевка - село у нас хоть и немаленькое, но не слишком большое. В поле народу работает сравнительно немного - да и урожаи у нас на Тульщине не сравнить с Югом. Дон, Кубань, Полтавщина: вот где землица родит так, что, как говорится, дрючок воткнёшь - сразу прорастёт. А в основном мужики наши на заработки ещё с крепостных времён уходили, на хозяйстве оставались одни бабы с детворой. И дед мой ходил, и отец с братьями, дядьями моими, значится: сперва барину оброк платить надо было, а после - долги за земельный надел. Земелька-то у наших всех мужиков поголовно была помещичья, считалась до выплаты всех сумм в долговременной аренде. Не заплатишь вовремя сам, или общество не сложится рубликами - в любой минут могут по всем законам тебя под зад коленом, дескать, ступай, куда ветер дует! А что щуры-пращуры в этих местах со времён Ивана Грозного жили - это судейским крючкам без интересу. Так что не привыкать было в отход хаживать.

И когда в двадцать девятом началась коллективизация, отец возмущаться не стал, а пошёл в контору свежеоткрытого Киреевского рудника, да и оформился на работу проходчиком. Взяли его со всем своим удовольствием, потому как герой Гражданской, в партии с октября девятнадцатого. А это, ежели кто подзабыл, как раз когда Деникин на саму Москву пёр со страшной силой, а Юденич Петроград в бинокль разглядывал. Тогда за большевистскую книжечку с твоей фамилией свободно можно было смерть принять. И добро ещё, если лёгкую: а то ведь, рассказывают, многих коммунаров белые не по одному часу казнили. И шашками в капусту пластали, мясо ломтями с костей состругивая, и шкуру сдирали, солью да золой тело присыпая, и живьём закапывали... Озверение в те годы у людей друг на дружку было великое, так что простой расстрел, что в Чека, что в белой контрразведке - порой за леготу себе считали. Такие вот дела...

Но главное, почему взяли батюшку на рудник - что местный он был, не из навербованных. Избу свою имел, а значит и на жильё в бараке для себя с семейством не претендовал. Тогда на левом берегу Оленя - речка у нас на руднике так прозывается - целый посёлок из бараков построили. Но всё одно места в них не хватало. Так и записали в пролетарии. В тридцать третьем он уже в бригадирах ходил.

А я тогда в школу бегал да по хозяйству пособлял в меру сил. Ещё через год село наше с рудником начальство порешило объединить, и стали мы называться посёлком. Не город, конечно, но статус уже посолиднее. А раз посёлок, то и полагается ему никак не менее, как школа-семилетка. Учителя подобрались толковые, да и сам я к знаниям тянулся. Понимал, что в жизни всякое случается, когда-никогда и то, что в голову вошло, пригодиться может. Так что для тридцатых образование у меня было неплохое, хотя и среднее.

И, кстати говоря, действительно: пригодились знания, хоть и не сразу. Меня ж как в армию взяли, так после военного обучения послали сперва на пополнение 23-й кавдивизии товарища Селиванова, которая в Иране стояла, вместе с англичанами. Считаю - свезло, что с начала службы в самую мясорубку не попал. Приобвыкся, подучился, под пулями басмаческими раз с несколько земельку понюхал - вот и вышла лишняя дурь. А как ганс летом сорок второго удар на Юге нанёс - нас на защиту Кавказа перебросили. С тех пор и закрутилось: то бои, то переходы, то краткий передых в прифронтовых тылах: это когда уж совсем народ повыбьет до небоеспособного состояния, тогда и отводят. Называется 'в резерв': бойцов новых подгонят, лошадок, каких в тылу наскрести сумели, боеприпасов подбросят - а там вскоре и опять на позицию марш! Эх, до-ороги...

В распутицу сорок третьего меня первый раз пулей приголубило как раз, когда из тылов полковых к своим топал... Ну, как топал? Правильно сказать - неспешно перемещался. А как быстрее, если грязь выше колена хлюпает, в голенища залилось столько, что ног не поднять - сапоги утонут. У нас, кавалеристов, не в пример махре, сапоги яловые были, не говнодавы с обмотками. В обмотках конём шенкелями управлять неудобно, факт. Но воевали мы тогда пеши, конский состав на передний край не выводили: куда лошадок в окопы, да ещё в такие, где впору заплывы устраивать, как на Московской Олимпиаде?

В тот раз волок я ребятам с эскадрона провиант. Здоровый такой мешок с буханками! Расщедрились снабженцы, напекли как-то. Благодарность им огромная, потому как мы к тому времени уже пять суток без жратвы, считай, позицию держали. Ну а как харч до полковых тылов довезти, если ни машина, ни телега не проедут? А на солдатских спинах много не принесёшь, так что, понятное дело, до переднего края и вовсе ничего не доходило. А тут вот отыскалось. Мешок буханок я волоку, второй мешок - колченогий ефрейтор Михельсон, почтальон наш, письмоноша. Между прочим, несмотря на происхождение - доброволец. В полк попал из госпиталя, а до того провоевал с винтовочкой от Киева до Моздока. Доктора ему два пальца на ноге оттяпали и полагалась по этому случаю отставка. Но мужик - уж не знаю, кого он там убеждал, как, - но добился, что послали в войска, хоть и не на строевую должность. А вы говорите - еврей. К евреям я вполне имею уважение, как и к другим народностям. А вот жидов не люблю, вне зависимости от их национальности! Словом, тащили мы те мешки на плечах, оскользаясь постоянно. И так уж вышло, что не дотащили. Там и оставалось-то до хода сообщения метров сорок от силы, когда ганс со всей своей фашистской дури лупанул из дежурного пулемёта. Одна очередь. Но нам обоим хватило. Мне-то ладно, пуля руку ниже подмышки прошила, а вот почтарь наш с тех пор разве что ангелам депеши доставляет. Вот так вот в жизни-то бывает...

Гр-рах! Гр-рах! Гр-рах! Гр-рах!

Что-то зачастили хохляцкие гармаши, да и взрывы заметно приблизились. В задницу себе те снаряды засуньте, ушлёпки! А лучше - своим киевским хозяевам. Хотя там в Верховной Зраде такие недолюдки, что только удовольствие получат. Тьфу!

Ничего, придёт час - наши им пропишут Могилёвскую губернию. Будут болтаться недолюдки, как полицаи-каратели в ту войну. У меня двое внуков и правнук в ополченцах, они не оплошают, не опозорят фамилии. Умновы всегда не из последних были! Дед мой крест за Плевну заслужил и медаль, когда братушек из Туреччины вызволял, отец на Империалистической Георгиевской медалью награждён, а в Гражданскую за храбрость - кожаной курткой и офицерскими сапогами. Орденов тогда давали мало, да и орден - штука такая, что в холод не согреет, и есть ты его не станешь. Потому многие красные герои норовили вместо украшения на грудь выпросить что посущественнее и полезнее в хозяйстве. Так что порода у нас не из последних. И внуки, верю, не подведут меня, старого!

Ну да, старый я, факт. Всяко старше Тёркина: это ж он грозился, мол, 'большой охотник жить лет до девяноста'. А я этот срок уже на пятилетку перекрыл, так-то...

Пожил. Работал всю жизнь честно: после демобилизации в депо пошёл, паровозы ремонтировать, а в первый же отпуск съездил на Донбасс, привёз оттуда себе супружницу - ту самую Мелиту Филипповну, с которой с того самого новогоднего подарочка памятного несколько лет переписывались. Красавица она у меня была в те поры: косы чёрные блестят, будто из антрацита выточены, кожа смуглая, лицо - ровно у статуй, которые мы видели в Эрмитаже, когда в Ленинград ездили к дружку моему Витьке Ртищеву. Я ведь его из виду потерял в январе сорок четвёртого после боёв под Знаменкой, когда мы Манштейна с его майнштенятами на нуль множили. Его тогда в санбате оставили, как легко пораненного, а меня в тыловой госпиталь аж в сам Ростов укатали. А после лечения засунули славного бойца-кавалериста в миномётчики, где и довелось довоёвывать. А тут глядим как-то телевизор, передачу 'Клуб фронтовых друзей - 'Победители'': глядь - а Витька в студии сидит! Постарел, конечно, но вид такой же бравый! На кителе парадном капитанские погоны блестят. Он-то всегда пофорсить любил, когда возможность выдавалась. На позициях или в походе, конечно, франтом не походишь, но как только на отдых и доукомплектование нас в тылы выводили - так он чуб начешет, фуражку с синим околышем из вещмешка вынет, довоенную ещё, сапоги как зеркало чёрное надраит - ну, смерть девкам! Так я в тот же день на телевидение в Москву письмо отправил, дескать: так и так, углядел на вашем экране боевого товарища, и теперь нужен мне егоный адрес, где сегодня обретается герой Отечественной бывший кавалерист славного Пятого гвардейского казачьего корпуса! Так с тех пор мы с Ртищевым списались и каждый год к друг дружке ездили. То я к нему в Ленинград, то он ко мне в Луганск.

Я ж, как по мелитину совету после депо в институте на инженера выучился, хоть и трудновато было для меня, с моими-то семью классами, - попал по распределению на Луганский паровозостроительный, бывший Гартмана. Эх, как вспомнить, сколько локомотивов наладили мы в путь по железным дорогам - душа радуется! И паровозы, а когда им срок пришёл - и тепловозы и проектировали, и до ума доводили до самых проводов на почётную пенсию. Ещё в советское время было: провожали торжественно, в Доме культуры, на сцене под бархатным знаменем, с цветами и грамотами. Потом я в тот ДК частенько приходил: вёл с детворой технический кружок. Вон, на книжном шкафу модель локомотива 'Иосиф Сталин', действующая, между прочим! Заливаешь в котёл воды, в топке спиртовку запаливаешь - сам спирт в тендере закачан, и подаётся по трубкам с помощью электромоторчика - и через десяток минут пар до мерки поднят! Крючочком стопор тормоза сдвигаешь - и по-о-ошёл! Чух-чух-чух-чух! Давай только зелёную улицу!

Чух-чух-чух-чух-чах-гр-рах-гр-ах ГРРРРАХ!!!

Паровоз слетает с рушащегося книжного шкафа, сыплются на пол разноцветные томики: 'Живые и мёртвые', 'Искры', 'На сопках Маньчжурии', 'Шипка', 'Баязет', 'Фаворит', 'Пётр Первый', 'Азов'... Вспышка огня опаляет переплеты, раскрывшиеся в падении страницы, которые тут же скукоживаются, чернеют. Чёрная рваная железина осколка направленная многотонной энергией взрыва, летит, не сворачивая, прямо в лицо...

'А своего-то говорят, и не услышишь' - отчего-то очень спокойно всплывает в голове.

Сыплющиеся с серванта хрустальные бокалы звенят тревожными колоколами...


ГЛАВА 1


Дзвон-двон-дзвон! Бо-о-ом! Дзинь-дилень, дзинь-дилень, дзинь-дилень! Бо-о-ом! Дзвон-двон-дзвон!

В голове как колокола трезвонят. Шум какой-то, словно прибой или гомон толпы... Когда нас в сорок первом из военкомата на вокзал доставили, там тоже народ так шумел, только погромче. Поскольку близко совсем. А тут - как через толстые стены... И запах... Странный запах: вот только что, мгновение назад, воняло горелой взрывчаткой, так, что аж во рту горечь... А сейчас - воском и костерком, и ещё отчего-то - лампадным маслом. Вроде как в церкви... Хотя нет, там всё ладаном пропитано, ни с чем не спутаешь этот тяжёлый сладковатый аромат. А тут будто в детстве, в избе, когда бабуля запаливала лампаду у образов и пристраивалась на молитву. Вот только костерок даёт деревянный дым, словно уже весёлым пламенем занимаются деревянные стены...

Пожар? Пожар!

Подскакиваю, будто молодой, садясь на постель. Босые ступни касаются, вместо половика, гладких досок. Странно, у меня же паркет? Или это не моя комната? Похоже - так и есть.

Стена за спиной - бревенчатая, как в нашей избе в Киреевке, пазы заделаны паклей и просмолены. Где я очутился? Вот только что лежал у себя дома, ждал, пока укропам надоест долбать по Луганску. А, вспомнил: они всё-таки угодили в мой дом. Военный объект, итить! И гарнизон - старшина в отставке, которому сто лет в обед стукнет, из всего оружия топорик на кухне да палка-ковылялка. Ир-рои, коромыслом их через ноздри! Стену развалили и, видать, чем-то меня не слабо так приложило...

Так... А ну-ка...

Ощупал голову. Вроде всё цело, лишних дырок не отмечается. Хотя странно... Нос вроде бы длиннее... И бородавка на нём сбоку - крупная такая бородавка... И на лбу вторая, чуть ниже волос... Стоп!

У меня ж уже лет двадцать, как причёска 'под Ленина' образовалась! Хоть к католикам в попы записывайся - макушку брить без надобности, природа всё сделала! Не понял... Кожа явно молодая, не морщинистая. Ноги хоть и не избалованные, но переплетения вздутых вен не видать. Руки... Смотрю, а руки-то тоже молодые, сильные: ногти обрезаны явно ножиком, на пальцах - три массивных перстня с камнями, причём один - на безымянном пальце, словно обручальный.

Ничего не понимаю! И пожара вроде никакого нет: запах жжёной древесины идёт от горящих лучин, укреплённых в держаках на поддерживающих сводчатый потолок опорах. Под каждым держаком - бадейки с водой. Противопожарная мера. В углу - богатый иконостас с горящей перед ним лампадой. На массивном столе в ногах кровати - не кровать, а прямо три шифоньера, рядком уложенные - пара бронзовых фигурных подсвечников: их, кажется, шандалами называют. В одном горит 'дежурная' толстая свеча белого воску, остальные погашены.

Половину кровати занимает укрытая по плечи девушка, вернее сказать, молодая женщина. Тонкая шея над воротом тонкой сорочки, тонкие, сжатые даже во сне в упрямую линию, губы, тонкий породистый нос и тонкие брови над смеженными веками. На голове - нитяная сетка с жемчужными бусинками, не дающая рассыпаться по огромной подушке тёмно-русым волосам. Да и сама её фигурка, укрытая пуховым одеялом, похоже, также отличается стройностью Спящая женщина - хороший знак. Почему? Да потому, что помалкивает! Не до болтовни сейчас.

На мне свободные порты тонкой жёлтой ткани и белая рубаха. Шёлк, или я ничего не понимаю. На лавке у стены разложена какая-то одёжка. Встал, взяв со стола шандал, позажигал свечи. Сразу заметно посветлело, запах воска стал сильнее.

Сделав несколько шагов, поднял одежду. Ну ничего себе! Синий кафтан, расшитый по спине и рукавам серебряной нитью, сплетающейся в прихотливый цветочный узор! Не похоже, что киношный реквизит: серебро-то настоящее, даже на ощупь заметно, да и сукно тонкое, хорошее: явно не синтетика с китайского рынка. Рядом на лавке - старинная шапка с меховой оторочкой по околышу, сложенный аккуратно широкий кушак с золотыми кистями на концах. Мягкие сапоги тонкой жёлтой кожи также не сравнятся с солдатскими кирзачами: крашеный алым высокий деревянный каблук с подковкой, загнутый вверх острый носок. Обувка на Ивана-Царевича, да и костюм ей под стать!

Но всё-таки - где я, и что со мной случилось? Это - точно не моё тело. И никак не мой дом.

Совершенно неожиданно мои пальцы вдруг разжались и руки самопроизвольно дважды звонко хлопнули в ладоши. Тут же я услышал молодой повелительный голос:

- Эй, кто там? Одеваться!

Не мой голос. Но, тем не менее, крикнул это именно я! Или, вернее, человек, в чьём молодом теле я каким-то непостижимым образом находился.

'Ну вот... Раздвоение личности' - мелькнула мысль и я, словно камень в тёмную торфяную воду, ушёл в илистую темноту...

Вновь я пришёл в сознание... Нет, не так: моё сознание вновь вернулось в разум в момент, когда человек, в теле которого я оказался, быстрым шагом двигался по широкому коридору с толстыми оштукатуренными станами, расписанными древнерусскими мифологическими сюжетами: всякие птицы Сирин (или правильно говорить - Гамаюн?) между деревьями, схематичные, будто тульские пряники, всадники верхом на красных конях, цветы и травы совершенно сказочного вида. Не могу никак понять: не то я оказался после взрыва на какой-то съёмочной площадке, не то, как в фильме про Ивана Васильевича и Шурика, и вправду очутился, 'пронзив время и пространство' в тереме времён Ивана Грозного? Впрочем, терема вроде бы были деревянные? Ну, в палатах... Хотя, скорее всего, не в палатах, а в палате: лежу сейчас на железной кровати без памяти, а все эти интерьеры, старинная одежда, новое молодое тело - всего лишь бред бодрствующего подсознания.

Да, это вернее! Это сон. Очень явственный и подробный в деталях, но всего лишь сон. А раз я не могу проснуться - то почему бы не поглядеть, что там мне покажут, как в кинофильме? Тем более, что пока сознание больше не проваливается и есть возможность наблюдать глазами, как говаривала моя младшая невестка, 'реципиента'. Любила Олька-покойница умность показать. А что, зря, что ли, на доктора выучилась? Мать у неё только при ликбезе читать принялась, и подпись ставила как курица лапой, зато из троих дочек - две высшее образование получили, хоть и росли без отца: помер через последствия фронтовых ранений.

А глаза уже привыкли к мечущемуся свету факела, который кто-то невидимый несёт за моей спиной, громко цокая по деревянным плахам пола сапожными подковками. Иногда краем глаза замечаю запястье над красным краем рукава, но мой 'теловладелец' даже и не пытается обернуться и поглядеть, кто там ему прислуживает. Видать, привык к такому. Ну, судя по костюму, тело моё принадлежит человеку не бедному, так что ничего удивительного: 'господа' только тогда господа, когда у них имеются слуги. А без того, пусть хоть у тебя десяток предков-панов в роду насчитывается, но если всего имущества - штаны да шашка, то ты не 'господин', а гольтепа бесполезная. Самый бедный мужик себя своим трудом прокормить может, ещё без учёта того, что с него шкуру дерут, а такой вот 'пан' голоштанный - от него какая польза? Только небо коптит.

Из-за поворота навстречу вышла живописная троица в таких же сказочных костюмах: впереди шествовал самый натуральный боярин в тяжёлой, крытой зелёным сукном, шубе, с высоким расшитым золотом воротом размером со спинку детского стульчика и такими же золотыми оплечьями, сверкающих в факельном свете не хуже маршальских погон. Рука, обтянутая красным рукавом, просунутая в длинную прорезь рукава этой шубы, крепко стискивала посох с его рост (если, конечно, не считать высокой бобровой шапки сантиметров тридцати пяти высотой). Благообразное лицо с хитрыми карими глазами было окаймлено густой, но аккуратно подстриженной бородой и столь же густыми усами под прямым породистым носом.

Чуть позади боярина шли двое бородатых мужиков, каждый в толстом стёганом доспехе с нашитыми на груди металлическими пластинами - по-моему, такой называется тегиляем. Один держал над плечом начальства горящий факел с железной 'корзинкой' на рабочей части, второй, повыше, тащил на плече совершенно музейного вида карамультук в паре с металлической сошкой-рогулькой. Наискосок груди, как пулемётная лента у матроса из революционных времен, у дядьки висела перевязь с полудюжиной длинных деревянных подвесок.

Похоже, троица не ожидала встретить меня с сопровождающим: глаза боярина забегали, он дёрнулся, как бы собираясь развернуться и удрать. Но тут же низко склонился, в поясном поклоне. Тут же, содрав с голов шапки, переломились в поясницах и его слуги.

- Здрав будь, Государь! - Выпрямившийся представитель феодальной верхушки стоял, смиренно опустив взор, но костяшки пальцев, вцепившиеся в посох, заметно посветлели, как будто он непроизвольно норовил сжать кулак. Странно...

- И тебе здравия, княже Димитрий Иоаннович! Чего ты взыскался в сию пору, почто по сеннице бродишь в час неуказанный?

Странное звучание! Вроде и по-русски, но слова будто из 'Псалтыри'. Давненько я такого не слышал... Мой 'сосед' по телу, которого, оказывается, величают 'государем', вопрошает собеседника требовательно - явно имея право спрашивать, - но не сурово. Скорее для порядка, чем с желанием 'вставить фитилЯ'.

- Не вели казнить, Великий Государь! Аз, холоп твой, службу твою исполняя, уже всё прознал, яко набат прослышал. То во граде ненароком пожар приключился, вот народишко и шумит. Не об чем, Государь, беспокоиться!

- Пожар, говоришь? А где горит-то? Не дай Всевышний, на нас пал нанесёт! - Моя рука словно сама по себе совершила оберегающее крестное знамение. Опять же - непривычно - сложивши средний и указательный пальцы, а большим касаясь кончиков согнутых мизинца и безымянного. Интересный мне бред представляется, детальный!

Боярин опять кланяется подобострастно, хотя уже и не так низко:

- Не изволь беспокоиться, Великий Государь! Пал на Кремль николи не падёт, ибо Гавриловская слободка занялась. Весь пал вовне пойдёт, ан и ему жечь не зело долго. Аще там, коль ведаешь, Государь, Поганый пруд близко, людишки бадьями воду натаскают, да жар и позаливают.

- Ну, коли так, то и добро есть. Тогда, пожалуй, схожу, успокою Марию Юрьевну...

Снова всё словно опускается в ил. Как под наркозом в операционной ощущаю какое-то движение, глухие, сквозь перину, голоса, будто радиоприёмник в машине потерял волну в эфире. Постепенно всё окончательно пропадает и воцаряется тёплая влажная тьма...

Словно шторки фотоаппарата раздёрнулись со щелчком и так и застыли, проецируя отражение света на эмульсию. Я вновь ощущаю себя, вновь гляжу на окружающий мир глазами своего нового тела.

Спина неудобно опирается на высокую и прямую спинку деревянного кресла, пальцы нервно стискивают резные львиные головы на подлокотниках. Помещение хорошо освещено свечами и горящей лучиной, так что мне прекрасно виден чернобородый кучерявый красавец, стоящий около небольшого окна, с разноцветными фигурными стёклышками величиною не более ладони каждое, вставленными в частую раму, поблёскивающую в колеблющемся свете, словно свежерасплавленный свинец.

Бордовая длиннополая одежда - не кафтан, но что-то наподобие - украшена десятком узких золотых застёжек-'разговоров', вроде тех, которые в Гражданскую были на красноармейских шинелях. 'Да только за одну такую штучку можно обмундировки на взвод солдат накупить, и ещё им на табак на целый год останется!' - ехидно хихикнула память. У бедра незнакомца - хотя моему 'реципиенту' этот человек, разумеется, должен быть хорошо известен - висит кривая сабля в обтянутых чёрной кожей ножнах с узким бронзовым 'стаканом'. Заметно, что это вовсе не парадное оружие, нацепленное для форсу, а предмет, вполне пригодный для того чтобы отделять при необходимости души от бренной плоти. Как ни странно, шапки на брюнете нет. А ведь по правилам моего логичного бреда все, кто мне до сих пор привиделись, ходили с покрытой головой. Даже та юная женщина, рядом с которой я впервые очнулся в своём новом теле - и та прятала волосы под сеткой. Вот и первый сбой в подсознании?..

Или, всё же?.. Нет, глупости. Не может быть такого на самом деле. Вот доктора постараются, уколы нужные поделают - и очнусь я в больнице, на чистых простыньках... Хотя жаль, жаль такого молодого, сильного тела! Ведь так посудить: в думах своих мы завсегда ощущаем себя молодыми, мыслится - всё по плечу! Однако годы - они берут своё, а отдают лишь старческую немощь...

За распахнутыми настежь двустворчатыми дверями гуртуется, негромко переговариваясь по-немецки, небольшая толпа вояк в костюмах, будто снятых с персонажей Боярского, Смехова, Старыгина и Смирнитского из прекрасного советского кино. Вот только мушкетёрами этих немчиков никак не назовёшь: ни одного мушкета или, хотя бы, громоздкого старинного пистоля, из тех, что никак не спрятать в карман, у них не видать. Да и шпаг почти ни у кого нет. Только короткие двухметровые алебарды, да недлинные узкие мечи, больше похожие на кинжалы-переростки болтаются в лопастях перевязей.

Откуда-то снаружи, заглушённые оконным стеклом, доносятся невнятные людские крики.

Чёрт, как же странно и неуютно всё видеть, слышать, чувствовать запахи и не быть способным ни шевельнуться, ни произнести слово без воли принявшего меня в своё тело молодого 'государя'. А если всё же попробовать? Сосредотачиваю внимание на правой руке. Пальцы на деревянной львиной гриве медленно и как бы с неохотой разжимаются, рука отрывается от подлокотника - и тут же, будто обжегшись, удивлённый 'реципиент' суёт её подмышку, крепко прижимая левой.

- Басманов! Узнай, чего хотят люди на дворе, с каким челобитьем пожаловали?

Так, значит, чернобородого звать Басмановым. Слышал я эту фамилию раньше, в прежней жизни! Вот только - в связи с чем?

- Слушаю, Великий Государь! - Басманов поклонился, приложив руку к сердцу и, развернувшись к окну, сильным рывком распахнул раму. В комнату тут же ворвалась струя свежего утреннего воздуха, пламя свечей и лучины затрепетало, тени мультяшными чертенятами запрыгали по стенам, колоннам и потолочным сводам.

Тут же крики толпы с улицы и звон колоколов усилились.

- Что вам надобно, что за тревога? - Крикнул Басманов.

- Отдай нам своего вора, тогда поговоришь с нами!

- А не отдашь, тогда уж попляшешь на дыбе, а вор - на плахе! А выдашь его нам головой да с литвинкой - то и ступай себе, куда похощешь!

- Это вы, Шуйские, воры, а на престоле - верный Государь Димитрий Иоаннович! Пошто он вас не сказнил о прошлом разе - запамятали? А по то, что природный царь русский, милосердный! Расходитесь добром, да повинные головы несите - тогда он вас и сызнова помилует! - Боярин надсаживался бы и дальше - хорош голос, форменный Шаляпин! - если бы с улицы не грянул выстрел и тяжёлая пуля рванула раму окна, заставив Басманова отшатнуться и кинуться ко мне.

- Ахти, государь! Не верил ты своим верным слугам! Спасайся, а я умру за тебя!

И тут я вспомнил. 'Шуйские.... Царь Димитрий Иоаннович... Литвинка...'. Неужели мой разум очутился в теле Лжедмитрия Первого - или действительного сына Ивана Грозного, или беглого монаха Отрепьева, или иного авантюриста, сумевшего венчаться Шапкой Мономаха? А 'литвинка' - не кто иная, как Марина Мнишек, на которой я, в смысле, царь, женился и даже сделал её полноправной русской царицей, венчанной на царство по всем правилам! Остальные царские жёны вплоть до петровских времён, не короновались и не раз оканчивали свои дни в монастырях по воле царственных супругов. Ну ничего себе... Это, получается, меня вместе с новым телом сейчас должны убить, потом сжечь и пеплом пальнуть из пушки? Ни черта себе ситуация! А я, старый, только-только приохотился к новой жизни, пусть и в старинных декорациях! С одной стороны - ну что я теряю? Убьют одного царя, посадят другого - Василия Шуйского, про которого я помню только то, что он нарушил царское слово, ослепив Ивана Болотникова и казнив всех пленных, а потом передал Россию польскому королевичу Владиславу, после чего Смутное время продлилось ещё без малого десяток лет - это только из Москвы поляков выгнали в 1612-м, это я точно помню, в 'Юрии Милославском' дату затвердил. А по остальной Руси польские отряды, да и просто бандитские шайки шлялись ещё долго. А после уже Романовым пришлось у ляхов отбирать профуканное вплоть до екатерининских времён.

Мне-то что? Убьют меня здесь - и очнусь на больничной кровати, в том же возрасте девяноста пяти лет. А если - нет? Если всё же не очнусь? Если я на самом деле погиб там, в Луганске, от попадания укропского снаряда, а то, что попы называют 'душой' каким-то непостижимым образом перенеслось через толщу времён в прошлое, получив ещё один шанс на жизнь? Выходит, шанс получил я... И получила шанс Русь? Или ничего изменить нельзя и всё пойдёт так, как идёт? И я снова умру, а после умрут ещё сотни тысяч и миллионы русских людей, которым суждено погибнуть в той истории, которая стала моим прошлым, а сейчас, в начале семнадцатого века - это пока что вероятное будущее, которое можно изменить? Чтобы не было ни Смуты, ни плывущих по Волге многих вёрст плотов с повешенными мужиками, ни горящих в церквах старообрядцев, ни продажи барами крестьян, ни сдачи Севастополя, ни кровавого позора Японской и Германской, ни гражданского смертоубийства, ни июня Сорок первого года? Неужели это - ВОЗМОЖНО? Даже если шансы - один к ста, к тысяче - но пренебрегать ими? Нет!

Ну что ж, попробуем жить!

И снова всё начало погружаться в чёрный ил...

Ну уж дудки! Стоять! Так пропадёшь из сознания, а вернуться будет и некогда: уже из пушки царским прахом бабахнут.

Напрягся, стараясь не допустить черноты в разум, представил пляшущие языки красно-оранжевого пламени, мысленно словно погнал струю воздуха в огонь, добиваясь постепенного посветления, пока всё в голове не стало обжигающе-белым, словно полоса раскалённого металла...

Судя по обстановке, времени прошло совсем немного: минута, две, от силы - пять. Я - на этот раз, действительно, я, а не моё тело - стоял, держась рукой за прикрытую половинку двери в горницу. Прямо передо мной стояли, частично перекрывая обзор двое алебардщиков, остальные немцы выстроились на расширяющейся книзу короткой лестнице, направив оружие на сотрясаемую мощными ударами вторую дверь, ведущую на улицу.

- Басманов, где мой меч? - Голос мой прозвучал на удивление ровно. Значит, то, что называют 'душой' уже не только прописалось в мозгу, но и может теперь брать под контроль голосовые связки, лёгкие, губы - всё, с помощью чего человек может разговаривать? Это хорошее дело. А ну-ка... Отпустил край двери и спрятал руки за спину. Двигаться тоже могу свободно? Вообще замечательно!

Под очередным ударом входные двери распахнулись и на площадку перед лестницей ломанулось несколько десятков бородачей в разнокалиберных доспехах с топорами на длинных рукоятях, саблями, булавами-шестоперами и прочими приспособлениями для радикального сокращения человеческой жизни. У некоторых за широкими кушаками торчали пистоли, а человек семь вооружились здоровенными ружьями с дымящимися фитилями. Из эдакого в 'десятку' целиться не обязательно: калибр такой, что два пальца в дуло войдёт спокойно, а тонких женских - и все три! Так что куда бы ты ни попал, противник или труп или инвалид первой степени с гарантией. Вот только сейчас я нахожусь не с той стороны приклада, и это неприятно...

Нападающие, увидев перед собой острия алебард, смешались, резко притормозив свой порыв. Раздалась недовольно-испуганная матерщина. На минуту отлегло от сердца, мелькнула наивная мысль: неужели обойдётся?

Но тут же по немецким наёмникам из толпы дали несколько выстрелов. Кто-то упал, строй рассыпался и алебардщики, многие побросав оружие, бросились в боковые коридоры, пропуская атакующих. Руководил новым натиском облачённый в дорогой кольчужный доспех со стальными пластинами, прикрывающими грудь и живот рыжий бородач с островерхим шлемом на голове. Потрясая мечом и здоровым осьмиконечным распятием, он басовито орал, подбадривая своих сторонников:

- Ломи, ребятушки! Имай вора! Пятьдесят рублёв за мёртвого, сто за живого! С нами Крест животворящий!!!

Показалось мне или нет, что чёртов 'крестоносец' - почти точная копия повстречавшегося в дворцовом переходе боярина, только заметно старше? Того мой 'сосед' по телу назвал Дмитрием Ивановичем... Получается, полный тёзка. А этот - навряд ли отец или дядька. Старший брат - оно вернее. Иваныч тоже. И ведь не успокоится же! Такие, пока силу чуют, никому покоя не дают, а как по сопатке получают - так только их и видели!

- Имай его, православные, яко Борискиных последышей о минулом лете имали!

Ага, ещё чего не хватало! Так просто не дамся! Выхватил у одного из наемников алебарду и, взмахнув ей, как оглоблей в деревенской драке времён моей молодости, крикнул:

- Прочь, я вам не Борис!

Басманов с обнажённой саблей в руке выступил вперёд и сбежал на пару ступенек вниз, смело прикрывая меня от десятков противников. Не часто бывает, чтобы человек прикрывал собой командира: для этого нужна не денежная заинтересованность, и настоящая преданность, а главное - вера, что командир такой преданности достоин.

- Остановитесь, безумцы! За кем идёте? За вором Васькой идёте! Повинитесь, и Государь вам простит!

- Заткни пасть нечистую, еретик! Не слушайте Петрушку, ребятушки! Крушите его, опричного выродка! Дюжину рублёв за его голову даю! Аще не загубим ныне сих воров - висеть нам на колёсах ломаным!

Алчность ли победила у заговорщиков, или напоминание о вероятной каре при провале переворота - но не меньше полутора десятков их кинулись вверх по лестнице. Басманов, изогнувшись, нанёс колющий удар в шею тому, кто первым оказался рядом, тот рухнул назад, сбивая со ступенек задних. Зазвенели клинки: одна сабля против трёх, потом - против пяти... Я тоже попытался достать алебардой одного из нападающих, но тот ловко уклонился, одновременно отступая к перилам.

- Татищев! Мишка! И ты с ворами?! - Мой защитник выбил булаву из руки воина в рыжем тегиляе. - Я же тебя, пса, от опалы упас! У, каинова кровь!

- Сам ты пёс опричный! Сдохни! - Отскочивший от неминуемого удара, Татищев вырвал из-за кушака короткий пистолет, чем-то щёлкнул и, почти не целясь, выпалил в Басманова. Пущенная почти в упор пуля угодила в бок подмышку и смельчак, выронив зазвеневшую по ступенькам саблю, рухнул навзничь. Одним прыжком убийца прыгнул на него. В руке его оказался уже длинный нож, который он по самую рукоять вонзил в горло раненого так, что окровавленное лезвие вышло под затылком, окрашивая красным черноту вьющихся локонов.

Остававшиеся подле меня наёмники тут же побросали оружие и рухнули на колени. А, зар-раза! Сомнут!

Мгновенно я отскочил назад, вновь оказавшись в сводчатой горнице. Бежать? Хрен-растение! Отступать!

Захлопнул вторую створку и тут же навалился на неё, стремясь на несколько мгновений сдержать напор нападающих. В два движения задвинул щеколду. Заговорщики по ту сторону двери принялись ломать ее. Нет, так она долго не простоит - не крепостные ворота! Пристроил алебарду поперек, постаравшись заклинить в дверной коробке.

Так, куда отступать? Я же ничего тут не знаю, и оружия никакого? Да, но зато знает мой 'сосед' по телу! Пусть показывает путь, чёрт побери, а то ведь тушка у нас одна на двоих, и Шуйские весьма хотят перевести её из живого состояния в неживое. Так что обеим 'душам' мало не покажется, и плоти - тоже. А я, может, только-только новой жизни начал радоваться! Эй ты, как тебя там? Вылазь на свет, да быстренько!

...Я бежал по переходам дворца, но не мог найти выхода, все двери были заперты. Загнали, сволочи, как рыбу в вершу!

Распахнув узкое окно, затянутое скоблёным бычьим пузырём как, бывало, в нашей Киреевке до войны 'стеклили' амбарушки и конюшни, увидел вдали стрельцов в красных кафтанах, с ружьями и широкими бердышами на плечах. Отряд численностью с отделение спокойно стоял у входа в какое-то кирпичное здание, не выказывая никакого желания бежать на помощь к мятежникам.

От моего 'соседа' как будто пыхнула волна радостного узнавания: 'Свои! Народ любит меня, стрельцы защитят! И непременно растерзают воров! Скорее, к ним!'. Дмитрий - теперь уже он, а не я - вцепившись в подоконник, высунулся из окна по грудь. Перед глазами открылись деревянные леса без подмостков, с привязанными с непонятной целью под разными углами закопчёнными картонными, как мне показалось, трубками и обмотанными паклей колёсами на длинных горизонтальных осях-шипах. Ни хрена-растения украшения царского жилища! Что-то не похоже, что тут ремонт вовсю идёт и маляры напропалую трудятся...

Стоять! Ты куда?

Дмитрий, похоже, совсем сбрендил, попытавшись выбраться наружу, даже ухватился за стойку лесов. Пришлось резко 'отжимать' его от управления телом. Вот дурень же! Тут же метров девять высоты, никак не меньше! Сверзишься - костей не соберёшь и будет со святыми упокой! Оно нам надо? Оно нам не надо. Хотя понятно: Дмитрию-то, судя по всему, не больше двадцати пяти, в голове ещё ветер гуляет.

Тут, паря, надо технически!

Опершись о стену, стянул за каблук один сапог, потом - другой. Знатная обувка, но карабкаться в такой по стенам - дурных нема, как говаривал наш повар Прокопенко. Сбросил вниз: спущусь - вернусь и подберу. Так, теперь нужно какую-нибудь страховку соорудить... Монтажных поясов нет и не предвидится, альпинистских верёвок тоже. Посему применим подручные средства... Узорчатый шёлковый кушак довольно длинён: тяжёлые пышные кисти свисают до колена. Снял, затянул на конце жёсткую петлю. Попробовал обвязаться подмышками - но ничего не вышло: свободного хода почти не остаётся. Ладно, тогда мы - так: распустил узел и перевязал иначе, зафиксировав одну петлю выше локтя левой руки, а вторую - поближе к середине - оставив свободной. Ослабив очкур штанов, запихал туда полы кафтана. Не больно красиво, но и скидывать его не годится: наверняка встречают тут по одежке, и царский кафтан не меньше, чем на мундир Генералиссимуса тянет! Шапку - за пазуху.

Вдали уже слышны крики и топот приближающейся толпы. Ворвались-таки, сволочи! Ничего, Бог не выдаст - шуйская свинья не съест. А съест, так подавится!

- Ну, Господи, благослови!

Втягиваю тело в окно, осторожно балансируя на подоконнике, захлёстываю кушаком стойку лесов. Ага, хорошо... Поймав кисть, продёрнул в свободную петлю, наскоро затянул двойной узел. Должен вроде выдержать... А вот теперь пора на волю из этой верши.

Дотянулся до стойки левой рукой, потом - правой. Вцепился, как солдат в девку - не оторвёшь! Подтянулся, выпростав из окна ногу, обхватил бревно, прижался, как сумел. Оттолкнулся второй босой ногой от подоконника и, цепляясь со всей силы молодого двадцатипятилетнего тела, пополз вниз. Добравшись до первой горизонтальной перекладины, сел на неё верхом и, рискуя свалиться, перезакрепил кушак заново, заодно оценив состояние страховки. А ничего поясок, крепкий! Вышивке, конечно, амба, но само двойное шёлковое полотно практически целое, хотя потёртость заметна. Так, ещё дважды останавливаясь на перекладинах, я спустился метров на шесть. До земли оставалось уже немного, но тут в покинутое мною окно высунулась бородатая морда мужика в полукруглом шлеме с длинной кольчужной сеткой, прикрывающей железными кольцами шею и затылок. Заметив меня, мужик заорал весёлым матом, извещая своих подельников о том, что ускользнувшая было добыча обнаружена.

Ах ты ж зараза... Ничего, даст Бог - встретимся на узенькой дорожке, иуда бородатая...

Расстояние до очередной перекладины я просто проскользил по вертикали, больно ударившись большим пальцем ноги. К счастью, страховка выдержала. Но теперь спасительный кушак мешал мне быстро двигаться дальше, и я принялся распутывать туго затянувшийся узел.

На смену круглошлемному, в окошко по грудь высунулся уже известный мне Татищев со своим пистолетом:

- Не уйдёшь!

Грохнул выстрел, но то ли в силу несовершенства оружия, то ли по принципу 'меткий глаз, косые руки - жопа просится к науке' - пуля ушла 'за молоком'. А ты чего хотел, сукин сын? В упор-то на лестнице тебе промахнуться было сложнее!

Выругавшись, недоделанный снайпер скрылся внутри, но тут же вновь высунулся, уже с другим пистолем. Видимо, отобрал уже заряженный у кого-то из своих. А вот это мне уже не нравится... Одно дело, если бы он перезаряжал по паре-тройке минут свою машинку. А если начнёт палить, как фриц из гевера - то ведь и попасть нечаянно может! Что-то мне этого не хочется, потому что меня уже убивали. Удовольствия никакого.

Наконец узел подался и последние три метра высоты я преодолел прыжком, приземлившись на четыре точки и кувыркнувшись вбок, чтобы погасить энергию удара. Снова Бог миловал: вторая пуля Татищева ударила рядом, выбив в лицо фонтанчик сухой земли. А вот приземлился я не очень удачно: правое запястье дёрнуло болью. Зар-раза! Ну ничего, мы ещё повоюем! Кое-как поднявшись, первым делом постарался уйти в непростреливаемую зону под стену дворца: раз он с правой стреляет, то из узкого окна ему разворачиваться ещё правее несподручно.

- Стрельцы! Сюда!

ГЛАВА 2

Спустя минуту стрельцы, державшие караул, подбежали ко мне. Но двое часовых остались на месте. Молодцы, службу знают.

Меня - вернее конечно, не меня, а царя, в чьём разуме одновременно уживались обе 'души', - опознали сразу. Оно и понятно: раз несут караул близ дворца, наверняка не раз видели своего государя в лицо. Принялись, было, суетиться вокруг, но мне было не до того. Тут минуты решали многое. Даже не часы.

- Кто старший?

- Я, Государь! - Немолодой широкоплечий, но не слишком высокий стрелец с саблей в зелёных ножнах у пояса низко поклонился, комкая в руке красную шапку грубого сукна.

- Как зовут?

- Евстафий я, Никитин сын. По-уличному Зернины мы. Десятник Стремянного Приказу.

- Знаешь, кто я? Вижу - знаешь. Так вот слушай: Шуйские захватили дворец, охрану мою кого убили, кого схватили. Меня хотели убить, сволочи, а Василия Шуйского царём поставить. Да вы все сами видели, как в меня сейчас стреляли.

Ошарашенные таким известием стрельцы подняли было возмущённый гвалт:

- Сказнить изменников!

- Да статочное ли дело?! На Государя руку поднимать! Воры!

- С палатами запалить, пущай в Геену низринутся!

- Да что ж это такое?! Борискиных выродков поимали, так теперь Васька на престол жопу мастит? Не бывать!

- Верь нам, царь-государь! Мы за Иван Васильичев корень любую крамолу изведём!

- Постоим за Государя Димитрия Иоанновича! Ура!

- Постоим! Животы положим! Ур-р-раааа!!!

Тут из-за угла дворца высыпала группа вооружённых заговорщиков бойцов в пятьдесят. Почти все - в доспехах, хотя мелькали и несколько тегиляев. Многие - при ружьях, у нескольких я увидел и пистолеты. Мало того: кроме сабель и булав мятежники вооружились ещё и двумя десятками алебард. Явный трофей от давешних европейских наёмников. Охранничков, чтоб их... Топорики на нескольких были в кровавых потёках. Похоже, участники госпереворота решили перемножить на нуль всех сопротивляющихся. А может, и сдающихся...

Увидев меня в окружении красных стрелецких кафтанов, мятежники резко остановились. Донеслась негромкая команда:

- Пищальники, вперёд! Фитили вздуть! Готовьсь!

И - во весь голос - стрельцам:

- Эй, православные! Выдайте нам головой сей миг сего вора, блядою* люд во искус введшего! То не кровь Иванова, а суть шпынь знаемый! Имайте супостата да волоките к нам!

* "Бляда", "блядь" - это не дама не тяжёлого поведения. И не матерное слово в XVII веке. Это всего лишь "ложь". "Блядун", соответственно, "лжец, клеветник"

- Изыдь вобрат, откель вышел, вымесок псоватый! Сам ты супостат и вор проклятый! - Десятник Евстафий заорал так, что у меня даже в ухе зазвенело. Ну ни хрена-растения командный голос у человека! - Аль мы не отличим природного Государя от самозваного? Слава Христу, я сам третий десяток летов в Стремянном приказе состою, видывал Государя Иоанна Васильевича, Царствие Небесное, самолично и не единожды! На кресте Господнем роту дам, что с Димитрием Иоанновичем суть едины ликом! А что до брады - так по младеню брада и у апостолов не рОстет!

Падите лучше Государю в ноги, молите прощения за-ради Христа-Бога, да выдавайте головами воров-Шуйских и иных, кои суть вас на измену подбили! - и своим стрельцам:

- К пальбе и сече готовься! Пищали - цель!

Бойцы перестроились мгновенно, прикрывая меня. Трое припали на колено, наставив свои карамультуки с дымящимися фитилями в сторону мятежников, остальные остались стоять, оперев стволы четырёх пищалей на выемки бердышей. Толково, однако: и опора дополнительная - удержи-ка на весу эдакую железину! И захочешь, а в цель не попадёшь. И помимо того - металл бердыша частично прикрывает грудь стрелка. Не штурмовой нагрудник, да и не бронежилет - но какая-никакая защита. А с защитой боец себя всегда чувствует увереннее, по себе знаю. На фронте, случалось, окна в занятых домах крышками столов закрывали, хотя каждому понятно, что ту деревяшку разве что излётная пуля не пробьёт. Но тут - психология. Великая штука в бою.

- Лучше отступитесь, стрельцы! - Вновь заорали из толп мятежников. - А не то пойдём к вам в слободу и перебьём всех жонок ваших и чад! И животы ваши на поток пустим. Попомните ужо! А избы запалим, чтоб и золинки не осталось! Берегитесь!

Мне показалось, что угроза семьям заставила стрельцов дрогнуть. Они зашевелились, опуская ружейные стволы. Неужели же выдадут? А ведь минуту назад грозились постоять за царя Дмитрия и уничтожить всех изменников! Видать, своя рубаха к телу ближе. Ну, раз так...

- Кто ещё кого перебьёт, да только не ты, сука позорная! - Заорал я во весь голос, напрягая лёгкие. - Слышите, ребята, чем эта гнида грозится? На баб с детьми лапу подымает! Так не бывать тому! Родню вашу мы спасём, слово даю! Царское слово! А ну, орлы, пали по этой сволочи!

- Пали! - Тут же подхватил команду Никитин.

Не в лад заклацали ружейные замки, тлеющие фитили принялись воспламенять порох на полках пищалей. И секунду спустя нестройный треск выстрелов выбил несколько человек из отряда мятежников, заставив некоторых отшатнуться, а кого-то - и припасть на колено. Ответной команды я не услышал, поскольку от грохота стрелецких карамультуков позакладывало уши. Но, тем не менее, выстрелы по нам сделали своё чёрное дело: двое моих стрельцов рухнули убитыми. У молодого парня, который стоял впереди меня по левую руку кусок свинца развалил череп. Ну, с-суки...Наклонившись, я здоровой рукой вытянул из ножен свежепреставленного раба Божия тяжёлую саблю с ромбоподобным перекрестием рукояти. Да, железо - дрянь, я-то насмотрелся на правильную сталь!

- Евстафий, отступаем! Вырвемся из Кремля - и в слободу! Этих гадов мало, но кинутся - сомнут.

- Слушаю, Государь! А ну, господа стрельцы, бегом за мной, не отставать никому!

Чёрт побери, как мы бежали! Так я не мчался даже в армии, когда после войны в нашем гарнизоне командование устраивало 'спортивный праздник'. В руке тяжёлая сабля, под мышкой сапоги, которые так и не успел натянуть, ступни колют попадающиеся мелкие камешки, осколки каких-то горшков, начисто обглоданные куски костей, явно побывавшие в мощных собачьих челюстях. Кремль, блин, 'сердце Родины моей' - и тот замостить никто не догадался! Это сейчас ещё по-весеннему сухо, а представляю, какая тут распутица бывает осенью или после таянья снегов! Вокруг меня громыхала сапожищами полудюжина стрельцов. Звонко щёлкали друг о дружку деревянные подвески на перевязях, хлопали холщовые сумки наподобие противогазных, с шумом вырывался из лёгких воздух. Привычные к несению караулов в Кремле, стрельцы неслись не напрямую, кружа закоулками, успешно минуя тупики застроенной разнообразными постройками и перегороженной частоколами кремлёвской территории. Странно, мне казалось, что в Кремле кроме царя с семьёй и слуг никто жить не должен, так что должно хватать дворцов с пристройками. Ну, и храмы, естественно, должны быть рядышком: они даже в советское время там имелись, за вычетом пары кремлёвских монастырей, разрушенных при сталинской перестройке Москвы по генплану.

- Стрельцы, стойте! - Чуть приотставший десятник, тяжело дыша, подбежал к резко затормозившим воинам. - Не дело так бечь, коль пищали пусты! Не ровён час - иных воров встренем. А ну, господа стрельцы, становись яко указано! Все ли стрелили, аль кто заряд не стратил?

- Все, батюшка десятник! Как можно царёву волю не сполнить? Велено палить - и палили! - Пятеро краснокафтанных мужиков, утирая рукавами и шапками потные лица, выстроились в нестройную шеренгу вдоль бревенчатой стены какого-то не то амбара, не то хлева.

Никитин степенно поклонился мне:

- Дозволь, Великий Государь, пищали снарядить! А то, не дай Господь, лихо стрястись может.

- Снаряжайте. Ты, Евстафий, сам ведаешь, как лучше командовать - вот и командуй. И ещё, - повысил я голос. - За верность и отвагу проявленную сегодня, жалую тебя, десятник, сотником моей личной охраны! Сотню же наберём, когда врага изведём. И всем вам, стрельцы, жалую в память сегодняшнего дня, особый знак! Награда эта даст право каждому беспрепятственно являться ко мне со всякой просьбой. А по смерти тот знак в роду от сына к внуку и правнуку переходить будет, с потомственным освобождением от всех поборов и пошлин, которые нынче существуют на Руси!

Стрельцы разразились радостными криками и здравицами в честь 'царя Димитрия Иоанновича'. Свеженазначенный сотник низко-низко поклонился, коснувшись снятой шапкой утоптанной земли:

- Благодарствую, Великий Государь! Живот положу за тебя и за род твой, что ни повели - всё исполню! Брехали злые языки, дескать, ты лишь литвинов, да бывых борискиных воевод возвышаешь, а до людства тебе дела нет. Ан теперь вижу, что за тобою, Государь, службишка наша не пропадает. Весь свой век служил, ан чинами не вышел. А ныне тобою возвеличен и тебе вовек предан буду! На сем крест целую! - После этой патетической речи Евстафий вытянул из-за ворота позеленевший от пота медный крестик на буром от старости гайтане и, смачно приложившись к нему губами, трижды размашисто перекрестился.

- Тебе, сотник Евстафий Зернин, верю! - У меня даже защемило в груди от волнения, как в тот день, когда я впервые стоял в строю, принимая красноармейскую присягу. Вдруг, совершенно неожиданно для себя самого, повинуясь внезапному порыву, шагнул к сотнику и по-русски троекратно расцеловал в обе щеки. Оставив совершенно обалделого мужика, точно так же 'осчастливил' каждого из пятерых рядовых стрельцов.

Не понял... Это что - мой 'реципиент' такой сентиментальный? Но я ведь не почувствовал перехвата управления телом с его стороны! Или наши 'души' потихоньку начинают соединяться? Да ну, не может такого быть! Хотя... То, что я, вернее, моё сознание, каким-то образом находится в теле целого царя - или самозванца в роли царя, сейчас не важно - в Кремле начала семнадцатого столетия - такое тоже считается невозможным! Так что посмотрим.

Офонаревшие стрельцы, осознав, что вот сейчас были по-братски обласканы венценосцем, помазанником Божьим, Великая, Малая и Белая Руси самодержцем и что там ещё по списку, - дружно повалились на колени и принялись бить поклоны, креститься и громогласно уверять, что теперь за меня порвут на мелкие тряпочки любую сволочь, которая посмеет хотя бы косо глянуть в сторону Великого Государя.

- Ну, довольно, довольно! Верю вам, всем верю! - Я с некоторой натугой поднял бывшего десятника с колен, правда, он попытался, было, вновь грохнуться. Пришлось удержать силой.

- Сотник! Кому сказал: стоять! И подними своих людей. Хотел пищали снарядить, так снаряжай, живо! ...Так до ночи прокланяетесь, а нам в слободу надо, запамятовал?

- Не вели казнить, Великий Государь! Винен! Сей миг всё исполню!

С полминуты понадобилось, чтобы моё маленькое войско вновь выстроилось. Теперь мужиков было не узнать: с лиц пропала та тень страха, которая часто овладевает даже лично храбрыми людьми после проигранного боя и отступления, когда приходится бросать тела павших товарищей и их оружие, спасая знамя, без которого полк - не полк, а просто толпа людей с винтовками. Сегодня таким знаменем был я, вернее, царь Дмитрий. Знаменем не одного только полка, а всей Руси. И даже если он - Лже-Дмитрий, то этим людям всё равно. Для них это - единственный 'настоящий', законный Государь Всея Руси. Когда-то, только выйдя на пенсию, я несколько раз прочёл пушкинского 'Бориса Годунова'. В памяти отложился финал, когда на амвон поднимается мужик, призывая людей: 'Народ, народ! В Кремль! В царские палаты! Ступай вязать Борисова щенка!' Народ несётся с криками: 'Вязать! Топить! Да здравствует Димитрий! Да гибнет род Бориса Годунова!'. Да, кровь уже пролилась тогда, чтобы посадить на русский престол этого человека. Не знаю, самозванец ли он, или, действительно, потомок русских Государей: общеупотребительную версию истории всегда переписывают в угоду правящей власти. 'Свидомиты' и 'демократы' переписывали историю СССР, хрущёвцы перелицовывали историю сталинской эпохи, при Сталине затирали строчки о Троцком и разных прочих эсерах с анархистами, с которыми тот когда-то вместе делал революцию. Троцкисты всячески обливали грязью империю последних Романовых, те, в свою очередь, клеймили 'тёмной, не просвещённой, не европейской' допетровскую Русь... Так почему мы должны верить, что занявшие царский трон Романовы не постарались оклеветать своих предшественников, особенно вероятного легитимного, как пишут в газетах, наследника рода Рюриковичей? Я в этом смысле не доверяю на слово никому.

Но даже если данный Дмитрий - всё-таки 'Лже', то, в конце концов, раз уж получилось так, что моя 'душа' оказалась в этом теле, надо постараться, чтоб кровь, которая уже пролилась и которая ещё прольётся, чтобы спасти именно его - не оказалась напрасной.

Пока я стоял, погружённый в свои мысли, сотник руководил перезарядкой пищалей. Не сравнить с трёхлинейкой! Там-то просто: открываешь болтовой затвор, как у нас говорили, 'стебель-гребень-рукоятка', в пазы вставляешь снаряжённую обойму на пять патронов, пальцем загоняешь патроны в магазин, пустую железячку скидываешь, подаёшь затвор вперёд с доворотом рукояти, и ставишь винтарь на предохранитель. И всё, милое дело!

А тут всё не то: медленно, размеренно, под команду старшего:

- Пищаль шуйцею имай, дуло вздень! Десницей с курка фитиль - сойми! Фитиль в колпак суй! Десницей под полкой берись, ко рту поднесь! В полку - дунь! Пищаль, как было, - опусти! Натрусник - бери, на полку сыпь! Пищаль поколоти! Полку перстами - закрой! Пищаль стряси! Ко рту поднесь! В покрышку - дунь! Левой - шагай! Пищаль ввысь вздыми, прямо от себя простри! Правой - ступай, пищаль наземь - ставь! Шуйцей держи, десницею зарядец с берендейки имай! Кровельку за зарядцем спихни, да открой! Зелье в пищаль ссыпь! Пульку закати! Пыжа на пульку суй! Десницею забойник вынай - и един, и другий, и - третий дёрг! Забойник о серёдке имай, и обороти его, и в пояс упри. Десницу вниз подвинь, за конец имай! Забойник в ствол - воткни, пульку забей - и един, и другий, и - третий толок! Забойник выдерни, на место воткни! Пищаль под полкою имай, да прямо держи! К правой стороне поднесь! Пищаль на плечо - вскинь! Правою ногой вперёд ступай!

Да с таким раздельным заряжанием в бою - хорошо, если один залп успеешь сделать, пока к тебе конница не доскачет! Стреляют-то здешние карамультуки не сказать, чтобы далеко. Ну, по пехоте атакующей и два-три раза пальнуть можно, а там уж и рукопашная. Не люблю я рукопашных: довелось в своё время... Хотя тогда атаковали мы, а не нас. 'Отечественная война' первой степени у меня как раз за такой бой. Когда мы в конном строю ухитрились наскочить на румынский батальон, сопровождающий какой-то их удирающий штаб. Отступать было нельзя: положили бы всех из пулемётов. Вот и пришлось врубаться в них на шашки.

Так что повезло нам, считаю, что мятежники не кинулись на нас после перестрелки у царских палат. Видно, командира их голосистого кто-то из моих бойцов всё же пулей 'приголубил', а у остальных тямы не хватило своей шкурой рисковать: смять бы нас смяли, так ведь царские стрельцы - профессиональные воины, да все при бердышах, при саблях: покрошили бы не одного нападавшего.

Когда отряд восстановил свою боеспособность, мы продолжили своё отступление. Вероятно, мятежников было не слишком много, две-три сотни от силы. Они, вместо того, чтобы захватывать ключевые точки Москвы, видимо, предпочли заниматься грабежом в царских палатах. Иначе чем объяснить, что, когда мы добрались к квадратной Тайницкой башне, стрельцы тамошнего караульного десятка были совершенно удивлены известиями о происходящем в центре Кремля. Нет, они, конечно, слышали выстрелы. Но в последние дни, начиная со свадьбы царя с 'литвинкой' (оказывается, у меня только-только начался 'медовый месяц'! Я когда-то читал о Лжедмитрии, но как-то казалось, что между той свадьбой и убийством прошло довольно много времени. Или это у меня уже память от старости тогда отказывать начала?), в Кремле и Китай-Городе часто слышна стрельба. То шляхтичи салютуют: 'Нех живе круль Димитрий!'. То вокруг дворца пускают фейерверки иллюминации. А то, недавно, я сам, - ну, не я, конечно, а молодой царь Димитрий, - устроил примерную, то бишь показательную, пальбу из хранящихся в Оружейной палате музейных стволов. То есть они потом станут музейными, а в семнадцатом столетии считаются вполне себе боевым оружием - хоть и в люксовом исполнении. Между прочим, оказалось, что там даже двуствольная пищаль имеется, заряжаемая 'с заднего места'. Нужно будет потом поинтересоваться. Так что к ружейной канонаде караульщики привыкли и не дёргались из-за каждого хлопка. М-да, Устава ГиКС на них нету: через подобных разгильдяев и Чапай загинул...

Что хорошо в должности Великого Государя - так это безоговорочное подчинение всех лояльных подданных. В разумных, разумеется, пределах. Уж сколько с той же Опричниной накуролесил Иван Грозный! Даже от престола отрекался как-то, посадив вместо себя в Кремль какого-то татарина, как там его звали? И всё равно люди вспоминают его как сурового, а порой - и беспощадного, но в целом - СПРАВЕДЛИВОГО отца народа. И царская власть подобна отцовской в большой патриархальной семье: он велел - изволь исполнять!

Так и тут: никто из караульщиков не стал оспаривать мой приказ затворить башню и никого не пропускать до того момента, пока я лично не отменю распоряжение. Самого молодого и шустрого я погнал с эстафетой по остальным стрелецким постам, чтобы те также позапирались и были готовы встретить мятежников огнём. Для убедительности пришлось вручить гонцу один из трёх царских перстней: тот, что с рыжим опалом. Что поделать: караулка в башне - ни разу не канцелярия и писчих принадлежностей тут не нашлось. Ещё трое бойцов присоединились к нашему отряду. У одного из оставшихся я позаимствовал разношенные сапоги взамен скинутых при бегстве из царского дворца. Ничего, ему внутри башни далеко ходить не нужно, а стоимость обувки я ему позже компенсирую, коль жив останусь. Воспользовавшись кирпичной галереей, мы покинули Тайницкую башню через выходящие к Москве-реке ворота. Разумеется, известной мне в прошлой - или правильнее говорить, 'будущей'? - жизни по фотографиям и телевизионным съёмкам широкой асфальтированной набережной ещё не было и быть не могло. Весь спуск от кремлёвской стены был застроен какими-то бревенчатыми, а местами - и лубяными халабудами. От берега далеко в воду тянутся мостки, где бабы-портомойки стирают бельё. На поблёскивающих в лучах утреннего солнца волнах покачиваются лодки рыбаков, ближе к тому берегу довольно ходко идёт вниз по течению небольшой кораблик с наполненным ветром прямоугольным парусом.

Но это всё не то: мост! Где мост, я вас спрашиваю? Стрелецкая слобода, как выяснилось, сейчас в Замоскворечье. Ну и как, спрашивается, нам туда добраться? До переправы довольно далеко и если двигаться вдоль реки, в дефиле между крепостной стеной и берегом, велика вероятность напороться на мятежников или попасть под обстрел со стороны Кремля. Да, караул Тайницкой башни оказался не замешан в заговор, но кто даст стопроцентную гарантию, что никто из прочих стрельцов не участвует в перевороте? Или что сторонники Шуйских не сумели захватить часть укреплений и не устанавливают там прямо сейчас свои пищали, а то и артиллерию? Есть такой 'закон подлости', и проверять его на собственной шкуре лишний раз не стоит: раз повезло, другой раз, третий - но рано или поздно везение может закончиться и произойдёт это, по тому самому 'закону', в самый неподходящий момент.

Так что особого желания лишний раз подставляться ни у кого, думается, нет.

- Сотник!

- Слушаю, Великий Государь?

- Пошли кого-нибудь найти лодки. Будем переправляться на тот берег.

- Почто, Великий Государь, искать? Недалече самолёт стоит.

Всё, приехали... Это точно бредовые галлюцинации. 'Стрельцы, пользуйтесь самолётами 'Аэрофлота!''. А то и похлеще, что-то вроде 'Доблестные сталинские, в смысле - царские соколы в неравном воздушном бою уничтожили авиационную армаду Крымского ханства. Парашютировавшийся Салим-Муслим-гази-паша был захвачен в плен автоброневым боярским полком 'Пересвет Селянинович' на танках 'Змей Горыныч-34'...'.

А мне-то уже показалось, что всё вокруг происходит на самом деле... Привык даже немного.

- Ладно. Где там этот самолёт? Пойдём, полетаем...

Идти пришлось недолго: обогнув несколько халабуд и пройдя вдоль довольно длинного забора, наш отряд спустился к самому урезу воды. От подножия башни этот участок берега был не виден, поскольку взору мешали строения. А заранее подняться и обозреть окрестности из бойниц мне почему-то в голову не пришло. А зря: почти сорок метров высоты строения, да прибавить высоту склона - это же НП 'мечта корректировщика'!

И тут я расхохотался так, что мои спутники даже остановились в удивлении. Моя младшая невестка, помнится, называла такой смех 'реакцией на стресс'. Над кем же посмеяться, если не над собой!!! Сморчок старый, в панику впадать наловчился? Видать, не хочется помирать на девяносто шестом году-то?! Ишь ты, понапридумывал себе: 'бред, царские соколы и танки 'Змей Горынычи''. А дудки!

Вот он, самолёт образа тысяча шестьсот какого-то года: приткнулся у бережка преспокойненько. Двое босых мужиков отнюдь не богатырского сложения в закатанных штанах, сидя на краю жердевого настила, увлечённо играют в кости, поочерёдно пристукивая стаканчиком по подложенному куску кожи. Вода тихо плещется по толстым деревянным плахам полупритопленных бортов и пропитывает давно потемневший провисающий канат.

- Эй, на пароме! Чего сидим, кого ждём? Нас? Так уже дождались!

Дядьки неторопливо поднялись, скидывая колпаки, дежурно поклонились:

- Здрав будь, боярин! Угодно в Заречье слётать? Так мы мигом! Со всем нашим старанием по твоей воле!

- Как стоите, смерды! - Похоже, Зернину не понравилось слишком вольное, на его взгляд, поведение перевозчиков. - Великий Государь перед вами! Ишь, распустились!

- Госуда-арь?! - Бухнулись мужики на колени, закланялись, касаясь земли. - Смилуйся, прости, Великий Государь! Не признали! Как же так вот - явился неведомо, без бояр, без рынд, без поезда?! Мы людишки мизинные, зрим тебя впервой!

Ну, прямо как стрельцы давеча. Что за порядки такие: на карачках ползать? Надо будет с этим делом как-то радикально разобраться. Но - позже. Не до того: того и гляди сожгут и с пушки стрельнут.

- Подымайтесь-подымайтесь! Довольно поклоны бить! Недосуг нам: в Стрелецкую слободу спешим. За сколько отвезёте?

Начавшие было вставать паромщики вновь кинулись на колени:

- Смилуйся, Великий Государь! Да разве можно с Помазанника плату требовать! То нам честь великая, и чадам нашим, и внукам-правнукам!

- Я кому сказал: подымайтесь! Звать-то вас как?

- Епишка я, холопишко твой, Великий Государь, из черносошных. А это - брательник мой меньшой, Сысойка. Попустительством Господним перевоз тут содержим для людишков.

- Ну, раз перевоз держите, так перевозите. Сколько ждать-то можно?

- Слушаем, Великий Государь! Изволь на самолёт ступить своей ноженькой! Епишка, убей тебя гром, ну-ка, устели рядном, дабы Димитрию Иоанновичу сапожек не намочить! Да жи-ив-во!

Ну, рядном, так рядном. Раз тут принято о царях заботиться - ничего не поделаешь. Дождался, пока тот мужик, что помоложе, приволок из-под соседнего навеса свёрнутую рулончиком мешковину и покрыл ею жердяную палубу парома.

- Ну что, стрельцы, пошли, что ли!

Как только наш маленький отряд оказался на борту плавсредства - хотя ещё вопрос: можно ли считать 'бортами' простые неструганные перила вроде тех, которыми снабжают в наших деревнях мостики через ручьи - держащие самолёт на привязи верёвки были сдёрнуты с вбитых в берег колышков. С натугой навалились на шесты паромщики, отправляя нас в плаванье в Замоскворечье.

Речное течение надавило на погружённую в воду плаху, натянулся канат и паром неспешно заскользил наискосок к противоположному берегу.

Братья-перевозчики, стремясь ускорить переправу - как же! Самого царя везут! - подхватили с настила толстые сплющенные дубинки с продольным вырезом в центре, чем-то напоминающие укороченные песты, какими во времена моего деревенского детства бабы в ступах толкли крупу в толокно. Накинув их на канат, мужики принялись изо всех сил подтягивать его. Паром, действительно, стал двигаться немного шустрее.

- Вот что, Елпидифор, - обратился я к старшему, - фамилия у вас с братом есть? Или кличка какая? А то мало ли на Руси Сысоев да Епишек? Вы мне помогли, а царю в долгу быть нельзя. Знать хочу, кому обязан.

- Мокрые мы по-уличному, Великий Государь! - Не прекращая работы, ответил паромщик. - Только ничего, царь-батюшка, ты нам не должен: честь великая твою особу везть! - Тут он всё-таки оторвался от каната и низко, в пояс поклонился.

Ну, на колени не плюхается - и то хорошо. А то непривычно мне это. И, честно сказать, неприятно. Не барское у меня воспитание, а самое, что ни на есть, крестьянско-пролетарское. 'Сосед' мой по телу что-то вовсе прижух, только помогает понимать речь окружающих и самому отвечать на понятном им языке. Да ещё и движения, осанка у тела моего остались прежними, гордыми и, я бы даже сказал, величавыми. То-то я смотрю - при взгляде в мою сторону стрельцы постоянно норовят подтянуться, браво выпятить грудь и принять бодрый вид.

- Что вы с братом верность мне, Государю, проявляете, это похвально. И что чести хотите, а не денег - тоже верно. Запомни, Елпидифор Мокрый: за Богом молитва, а за царём служба - никогда не пропадают! Нынче боярин Василий Шуйский с родичами своими сам решил царём стать. На меня напал, убить хотел, слуг моих верных многих порешил.

- Да как же так, Государь! Как он вор, насмелился! - Возмущенно закричали оба перевозчика, побросав канат. - Статочное ли дело! Что ж делать, царь-батюшка?! Вели - живот за тебя положим!

- А вот что: как свезёте нас за реку, возвращайтесь назад. Кого на берегу встретите - каждому о злодействе Шуйского поведайте. А те пусть другим передадут. Чтобы вся Москва, вся Русь об измене знали. И пусть все ведают: не убили меня, по Божьей воле спасся. И в скором времени вернусь в Кремль, карать предателей. Кто же иное скажет - тот лжец, а то и лазутчик изменников. Того приказываю хватать и под замок сажать. А если на перевоз ваш выйдут какие-нибудь иные мои люди: стрельцы ли, или дворяне, или ещё какие воины - по слову моему везите вслед за мной. Пусть ищут меня на Замоскворечье, в Стрелецкой слободе.

- Слушаем, Великий Государь! Всё свершим, яко велено!

- А за это всё получите специальный знак отличия, за верность в трудный час. С тем знаком и вы, и дети, и внуки ваши навечно освобождены будете от всех пошлин и поборов, которые есть на Руси на сей день. А теперь - за работу! Надо спешить!


ГЛАВА 3


Нет, ну это же надо: не понос, так золотуха! Только-только сумели выбраться из кремлёвской западни и, форсировав Москву-реку, углубиться в путаницу предместья, как напоролись на противника. Вернее сказать, он напоролся на нас: двое детин откровенно каторжного вида верхом на ухоженных конях в богатой сбруе, с постёганными цветными попонами. Представьте себе расхристанного бомжа с синими от 'партаков' пальцами за рулём, допустим, новенького 'крайслера' последней модели. Представили? Так эти рожи были поотвратней любого нашего урки, а если подумать - то, пожалуй, и большинству депутатов Верховной Зрады до них было не дотянуть. Так что ни малейшего сомнения, что коняшки краденые или, что скорее, отняты у прежних владельцев силой, не имелось.

Увидев стрельцов, двигающихся между кривыми заборами строем подобно букве 'П', 'под перекладиной' которой 'для пущего бережения' находилось 'моё царское величество', один из угонщиков средневековых транспортных средств осадил коня с такой силой, что благородное животное вздыбилось, на миг заслонив собою ездока и, резко развернувшись, рванул назад. Второй же всадник, видимо, решив, что за счёт скорости разбега сумеет миновать заслон раньше, чем мы прочухаемся, заверещал дурным голосом как пилорама о стальной костыль и, со всей дури ударив коня пятками, помчал на нас, стараясь проскочить в зазор между крайними стрельцами и свежевозведённым, не успевшим ещё потемнеть, тыном.

Отряд, однако, шёл в боевом порядке, стрельцы первой линии несли пищали с тлеющими фитилями в положении 'на руку', передав длинные бердыши задним, которым пришлось выполнять задачу 'вторых номеров'. Палить в смельчака никто не стал, да стрельцы и не успели бы изготовиться, укрепив стволы на опору. Но вот на удары ружьями и тычки в конскую морду фитилями мужики не поскупились, так что незаслуженно пострадавший скакун принялся так резко уворачиваться от пугающего огня и тумаков, что спустя минуту 'урка', явно не бывший прирождённым кавалеристом, не сумел удержаться в седле и грохнулся с коня. На удачу, ему удалось не угодить под удар копытом, но в остальном не подфартило. Сразу трое моих ребят набросились на упавшего и скрутили его, разумеется, от души намяв бока. Ещё один, повиснув на узде, словно персонаж Клодта, сумел смирить испуганную лошадь.

Схваченного подтащили, швырнув, словно мешок шерсти, прямо к моим ногам.

- Ты кто, холоп, и как ты дерзнул напасть на Государя?! - Евстафий Зернин, наклонившись, вздёрнул его за волосья так, что стало видно перекошенное лицо с всклокоченной чёрной бородой. Выскочит такой неожиданно в тёмном переулке на иного - тому и заикой стать недолго. Что этот тип пил перед нашей встречей, понять было невозможно, но такого перегара не бывало даже у завзятых алкашей, с лёгкостью употреблявших и лосьон, и политуру в смеси с перегнанным 'лаком Гунтера' в годы горбачёвских гонений на алкоголь.

- Брешешь, пёс смердячий! Государь Фёдор Борисович от воров упасся, верные люди сказывали. А Гришку-самозванца сей момент изведём! Лучше меня отпустите, а сами крест целуйте Фёдору-царю и ступайте Литву воровскую бить, тогда он вас пожалует!

- Это я-то - 'пёс'? Ах ты, вор, собачий сын, жабий выкидыш! Как смеешь Великого Государя 'самозванцем' поносить?! - Выпустив патлы разбойника, Евстафий от души пнул его грязным сапогом в голову. Одновременно со вскриком раздался хруст ломаемой челюсти.

Тут я решил вмешаться. Конечно, в семнадцатом столетии свои понятия о ведении допросов: читывал я и про дыбы с их виской и встряской, и про батоги, и про горящие веники, не говоря уже о казнях, вроде колесования или четвертования. Но одно дело - читать про такое в умных книгах, а совсем иное - самому попустительствовать ненужной жестокости. Я за свою жизнь повидал многое. И драться приходилось от души, и убивать врагов не только с расстояния, но и до шашки доходило. Но то - в горячке боя, когда или ты, или - тебя. А вот так: чтоб безоружного, связанного метелить? Это не по мне. Тем более, что я-то примерно помню, в общих чертах, как менялись русские самодержцы. Царь Фёдор после Смутного времени имелся только один - но много лет спустя. Сын Алексея Михайловича и старший брат Петра Первого. Так что, судя по всему, пойманный повторяет подсунутую ему дезинформацию или попросту - врёт. Так зачем излишняя жестокость?

- Погоди, сотник! - Остановил я ретивого командира. - Мудрые люди говорят: собака лает, а караван идёт. Этот бандит своё получит. Эй ты, говорливый ты наш, - обратился я к пленнику, - скажи лучше, как тебя звать и кто послал тебя народ мутить? И много ли вас таких говорливых сейчас по Москве шляется, тоже поведай, не стесняйся. Правду скажешь - оставим в живых. Слово даю. Ну, а будешь в молчанку играть - извини, тут уж сам себе виноват будешь. - Развёл сожалеюще руками.

Связанный мужик перевалился на бок и, сплюнув кровью и зубным крошевом, заговорил уже не тем дерзким тоном, как только что. Вот только сломанная челюсть мешала понять, что имеется в виду.

- Ахо я, Х'айка. До хетухох нахь хь оуа ыухыхы, ояин Иитий Хуйхий елел люду хихять ити Литху хить! А хихла я не хетаю, хотхи ха тхе, кахихь.

- М-да, Евстафий Никитин, перестарался ты малость с бандитом. Ну и как теперь с ним разговаривать?

- Прости, Великий Государь! Нечистый попутал, не вели казнить! Такая досада обуяла, как сей пёс лаяться начал, что силу не сдержал! - Вид у сотника был настолько убитый, что невольно хотелось ему посочувствовать.

- Казнить - не велю. Но впредь пленным морды не крушить! На то в государстве другие люди найдутся.

И вновь повернулся к пойманному.

- Видишь, что случается, если грубить начинаешь? И тебе больно, и мне непонятно. Одно сплошное расстройство. Хорошо ли?

'Ахо Х'айка' осторожно помотал головой.

- Писать умеешь?

Снова качание.

- Ну и что нам с тобой делать?

- Ауты, 'еликий хохудахь!

- Великий Государь, дозволь молвить! - Вмешался в разговор белобрысый молодой стрелец лет девятнадцати со светлой вьющейся бородкой и почти незаметной на светлой коже ниточкой усиков. - У меня дед Фрол, Царствие ему Небесное, и со Святыми упокой, ещё батюшке твоему служил, так ливонские немцы ему всю главу мечем изъязвили, тако же и длань, и плечи. Тако до кончины своей мычал невнятицу. Я же по младости лет кой-что из его речи уразумел. Дозволь, Великий Государь, поведать, что сей вор тебе сей час сказывал?

- Ну давай, переводи... - И, видя удивлённое выражения лица парня поправился. - Толмачь, говорю!

- Слушаю, Великий Государь! Речет вор, дескать, кличут его Пахомкой, прозвание не разобрал: не то Харька, не то Свайка, уж прости. Дескать, до петухов его с иными татями из поруба вынули, а лжу кричать им боярин Димитрий Шуйский повелел, и ещё повелел люду кричать, чтоб твою, Государь, Литву идти бить, какие литовские люди с тобой на Москву пришли и в свадебном поезде Великой Государыни супруги твоей. А числа тех татей вор сей не ведает, але ж мнит более двух сотен.

Закончив вольный перевод 'показаний' вражеского агитатора, стрелец чинно поклонился и застыл в ожидании моей реакции. Остальные также ожидающе стояли, поглядывая на своего царя.

А что сказать? Конечно, известие о том, что, помимо заговорщиков в Кремле, по Москве бродит ещё двести выпущенных из заключения головорезов, призывающих к погромам и - уверен - организующих резню на национальной почве, не радует. Но, с другой стороны, кое-что стало понятнее. Во-первых, выясняется, что кроме стрельцов Стремянного приказа, своеобразной лейб-гвардии допетровской Руси, мне, в качестве царя Дмитрия Ивановича, можно опереться ещё на одну силу. Сила эта - 'литовские люди'. Как я понимаю, это те самые 'поляки', о которых упоминали книги моего времени, из войска Лжедмитрия, которые оставались в столице после воцарения. Когда-то давно произошла какая-то 'уния', после которой Польша соединилась в одно государство с Великим княжеством Литовским и Русским, так что сейчас слова 'Литва' и 'Польша' для русских означают практически одно и то же: 'Ржечь Посполита'. Точно так же, как столетия спустя для европейцев были синонимами слова 'Russia' и 'Soviet Union'. Правда, где их найти, этих союзников? Ну, да ладно: сами найдутся, когда сабли зазвенят. А то я поляков не знаю: насчёт подраться - это братья-славяне готовы всегда со своим удовольствием. Под толковыми командирами воюют не хуже наших. Одна беда, задор выдыхается быстро: европейцы-с... А то, что заговорщики запустили дезинформацию о чудесно спасшемся царе Фёдоре Годунове говорит о том, что Василий Шуйский опасается в открытую объявить себя царём, зная о популярности Лжедмитрия (а точно ли - 'лже'?) и, до того момента, пока не увидит царского трупа, старается легитимизировать свой мятеж. То есть вслух твердят, что 'борются с самозванцем за законного царя - Годунова', а как только московский престол будет свободен, все сказки про 'спасение Фёдора' будут отброшены, и Шуйский сам наденет Шапку Мономаха. А тех 'Пахомов', которые не поймут изменения генеральной линии и будут продолжать кричать о 'правильном царе' очень скоро помножат на нуль. Как тех 'идейных левых наци' из 'Чёрного фронта', которые после прихода к власти Гитлера продолжали кричать о борьбе с капиталом и построении немецкого социализма в Германии.

- Коня!

Стрелец подвёл животное под уздцы. Скакун - явно европейских кровей, не сравнить с нашими 'сивками' и 'монголками', которых много было в войну у советской кавалерии. Как у нас в полку их называли, 'подарок Чойбалсана'. Был у цириков такой маршал и большой друг СССР. Высокий игреневый жеребец косит глазом: понимает, видать, что ходить ему теперь под новым хозяином. Синяя стёганая попона прикрывает спину почти во всю длину, а вот с боков - коротковата. Стремена непривычной прямоугольной формы. Потёртое рыжее седло с высокой задней лукой и отполированным деревянным рожком над передней не создаёт впечатления роскошного, однако же видно, что когда-то оно знало и лучшие времена. А вот декорированная квадратными кожаными зубцами уздечка и поблёскивающие серебром накладок оголовье с налобником выглядят заметно новее. Видимо, прежний владелец не мог позволить себе заказать качественный гарнитур для коня, но всё-таки старался не ударить в грязь лицом.

Огладив четвероногого красавца, потрепав по холке, я дал ему немного привыкнуть к запаху нового хозяина. Конечно, можно продолжать путь и пешком: здоровье молодого царя вполне позволяло пройти с десяток вёрст без привала. Но внешнее подтверждение статуса - штука в эти времена необходимая. И верховая лошадь хороших статей для меня сейчас нужна, как броневик для Ленина: чтобы привлекать народное внимание. Проверил затяжку подпруг, и, проигнорировав подставленные 'ступенькой' руки Зернина, вступил в стремя. Толчок правой, левая слегка пружинит - и мгновение спустя я - в седле.

Оглядел сверху своих парней: усталые, закопчённые фитилями, на лицах - разводы от засохшего пота, бороды многих нуждаются в гребне... Но в глазах - упорная решимость. Люди с такими глазами в будущие времена будут месяцами драться в Смоленске, Соловках, Севастополе, Бресте. Пройдут от Волги до Сахалина и Калифорнии. Возьмут на штык неприступный Измаил и перейдут непроходимые Альпы. В драных шинелях, с пачкой патронов и куском хлеба из муки напополам с соломой в кармане будут уходить в Ледяной Поход, неся на плечах по полоске погон и в голодные чёрные Астраханские пески - те, которые без погон, со звёздами на шапках. Поставят русский красный флаг на Полюсе и бутылками с бензином станут жечь фашистские танки под Мадридом и под Москвой. С боями откатятся к кавказским перевалам, но встанут, врастая в скалы, а потом, оттолкнувшись спиной, пройдут тысячи вёрст до Вены, Будапешта, Берлина, напоив своих коней из Дуная и Эльбы. Запустят в космос 'Восток' и 'Буран' и проложат через всю страну 'Уренгой-Помары-Ужгород' и стальную дорогу БАМа... А потом та же решимость, погасшая было из-за кремлёвских измен, вновь вспыхнет в глазах людей с гвардейскими лентами на рукавах и старых СКСах... Пусть светит!

Отряд шёл по Замоскворечью как по прифронтовой полосе, будучи готовым в любой момент дать отпор любому противнику. Судя по распахнутым воротам в некоторые дворы и изредка встречающимся ограбленным трупам на улицах, мелкие группы освобождённых Шуйскими преступников и подстрекателей к погромам, здесь уже побывали. Но, чем дальше мы продвигались вглубь, тем реже попадались следы этого безобразия. В одном месте мы обнаружили следы небольшого побоища - если, конечно, можно назвать 'следами' расстрелянные из пищалей трупы десятка антисоциальных личностей. Что характерно: не считая срезанных кошельков, покойники валялись практически не обобранными, даже оружие, среди которого были не только ножи, топоры, кистени, но и вполне себе солидные прямые мечи, с какими принято было в советском кино изображать всяческих древних богатырей, осталось валяться рядом с владельцами. Правда, ничего огнестрельного или просто дальнобойного, вроде луков, не наблюдалось - не то те, кто перестрелял эту шайку, прихватили трофеи с собой, не то нынешние покойнички 'по бедности мелкоскопов не имели'.

Миновав печальное место, мы вскоре услышали характерный шум рукопашного боя: лязг металла о металл, разноязычные проклятия и команды, вскрики поражаемых сталью людей.

- Великий Государь, дозволь поворотить вобрат? Там подале еще проулок есть, по нему к Скородому и выберемся. Дольше, но твоему царскому величеству гораздо сохраннее - Желание сотника избегать, по возможности, стычек, имея под своей командой отряд численностью в десять человек, включая самого Зернина и тщательно оберегаемого самодержца, было понятно.

Но, с другой стороны, царь, прячущийся в заулках и норовящий удрать от опасности, даже не увидев, что именно ему грозит - вряд ли будет пользоваться авторитетом у окружающих.

Ведь я сам всегда презирал 'начальничков', прячущихся на войне далеко в тылу под пятью накатами блиндажей, а в мирное время просиживающих кожаные кресла в кабинетах размером со спортзал. Они отгораживались от народа адъютантами, секретарями, секьюрити, полицаями, хитрыми и несправедливыми законами - и народ их люто и вдохновенно ненавидел. И рано или поздно такая ненависть выплёскивалась: то Пугачёвщиной, то Пятым годом, то Семнадцатым...

Сейчас вот дело идет к Смуте, к очередной междоусобице, в которую подбросят огонька и поляки, и шведы. Внук рассказывал когда-то, учась в аспирантуре, что когда первые Романовы провели учёт налогов на Руси, выяснилось, что много существовавших еще при Годунове сёл и мелких городков просто исчезли. Жилища сгорели или были разрушены, а жители - кто погиб, кто сбежал, кого угнали в неволю...

- Нет, Евстафий Никитин. Там нас не ждут и не знают нашего числа. Атакуем с ходу! Но сперва предложим сложить оружие. Не дело лишний грех на себя брать, русскую кровь лить зря. А вот коли не сдадутся, тогда и бить: кровь их на них же будет.

Понял ли?

- Слушаю, Великий Государь! Твоя воля.

Несколько кратких команд, очередное перестроение, трехминутное движение между неизменными московскими заборами-частоколами - и вот перед нами место стычки.

Толпа человек в тридцать, среди которой мелькают и бойцы во вполне приличных тегиляях, кое-кто - даже в шлемах и при саблях, норовит прорваться в крохотную деревянную часовенку, на ступенях которой отмахиваются длинными клинками двое бойцов в европейских шлемах и железных кирасах. На земле лежит с дюжину тел, одетых как в русские кафтаны, так и в европейскую одежду. Некоторые из них еще подают признаки жизни, но большинство не шевелится даже когда попадает под ноги нападающим.

Увлеченные боем сражающиеся даже не заметили появления нашего отряда: никто из атакующих не смотрел в нашу сторону, а защитникам часовни было откровенно не до того.

Воспользовавшись этим, стрельцы выстроились в две шеренги. Первый ряд, укрепив пищали на бердышах в качестве подставки, приготовился дать залп. Задние же держали заряженные ружья, чтобы сразу же передать их передним, если первые выстрелы не вразумят разошедшихся вояк.

Я, по чапаевскому завету, обозревал местность с возвышенности, роль которой играл отнюдь не киношный чугунок из-под картошки, а трофейный жеребец.

- Нет, ты посмотри, сотник, какое нахальство! К ним, понимаешь ли, сам царь прибыл, а они даже 'здравствуй' не сказали!

Стоящий рядом с обнажённой саблей на плече Зернин, оценив шутку, усмехнулся:

- Так невежи ведь, Государь! Видать, пороли их мало и с небрежением. Дозволь вежеству поучить?

- Поучишь ещё. А ну-ка - обратился я к 'молодому специалисту по переводу с челюстно-лицево-травмированного' на общепонятный русский, - пальни-ка разок вверх, чтоб заткнулись. А то их и не перекричать, так чего зря глотку надсаживать!

- Слушаю, Великий Государь! - щелкнул курок, воспламененный фитилём порох зашипел, разбрасывая весёлые искорки, и выстрел громыхнул, перекрывая гвалт и звон металла.

От неожиданности, как мне показалось, участники сражения на миг застыли. Кто-то из нападающих кинулся в стороны, огибая часовню, кто-то чуть отступил, вероятно, подумав, что прибыла огневая поддержка и опасаясь оказаться на линии огня. Но многие из толпы повернулись на звук выстрела, видимо, разумно рассудив, что обороняющиеся бойцы никуда со ступенек не денутся, а вот пренебрегать пищальниками за спиной не стоит: такое равнодушие может быть весьма чревато.

Не думаю, что вид стрелецкого десятка с готовыми к залпу ружьями доставил погромщикам удовольствие, учитывая, что стволы были направлены не куда-то, а прямо в них.

- А ну, прекратить безобразие! Всем - убрать оружие и отойти! Старшие - ко мне! Что здесь происходит?

Разумеется, что происходит - абсолютно ясно: кем-то организованные, вооруженные и разагитированные москвичи развлекаются этнической чисткой иностранцев. Это у нас в стране такая старинная национальная забава, называется 'понаехали тут!'. Думаю, организатор этого локального геноцида уже примеряет перед зеркалом Шапку Мономаха.

'Боярский царь Василий Шуйский', как утверждалось позднее в книгах, сумел 'прославиться' исключительно резнёй мужиков, клятвопреступлениями и передачей польскому королю русских городов. Эта порода 'боярских царей' с веками не меняется: партбоссы Ельцин и Кравчук, ставшие президентами, олигархи Ющенко, Кучма, Янукович, Парашенко - все они сперва кричали о 'народном благе', судорожно набивая карманы, а набив - о народе и не вспоминали, продолжая хапать, как не в себя. Видимо, генетический сдвиг...

- Православные, подсобите, выпалите в тех немчинов! А то они, анчутки, вон уж сколько наших посекли! - Один из мужиков в тегиляях, не иначе, решил, что стрельцы прибыли на подмогу.

- Как стоите перед Государем?! - не сдержался мой сотник. - А ну, пади, не то батожья отпробуешь!

Никто не поспешил выполнить команду. Напротив, к нам развернулась уже практически вся толпа. Угрюмо-яростные бородатые лица не отражали ни малейшего желания подчиниться. Скорее - наоборот.

Воспользовавшись передышкой, двое воинов на крыльце часовни, устало опустив клинки, отступили к самым дверям, стремясь хотя бы прикрыть спины.

- Повторяю: всем убрать оружие и разойтись! Я, царь и великий князь Всея Руси Дмитрий Иванович, вас всех прощаю и отпускаю с миром. А кто ослушается - тем смерть!

Толпа колыхнулась. Кое-кто и вправду в растерянности опустил топоры, сабли и окованные железными полосами дубины. Пара мужиков принялась часто креститься, то ли отгоняя дьявольское видение, то ли молясь про себя о вразумлении: царь ли доподлинно этот всадник, пусть и в богатом кафтане, но всё же не облачённый в расшитые золотом царские бармы с венцом на голове, который окружен не огромной свитой, а всего лишь десятком стрельцов?

Но вот на 'одоспешенных' мой приказ подействовал, как детонатор на взрывчатку.

- Православные, то воры!

- Бей их, пока не палят!

Страшное дело - сила примера. Уверен: если бы хоть один из мужичков в тегиляях швырнул свою саблю под ноги - за ним оружие побросали бы все. И удалось бы решить дело миром, не проливая русской крови.

Но тут случилось иначе: сперва полдюжины хорошо вооруженных бойцов кинулись на нас, рассекая воздух клинками, а мгновение спустя за ними с воплями рванула почти вся толпа.

- Бей воров! Круши!

- Пали! - По команде сотника пять пищальных стволов расцвели пламенеющими тюльпанами, швырнув в нападающих куски горячего свинца. Сложно промахнуться по куче врагов с пятнадцати метров даже из таких карамультуков.

Несколько передних упали, мешая другим бандитам, кто-то в испуге отшатнулся и, воспользовавшись этой заминкой, уже без команды, вразнобой пальнули две остававшиеся заряженными пищали.

- Бердыши вздень! Левой ступи! Держать строй! - Нет, правильно я Евстафия назначил сотником. Не теряется мужик, командует толково. Вот где бы только сотню для него набрать?

А бандиты-то молодцы, не трусят. Набежали толпой, хоть и выбило у них не менее десятка. Даже жаль таких рубать: сразу видна русская удаль.

Стрельцы бердышами отмахиваются - словно косами поутру луговину косят. Звенит железо о железо, стучит, перерубая кости, чавкают лезвия топоров в парном мясе, алая кровь брызжет на красные кафтаны.

- Постоим за Государя Димитрия!

Кто-то из передних стрельцов упал, пропустив в грудь острие клинка. Тут же на его место заступил Евстафий Зернин. Молодец, истинно молодец! Тяжёлая сабля мелькает, то сшибаясь с вражеским оружьем, то просекая сукно кафтанов и тегиляи.

Рукопашный бой короток: долго тяжёлой железякой не помашешь. Тут уж кураж на кураж, упорство - на упорство, сила на силу. Вот справа подался стрелецкий строй: ещё кто-то упал, охвативши окровавленную голову. Ну, даёшь резервы!

- За Русь! - Верховой - это вам не пеший-пехотинец, это посильнее всяких 'Фаустов'. Ну, вспомним службу в кавалерии!

Склонившись вправо, добавляю вес тела в сабельный удар. Всё, как учили, с потягом назад. Клинок, попав под высокий ворот тегиляя, врубается в чужую шею.

Карие глаза давешнего агитатора по-детски изумлённо наполняются слезами, будто свежепреставленный в последний миг хочет спросить: 'меня-то за что?!'. Не спросит уже. Эх, Смута, мать её!

Конь хорош, хотя и пуглив: видно, что ращён не для боя, а для парадов. А вот стрелецкая сабля - дрянь: руку-то перекрестие защищает сносно и в ладони неплоха, ухватиста. Но вот весит... Рубишь - словно арматуриной машешь. Да и железо - тоже дрянь: почти при каждом ударе по подставленному оружию противника на клинке остаются отметины. Стараюсь по мере возможности не убивать: лишний грех ни к чему, а раненый в такой рукопашной - уже не боец. Сабля и бердыш не так 'гуманны', как автоматная пуля, к примеру. Та, если не пробьёт жизненно важный орган, даёт возможность, перевязавшись, продолжать стрелять. А здесь каждый удар - это раздробленные кости, рассечённые мышцы, бешеная потеря крови... Нет, с такими ранами особо не повоюешь.

Хорошо, что мои стрельцы, в отличие от большинства нападающих, профессиональные воины, хоть и из столичного гарнизона. Рубиться умеют всяко лучше этого сброда, причём настолько, что разница в численности, похоже, скоро исчезнет.

Неожиданно позади нападавших упал, дымясь, какой-то темный предмет величиной с голову. Три-четыре секунды - и грохнул взрыв!

Ничего нет в бою хуже растерянности. Страх - это постоянный спутник бойца, но его можно одолеть, загнать вглубь. Нехватка боеприпасов, оружия - худо. Но их можно отбить у врага, а там и из тылов что-нибудь подкинут. А вот если человек растерялся, дрогнул, опешил, на миг издав фальшивую ноту в музыке боя - тут и конец всему, пишите письма мелким почерком!

Так и тут: хоть взрыв и не нанес заметного ущерба нападающим, - по крайней мере, я не увидал убитых им врагов, - но бандиты растерялись, решив, видно, что зажаты в клещи с фронта и тыла.

Кто-то завопил:

- Измена!

Кто-то:

- Спасайся, братия! - и кинулся перелезать через тын.

Кто-то, просто отбросил топор в надежде на пощаду и рухнул на колени, размашисто крестясь.

Дурной пример - заразителен, так что спустя полминуты толпа погромщиков разбежалась кто куда. Троих воинов в тегиляях, сохранивших присутствие духа и желание драться, стрельцам пришлось порубить, а полдюжины пленных покорно дали связать себя собственными кушаками.

Теперь, когда никто не мельтешил оружием перед глазами, отвлекая от обозрения окружающего пейзажа, мы увидели, что двое защитников часовни стоят уже совсем неподалёку, всё также своим видом выражая готовность продолжить драку. Но теперь к ним присоединился третий: полный молодой мужчина с усами-пиками под подозрительно семитским носом. Верхнюю половину лица носача маскировала тень от широкополой шляпы с закреплённым серебряной пряжкой пучком ярких перьев, смахивающих на хвост попугая ара. Длинный кинжал его оставался в ножнах у пояса, но в правой он привычно держал пистолет с солидным бронзовым шаром на конце рукояти. Хорошая, однако, штука: и баланс оружию даёт нормальный, и по башке таким заедешь - никому мало не покажется. А это в эпоху однозарядного оружия - весомый аргумент.

- Я же велел: всем убрать оружие! Вам что - непонятно? Развели, понимаешь, фехтование!

Нет, ну сколько раз можно повторять? Царь я или не царь? Должны меня слушать, или не должны?

Вот обижусь и уйду. В монастырь. В женский.

Усач с пистолетом засунул оружие за широкий ремень со здоровенной фигурной пряжкой, прикрывающей чуть ли не треть живота и поклонился на европейский манер. После чего что-то сказал своим товарищам на незнакомом языке, отдалённо смахивающем на германскую мову.

С видимым нежеланием воины отёрли окровавленное оружие и вложили клинки в ножны. Теперь, когда боевая суета прекратилась, я обратил внимание на существенную разницу в их вооружении и доспехах. Одинаковыми, вернее, сходными внешне, были только глубокие полукруглые шлемы с прикрывающими лица от поперечного удара стрелками-наносниками, которые крепились на краю козырька. Загривок прикрывали собранные наподобие рачьих хвостиков трёхсегментные назатыльники. Но вот всё остальное - заметно разнилось. Если один был облачён в пластинчатые доспехи с прикрывающей тело железной кирасой, латной 'юбкой' и наплечниками, а ноги защищались поножами на бедрах и ниже колен, то серый кафтан второго был закрыт спереди лишь изрубленным кованым нагрудником и 'набрюшником' из нескольких пластин внахлёст. Да и оружие заметно разнилось: воин в сером кафтане - или как эта одежда ещё называется? На наши русские кафтаны всё же не совсем похоже, - гордо носил у пояса саблю, на первый взгляд, весьма похожую на стрелецкие, но всё же слегка не такую. А его товарищ вооружился тяжёлым даже с виду прямым палашом с гардой, прикрывающей всю кисть руки и длинным тонким кинжалом, больше смахивающим на шило-переросток, упрятанное в изящные кожаные ножны с медными чеканными накладками.

Скрыв оружие, троица приблизилась, насторожённо поглядывая на заляпанных кровью стрельцов, всем видом выказывающих готовность напластать на заготовки для бифштекса любого, кто не так посмотрит на их государя. Нестройно, но почтительно поклонились: толстячок даже повыкаблучивался, перебирая ногами в тупоносых туфлях и метя шляпой московскую пыль.

- Ну, довольно политесы разводить. Покланялись - и будет. Отвечайте: кто такие и что здесь делаете?

Усач в шляпе принял почтительную позу и, приложив руку к груди, ответил на плохом, но всё же понятном русском языке:

- Ваше величество, Великий Государь, царь и Великий кназь всея Руссии Деметрий Иоганновитш! Припадаем к твоим стапам и просим застшиты от буйства тшерни! Аз есмь Исаак-Абрахамзоон Массарт, негоциантус из Хаарлема. А это - он слегка картинно развернулся, указывая на своих спутников - книгт Винсен Бремер, третьего дня прибывший из Амстердама, и ясновелмошный пан Ватслав Возняковитш из Гнездиловитш, сопровождавший его в пути от Шетши Посполитой до Масквы.

Ну вот, начинается... Только интуристов 'защищать от буйства' мне и не хватало. И так народу в отряде - всего ничего и как оно дальше пойдёт, ещё бабушка надвое наворожила. А ну, как стрелецкое начальство откажется признавать царя Дмитрия и пожелает выслужиться перед новым царём Шуйским, поднеся в подарок голову прежнего правителя? Или, что не менее вероятно, отряд просто не сумеет прорваться в Стрелецкую слободу, напоровшись на более сильный и подготовленный отряд заговорщиков? В гражданской войне часто те, кого считаешь своими, на поверку оказываются перевёртышами, а боевые действия в лабиринтах городских улиц могут перемешать войска, как щепки в водовороте. Но... А почему нет? Рубиться иностранцы умеют. Лично сейчас видел. И смелости не занимать им, потому как положение не из лучших: обратно по домам из русской столицы им добираться будет сложновато, учитывая неприязнь местных жителей к 'немчинам'. А в Москве в данный исторический момент иноверца прирезать могут за милую душу, особо не разбираясь, католик ли этот бритомордый тип или гугенот какой-нибудь. Главное - не наш. А 'не наше' часто представляется таинственным и опасным из-за непривычности и необычности.

Вот и мне этот толстяк отчего-то интуитивно не слишком нравится. То ли застарелая классовая ненависть зашевелилась, то ли гены Ивана Грозного, везде врагов искавшего, пробудились... Но интуицию, как говорится, к делу не пришьёшь, а пока нидерландский купец находится в положении 'врага моего врага' и должен выступать против погромщиков Василия Шуйского хотя бы для того, чтобы сохранить свою шкуру. Второй голландец, насторожённо зыркающий по сторонам, пока что не вызывает никаких чувств. А вот шляхтич явно расслабился после боя, глядит весело, но без дерзости во взгляде. А что не веселиться? Молод, красив - аж девки ахают, силой и ловкостью не обижен, да и в бою умел. Видно, что сабельная рубка для него сродни азартной игре, где на кон ставится голова, но и выигрыш - жизнь. Долгая ли, краткая ли - до следующей сечи - но жизнь. Из таких вот парней либо друзья выходят, верные до гроба, либо враги с кристально чистой ненавистью в душах, которых не сломит ни страх, ни подкуп, ни пытки. Руси такие люди нужны. А что поляк... Так мало ли их русским царям служило, да и Союзу? Богдан Хмельницкий, Николай Пржевальский, Константин Циолковский, Константин Рокоссовский и множество других, чьи имена не на слуху...

- Чем торгуешь, негоциант, и где твои товары?

- Я, Великий Государь, царь и Великий кназь Деметрий Иоганновитш, патое лето обретаюсь на Маскве. Торг вёл тканями, та посудою тоброй, та оловом, та метью в листах и кованой, та и литой тош. А паче сего утшилса я у лютей масковских, как способней торг тершать. А сам покупал я шемчуг та меты питьи тобрые, каковых в моих краях отнють не варят, та воск белый, та аксамиты персицкия та антейския. А мяккой рухляди противу указу та пищалей, та селья, та книг русских отнють не покупаю.

Ну что же: может и не врёт купчина... Хотя... Пятое лето безвылазно? Он что, купленное впрок засаливает? Я как-то представлял торговое дело в эти времена как-то иначе: привёз купец товар, распродался, закупил, чего надо, и домой, свежеприобретённым добром торговать, земляков радовать... Какой смысл в чужую землю корнями врастать? Возьмём на заметочку такую нестыковку.

А пока пообщаемся с ляхом. Читал я, конечно, что 'реципиент' мой более, чем тесно с ними общался, и в свите у него, в смысле - у меня они были. Но голландец утверждает, что шляхтич приехал только третьего дня, так что навряд ли успел поучаствовать в войне против Годунова.

- Витаю пана Возняковича! Цо допровадзило тшебе в мой край? - Мои губы произнесли фразу явно по-польски, хотя до вселения в новое тело я на этом языке ни слова сложнее 'проше пана', 'бимбер' и 'краковяк' не знал. Видимо, 'включилось' умение прежнего Дмитрия. Раз он скрывался столько лет в Польше - должен бы научиться болтать по-ихнему. Хотя, судя по мимолётной гримасе собеседника, моя речь звучала совсем не идеально. Но раз понимает - это уже хорошо.

И что ещё странней, ответ поляка звучал как бы одновременно на двух языках: польские фразы слышали мои уши, а мозг сразу же без перевода воспринимал на родном языке, причём именно моём родном, а не той архаичной версии, которой пользовался здешний народ.

- Здравствуй сто лет, Демитрий, царь Московский! Счастлив видеть тебя воочию, живым и здоровым! Я прибыл к тебе по обещанию моего отца, чтобы служить тебе и твоей царственной супруге в походе на нехристей своей саблей и своим знанием. Воевал я со шведами, имея под началом наряд из четырёх полевых орудий, был ранен. Но к тому времени, когда я оправился от ран, круль Жигмунт принялся притеснять исконные шляхетские вольности. Тогда мой отец внял совету пана Микулая Зебжидовскего и послал меня с четырьмя верными людьми, на службу к твоему величеству. Ведомо мне, что на службе твоей ныне много славных шляхтичей, утеснямых нашим крулем, состоит и ты их за ту службу жалуешь и поношений им не творишь, веру отцовскую менять не заставляя. Поскольку всем известно, что ты поклялся на частичке Креста Христова выступить против окаянных османов и постоять за веру христианскую, то быть под твоей рукой не зазорно.

А в Бялыстоке повстречался я с людьми Весента Бремера, которого хорошо знал ещё с боёв против шведов, когда он служил Короне. Бремер нанят был негоциантами с поручением свезти на Москву два воза оловянной посуды. Так вместе и поехали, ибо малым отрядом идти небезопасно. Третьего дня прибыли мы сюда, остановившись у купца Массарта, чья доля была в той посуде.

Прости, царь Демитрий, что не поспели к твоей свадьбе: не ведал я, когда она случится. Но от рода моего прими, государь Московский, мои поздравления и верную службу. Возняковичи добро помнят: если б не ты со своими воинами, погиб бы я нынче от рук разбойников, как пали мои верные люди, защищая своего пана.

С этими словами шляхтич обнажил голову и отвесил глубокий поклон, скребнув снятым шлемом землю.

Похоже, не хитрит ясновельможный: не слыхать в его словах неискренности. Уж я-то на своём веку научился отличать брехню от правды. Ну что же: острая сабля сейчас лишней не будет, а что она из польской стали выкована - то не во вред. Я так понимаю, мы сейчас с ляхами вроде как союзники. Какая-никакая - а всё же родня, славяне. Хотя то, что шляхтич рассказал о клятве драться с турками - это конечно, надо обмозговать... Не тот это противник, чтобы очертя голову на них кидаться: дед мой много о них порассказал. Злые они в драке и опасные. Да и дикие: русским раненым в Болгарии головы резали, над народом местным измывались так, что ужас. Ну да не до них сейчас: пока что наша задача - не с турками резаться, а у себя навести порядок.

- Принимаю, пан Вацлав Вознякович из Гнездилович, твою службу и верность! Становись пока под начало сотника Евстафия Зернина, хочу сам порадоваться твоей отваге в бою. А когда одолеем мятежников, покажешь, как ты умеешь обращаться с орудиями.

Не похоже, что молодому шляхтичу такой подход к его военной карьере понравился, судя по недовольному лицу, но спорить он не стал. А вот голландцы, хоть и со всяческими политесами и расшаркиваниями, но, тем не менее, от почётной царской службы отказались. Бремер заявил, что не имеет права нарушить контракт с купеческим сообществом, согласно которому его задача стоит в охране и сопровождении товаров, а также защите жизни и здоровья своих нанимателей. А остроусый Исаак Абрахамзон Массарт отбрехался тем, что вообще человек мирный и вояка из него бесполезный. Ну да, будто бы никто не заметил, как профессионально этот 'пацифист' обращается со своим пистолем... Но силком заставлять иностранных подданных влазить в нашу локальную 'беллум цивил' я посчитал неправильным: одно дело, когда всё по доброй воле, за идею ли, за деньги ли - не важно. А совсем другое - приневоливать, тем более, не бродяг каких без роду-племени. Дипломатические скандалы нам на пустом месте не нужны. Впрочем, Исаак оказался не совсем уж бессовестным и в виде добровольного взноса на нужды обороны пожертвовал укрытую на груди плоскую шкатулку тонкого дерева с четырьмя десятками серебряных лёвендальдеров: по весу явно больше килограмма металла. Тоже полезное дело, а то ведь я как тот Грициан Таврический из 'Свадьбы в Малиновке': 'что за атаман, у которого золотого запасу нема'. Война, хоть и гражданская, мероприятие весьма затратное. Правда, чего стоит голландская валюта в Москве и что на эти деньги можно купить, я пока не знаю, но серебро - оно в любом случае серебро. Лишнее не будет.

Сунув за отворот шапки полдесятка монет, остальное я передал на сохранение сотнику, который тут же запихал шкатулку за пазуху. Надо будет попозже заставить портных понаделать карманов на одежде: с ними как-то попривычней будет.

Но чтобы 'интуристам' жизнь спасённая совсем уж мёдом не казалась, пришлось озадачить их оказанием помощи раненым и уборкой трупов на месте боя. Вместе с тем я разрешил своим ребятам собрать трофеи. Излишнее оружие и доспехи стрельцы заскладировали в часовне, где обнаружился плюгавенький попик. Там же находились двое раненых поляков в беспамятстве, о которых Вознякович ничего не мог пояснить, кроме 'когда мы сюда пробились, эти уже здесь лежали' и несколько зарёванных русских девок, часть из которых, как выяснилось, прислуживала у Массарта. Ну, не знаю, что у них там за работа по хозяйству, однако пузо у одной заметно перевешивало вперёд. Раненых погромщиков оказалось всего четверо, а у крыльца обнаружились подающие признаки жизни двое жолнежей и недорубленный голландский наёмник. Всех их затащили внутрь, не разбирая, кто за кого. Пусть батюшка делом показывает, насколько он выполняет завет любви к ближнему: 'ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?'.

Найденные у покойников деньги стрельцы, судя по всему, решили оставить себе за труды, поскольку ни одного кошеля с монетами представлено не было. Зато у одного из мёртвых наёмников был изъят и поднесён мне явно дорогой, судя по посеребрённым насечкам на стволе и костяным накладкам с изображениями стоящих на дыбках львов, но зверски тяжёлый пистоль со всеми принадлежностями - от пороховницы до пулелейки. Голландцы, судя по кислым рожам, не слишком приветствовали изъятие ценного образца (по принципу 'нам самим мало'), но возражать воинам, только что спасшим их головы, не решились.

Принцип заряжания дульнозарядного оружия я для себя уже уяснил, наблюдая 'экзерции' с пищалями. Единственная разница была в том, что пистоль оказался кремнёвым, так что не было необходимости возиться с тлеющим фитилём. По габаритам и весу оружие здорово походило на обрезы трёхлинеек, которых после Гражданской у нас в селе было огромное количество: практически у каждого мужика на подворье был запрятан такой 'коротыш', а то и не один. Как власть ни боролась с этим, всё равно всё изъять так и не смогла до следующей большой войны. Конечно, те обрезы превосходили пистоль в скорости перезаряжания, тем не менее иметь при себе что-то убойное, помимо плохонькой стрелецкой сабли, мне было спокойнее.

На некоторое время меня посетила мысль предложить пленным мятежникам присоединиться к отряду, так сказать, 'искупить вину кровью'. Однако вовремя сообразил, что шесть 'штрафников' на девять наших, включая меня самого и только что присоединившегося шляхтича - это слишком рискованный процент. Дать им оружие не трудно, благо его в часовне набралась целая груда - есть с чего выбирать. И даже клятву верности с них можно стребовать. Но вот сдержат ли они эту клятву или при первой же опасности сбегут? А может, ударят в спину моим стрельцам? Нет уж, пусть пока посидят, подумают над своим поведением. А когда ситуация успокоится - тогда-то 'суд разберется, кто из вас 'холоп'!'...

Покинув место боя, стрельцы во главе со мной продолжили свой 'анабасис' по Замоскворечью. Минут через сорок мы миновали, судя по разговорам моих ребят церковь Параскевы Пятницы и по достаточно широкой и прямой улице добрались, наконец, до Стрелецкой слободки, за которыми на взгорке темнели стены деревянной крепости - Скородома.

Улица и переулки были перекрыты укреплёнными на повозках передвижными стенками 'гуляй-города', за которыми находились готовые к сопротивлению караулы. Слухи о происходящих в Москве погромах иноземцев успели достичь ушей здешних стрельцов, но, поскольку никаких команд от вышестоящего начальства не поступало, стрелецкие головы - 'на наши деньги' командиры полков - видимо, помня извечную армейскую мудрость о том, что именно инициатива делает с инициаторами, ограничились организацией обороны собственного пункта постоянной дислокации. Отчего-то вспомнились телесюжеты о подобном же поведении бравых украинских вояк во время крымских событий 2014 года.

Это вы, ребята, зря... Сидение ровно на собственной заднице для командира противопоказано. Вон, генерал Павлов до 22 июня досиделся - и чем это для него закончилось? И если б только для него, а так - для всей державы! Не зря Энгельс говорил: 'оборона есть смерть всякого вооруженного восстания; при обороне оно гибнет, раньше еще чем померилось силами с неприятелем. Надо захватить противника врасплох, пока его войска еще разрознены; надо ежедневно добиваться новых, хотя бы и небольших, успехов; надо удерживать моральный перевес, который дало тебе первое успешное движение восстающих; надо привлекать к себе те колеблющиеся элементы, которые всегда идут за более сильным и всегда становятся на более надежную сторону; надо принудить неприятеля к отступлению, раньше чем он мог собрать свои войска против тебя'. Надо же: ещё на истмате учил, а до сих пор помню! И хотя сейчас восстание устроили Шуйские, но это правило действует как для революции, так и для контрреволюции. Так что побудем немного контрреволюционерами.

Задержались на этом прообразе КПП мы недолго, только дав караулу возможность погнать посыльного к местному командованию. Ребята мои, увидев, что нежданного нападения на их семьи, которым угрожали давешние мятежники в Кремле, не предвидится, заметно повеселели.

- Вот что, ребятушки - обратился я к своему отряду. - Понимаю, что у каждого душа неспокойна: как там без вас семьи, не случилось ли какой беды. Рад бы я всех распустить по домам, но, сами видите, что сейчас на Москве творится. Послужили вы верно, за что мной будете обласканы. Но пока сделаем так: трое из вас разойдутся к своим семействам, успокоят домашних: дескать, при царе теперь состоите. А чтобы не было споров меж вами, жребий кинете, Кому идти, а кому остаться. Пусть Бог рассудит. Любо ли?

- Любо, Государь!

- Славно! Пусть Бог решает, он справедлив, и кому нужнее - ведает! - Радостно загомонили стрельцы.

Я поднял руку, призывая к тишине, и продолжил:

- Также по пути всем стрельцам и иным служивым людям, кого повстречаете, от моего царского имени передавайте, чтобы брали своё оружие, доспехи, у кого имеются, харчей на два дня и шли на подмогу, изменников Шуйских, как гнид, давить!

После того, как в избах своих побываете, ступайте каждый к семьям товарищей своих, которые нынче погибли, долг свой честно исполняя, и поведайте об участи их. А семьям павших передайте, что за верность их всё семейство до самой смерти, освобождается от всех поборов и пошлин, какие только на Руси есть, а если еще какие пошлины появятся - то с них платить половину. А в каких семьях сироты малолетние пооставались - тех я, Государь всея Руси, под свою руку беру для обучения разным наукам. Пока же передадите от меня тем семействам помощь - по три талера серебра. Их вам сейчас сотник Зернин выдаст. Справедливо ли моё слово?

- Справедливо! Истинно так!

- Евстафий Никитин, ты при мне остаёшься. Пока стрельцы жребий кидают, отсчитай монеты из той шкатулки, что я тебе на сохранение отдал.

- Слушаю, Великий Государь. Да только ежели за каждого ныне павшего стрельца по три талера давать, то обсчитался ты: не двенадцать, а осьмнадцать монет потребно.

- Как так? - Удивился я. - Двоих в Кремле изменники застрелили, ещё двое - у той часовни в бою легли. Четверо выходит.

- Прости, Государь, но не досчитал ты двоих. Ивашка Трын, да Ивашка Чистой ещё в карауле оставались, твою скарбницу стеречь, когда мы к тебе, Государь, в Кремле на подмогу кинулись. Небось, воры их давно живота порешили. Так что осьмнадцать тех талеров получается, Государь!

Толковый у меня сотник: о своих людях думает, не боится с царём спорить...

- Добро. Решим так: раз пока никто их мёртвыми не видал, будем считать тех стрельцов без вести пропавшими. Семьям их - пока ничего не говорить, потому что вдруг - да объявятся? А серебро ты отдельно отложи, на всякий случай. Когда доподлинно об их судьбе узнаем, тогда и видно будет: семействам ли помощь выделять, или свечку в церкви 'во здравие' ставить. Доволен ли, сотник?

- Премного доволен, Великий Государь! - С низким поклоном ответил 'отец-командир'.

Толковый, всё-таки, мужик попался! Побольше бы таких.


ГЛАВА 4

Головы Большого, чаще именуемого Стремянным, и Сергеевского приказов - встречали наш подсократившийся отряд на полдороге к стене Деревянного города. Были они верхом в сопровождении пары конных стрельцов, вооружённых помимо сабель почему-то не пищалями и бердышами, а луками в фигурных плоских футлярах. Странно, мне отчего-то казалось, что стрелецкое войско - это поголовно пехота, а в кавалерии на Руси служат исключительно разные дворяне, казаки какие-нибудь русскоподданные татары. Ведь были же они, раз Иван Грозный 'Казань брал, Астрахань брал' и только Антон Семёныча Шпака проигнорировал? А Казань без татар - как Антарктида без пингвинов. Не бывает. Татары же - от рождения наездники. Помню, прибыло к нам как-то пополнение с Камы - хорошо ребятки воевали, хоть и молодые все. Вот только мало кто из них уцелел. Война...

При виде стрелецких командиров я ощутил резкое раздражение вместе с чувством узнавания. Это мой 'сосед', притихший было, вновь попытался активизировать управление телом: 'Кирюшка Огарёв да Епишка Сергеев, годуновские последыши! Супротив меня свояку прямили, ироды! Ишь, невесть что о себе мнят, благо - стрельцы их любят! Не то давно б надобно их подале сослать: в Терки, а того лучше - в Тобольский острог. Пусть бы там с самояди ясак имали!'.

Смотри-ка, его царское величество 'такую неприязнь к 'потерпевшим' питает - аж кушать не может', а это никуда не годится. Других стрелецких голов у меня сейчас нет, так что поумерь-ка злость, товарищ самодержец! Тем более, что чем дальше, тем проще мне тебя контролировать. Есть такое умное слово - симбиоз. Явление в природе, где есть ведомый и ведущий организмы, сосуществующие ко взаимной выгоде. А поскольку ты, величество, судя по историческим книжкам, самостоятельно доигрался до пальбы пеплом из пушки - то роль ведущего пусть будет у меня. В силу жизненного опыта, так сказать!

Ну что же, теперь я, по крайней мере, мог узнавать людей, с которыми сталкивался мой 'симбиот', а не спрашивать как дурак: 'Ваше имя-отчество? - Марфа Васильевна я!'... Так что будем налаживать взаимодействие с теми, кто имеется.

Приблизившись к нам, всадники спешились и, обнажив головы, с достоинством поклонились.

- Здрав будь, государь наш, великий князь, царь Всея Руси, на многие лета! Слыхали мы ныне сполох на Москве, ан пожара-то и нету, и вестника с твоего, государь, подворья не дождались! Не чаяли тебя тут узреть. Поздорову ли прибыл?

Стрельцы нахлобучили шапки и уставились на меня с видом почтительным, но вовсе не раболепным. На колени, по крайней мере, не падали, а то я уж думал, что это здесь повсеместная традиция. Хотя понятно: стрелецкий голова - должность солидная, по советским меркам - полковник, если не генерал-майор. Своё достоинство блюдут.

- И вам здравствовать, Кирилл... - в мозгу всплыло: 'Григорьев сын' - ...Григорьевич да Епифан Сергеевич! Слава Богу, Здоров я, и вам того желаю.

Тоже спрыгнул с коня: как-то неудобно беседовать, глядя на людей сверху вниз. Стрелецкие командиры при виде этого снова отвесили поклоны, как-то сразу растерявшись. Видимо, не в обычае Дмитрия было снисходить к людям такого ранга. Не бояре, чай, не воеводы...

- Прибыл я по делу, зная, о верности вашей присяге, отваге и воинском умении. Сегодня Василий Шуйский с иными изменниками ворвался в Кремль, чтобы, убив меня, самому сесть на престол. - На лицах стрелецких командиров промелькнула череда эмоций от растерянности до гнева. Хотя нет: Кирилл Огарёв, похоже, на заговорщиков вовсе не зол. Скорее, его мимика больше соответствует выражению 'этого следовало ожидать рано или поздно'. Похоже, личная неприязнь у них с царём взаимная... Учтём. А вот Сергеев - тот более открыт и событиями явно недоволен. - Однако, благодарение Господу, - моя рука при этих словах размашисто сотворила крестное знамение, хотя сам я креститься не собирался. Рефлекс, выработанный этим моим новым телом или это так 'симбиот' реагирует? - и этим славным воинам - указал на свой отряд, - мне удалось уйти с боями.

Окружающие тоже принялись креститься, один из стрельцов - тот, что с луком вместо пищали - тихонько, как ему казалось, забубнил молитву.

- Хотя изменники и грозили стрельцам, если те не выдадут меня на расправу, разорить Стрелецкую слободу и повырезать стрелецкие семейства, и жён, и детей малых, но десятник Евстафий Никитин Зернин со своими людьми, верные присяге своему государю, бой приняли и отразили врагов. За то Зернин пожалован мною в сотники, а все люди его отныне в охране моей избранной, а сами они и потомство их от всех поборов освобождены на вечные времена. Впрочем, об этом они сами и сами поведают, коль спросите. За Богом молитва, а за царём служба - никогда не пропадают.

Изменники шайками по Москве бродят, убивают иноземцев и тех русских, кто за твёрдый порядок стоит, семейства их уничтожают, дома грабят. Словом, ведут себя как враги не одного царя, но и всей Руси нашей. На пути сюда мы с такими дважды дрались. Верно я говорю, стрельцы? - Обратился я к своему отряду.

- Верно, государь! Так оно и есть, как Бог свят! - Загомонили воины.

Стрелецкие головы слушали царский монолог, не прерывая: субординация у военного человека вбита на уровне инстинкта. Услышав же стрельцов, они решились на продолжение беседы. Первым, по старшинству, заговорил Огарёв, смело глядя прямо мне в глаза:

- Исполать тебе, Великий государь, что очестил ты нас, холопей твоих, '-вичем'! Великая в том нам честь! За то почествование роду моему, да за то, что снял ты немилость свою царскую за прежнюю мою службу Борису, служить тебе буду изрядно крепко и я, и дети мои! - Голова Большого приказа вновь скинул колпак и, размашисто перекрестясь на купол виднеющейся неподалёку церкви, отвесил низкий поклон, коснувшись пальцами земли. Выпрямившись, он продолжил - Стрельцов твоих у меня под началом ныне четыре сотни да двунадесять. Да коней у них семь, да маштаков семь десятков, да кобыл две дюжины. Сам ведаешь, государь, какова лошажья убыль была о прошлом годе, как Борис супротив тебя ратился, да до того в голодуху тоже урон был велик. Огненного бою довольно, рушницы, почитай, у трёх сотен есть. Да вот огненного зелья да свинцу через твоё, Великий государь, нелюбье, дьяки на мой приказ в сем году не отпускали. Так что великой пальбы нам учинять немочно. Одначе, поелику род Шуйских стола царского недостоин, мы руку твою держать будем, ибо радением своим о люде русском ты, государь, поколебал наветы и хулу, кои в досюльные времена возводили на тебя борисовы людишки, дескать, расстрига ты, а не царь-Иванов сын. Да и расстригу того, Юрья, Борисова сына Нелидова-Отрепьева, многия видоки признавали, сиречь лжу не тебя возведённую, мы зрим и ей ныне отнюдь не поддаёмся. Повели, государь: верой тебе послужим!

Командир Стремянного приказа вновь поклонился, не снимая, однако, при этом шапки, и не так низко, как прежде. Надо понимать, что этикет на Руси этого времени не менее сложен, чем в Европе, и глубина поклона знающему человеку говорит больше, чем выписывание ногами кренделей разными хитрозадыми европейцами, требующих себе очередную 'Кемску волость'.

Стрелецкий голова Епифан Сергеев повторил те же манипуляции с шапкой, поклонами и благодарностями за высокую честь, оказанную ему простым обращением не как к царскому холопу, каковыми на Руси считались практически все, а с уважением, по имени-отчеству, что и Огарёв, явно стремясь перещеголять своего старшего 'коллегу' в степенности. Русский этикет суеты не любит...

- Повели, Великий государь, супротив воров ополчаться! Стрельцов твоих у меня три сотни без единого, все пеши. Однако ж огненного бою довольно: рушница у каждого, да пистоли у дюжины со двумя, своекоштные, да зелья довольно. Одначе свинцу недостаток: в сумках-то жеребейных по дюжине пуль, как указано, имеет, почитай, каждый, а вот запасцу вовсе нет. В приказной избе осьмушка с пуда осталась, а своекоштно покупать его стрельцам не на что. Поелику цесарские да аглицкие немцы его, почитай, и не везут боле на Москву, а что и продают - так не мене пяти алтын требуют, басурманское семя! Так ты, Великий государь, повели, как воров побьём, нам того свинцу отпустить пудиков с пять, ибо без оного пальбе учить немочно.

Взгляд холодных серых глаз спокойный, глядит на царя без подобострастия и приниженности. И впрямую требует награду за силовую поддержку, не стесняется. Причём не для себя лично, а для пользы дела. Толковый мужичок...

- Будет! Всё будет: и свинец, и зелье, да и милостью царской никого не обижу! А теперь - давайте-ка, ведите меня куда сами знаете: не годится на улице беседу вести!..

***

Время, время, время, время!!!

Кажется, Ленин сказал: 'Вчера было рано - завтра будет поздно, надо брать власть сегодня!'. Применительно к моей ситуации вчера московский царь был сам по себе царь, свой собственный и плохо ли, хорошо ли - а управлял одним из крупнейших государств Европы (и частично Азии), хотя и не самым развитым. А сегодня его не только чуть не убили заговорщики, но и получил в довесок к собственному разуму ещё и личность человека из невозможно далёких будущих времён, прожившего довольно долгую и, смею надеяться, нужную людям жизнь. Поздно же будет завтра, если Василий Шуйский, ныне проходящий по категории 'воры и изменники' будет объявлен царём. Снова на Руси начнётся двоецарствие, пойдёт усобица, от которой народ только-только стал приходить в себя. А от смут добра не будет...

Так что 'планёрку' по выработке тактики восстановления статус-кво в столице, которую я провёл в приказной избе у Огарёва, пришлось максимально сократить. В пять минут, конечно, уложиться не удалось, но уже через два часа стрельцы Стремянного приказа не только усиленно охраняли собственный пункт постоянной дислокации и не убитого до сих пор монарха в моём лице, но и рассыпались патрулями по два десятка по московским улицам. Кто-то ведь должен пресекать разгул распоясавшихся с благословения Шуйских бандитов! Если уж не предотвратили погромы, то необходимо хотя бы как можно скорее прекратить резню иностранцев и сторонников царя Дмитрия в столице.

Я дал это задание именно стремянным стрельцам потому, что в огарёвском приказе хотя и было туговато с пищалями и боекомплектом, зато часть бойцов имела лошадей и благодаря этому имела значительное преимущество в мобильности. Хотя, говоря откровенно, мне, как старому кавалеристу, здешние лошадки категорически не понравились. Мелковаты, вислопузы, почти все - не подкованы... Ну, да ма╓мо те, що ма╓мо, как сказала одна жовто-блакитная сволочь в 1990-е...

Кроме того, откровенно говоря, несмотря на все заверения, я не мог полностью положиться на лояльность Кирилла Огарёва царю Дмитрию. Память моего 'соседа по разуму' подсказала, что стрелецкий голова был в своё время активным сторонником Бориса Годунова и даже подписал, среди прочих, грамоту об избрании того на царство. Позднее же ездил в Речь Посполитую агитировать против объявившегося там 'царевича', обвиняя его (или правильнее сказать - меня?) в самозванстве. Почему мой 'реципиент' не сместил его с командования крупнейшей воинской частью в столице - было не совсем понятно мне, знавшему из книг и о грядущих стрелецких бунтах, и о гвардейских переворотах восемнадцатого столетия, когда цари помирали от колик серебряной вилкой или апоплексического удара табакеркой, и про то, как 'в промозглой казарме суровый и трезвый молился Волынский полк' перед тем, как выйти на питерские улицы под лозунгом 'Долой царя!'.

Похоже, молодой русский царь, пришедший к власти через гражданскую войну, оставил на прежних постах всех присягнувших ему военных и управленцев, доставшихся в наследство от династии Годуновых. Зачем? Допускаю, что с самой благой целью: не нарушать работу сложного государственного механизма 'охотой на ведьм'. Я уже знал из воспоминаний Димитрия и обмолвок покойного Петра Басманова, что те же бояре Шуйские за предыдущую попытку подготовить дворцовый переворот отделались, что называется, 'лёгким испугом'. Нехарактерно мягок самодержец для сына Ивана Четвёртого, Грозного: тот и за меньшее мог в монахи насильно постричь, затворив виновного навечно за стенами Соловков, а то и головы предателей на колья вздеть прилюдно. А Димитрий оказался слишком, как говорят по телевизору, толерантным правителем. В итоге его гуманизм привёл к большой крови в Москве. А если переворот не удастся ликвидировать в ближайшее время, с новой, небывалой силой полыхнёт Смута и кровью будет залита уже вся Россия от Пскова до Астрахани...

Сам же я решил, по заветам Чапая, 'впереди, на лихом коне' лично поучаствовать в операции по освобождению от заговорщиков московского Кремля. Пока они считают, что путч прошёл успешно и царский венец уже в их руках... Следовательно, люди Шуйских на какое-то время должны расслабиться, ослабить бдительность и дисциплину. А уж если им удалось добраться до дворцовых запасов вина... Это будет очень на руку.

Основной силой ударного отряда стали сто восемьдесят хорошо вооружённых пеших стрельцов Сергеевского приказа, которые уже были, так сказать, отмобилизованы своим командиром. Об остальных Епифан Сергеев честно заявил, дескать, 'пребывают в нетех, а где сей день бродят - того не ведаю'. Поскольку армейских казарм на Руси сроду не водилось, а стрельцы жили своим хозяйством, во внеслужебное время занимаясь для пропитания разными промыслами, включая мелкую торговлю, их отсутствие дома было не удивительно.

Кроме того, неведомо как прознав, что царь спасся из Кремля - воистину, слухи на Руси разлетаются чуть медленнее радиоволн - к Стрелецкой слободе принялись пробираться недорезанные иноземцы и казаки. Были среди приходящих и сохранившие лояльность служилые дворяне, по разным причинам не уехавшие до сих пор под Каширу, где мой предшественник в царском теле назначил общий сбор русского войска. Зачем? Да пока что не узнал: сознание 'реципиента' то появляется ненадолго, то исчезает, словно краткими вспышками фонарика высвечивая воспоминания и умения. Каждый раз - разные. Как при встрече с Вацлавом Возняковичем, когда оказалось, что я вполне понимаю и могу изъясняться по-польски. Кстати говоря, гнездиловичского пана я назначил командовать сборной хоругвью из иностранцев, которых набралось свыше трёх десятков. В основном, конечно, литвины, то есть те же русские, но подданные Княжества Литовского и поляки, но приблудилось также трое шведов, немец из Ганновера и непонятно как попавший в Москву на двести лет раньше Наполеона француз с известной каждому советскому человеку фамилией Буонасье. Почему, собственно, я и обратил на него внимание. Не галантерейщик, правда, а гравёр, тем не менее в молодости этот крепкий ещё дядька успел помаршировать с алебардой на плече по Франции в Восьмой гугенотской войне. На сей раз алебарды у француза не оказалось, однако явился он в Стрелецкую слободу в полукирасе, шляпе со стальной подкладкой и с узким мечом в лопасти перевязи. Наш человек! Хоть и иноверец.

Служилых дворян вместе с их подчинёнными - как их называли на Руси, 'боевыми холопами' оказалось полсотни, из них всего семеро конных. Вооружены они были не так единообразно, как стрельцы: было у них и несколько бердышей, пищалей и две пары пистолей, но в основном - копья, охотничьи рогатины с перекладиной у основания наконечника, чтобы в поединке с медведем зверь не добрался на вонзившего в грудь сталь добытчика, клинки наподобие сабельных на длинных древках, называемые тут совнями. Однако сабли и мечи, а главное - доспехи - были почти у всех. И не только тегиляи, к виду которых я уже привык в этом времени, но и вполне добротные панцыри из плоских колец наподобие кольчуги и кирасы вполне западноевропейского вида.

Ещё почти час ушёл на проверку людей и оружия и комплектование отрядов. Но вот толстый священник из церкви Параскевы Пятницы отслужил краткий напутственный молебен - а что вы хотите? Народ в семнадцатом веке такой, что без бога ни до порога! Я сел верхом, скомандовал: 'На конь!'. И, дождавшись, когда конники заняли места в сёдлах, а пешие воины подобрались в ожидании приказа, махнул рукой в направлении Москвы-реки:

- Пошли, с богом!

По рядам пробежало повторяемое командирами отрядов; 'Ступай!' и маленькое войско 'царя Всея Руси Дмитрия Ивановича', чьи служебные обязанности я так неожиданно для себя должен исполнять, двинулось на Кремль.


ГЛАВА 5

- Не можно сего творить, Великий государь! От веку заповедано на Руси творить всё подобно пращурам нашим. На том и уряд у нас держится таков, что крепки мы в вере аки камни порожные посередь реки, воды коей суть ереси!

В пылу спора собеседник даже возвысил голос, но, видимо, вспомнив, с кем затеял препирательство, продолжил чуть тише:

- Сам посуди, государь: коли по велению твоему учинить, так ведь придётся все книги богослужебные и даже само Писание перелицевать! А ведь речено ране: 'Единым азбучным словом вносится ересь, а православным должно умирать за едину букву 'аз'!'.

- Чего-то ты, Григорий, не то говоришь. Видать, недопонял ты меня. Никто на Священное писание или на труды отцов Церкви не покушается. Нам тут того, что в Европе было после того, как Мартин Лютер Библию с латыни перевёл, после чего католики с протестантами друг дружку резать да сжигать принялись, и даром не надо [к ERудитам: Автор в курсе, что Лютер переводил греческий, а не латинский текст священной книги христиан. Но литературный персонаж этого не знает, или просто за давностью лет чего-то напутал. Имеет право: сперва сами доживите до 95-ти, а потом мы на вас посмотрим - чего вы там вспомните!]. У нас на Руси и без того настроения ходят... всякие. Кто-то, вон, до сих пор обо мне слухи распускает, дескать, 'царь-то не настоящий, бритомордый и в польскую веру всех перекрестить желает!' - Я с усмешкой огладил пока что реденькую тёмно-русую бородку, которую принялся отпускать сразу же, как осознал, что занесло меня в ту самую 'Московию', где свободный человек мог стерпеть удар плетью от скачущего верхом боевого холопа или конного стрельца, а вот за хватание за бороду мог потребовать царского суда даже над боярином или окольничим... Теоретически. Потому что на практике бояре себе такого непотребства не позволяли. Ибо даже обычный пахарь сотворён по образу и подобию божьему и покушение на этот образ - это уже попахивает святотатством... Потому, кстати, и европейцев на Руси за полноценных людей не считали: как можно на равных относиться к тому, кто мало того, что иноверец, так ещё и морду имеет голую, что задницу? Пусть даже и с усами. 'В бороде - честь, а усы и у кошки есть' - не мной придумано.

- Нет, Григорий, богослужебные книги так по прежним образцам печатать и продолжим. Мало того: думаю я, что полезно будет открыть Патриаршую типографию, то есть Печатный двор. Пусть и Библию, и Евангелия, и прочее подобное во славу божью издаёт. - Тут я перекрестился. Вернее, рука сама привычно сотворила крестное знамение при произнесении 'славы божьей'. Мало того: пусть на бумаге срисованные образа и поучительные картинки из Святого Писания для бедного люда тысячами там печатают.

Но вот скажи мне, как человек учёный: много ли на Руси нашей грамотеев, кто, подобно тебе, три языка иноземных понимает и писать-читать на них способен?

- Не ведаю, государь. Должно, по обителям, ежели всех собрать, сотня, аль две, наберётся. Да в старых родах боярских с полсотни, остальные - разве то русскую грамоту кто одолел, а кто так и вовсе лишь титло своё поставить гож. Опять же - толмачи по приказам служат, да на порубежье в крепостях. Сколь их - сызнова ж не ведаю. Но из тех редко кто боле единого иноземного языка ведает. Иное дело - гости торговые, что с иноземцами дела ведут. Те то одно, то другое, то третье слышат, да на разум себе кладут. Понятное дело, вирш, аль псалом во славу Господню сложить, аль грамотку какому вельможе иноземному, да чтоб со всем вежеством, купчине не составить. Однако ж для того, чтоб товар чужой купить, да свой продать подороже, познаний сих им хватает.

- Вот то-то и оно! - Встав с кресла, я подошёл к распахнутому по случаю весны, окну и указал Отрепьеву на высящийся в отдалении кремлёвский Чудов монастырь. - Сам говоришь: на всю нашу землю не более полутысячи человек языками иноземными владеет. И считай половина их вон, по обителям в монашеском чине сидят, пользы государству русскому никакой не принося. Если только молитвы не считать. И с русской грамотой у нас хоть лучше, да не на много: священники - и те не все грамоту знают, из книг богослужебных куски с чужого голоса на память заучивают. Не то, что простолюдины - воеводы многие для того, чтобы царские грамоты читать, писарчука или подьячего грамотного кличут: сами не способны! А если я в той грамоте воеводе чего тайное написал? Проболтается писарчук под хмельком приятелям или бабе своей, да и конец тайне государственной! Обязательно языками растреплют, а лазутчик вражеский услышит. И выйдет та неграмотность воеводская для Руси боком. Большой кровью может обернуться, если враг наши намерения и планы заранее узнает. Не так разве?

- Так, Великий государь! - Склонился в поклоне Григорий. - Слово твоё мудро: не мыслил я допрежь о таком. Потому как от отчич и дедич тако на Руси повелось, что наука книжная зело трудна и не каждому по разуму.

За неделю, прошедшую с того памятного дня, как я очнулся в теле русского царя, широко известного в наше время как Лжедмитрий Первый, здесь же признаваемого большинством русских людей за спасшегося от смерти младшего сына царя Ивана Грозного Димитрия Иоанновича, мне довелось познакомиться со множеством людей самых разных социальных слоёв: от простых ремесленников до князей. Конечно, мой предшественник, которому в известной истории предстояло быть предательски убитым заговорщиками 17 мая 1606 года, многих из них - князей и бояр с дворянами, разумеется, а не ремесленников - знал и до того, но мне-то, явившемуся из двадцать первого столетия, даже имена их были неизвестны, за исключением нескольких, бывших, что называется, 'на слуху'.

В своё время мне довелось читать и о Василии Шуйском, и о вожде крестьянской войны Болотникове, называвшем себя 'воеводой царя Дмитрия', и о Кузьме Минине и Дмитрии Пожарском, и о Лжедмитриях, которых было, кажется, трое, если считать моего нынешнего 'реципиента' за самозванца под номером один. Разумеется, знал я и имя Гришки Отрепьева, беглого монаха, якобы выдававшего себя за спасённого царевича. Ещё в советское время, читая исторические романы, я удивлялся, как это возможно: выдавать себя за другое лицо, если живы-здоровы десятки людей, лично знающих тебя как расстригу из Чудова монастыря? Ладно бы в дикой Польше, где никому не было дела до подлинности претендента, а иезуиты стремились подчинить Россию влиянию католичества через своего ставленника. Но в Москве-то полным-полно людей, начиная от родителей и заканчивая приятелями детства, с которыми ещё в сопливом возрасте в лапту да бабки игрались! Одного, двоих, пусть десяток можно уговорить или застращать чем-то, чтобы тебя не признали. Но чтобы ВСЕХ? Нет, так не бывает. А когда стрелецкий голова Огарёв упомянул, что при походе на Москву я, то есть, конечно, не я, а якобы 'Лжедмитрий', мой предшественник, показывал народу настоящего Отрепьева, чтобы развеять пропаганду о своей с ним идентичности, я для себя решил всё же постараться познакомиться с этим историческим персонажем.

Желание это сбылось даже быстрее, чем я думал. Когда наш отряд, приблизившись к мосту через Москву-реку, был встречен выстрелами с непривычно выглядевшей без высокой шатровой крыши Свибловой башни, захваченной мятежниками, я приказал отойти, укрывшись за бревенчатыми избами. Ситуация оказалась весьма неприятной: в башне, как выяснилось, имелись пушки, а отрезок кремлёвской стены был занят пищальниками и стрелками из лука. Люди Шуйских то ли захватили также и Тайницкую башню, то ли каким-то образом заблокировали возможность для тамошнего стрелецкого караула выбраться на стены Кремля. Так что варианты переправы по мосту или перевозки бойцов мелкими группами на пароме грозили слишком большими потерями среди моих людей. Я, к сожалению, был совершенно не уверен в стойкости и боевой выучке московских стрельцов, в отличие от провинциальных, давно не участвовавших в реальных походах и чаще использовавшихся в качестве 'роты почётного караула' или столичных пожарных. Поэтому гнать их на штурм кремлёвских стен с одними пищалями и холодным оружием не рискнул.

Поэтому, следуя совету стрелецкого головы Епифана Сергеева, я решил было направить отряд к Пушкарскому двору, чтобы разжиться чем-то посерьёзнее.

Конечно, я мог бы приказать 'раскулачить' пару башен Деревянного города, изъяв оттуда на время короткоствольные 'тюфяки'. Но большого смысла это не имело: малокалиберные недопушки, намертво вмонтированные в бесколёсные колоды попросту не в состоянии пробить брешь в крепостной стене или разнести в щепки дубовые, окованные железом ворота Кремля. А учитывая факт отсутствия в их боекомплекте ядер - эти, по сути, артиллерийские дробовики заряжались исключительно жеребеем, то есть рублеными на куски металлическими прутками - пострадать от их применения при рикошете могли скорее посадские люди, нежели заговорщики.

А в Пушкарской слободе, где, как известно, живут местные 'боги войны' и мастера по изготовлению артиллерийских орудий и всего, к ним полагающемуся, вполне могло найтись несколько готовых изделий, не переданных пока что в войска.

Сердце старого сталинского миномётчика уже предвкушало, как загрохочут пушки, снося ядрами кремлёвские ворота и сгоняя мятежников с крепостных стен... Но тут в голове на мгновение потемнело, как случалось всегда при всё более слабеющих попытках 'реципиента' взять под контроль наш общий с ним мозг. И тут же внутренним взором я увидел город с высоты птичьего полёта. Прикрытые расшитыми рукавами ферязи руки царя - то есть мои нынешние руки - крепко сжимали перила открытого ветрам высокого арочного проёма, рядом угадывались две фигуры: в богатом кафтане и в чёрной рясе. Я смотрел вниз, на здания, стены и башни Кремля, лабиринты улиц Китай-города, вторую, китайгородскую стену, снова какие-то дома, заулки, церквушки, дворы... Между второй и третьей, деревянной крепостными стенами я увидел Пушкарскую слободу. Я отчего-то совершенно ясно сознавал, что это - именно она. Видимо, во мне проснулись воспоминания того дня, когда только прибывший в Москву молодой царь с кремлевской колокольни озирал лежащую у ног его столицу Русского царства. За деревянной стеной Скородома жилых дворов было уже мало, посады охватывали город узкой полосой, за которой виднелись огороды и уже желтеющие ржаные поля, ограниченные у горизонта тёмной полоской лесов.

Но вот стоящая перед глазами далеко внизу кремлёвская стена с башнями была не той, напротив которой находился наш отряд лоялистов! Да и Москвы-реки что-то не замечалось. Выходит, Пушкарская слобода расположена на противоположном краю города и пробиваться туда придётся через всю столицу. А это, по меркам семнадцатого столетия, тот ещё мегаполис! Так что посылать небольшой отряд за артиллерией рискованно: есть риск, что он напорется на превосходящие силы изменников. А что такое бои в городе - я себе хорошо представлял по собственной воинской службе. Конечно, пока нет риска напороться на пулемётную засаду или быть закиданными с чердаков 'лимонками', но и просто попасть в 'клещи' в узком переулке - радости никакой. А идти всеми силами, сметая вероятные заслоны, конечно, можно. Но время, время, время!!!

- А скажи-ка, сотник, - обратился я к свежеиспеченному командиру царских телохранителей, - вот ты со стрельцами ведь не только в Кремле караулом ходил, но и вокруг тоже, так?

- Вестимо, так, Великий государь! - Евстафий Зернин в очередной раз расцвёл улыбкой, услыхав от меня свой новый чин. И округ Кремля, и по Ките, бывалоча, доводилось, а как за ради учения ратного пальбу учиняли, так и вовсе за Скородом выходили, того для, дабы люду православному ненароком какой охулки не учинить.

- Тогда напомни, сотник: нет ли где поблизости от Кремля пушек покрупнее? А то без них неладно, а к Пушкарскому двору путь долгий...

- Про пушки не знаю, а пищали есть, как не быть, государь. На Ките по башням с давних времён поставлены. Однако ж, погоди! Не вели казнить холопа своего, Великий государь, что запамятовал, ибо на всё воля Господа нашего! Велика пушка есть, на берегу у моста стоит, всяк зрит, кто с правого берега на Торг да Пожар выходит. Рекома 'Царь', суть во имя твоего, Великий государь, старшего брата Феодора Иоанновича, при коем и лилась. Предивной работы орудие! Вот только не ведаю, есть ли при ней припас, али за кремлёвскими стенами от непогод уберегается. То, государь, дела пушкарские, а нам, стрельцам, того ведать и ни к чему вовсе.

М-да... Пушка 'Царь', значит... Знавал я про одну Царь-пушку. В натуральном виде не доводилось, правда, прикоснуться, потому как хоть и бывал в советской столице, но вот в Кремль не попадал. Это только в новой (или правильнее сказать - в древней?) моей жизни впервые ощутил себя прямо в царской опочивальне, но и тут за суетой было не до осмотра достопримечательностей. Немножечко убить хотели, однако. Зато на картинках и по телевизору это произведение искусства, для изничтожения человеков предназначенное, видывал не раз. Впечатляет!

Интересно, а Царь-колокол тут уже отлили? Вот не припомню, хоть убей, времени его создания. Плаваю слегка в исторических датах. Так, основные вехи в памяти отложились, а дальше - по хронологии туда-сюда блукаю. Вот что из Кремля в 1612-м году иноземцев выгнали - помню. За двести лет до Отечественной войны с Наполеоном. Фильм такой до войны сняли, 'Минин и Пожарский' назывался, там ещё гениальный Борис Чирков играл. А воссоединение Малороссии с Россией - это уже 1654-й, за триста один год до смерти Верховного. Эх, проживи товарищ Сталин подольше да всякую хрущёвскую сволочь на чистую воду выведи - глядишь, и не было бы у нас Перестройки-Катастройки, не развалили бы страну гниды в Беловежской Пуще! И не было бы ни войн внутри нашей земли, ни нищеты народа при сверхдоходах олигархов, ни нападения укропов на мой Донбасс... И не угодил бы в мой дом тот украинский снаряд. Всё было бы по-другому. Разве за это сражались и гибли мои сверстники, устелив костями своими просторы от западной границы до Кавказа и Волги и обратно аж до Эльбы и Дуная? А вот прочих дат на этот семнадцатый век приходящихся - даже и не упомню. Что казаки Азов у турок брали при царе Алексее, что Медный да Соляной бунты и восстание Степана Разина тогда же случались - это в голове отложилось. А вот на какие годы эти события пришлись - хоть озолотите, а не вспомню!

- Ну что же... Двинемся, пожалуй, к тому Пожару, поглядим, какой это 'Царь'...


Вот тут-то, по пути к Красной площади, именуемой в эти времена пока ещё 'Пожаром', я и познакомился с дьяком Григорием Нелидовым-Отрепьевым, тем самым 'Гришкой-Расстригой', на которого официально списали 'самозванчество Лжедмитрия'. Нет, разумеется, мой предшественник по телу царя прекрасно знавал его и до этого дня, но я-то, Дмитрий Умнов, ветеран войны и паровозный инженер на пенсии видел этого человека в первый раз! В стёганом тегиляе поверх длиннополого чёрного кафтана, отороченной беличьим мехом шапке из дорогого ярко-алого сукна с пристёгнутым к нему на европейский манер серебряным пером-брошью и вооружённый небольшой секиркой на метровом ухватистом топорище, с всклокоченной реденькой бородёнкой, он был испуганно-радостно возбуждён.

Отрепьев стоял у широких ворот солидного подворья на Варварке, за тыном которого виднелись богатые трёхэтажные палаты. Стоял, что характерно, не один, а с отрядом в дюжину бойцов под предводительством дородного верхового боярина в доспешном панцыре из плоских железных колец, украшенном восточной вязью островерхом шлеме с кольчужной сеткой-назатыльником, возможно, помнящем ещё взятие Казани, если не Куликовскую битву. Скакун под ним заметно отличался от низкорослых и косматых лошадок конных стрельцов Стремянного приказа: высокий, рыжий, покрытый расшитым золотым узорочьем зелёной попоной но всем видом заявлял о своём импортном происхождении, будто 'роллс-ройс' на фоне 'ушастых запорожцев'. Поскольку улицы в Москве семнадцатого столетия особой шириной не отличались, этой небольшой толпы хватило, чтобы перегородить проход начисто. Но вот возвести баррикады или перекопать всё траншеями, они не догадались. Или, может, тут ещё этого не принято?

Завидев нас, бойцы маленького отряда сперва забеспокоились, принялись кто раздувать ружейные фитили, кто поухватистее брать на изготовку длинные копья с узкими гранёными наконечниками... Их предводитель даже привстал в стременах, присматриваясь к нам, картинно приложив ладонь козырьком ко лбу, отдалённо напоминая фигуру Ильи Муромца с картины 'Три богатыря'. Впрочем, былинный защитник Земли Русской, надо признать, смотрелся на холсте гораздо внушительнее.

Тем временем десяток стрельцов, шедший передовым охранением в пятидесяти-шестидесяти шагах - в условиях городской застройки выдвигать авангард дальше не было смысла - остановился и их командир зычно заорал приказ встречным обозначить себя и следовать изъявить покорность 'природному нашему Государю, царю и великому князю Димитрию Иоанновичу'. Палить без разбора во всех вооружённых я запретил ещё до того, как мы выступили из Стрелецкой слободы. В конце концов, мы не во вражеской столице, а отличить приспешников Шуйских от лоялистов по внешнему виду невозможно: одежда и вооружение у всех одинаковы, говорят и те и другие по-нашему... Так что риск ударить по вероятным союзникам слишком велик.

Приглядевшись, боярин что-то скомандовал своим людям и те расступились. Всадник в богатырском доспехе неспешной рысью направил скакуна в нашу сторону. Ненадолго задержавшись возле бойцов авангарда, он, горделиво подбоченившись, бросил пару фраз и стрельцы освободили проезд. Не доезжая дюжины шагов, боярин ловко, несмотря на комплекцию, спешился и, оставив коня подбежавшему бойцу, подошёл к нам. Отчего-то мой 'реципиент ничего толком не сей раз подсказывать не стал, хотя я внутренне ощущал, что этот человек и царь неоднократно встречались, хотя и Димитрий и не испытывал особо сильных чувств. В голове странно крутилось словечко 'каша', но ассоциаций с пищей мужчина, разумеется, не имел.

- Здрав будь, Великий государь, царь наш надёжа Димитрий Иоаннович! - Громко, но невнятно обратился он ко мне после степенного поклона. - Вельми рад я зреть тя в доброздравии! Ибо слух чёрный по Москве идёт, будто воровским обычаем тя поимали да живота лишили изменщики некие, да во Кремле без мала тыщу людишек твоих убили, из них многих смертию. Ан зрю ныне тя вживе и со войском. Сталбыть, тя Бог любит, коль вдругорядь милость Свою проявил, чудесно спасши семя государя Иоанна свет Васильевича!

Звучало это обращение далеко не так чётко и внятно: боярину явно стоило бы в детстве посещать логопеда, поскольку примерно треть сказанного я на слух воспринять не мог, улавливая только контекст. Я, кажется, начал догадываться, что словечко 'Каша' было, скорее всего, прозвищем этого человека, поскольку говорил он так, будто рот его был набит той самой кашей, причём горячей, свежесваренной, что и проглотить невозможно, и выплюнуть жалко.

Не беря во внимание дефект своей речи, вельможа тем временем продолжал:

- А поелику я, государь, твоею милостью извечно обласкан и в Правительствующий Сенат введён, то собрал ныне челяднинов своих и челом тебе бью: прими, Димитрий Иоаннович, под свою царску руку, да позволь оружной силою супротив воров послужить! Дабы не клал никто охулки на романовский род, что мы-де целованье крестное отринули.

Боярин вновь поклонился, на сей раз заметно ниже, и выпрямился, пытливо вглядываясь в моё лицо. Глаза его бегали, а полускрытые густой бородой и усами черты лица выражали что угодно, но не искренность и уж тем более - не преданность своему царю. Не удивительно: Сенат, надо понимать, - это верховный властный орган. Прожжённые политиканы. А искренний политикан либо долго не живёт, либо сам становится изгоем в этой среде. Вот и сейчас: по 'правилам игры' я должен сделать вид, что поверил его заверениям, а этот... Романов-'Каша'... - притвориться, что верит в царскую наивность. Кстати говоря, фамилия уж больно знаменитая: именно Романовы после Смуты сумели протолкнуть на русский престол малолетнего Михаила и на три столетия стали царствующей династией. Впрочем, в последнем из императоров собственно романовской крови оставалась пара капель: были Романовы, стали - Голштейн-Готторпы. Это я ещё помню из истории. Ну, передо мной-то явно не Михаил: тот, небось, ещё в салочки с детворой играется. А кто? Фёдор, отец его? Нет, тот, насколько я понимаю, на данный исторический момент уже не Фёдор, а патриарх Филарет... Или ещё не патриарх? Но точно в монашеском состоянии: постриг он принял ещё при Борисе Годунове, я точно помню. Какая-то там была нехорошая история.

Так что передо мной сейчас стоит какой-то другой Романов. Видимо, родственник. Дядя того самого Михаила или какой ни есть двоюродный... Был у него дядя? По идее - вполне мог иметься: рожали в эти времена много, вот только выживали не все дети. Так что будем считать пока что так и не особо доверять боярину: может, человек он и не самый худший, не знаю, но уж больно мутная у него семейка... Тем более, что ещё пять минут назад он явно и не думал, что царь Дмитрий жив-здоров, да ещё и имеет в своём распоряжении значительную вооружённую силу. Зачем же тогда он вооружил своих людей и вывел на улицу? Явно не для того, чтобы, как те стрельцы из комедии Гайдая, прийти в Кремль, 'радуясь и царя спасённого видеть желая'. А для чего? То ли отогнать нежелательных людишек от городской своей усадьбы, то ли самим пойти поучаствовать в резне иностранцев и моих сторонников, попутно пограбив от души? Неизвестно. Но лишь только углядев стрельцов с государем во главе, явно замотивированных на восстановление в столице порядка, господин Романов-Как-Его-Там явно сообразил, как дед Ничипор из советской комедии, что 'власть больше не меняется' и кинулся рассыпаться в уверениях преданности. Оно и понятно: такие типы всегда стремятся оказаться на стороне сильного, не заботясь о том, на чьей стороне справедливость.

Ну что же, мы сейчас не в том положении, чтобы разбрасываться даже такими союзниками. Сделаю вид, что принял всё за чистую монету.

- И тебе, боярин, - я чуть было не произнёс 'боярин Каша', но вовремя удержался, - здравствовать многие лета! Радение твоё о пользе государевой и верность всем известны, и заслуживают награды. Мы сейчас движемся к Кремлю, чтобы выбить оттуда изменников. Ступай с нами. Людей своих поставь рядом с иноземной хоругвью, поскольку вижу я, что рушниц у них немного и потому в перестрелке они стрельцам уступят.

- Невместно мне, государь, с немчинами обочь стоять! Роду моему то в умаленье, ибо пращуры мои князьям московским служили исстари, ещё при Симеоне Иоанновиче на Русь пришедши!

- Служить Руси на любом месте почётно, что предки твои не раз доказали! Не было такого никогда, чтобы Романовы воле царей русских перечили и вред непокорством причиняли. Ты ли первым стать желаешь? Ставлю я тебя, боярин, туда потому, что нет у меня ни на кого такой надежды, как на тебя: не ровён час изменники на нас ударят, так иноземцы могут и не устоять. Мало им веры, сам знаешь. А тут как раз ты со своими людьми и станешь стеной! Сам посуди: кому, кроме тебя, я такое доверить могу?..

...Вот так, практически случайно, мне в этой моей новой жизни повстречался Иван Никитич Романов-Юрьев, по прозвищу 'Каша', пронырливый, но при этом лично смелый вельможа, а по совместительству - действительно, младший брат ростовского митрополита Филарета, в миру Фёдора Романова, чьи потомки в моей истории правили Россией три века. Нельзя сказать, что Каша вызывал какую-то симпатию, как человек: да и мне, воспитанному в семье крестьянина-большевика с Гражданской войны, откровенно говоря, вообще все здешние бояре, окольничьи, стольники и просто дворяне были интуитивно неприятны. Конечно, можно сказать, что 'не они плохие, а жизнь такая', а сами они люди почтенные, богобоязненные, хорошие и чадолюбивые, но факт остаётся фактом: они были самыми натуральными эксплуататорами, сидящими на шее своих мужиков. А 'хороший человек' - это ещё не критерий: Гитлер вон тоже детей любил и овчарок... Своих, немецких. А наших детей по его приказу 'юнкерсы' крошили бомбами и пулемётами...

Нам с Кашей судьба улыбнулась одновременно, когда в тот раз у романовской усадьбы на Варварке он, следуя своим потаённым мыслям, открыто встал на сторону ставшего жертвой заговора государя, в чьём молодом теле оказался мой разум довольно пожившего и много повидавшего - да, скажем прямо: старика. Притом сделал он это первым и на тот момент единственным из бояр - членов Правительствующего Сената, как мой 'реципиент' на западный манер переименовал боярскую Думу. Остальные, хотя и не перебежали открыто на сторону Шуйских, массово поприкидывались ветошью. Позже почти все они объясняли своё 'пребывание в нетях' хворями своими или членов семейств. Прямо-таки эпидемия по боярству прошла, хорошо хоть не смертельная. На самом же деле они прекрасно знали, что я понимаю, отчего господа сенаторы сидели серыми мышками под веником: проявляя нейтралитет, они ожидали, кто одержит верх в противостоянии. Господа сенаторы вполне разумно решили, что кто бы ни победил, им лично ничего сверхординарного не грозит, по крайней мере на первых порах: что новому, что прежнему царю рулить страной без поддержки высшего законодательного органа будет проблематично. Вот только этим хитрованам было невдомёк, что мне-то прекрасно известно, к каким бедам приводит государства самоуправство бояр, магнатов, олигархов - как ни зови эту воронью породу, а если не висит над их головой ослоп Ивана Грозного или дубинка Петра, если не перехватывает их дыхание дым от сталинской трубки - пальцем о палец не ударят они для пользы страны и народа, а будут только судорожно рвать на части и поглощать не ими созданное национальное богатство.

Так что как только беспорядки в столице удалось подавить и жизнь вновь вошла в мирную колею, я, помозговав, назначил Ивана Романова-Юрьева верховным сенатором, говоря современным языком - премьер-министром. Косноязычный, но честолюбивый боярин был крайне доволен новым постом и служил не за страх, а за совесть. А поскольку был Каша и умён, и хитёр, то ухитрялся интриговать среди бояр и иных государевых чинов с редкой эффективностью. Ну, на то и щука, как говорится, в реке... Пока эти хитрозадые ведут подковёрную борьбу друг с дружкой, мои руки развязаны для работы.

Дьяка же Нелидова-Отрепьева определил я себе в секретари, взвалив на него, кроме приведения в принятый здесь канцелярский вид моих указов, ещё и обязанность, так сказать, 'главного обсуждателя' царских идей. Всё-таки от моего 'реципиента' сохранилось множество прежних навыков - начиная от умения говорить в соответствующем эпохе стиле, читать и писать на нескольких языках и заканчивая достаточно глубокими познаниями в военном деле семнадцатого столетия и навыками верховой езды, сабельной рубки и пальбы из пистоля и 'нарядной пищали', как здесь называют пушку (а 'пушка' тут - это, скорее, гаубица по характеристикам: я-то, как бывший артиллерист-миномётчик, теорию стрельбы ещё не позабыл). Но вот многого из известных всем здесь бытовых моментов я так и не узнал: то ли Димитрий, как долго живший за кордоном сам их не ведал, то ли просто какие-то нейроны в мозгу моего нового тела закоротило и воспоминания шли далеко не в полном объёме.

Так что Григорий терпеливо рассказывал мне и о денежной системе - на мой взгляд, излишне усложнённой, и о податях, и об административном делении Руси: страны, крупнейшей в Европе по площади, но при этом далеко не самой многолюдной и процветающей. Да мало ли о чём мы беседовали! Порой случалось, что эрудиция моего секретаря давала сбой и приходилось вызывать дьяков из соответствующих профильных приказов. Впрочем, я завёл традицию внезапных проверок 'боеготовности', с небольшой свитой периодически приезжая в приказы и государевы мастерские, или, как их здесь называли, 'дворы'. Ну, что такое визит ОЧЕНЬ большого начальства для работников, думаю, рассказывать не нужно: сами всё можете представить в подробностях. Вот после такой поездки на Печатный двор я и озадачился созданием гражданского шрифта, писаных правил грамматики выпуском учебников и, собственно, проведением в жизнь ленинского-сталинского Ликбеза на три столетия раньше Октябрьской революции.

А куда деваться? Без культурной революции - в советском её понимании, конечно, а не в маоистском - страна так и останется сырьевым придатком Запада и транзитным плацдармом между Персией и Европой. Конечно, продаваться будет не нефть-газ-лес-металлолом и редкозёмы, а пенька-меха-поташ-зерно, но сути это не меняет. Оказывается, что в крупнейшей по площади европейской стране даже собственных сукновален нет и всю одежду, кроме домотканой ряднины и овчинных полушубков ввозят из-за границы! Здешние богатеи друг перед другом кичатся, щеголяя в покрытых снаружи материей меховых шубах: дескать, вот я какой, рублей на сукна цветные да тафту узорчатую не жалею! Кстати говоря, о площади государства: выяснилось, что во всём Московском Кремле имеется только одна карта страны - в смысле, не просто одна, но и вообще в единственном экземпляре, старательно, но наивно нарисованная от руки. Вычерчивал её, как говорят, собственноручно Фёдор Борисович Годунов, мой предшественник на русском престоле. Впрочем, на тот момент он пребывал ещё в статусе царевича. По сведениям дьяка Григория, в каком-то из московских приказов существовал и некий 'Большой Чертёж', составленный и описанный ещё при Иване Грозном, но вот где этот картографический документ хранится - хрен-растение его знает! Надобно искать и копировать. Это, конечно, паллиатив 'на бескартие': если по уму, то нужно создавать картографическую службу и рассылать по стране землемеров и рудознатцев-геологов... Но опять же: где их столько набрать? Так что без повышения образовательного уровня - и ни туды, и ни сюды...


- И вот, что я тебе скажу, Григорий Богданович: знаю я, что человек ты верный и раньше времени от тебя задумка моя по чужим ушам не пойдёт... - На самом деле я сильно подозревал, что насчёт кого прочего навряд ли, но вот Каша услышит эту новость не далее, чем завтра к обеду, но то как раз не беда: с Иваном Никитичем мне так и так пришлось бы на эту тему общаться. Его лично мой план совершенно не стеснял, что же до остального состава Сената, то, если не считать патриарха Игнатия, все остальные бояре-сенаторы глядели на Романова волками и с ними-то он вряд ли стал бы делиться мыслями о прогрессе в образовательной системе. - Решил я на Руси создать учебное заведение, по образцу университетов, процветающих в Европе: уж больно мне люди нужны образованные. Ты, конечно, при мне как правая рука и помощник в делах - польстил я дьяку, - но и руке человеческой невозможно разом во многих местах очутиться и много действий выполнять. Так что наберём в новое училище юношей потолковее, основам грамоты и счёта уже обученных и пусть постигают важные для государства науки: географию, то есть землеописание, геологию - науку о том, что Господь в землю для пользы людской скрыл до поры, физику, химию, инженерное дело: что нужно мастерить да как это способнее сделать. Это ложку каждый мужик себе вырезать способен из деревяшки, или лапти сплести, а чтоб ту же пушку из самых простых отлить - мастеру уже много лет учиться нужно. А есть такая штука, паровоз называется, - так их не только у нас в стране или у ляхов - в Англии и то ни одного нету пока что. А ведь машина полезнейшая: такой паровоз может целый поезд товаров за собой везти много дней и ночей напролёт, только воду в него наливай, будто в котелок, да дрова или уголь в топку - в печку, в смысле, паровозную - не забывай подбрасывать. Или войска целый полк за день перевезёт, да так, что ни бойцы не устанут, ни кони из сил не выбьются. Вот чтоб его построить - мне тоже людей обучить надобно.

- Чудны дела Господни, ничто же без Воли Его не вершится, Великий Государь! Поелику ты в странствиях иноземных многие науки превзошел, то несть сомнений в речах твоих. Однако ж негли не лепы для Святой Руси те юниверситетусы. Аще сия новина возведётся, так юнот сколь ни есть, сыскать можно, а вот учить их кому повелишь? Не слыхал я о том, чтоб на Руси розмыслы, сведомые в тех науках, что ты, Государь рёк, живали. А коль иноземцев звать, так выйдет един грех неотмолимый. Как почнут папежники блядословить о латынской прелести, так как бы не сыскались средь юнотов таковы, кто духом дрогнет, да в папску ересь перейдёт, православие отринув. Беда то будет и Руси, и всему люду православному, и тебе, Государь-батюшка.

Вот так-то вот, Дмитрий Иваныч Умнов, так, товарищ инженер-пенсионер: говори, да не заговаривайся. Тут на то, что в моё время: здесь к вопросам веры относятся серьёзно. Шаг вправо, шаг влево - и всё! Ересей и царям не прощают: до Алексея Михайловича с Никоном, ввёдших греко-униатские реформы ещё далеко, а меня - в смысле, царя Димитрия - совсем недавно норовили свергнуть путём смертоубивания, а для предания легитимного вида путчу активно распускали сплетни о нестойкости в православии...

- Учителей из-за границы, возможно, и придётся приглашать, тут ты, Григорий Богданович, не ошибаешься. Хотя, если хорошо поискать, то и у нас умные головы сыщутся. Чем мы хуже латинян? А вот насчёт ересей и прочего такого - ты не прав. Раз народ у нас православный, правильный - то и храм на территории училища должен быть, и достойное духовное окормление. Да и уроки закона Божьего введём обязательно: патриарх Игнатий ради нужного дела священника выделит потолковее. А назвать я всё это думаю Училищем во имя Кирилла и Мефодия, святых славянских вероучителей. Неужели ж они его без своего покровительства оставят?

- Святые? Да ни за что, Государь! Завсегда перед Всевышним в заступу станут, по молитвам святых отцев наших. - Дьяк размашисто перекрестился, демонстрируя свою уверенность в действенности помощи вероучителей славянских.

- Вот и я так же мыслю. И ещё одно дело хочу начать и богоугодное, и Руси полезное. Желаю я со всей земли набрать сирот, тех, кто ходит, да милостыньку Христа ради просит, а также младших сыновей из семейств служилых воинских людей, кого родные на это благословят, в особые поселения. И завести там военное училище во имя архистратига Михаила, воеводы небесного воинства. Нехватка у нас толковых младших командиров, пушкарей да сапёров, а военных лекарей, считай, и вовсе нет, от того многие раненые помирают или калеками остаются. Вот пускай юноши с младых лет этому учатся, да не по старым прадедовским обычаям, а по новым военным порядкам, чтобы малой кровью победы одерживать. Всяко лучше десятником, к примеру, стать, чем от голодухи с ножиком на большую дорогу тёмной ночкой выходить.

Похоже, сегодня в Отрепьева вселился дух противоречия:

- Прости, Государь, за слово дерзкое, да только виданное ли дело покон, что с дедич, щуров да пращуров ведётся, рушить? - Дьяк низко, в пояс, поклонился, коснувшись пальцами досок пола. - От веку на Руси того не бывало, чтобы в начальных воинских людях младени бывали, а не мужи смысленные добрых родов. Да и в иных землях того отнюдь не водится. Науки же воинские испокон от батюшки к сыновьям в каждом роду особливо передаются, ибо от Господа заповедано человецам учити чад своих, дабы те честь да место рода своего довеку крепко держали. От того-то из веку в век воеводы от воеводского корня, ратники от ратников, стрельцы от стрельцов, пушкари от пушкарей ведутся: на том мир стоит! А коль побродяжек безродных премудрости воинской учити повелишь, тем все добрые рода древлие принизятся, да и ратным людям через то - поношение. Ибо ныне, как и при дедах наших, дабы в урядное начальство над сотоварищами своими выйти, стрельцу да ратнику великую отвагу в сече явити потребно и кровью своею сей чин омыть. А ежели бывым побирушкам урядничье достоинство присваивать - в том великая обида людишкам твоим верным будет, Государь!

Образованнейший по нынешним временам человек Отрепьев, светлая голова, а вот поди ж ты: чуть речь сословных предрассудков коснулась - эвон, как встрепенулся! С самим царём в пререкания вступить не побоялся. Впрочем, он того царя не первый день знает: видал и на троне, в Шапке Мономаха, но видал и в загоне, когда Димитрий не Государем Всея Руси, а простым изгнанником по городам и сёлам ходил, а после - с разбойной казацкой вольницей на Москву на 'царя-ирода' поход начинал... Такие вот 'свидетели начала славных дел' при любой власти считают, что они немножечко равнее среди прочих равных. Порой так и случается: вспомнить Алексашку Меншикова при Петре или Ворошилова с Молотовым, до самой смерти Вождя по-человечески друживших со Сталиным. А бывает и наоборот, когда длинные языки и непомерные амбиции приводят к печальным последствиям. Те же Адашев и Курбский при Иоанне Четвёртом, или Никон-Патриарх при Алексее Тишайшем уж на какую высоту вознеслись! И с той высоты в прах рухнули - и не поднялись вновь.

Но Отрепьев мне нужен: не сто рук у царя и не десять голов, чтобы всё задуманное для страны в одиночку совершить, вытянув народ поближе к счастью и достатку. Велика земля наша, но скудна народом, а богатства её до поры от людей скрыты. Не то, что золото или серебро для чеканки денег - простую медь и сталь из-за границы завозить приходится, платя притом не втридорога даже, а вдесятеро против справедливых цен! Богатейшие залежи руд пропадают в неизвестности на порубежных землях под Курском и на Урале, а каменный уголь - и вовсе в Диком Поле, где вовсю хозяйничают служащие Турции крымчаки. Как в таких условиях прикажете создавать хоть какую-то промышленность в государстве? А без промышленности, хотя бы на уровне мануфактур, и без того отстающая от осчастливленной благодатным климатом Европы Россия будет вынуждена всё дальше и дальше отступать в своём развитии. И только через три столетия, через миллионы смертей, десятки миллионов переломанных судеб в результате сперва александровского, а затем - сталинского, большевистского рывков на крайнем напряжении сил страна сможет обрести второе дыхание и встать в ряду держав, творящих глобальную историю. Это к хорошему привыкаешь быстро и правнуки мои принимают как должное большие светлые города, сотни машин на улицах, белый хлеб в каждом магазине, текущую из крана воду и тёплый туалет с удобным унитазом. А вот я, родившийся вскоре после Гражданской, ещё помню, каким чудом стали для моих земляков проведение электричества в крестьянские избы и тарелка радиорепродуктора на площади рядом с Советом, помню деда моего, научившегося писать свою фамилию уже стариком, при Советской власти, поскольку при старом режиме грамоте выучиться так и не смог: чтоб ходить в церковно-приходскую школу за десяток вёрст по зиме нужна была верхняя одежда, а на шестерых детей в избе приходился один армяк, перешитый из прадедовской шинели. И так по всей стране было. Помните, небось, из некрасовских мужичков-правдоискателей:

'Подтянутой губернии,

Уезда Терпигорева,

Пустопорожней волости,

Из смежных деревень:

Заплатова, Дырявина,

Разутова, Знобишина,

Горелова, Неелова

Неурожайка тож...'

Вот чтобы Терпигоревских уездов на Руси не стало, отец мой в своё время и пошёл в Красную Армию, и в траншеях, а не в тёплых кабинетах, честно заслужил свою большевистскую эркаповскую книжечку. Потому что дрался он, и товарищи его, за то, чтобы дети и внуки-правнуки жили лучше, чем довелось им при проклятом царизме.

Скажете - не так всё вышло, как они хотели? Зря кровь проливали? А зажгите-ка в комнате свет. Горят лампочки? Горят. А батька мой рос при лучине...

- Ты, Григорий Богданович, хоть от сердца говоришь, а всё не по уму. Родовитых людей государевых никто их мест лишать не станет. Люди храбрые, верные да умные царству Русскому во все времена нужны будут. Но сам посуди: воевод немного нам требуется, а вот десятников - не одна тысяча. И готовить их надо заранее, чтобы в случае чего было, кем убыль заменить. Кроме того, сам понимаешь, не дворянское дело увечным руки-ноги пилить, брюха больные лечить или, к примеру, рожениц выхаживать. А сапёрное дело или пушечное литьё - и подавно. На то простолюдины есть.

Я на секунду умолк и хотел уже было продолжить, как дьяк вклинился в возникшую паузу:

- Прости, Государь, неразумие холопа твоего, но поведай: что то за дело сапёрное? Другой раз уж речёшь, а я и в ум не возьму, как то уразуметь?

Да, этот эрудит недоделанный и по дороге на тот свет будет норовить у святого Петра все ключи пересчитать, или чертей замучит вопросами, до скольки градусов у них котлы со смолой нагреваются, а до скольки - сковороды с маслом...

- На разумный вопрос отчего б и не ответить? Слово это иноземное, из французского языка. Сапой там канаву в земле кличут, в которой воины укрываются, когда к вражьей крепости на приступ идти хотят. Враги со стен палят их пушек, либо пищалей - но попасть им в цель сложно. Благодаря той придумке много жизней христианских сберечь удаётся. Вот сапёры те канавы и копают, укрепления различные возводят, фугасы под стены подтаскивают и взрывают, чтобы те обрушились и много чего иного полезного делают.

- Мудрёные слова говоришь, Государь Димитрий Иоаннович, да только в нашей земле тем сапёрным делом от веку розмыслы промышляют. Вспомнить, наприклад, как при батюшке твоём те розмыслы русские в стене Казань-города пролом растворили, дабы ратям на приступ идти способнее стало. Канав, правду сказать, у нас для осадного сиденья вроде бы доси не рыли, но тут уж воля твоя, Государь: како повелишь, тако людишки и исполнят, ибо посошные мужики все ямы копать обвыкшие. Так и выходит, что которое дело иноземцы удумают, ан на Руси то испокон ведётся, да токмо Божьим соизволением по-людски всё кличется, а не лаем немчинским.

- Ну, пускай будут розмыслы, не в том суть. Но только ты мне, Григорий, к завтрашнему утру всё одно напиши вчерне указ о тех самых училищах. Погляжу, исправлю, где нужно - и пусть бояре из Сената приговорят. А после - пять дней тебе на то, чтобы в моих деревнях места для Кирилло-Мефодьевского и Михайловского военного училищ подобрать. Смотри, чтоб поблизости они были, не далее десяти вёрст от Москвы. Самолично ездить стану, смотреть, как учёба идти будет.

- Слушаю, Великий Государь! - Нелидов-Отрепьев покорно склонился. Секретарь уже успел прекрасно изучить мои повадки и по тону улавливал, до каких пор можно прекословить, а когда следует остановиться.

- И вот ещё... Вели сыскать в людской половине Стёпку, пушкарёва сына, который в скоморошьей ватаге прежде ходил. Услугу его я обещал не забыть, негоже царским словом разбрасываться. Парнишка толковый, думаю, нечего ему на задворках крутиться. Так пусть же теперь тот Стёпка в училище Михаила Архангела воинские науки постигает. России умные да верные нужны.

***

Вот вы меня, может, спросите, что это за Стёпка такой, что умудрился какую-то услугу оказать? Да вроде как пацан обыкновенный, как в советское время пионеры были. Ну, помните, небось, стих Твардовского о таком?

'Что ж, бой не ждет.

"Влезай сюда, дружище..."

И вот мы катим к месту вчетвером,

Стоит парнишка, мимо пули свищут, -

И только рубашонка пузырем.

Подъехали. "Вот здесь!" И с разворота

Заходим в тыл и полный газ даем,

И эту пушку заодно с расчётом

Мы вмяли в рыхлый жирный чернозём'

Вот так и у нас примерно вышло, только вот ни танка, ни танкистов, понятное дело, в нашем отряде, который готовился штурмовать Кремль, понятное дело, не было. Была Красная площадь, рядом с Лобным местом, не ограждённым пока что каменным заборчиком. Поблизости же скособочено ютилась караульная изба для личного состава. Да и вообще 'главная площадь России' выглядела сильно непривычно... Из знакомых каждому нашему современнику-соотечественнику зрительных образов в глаза бросался только Троицкий собор с пристроенной церковью Василия Блаженного, впрочем, не радующий глаз разноцветьем куполов: все его 'луковички' были покрыты посеревшей от дождей деревянной чешуёй. Поверх кремлёвской стены виднелась сплошная тесовая крыша, опирающаяся на 'ласточкины хвостики' крепостных зубцов. Такой же деревянный шатёр с фигуркой двуглавого орла на шпиле венчал вытянутый параллелепипед вдвое укороченной Спасской башни. Впрочем, как я уже знал, пока что башня вместе с воротами именуется Фроловской. Непривычно смотрелись над воротами белокаменные рельефы каких-то святых воинов с мечами и копьями: в двадцатом веке их уже точно там не было. Чуть ниже, на месте иконы, выделялась фреска с изображением Христа. Всё остальное было иным, ни разу мною не виданным. На месте Мавзолея Ленина, для посещения которого, помню, пришлось отстоять довольно немаленькую очередь, находился деревянный мост, переброшенный через крепостной ров. Некогда он, похоже, был устроен как подъёмный, но то ли механизмы за долгие годы повредились, то ли воротные сторожа разучились ими пользоваться, но мостовое полотно буквально заросло землёй... А что вы хотели? Привычной брусчатки на Красной площади пока что нет, так что в сырую погоду грязь тут небось стоит если не по колено, так по щиколотку: вот и натаскали ногами... Примерно половину и без того небольшой площади занимали деревянные лавки и рундуки Торга. Не удивительно, что тут периодически случались возгорания, за что это место надолго получило прозвание Пожар.

Вот между этих-то лавок и расположились мои бойцы после того, как с крепостной стены по ним - к счастью, безрезультатно - прозвучало несколько ружейных выстрелов. Всё ясно: затеявшие путч мятежники взяли под контроль и этот оборонительный участок, причём, похоже, захватили и Фроловскую башню: её постоянно распахнутые в дневное время ворота сейчас наглухо задраены. Вероятно, людей у них немного, иначе залп был бы намного солиднее и без жертв с нашей стороны точно бы не обошлось. Но даже и в нынешней ситуации дуриком переть на штурм Стены безо всякой предварительной подготовки - это значит почём зря класть головы поверивших мне - ну, пусть не мне, а своему, как они считают, 'природному Государю, сыну Иоанна Грозного' - людей. А сегодня в Москве и без того слишком кровавый день...

Нет, всё-таки удивляюсь я нашему народу! Тут у нас в полный рост мини-гражданская война или, если угодно, восстановление конституционного порядка образца семнадцатого столетия - а обывателям хоть бы хны! Правящего монарха чуть было не ухайдакали, в центре Москвы от войск не протолкнуться, пули свистят над головами, причём калибром с пол-кулака, и коли что - ту голову очень даже просто снесёт с плеч - а столичные обыватели попросту переквалифицировались в зевак и торчат тут же, за спинами стрельцов, как будто так и надо! Помню, случилось мне в прежней жизни оказаться в отпуске в Крыму как раз во время съёмок фильма про геройских большевистских разведчиков в белогвардейском тылу: так там тоже за оцеплением съёмочной площадки толпа 'свидетелей создания киношедевра' околачивалась, активно комментируя действия артистов и каскадёров. Но там-то если и палили из наганов - так холостыми же! А сейчас свинец летит весьма полновесный. А ну как подстрелят? Одно хорошо: зеваки местные не успели заплевать всё кругом шелухой от семечек: не завезли, видно, пока на Русь подсолнуха!

Мне кажется, большинству зрителей было, по большому счёту, всё равно, кто одержит верх: наши ли стрельцы, мятежники ли... За последние годы им слишком часто пришлось наблюдать смену царей, но люди от этого не стали жить лучше, не стало им и веселее. Скорбного умом Фёдора Иоанновича сменил Борис Годунов, чьё царствование запомнилось большинству народа только страшным голодомором, что восприняли как небесную кару за незаконное воцарение не природного Рюриковича, разгромом русской рати на Северном Кавказе, да походом к столице 'чудесно спасшегося царевича Димитрия' с войском. Краткое правление Фёдора Годунова ознаменовалось проигранной гражданской войной и переворотом с цареубийством. Про правление 'чудесно спасшегося' мне в будущем тоже доводилось слышать нехорошее: вроде бы заигрывания с католическим Западом у него (то есть у моего предшественника в этом теле) были, да и поляки с литвинами, приехавшие на царскую свадьбу, сильно безобразничали в Москве, чем дали повод Шуйским обвинить царя чуть ли не в ереси. А еретиков на Москве не любят...

Но как же, всё-таки, нам брать этот чёртов Кремль? Вышибить Спасские ворота выстрелом из Царь-пушки, не представляется возможным. Мы её от берега просто не допрём. Наделать из подручных материалов лестницы и послать стрельцов напропалую штурмовать достаточно высокую кирпичную стену с облупившейся от непогоды старой побелкой? Так потери будут такие, что как бы суровые мужики с пищалями и бердышами не решили, как в том советском фильме, дескать, 'Царь-то не настоящий' и не перемножили самодержца на нуль... А мне это тело почему-то нравится, видимо, успел привыкнуть: всё-таки теперь я не старец девяностопятилетний, а вполне себе хлопец хоть куда, хоть на личность и не красавец, но и не страшил какой: молод, здоров, и хозяйство имеется немалое: как-никак, а в самодержцы всероссийские угодить сподобился. Вот только в собственную хату не попасть: заперлись там какие-то, и не выходят...

Эх, сейчас бы сюда батарею восьмидесятидвухмиллиметровых миномётов с расчётами и полуторным бэка: живо бы посгоняли со стен мятежников, но 'чего нема, того нема', как говорил старый бандеровец из анекдота на просьбу УНСОвцев дать им 'гармату по москалям палить'. А тут даже дымзавесу ставить бесполезно: дым - он понизу только густой, чем выше, тем реже, так что даже если добегут мои стрельцы, поминутно кашляя, до подошвы стены без серьёзных потерь, то как только полезут по лестницам - стрелки Шуйских из сразу заметят и встретят огнём практически в упор. Не годится. Да и дымшашек нету. Впрочем...

Покинув свой наблюдательный пост, я принял у телохранителя поводья своего коня и, взлетев в седло - прежний владелец тела видать, тоже лошадник, как я в молодости! - в минуту доскакал до укрывающегося за лабазами вместе со своими стрельцами голову Сергеевского приказа.

Со стены раздалось несколько запоздалых выстрелов, но только одна пуля на излёте стукнула в бревенчатую стенку неподалёку. Тут же какой-то бедно одетый парнишка из зевак, доставши короткий ножик, принялся выковыривать из дерева свинцовый 'сувенир'. Мальчишки - всегда мальчишки!

- Вот что, Епифан Сергеевич, - обратился я к Сергееву, дождавшись окончания непременной 'поклонной церемонии', - помнится, говорил ты, что у твоих людей пуль не больше дюжины на каждого, а вот в порохе - увидев лёгкое недоумение в глазах стрелецкого головы, поправился - в огненном зелье недостатка нет?

- Верно, Великий государь, свинцу для пуль у нас нехватка, потому как басурмане цену ломят вовсе невместную, а откуда у стрельца лишняя полушка?..

- Ну! Довольно печалиться. Сказал же: будут и свинец, и зелье, и награды достойные за верность и храбрость.

- Благодарю, Великий государь!...

- Погоди благодарить! - Остановил я его. - Это всё не сей момент будет, а как изменников из Кремля вышибем. А пока вот что: пошли кого по Торгу, пусть сыщут большой котёл, можно медный, но лучше бы железный, а также всякого тряпья старого, соломы, сена и верёвку просмолённую. Будем выкуривать этих - я кивнул в сторону крепости - из-за стен. А то взяли обычай - в царский двор незвано залезать, как хорь в курятник!

Пара близстоящих стрельцов натянуто заулыбалась: царь-батюшка шутить изволит, видать, дела на лад идут! Но тут же, наткнувшись на взгляд своего головы, мужики сделали морды кирпичом, подтянулись и принялись предано пожирать начальство глазами.

- Слушаю, Великий государь! Всё будет исполнено в точности. - Стрелецкий голова склонил голову, не переламываясь привычно в пояснице - видимо, в боевых условиях этикет поклонов как-то отличался в сторону упрощения - и тут же обернулся к чернобородому стрелецкому командиру рангом пониже, судя по количеству витых из зелёного шнура числу застёжек на груди:

- Илейка! Слыхал, что государь повелел?

- Знамо, слыхал, Епифан Сергеевич. - Илейка выглядел старше Сергеева лет на семь, а моё нынешнее тело превосходил возрастом, похоже, более, чем вдвое, но никакой негативной реакции на пренебрежительное обращение не выказал. Похоже, принцип 'ты начальник, я - дурак' появился гораздо раньше, чем родился Пётр Третий, которому эти слова приписывали.

- Ну так и что стоишь?! Бери своих людишек и сполняй, что велено! А мы с прочими сотнями покамест здесь поприсмотрим, не ровён час воры на вылазку отчаются. Им-то теперича терять неча: легче в сече порубанным быть, нежели вздёрнутым в петле корчится. Хотя Великий государь наш нравом мягок, может, смилуется, да на колья посадит.

Сотник, как я для себя определил ранг 'озадаченного' распоряжением командира, отдал команду своим бойцам и сам, вместе с засуетившимися стрельцами, пропал среди лабиринта лавок, лабазов и навесов, раздвигая московских зевак.

- А с чего ты решил, Епифан Сергеевич, что сажание на кол может кому-то больше нравиться, чем повешение? Виселица на тот свет отправляет быстро, а на колу людям долго мучиться приходится.

- Так как же? - Стрелецкий голова уставился на меня изумлённо, будто на человека, не знающего, что мёд сладкий, а вода мокрая. - Знамо дело, на кольях воры помаются, да Господу покаются в своих прегрешениях. Господь же милостив, авось и простит душеньки грешные, допустит к себе опосля Страшного суда. А у повешенного-то, государь, душа с последним дыханием отлететь не может, ибо путь ей перекрыт. Так что выходит из мёртвого тела грешная через сральную дыру, тем ещё более поганясь. А тогда уж ей в Пекле пребывать во веки вечные...

...А дозволь узнать, Великий государь, почто повелел котёл сыскать? Аль проголодался, ества возжелал горячего? Так только скажи - с любой боярской поварни поблизу мигом мои людишки доставят, аль в обжорном ряду у торговых мужиков чего велишь, сыщут...

- Успеется. А из котла мы фугас сделаем: набьём порохом, к воротам, вон, приспособим, да и вышибем их взрывом. А чтобы изменники со стен поменьше в твоих ребят попадали, как палить начнут - подожжём солому, сено, тряпки. За дымом им выцеливать будет неудобно. Покашлять, конечно, придётся, пока стрельцы до выбитых ворот добегут, но дым не иприт, даст бог, большой беды не будет. Добегут стрельцы-то, успеют, пока этим - мотнул я головой в сторону Фроловской башни - подмога не подоспеет?

Голова промолчал немного, глядя на Кремль, и, огладив бороду, степенно подтвердил:

- Добегут, Великий государь, коль сокОлы да лествицы с собой волочь не придётся. К пищальному-то весу они у меня сыздавна привычные, а тот снаряд несть неспособно больно. А про твой фугас я слыхивал, токмо фряжские немцы оный петардом прозывают. Да вот только где ж зелья для того петарда взять? С Пушкарского двора пока доставят - уж и тьма падёт, а во тьме пищальный бой нам несподручен станет...

При этих его словах внезапно, словно бы прямо в небе, раздался басовитый звук удара тяжёлого колокола, а затем радостным перезвоном залились десятки мелких и средних колоколов сперва на колокольне Успенского собора, а потом и других кремлёвских церквей.

Что это они так возрадовались? Может, пока мы тут стоим, к Шуйским через другие ворота подмога подоспела? Так вроде в остальных башнях, откуда можно попасть внутрь Кремля, забаррикадировались стрельцы, лояльные царю Димитрию, вот только из-за того, что стены меж ними заняты мятежниками, нам туда не прорваться. Или получили почтовым голубем известие, что какое-то союзное войско подступает к Москве? Так вроде бы не действует пока голубиная почта, не то столетие... В чём же тогда дело?

- А скажи, Епифан Сергеевич: сегодня что - праздник какой-то? В честь чего трезвон такой подняли?

- Не ведаю, Великий государь причины сей. Господу единому известно, с чего звонят. Но зело мне сие подозрительно...

Ладно. Как в двадцатом веке кто-то умный написал, 'запишем в непонятное'.

Тем временем стрельцы и добровольно присоединившиеся к ним помощники из числа москвичей уже споро подтаскивали понадобившиеся 'надёже-государю' сено, тряпьё подозрительного вида и чуть ли не два десятка раздёрганных снопов соломы. Сыскались и два не слишком крупных котла, котла, причём один с массивной крышкой, и пара-тройка солидных мотков конопляных верёвок.

Сергеев принялся за активное руководство процессом инженерной подготовки атаки. В котёл высыпали имевшийся в распоряжении головы приказа бочонок чёрного пороха, но его не хватило для того, чтобы заполнить весь объём посудины. Так что пришлось недовольно бурчащим стрельцам, всем своим видом выражающим сожаление по поводу трат ценного имущества, добавлять в будущий фугас собственное 'пищальное зелье' из подвешенных на портупеях поперек груди зарядных трубочек-берендеек, искусно сработанных их дерева. Для предстоящего боя было приказано оставить только по три заряда: один - в пищали, и пару про запас. Но даже 'обездолив' собственных бойцов, заполнить котёл до краёв так и не удалось, так что пришлось применить эрзац-пыж из куска грубого войлока. Крышку приспособили сверху, рукояткой притиснув к пыжу и обвязали всю конструкцию по периметру верёвками. Для пущей герметичности щель между крышкой и котлом была обмазана смесью из перетопленного на разведённом тут же неподалёку костерке свиного жира и грязи. Уж чего-чего, а в грязи на московском Торгу, несмотря на вполне себе тёплую майскую погоду, недостатка не было. До того, чтобы замостить будущую главную площадь страны брусчаткой тут то ли ещё не додумались, то ли не посчитали нужным тратить время и средства.

Всё это происходило, напомню, под непрекращающийся перезвон колоколов кремлёвских соборов, который был привычно подхвачен и звонарями многих московских церквей. А как иначе: раз в Успенском звонят - значит, так и надобно. Однако вскоре, ещё до того, как последние соломенные снопы, которым я предназначил роль своего рода 'дымовых шашек', были замотаны влажным тряпьём и привязаны к верёвками для волочения, из-за кремлёвской стены до наших ушей донеслись звуки ружейной пальбы, колокольный перезвон смешался, а затем и вовсе прекратился. Явно там что-то происходило - но вот что?

Однако, что бы там ни было, происходящее в Кремле должно отвлечь внимание засевших на стенах мятежников. И этим стоит воспользоваться. Задачи моим командирам были ясны и они уже сами отдавали распоряжения своим людям. Мешаться было ни к чему: в конце концов лично меня штурмовать средневековые крепости, да ещё спонтанно и без поддержки артиллерии никто не учил, так что пока стоит ограничиться только внесением общей идеи. Вон, с тем же фугасом для взлома ворот неудобно получилось: я-то про себя втайне думал, что такое устройство - новое слово в здешней тактике. А оказалось, что эта 'инженерная новинка' давно тут известна под именем петарды. Как удалось уловить из распоряжений Епифана Сергеева, два десятка его стрельцов вообще вооружены какими-то 'винтовками', хотя ничего похожего на ту же трёхлинейку или даже бердан заметить не удалось. Так, пищали как пищали, только стволы чуть длиннее, калибр, похоже, чуть меньше, да и заряжают раза в четыре медленнее. Нужно будет после всей этой суеты, если всё сложится хорошо, внимательно ознакомиться с местным вооружением, равно как с тактикой и стратегией, проистекающими из уровня технического развития войск. Да и на промышленность стоит взглянуть пристрастно: уж фабричное производство здесь точно ещё не налажено. Да и сельское хозяйство, судя по здешним мелкорослым лошадкам, на которых смотреть жалко, далеко не самое продуктивное, поднимать придётся... А это дело долгое и неблагодарное.

От дальнейших размышлений меня отвлёк стрелецкий голова:

- Всё готово, великий государь! Повелишь ли на слом идти?

- Всем быть готовыми к бою. Пусть конники растащат подожженную солому под стеной. Пусть дым бунтовщикам палить мешает. А тем временем - вышибайте ворота. С Богом!

- Слушаем, государь!

Вновь раздалась переголосица команд, и несколько конных стрельцов, волоча за собой по грязи за верёвки дымящие снопы, проскакали вдоль кремлёвского рва. Со стены и из Фроловской башни вслед ним раздалось несколько выстрелов и один из всадников рухнул наземь вместе с бьющимся и дико визжащим от боли конём, но остальные, побросав солому, уже скрылись от пуль между лавками Торга.

Двое стрельцов, добровольно-принудительно назначенные в сапёры-подрывники, оставив пищали, забросили за спины бердыши и, дружно хекнув, подхватили самодельный фугас. Минуту спустя они выбрались из-под защиты построек Торга и торопливо затопали к башенным воротам. Разумеется, мятежникам со стены служивые были видны, как на ладони, а сообразить, что стрельцы несут не праздничный тортик в подарок, люди Шуйских сумели. А сообразив, тут же принялись палить вразнобой, норовя уничтожить носителей угрозы. Да, пищаль хороша для залпового огня, в плотном строю, притом желательно палить по такой же плотной группе противника. До снайперского оружия ей ещё очень далеко. Но сейчас сработал закон больших чисел: достали! Сперва рухнул на колени, выпустив котёл, один стрелец. Постояв так, схватившись за лицо руками, он стёк на землю. Второй, чернобородый, с ожесточённым упорством продолжал волочь фугас к башне. Но и его достала пуля: метрах в полутора-двух от ворот вдруг блеснуло в амбразуре подошвенного боя, рявкнуло дымом и картечью, и брюнет беззвучно упал.

Захотелось с досады ругнуться, да с загибом через три колена, и я уже открыл было рот, как вдруг непонятно откуда тот самый мальчишка в перепоясанном верёвкой коротком армячке и клокастой шапке. Сжавшись за лежащим котлом, он ухитрился стянуть с убитого (или всё-таки только раненого?) стрельца бердыш, подсунул верхний край топора и, приладив подток на своё плечо, резко выпрямился в полный рост.

Чёрт побери, закон рычага сработал! Заключённый в котёл фугас подкатился почти на метр к воротам и парнишка тут же подскочил к нему, повторив тот же фокус.

Всё замерло, только кричали что-то ругательное путчисты на стене, хотя и не стреляли в смельчака. Видимо, порастратили выстрелы на конных стрельцов, ставивших дымзавесу и на подрывников, вот и не хватило в ответственный момент заряженного ствола. Отсюда не видно, но, думаю, мятежники сейчас судорожно заряжают пищали, намереваясь подстрелить московского 'Гавроша', как только станет возможно. Однако не тут-то было! Парень уже приспособил котёл жерлом к воротине, подклинил снизу древком того же бердыша и возится с огнивом, норовя подпалить трут, а от него запальный шнур... Да кто ж его такому научил-то? Ведь с виду шантрапа-шантрапой, а соображает, не хужее иного взрослого.

- Вот что, Евстафий Никитич - обратился я негромко к командиру моих телохранителей. - Ты пригляди за тем мальцом, сбереги его. А как бой кончится - ко мне приведи. Такие толковые Руси во как нужны! Жаль будет, если по случайности сгинет.

- Исполню, государь! - Поклонился сотник.

- Ну вот и ладно. Бери с собой троих, да и ступайте. А то ведь как бой пойдёт - загинуть может, в толпе-то.

... И тут ГРОХНУЛО!!!

Отвлекшись на разговор, я не заметил ни как хлопец запалил шнур, ни как удирал подальше от петарда, зато не услышать сам взрыв было невозможно. В одно мгновение и воины, и праздные зеваки уставились на скрытые клубами дыма Фроловские ворота. Не успело ещё грязно-серое облако рассеяться, как над площадью пронеслась торопливая перекличка команд, и вот уже туда в дым, мчится дюжина конных стрельцов, а за ними стуча, как кастаньетами, пороховыми берендейками, спокойным бегом направились и пешие. Не добежав, выстроились в три шеренги и, положив пищали на упёртые в землю бердыши, изготовились к открытию огня. Это верно: вдруг противник успел подвести подкрепление и сейчас повреждённые створки распахнутся и из них, сметая спешившиеся конников, расширяющих сейчас брешь, ринется на вылазку штурмовой отряд? А вот, не слишком удачно пытаясь сохранить строй, топает хоругвь иноземцев под командой пана Возняковича. Это тоже правильно: как на стрелков, на них надежды мало, а вот внутри башни их клинки будут весьма к месту. Как шутил мой первый начальник цеха, полководец должен правильно флажки на карте порасставить, а подчинённые должны умело воевать. Так и я: 'флажки расставил', а дальше, похоже, командиры сами рады постараться. Тем более, что не манёвры, а бой, да ещё на глазах у царя. Никому оплошать неохота.

Со стен палят редко и неприцельно. Не то мятежники подрастерялись, не то сняли часть бойцов со стен для обороны Фроловской башни. Если так, то это плохо. Там может получиться 'бутылочное горлышко', простреливаемое пространство, в котором ну никак не развернуть даже небольшое подразделение и люди вынуждены будут находится под огнём скученно... Нет, Дмитрий Иваныч, хреновый из тебя полководец, не научился ты за противника продумывать. Или разучился за столько-то мирных годов. Да и если б и нет - как был ты старшиной, так и остался, хоть и орденоносным. Дали бы тебе сейчас хоть миномётный взвод - всё бы за стеной зачистил в пять минут уложившись. Да только где те миномёты, где те миномётчики...

И тут... Вы верите в чудеса?

Я вот с недавних пор верю. За стеной, возле той башни, которая в моё время называлась Сенатской, вспухло облако порохового дыма и до нас донёсся звук орудийного выстрела. Среди мятежников, ещё находившихся на этом участке, раздались крики. Кто-то выпустил из рук пищаль и она, выскользнув из амбразуры, шлёпнулась под стену с внешней стороны. Как только дым слегка снесло майским ветерком, от той же башни зазвучали размеренные пищальные залпы. Палили явно не по нашим бойцам, первые из которых, закончив курочить ворота, уже ворвались под своды Фроловской башни. Да, вовремя неведомая подмога ударила в спину мятежникам! Теперь дело пойдёт веселее!


Час спустя я, в окружении стрельцов-телохранителей, верхом въезжал под арку Фроловских ворот. У стен лежало несколько тел в европейской и русской одежде. Раненых уже сволокли внутрь Кремля, разместив во дворе какой-то большой избы казённого с распахнутыми настежь воротинами, приткнувшейся под стеной здорового строения, видом сходного с малой крепостцой, лишённой башен по углам, но сохранившей узкие окна-бойницы, забранные железными решётками. Память прежнего Димитрия подсказала: 'Кирилловское подворье'.

Там откуда-то появились четыре широкие лавки, на которых уже промывали, чем-то смазывали и бинтовали рубленые и стреляные раны наиболее 'тяжёлых'. Пара впавших в беспамятство лежал на постеленной прямо на утоптанную землю рогоже, а с полдюжины легкораненых возились у крыльца.

Я хотел было подъехать туда, но внезапно мой внимание привлёк резкий нечеловеческий визг, раздавшийся рядом, а сразу за ним - злобные вопли на французском, единственным знакомым словом в которых было 'merde!'. Вот как-то не сподобился в прошлой жизни изучить язык Золя и Дрюона, да и выполнявший до сих пор внутреннего переводчика 'реципиент', как выяснилось, тоже. Оно и понятно: русских царевичей всё больше принято обучать латыни, греческому, польскому, татарскому, да ещё немецко-австрийскому диалекту постольку-поскольку. А иную речь, вроде 'аглицкой', 'гишпанской' или, к примеру, персидской, им драгоманы перетолмачивают. А уж самозванцам и того не достаётся: добро, если имя своё писать умеют, как тот же Пугачёв или Тушинский вор.

Обернувшись на крики и звуки ударов, я увидел в ближайшем проулке спину одного из моих иноземных 'ополченцев', который злобно пинал норовящего извернуться бородатого щёголя в светло-жёлтой ферязи, чьи расшитые алой и зелёной 'листвой' рукава нелепо торчали из-под добротного юшмана. Морда франта была разбита в кровь, но память на лица не подводила меня и в девяностопятилетнем возрасте, а уж 'скинутые' семь десятков годов и четыре столетия никак её не ухудшили. Иноземец старательно метелил того самого Мишку Татищева, который нынешним утром дважды норовил меня прикончить, убив при этом сохранившего верность своему 'природному царю Димитрию' Петра Басманова. Неподалёку валялась пара двуствольных пистолей, поблескивающих на майском солнышке позолотой гравировки.

Да, вот этого путчиста-активиста упускать никак нельзя. Не Шуйский, понятно, уровень пониже, сусло пожиже... Ну, да мелкая блоха, говорят, больнее кусает.

- А ну-ка, приведи сюда того вора, - обратился я в телохранителю. И француза тоже покличь.

- Прости, Государь-батюшка, холопишку непонятливого! Не уразумел яз: кого кликнуть велишь? - Стрелец не придуривался: его лицо выдавало титанические усилия мысли - как угодить царю, не ведая, кто потребен государю.

- Иноземца, говорю, позови, который вон того гада ногами пинает! Ступай!

Отвесив ещё один глубокий поклон, телохранитель тяжко потрюхал исполнять указание.

Перу минут спустя француз с избитым Татищевым уже стояли 'пред царскими очами'. Вернее стоял, выпрямившись после поясного поклона, тот самый Буонасье, уже успевший заткнуть оба тяжёлых пистоля за кожаную перевязь и сунуть подмышку подбитую железом негнущуюся шляпу. Мятежника же стрелец уже успел скрутить по рукам мотком пищального фитиля и ткнул коленями в пыль у конских ног.

- Что ж ты, мьсье Буонасье, решил воевать сапогами, а не мечом? Зарубил бы вора - никто бы его не пожалел. Дрянь человечишко. А чтобы дворянами в самом Кремле в футбол играть - такого на Руси ещё не видано.

Старый рубака вновь склонился:

- Прости, в футовый шар я не играл, не ведаю сей забавы. Я важный дел вершил. Благодарение Богу, царь Дмитрий Иоанновитч, что дозволил он не попустить чёрный дело! Сей злодей умышлял сгубить тебя, уж и леурс пистолетес навёл. На счасть, в тот миг я нёс порцелет... как это по-русски?.. Поросён! Тут у воров на двор поросён добрый, бон парти молле де ла виан... мясо хороший. Домой нёс, Сристмас... на Рождество покормить, за твой, царь Дмитрий Иоанновитч, здоровье и во славу Бога раз-го-веть себя. И тот поросён я в сего злоденя кидал, сильно кидал, я сильный гуеррёр. Вор от того поросён упадал, пистолетес ронял. Хотел хватить, стрелить, да я, милостью Бога, сильно бил, вопрошал, почто тебя, царь, стрелить хотел. А вор не отвечали сызнов я его бил, и тут твой стрелетц приходил, кричал, дескать, царь зовёт. Я - вот он. Прими, царь Дмитрий Иоанновитч, сего злодея на свой суд и армес его.

Вновь поклонившись, француз вынул изукрашенную пистолетную пару и, рукоятями вперед, протянул мне.

Ну что ж, версия заслуживает доверия, учитывая неблаговидные поступки избитого Татищева и наличие внутри кремлёвских стен десятков подворий, как собственно царских, так и принадлежащих монастырям и некоторым родовитым боярам. Поскольку до супермаркетов-гастрономов человечество пока не додумалось, здешние хозяйства были на полном самообеспечении и с подворий порой доносилось мычание, блеяние, хрюканье, а по утрам по всему Кремлю голосили петухи. Об 'экологически чистых ароматах', витающих над центром русской столицы в жару, и упоминать, думаю, не стоит. Так что 'отжать' где-то поросёнка хозяйственный француз вполне мог, да и швырнуть добычу в стрелка - тоже. Благо, комплекцией Буонасье природа не обидела.

- Так выходит, что из-за недоделанного террориста ты остался без рождественского обеда? - я принял из рук католика пистолеты, мельком взглянув на тонкой работы колесцовые замки и украшенные псевдоантичным батальным сюжетом стволы, но прятать далеко не стал.

Бывший гравёр поклонился ещё глубже, выражая согласие и пряча при этом хитрые глаза. Подозреваю, что бедный Хрюша был не самой ценной его добычей: вон, как вздулась болтающаяся у бедра солдатская сумка. Ну да ладно: война без трофеев не бывает, да и отобрано, небось, не у бедняков. В Кремле хозяйства богатые, авось не обеднеют.

Но уже с утра придётся брать Москву в ежовые рукавицы, чтобы прекратить революционный разгул. Или, правильнее сказать, контр-революционный? Я ж сейчас, вроде как царь и легитимный самодержец. Вот и буду держать, раз по должности полагается! Бардака в стране и так у нас переизбыток.

- Ну что ж, видно, не судьба тому поросёнку быть тобою съеденным. А вот тебе, человек, повезло. Будешь сегодня при мне: за русским царём служба не пропадает.

Вот же - вроде бы и вжился в новую роль, а всё равно как-то непривычно и неуютно говорить о себе: 'царь' и понимать, что да, теперь - царь, и на плечах моих груз такой, от какого и многие с малолетства в цесаревичах воспитанные, надламывались. Вот и Димитрий - прежний, который то ли 'Лже-', то ли и взаправду чудесно спасённый последышек Грозного Государя - он тоже надломился. И не перекинь сюда из Луганска разум дряхлого деда - ещё поутру голый труп убитого самодержца валялся бы в собственной крови. Не знаю, по чьей воле, или, может, по случайному совпадению колебаний во Вселенной, но и для меня, и для русского царя это объединение пошло на пользу. А вот будет ли польза Русскому Царству, или народ низринется в пучину новых несчастий? Не знаю...

- Прими за храбрость твою и находчивость, мсье Буонасье, это оружие, - я вновь протянул пистолеты невольному царскому защитнику. - И доспех с этого мерзавца - гневный жест в сторону Титищева - также станет твоим...

Я на миг задумался и закончил навеянной читанными романами фразой:

- И сверх того, жалую шубой с царского плеча!..

- Государь! - Театральным шёпотом забасил ближайший стрелец. - Так на твоей царской особе сей миг шубы-то нет?..

- Ничего - обернулся я к бородатому педанту. - На мне нет, да в царских сундуках шуб довольно, небось не всё людишки Шуйских растащили. Выдадим.

Француз, мешая родную речь с русской, принялся рассыпаться в благодарностях за милость и превозносить до небес царскую щедрость, но я жестом остановил его и переключил внимание на неудачливого террориста:

- Ну что, Миша, рассказывай, как дошёл до жизни такой? Трижды сегодня ты меня убить норовил. Чем тебя купили: бочкой варенья да корзиной печенья? Или, может, воеводство богатое или место в Боярской Думе посулили? Так не дали бы: ни к чему Шуйскому такие: кто раз царскую кровь пролил - тот и другой раз того же захотеть может. Подтёрлись бы тобой, как лопухом, да и выкинули...

Связанный думский дворянин поднял покрытое пятнами засохшей крови лицо, на котором выражения смятения и дерзости сменяли одно другое.

- Я кому Миша, а тебе Михаил Игнатьевич! Мы, чай, Рюриковичи не голь подзаборная! Смейся, безродень, твоя теперь сила, ан помни: не долго тебе на московском-то столе сидеть. Не люб ты боярству, а на боярстве-то всё Царство и держится. Как на Москву шёл - честь да волю набольшим людям сулил, а севши крепко былых вольностей и не дал. Кто еретикам-иноземцам мирволил? Ты! Кто заместо легот пушки велел лить, да за Москвой почасту с полками огненный бой учинял, поход готовя? Ты! А от тех походов дворянам да боярству едино разорение суть, да перевод корню семейственному. Государь Василий Иоаннович, на царство ныне венчанный, первым делом повелел блажь ту отменить, а еретиков-латынцев, да лжепатриарха Игнашку, им споспешествующего, на Москве под корень извести, за-ради дедовского благолепия! Нет теперь тебе воли на Руси!

То ли храбёр террорист без меры, то ли дурак конченный... А может, то и другое. Ишь, не нравится ему без 'былых вольностей'. А небось ещё вчера помалкивал в тряпочку, исподтишка пистолеты готовя. Ну, или в честь 'государя Димитрия Первого' 'Боже, царя храни...' пел, или что там сейчас в роли госгимна исполняется. Вот не люблю таких тихушников. Не люблю... Стоп! А что он там сказал?

- А поведай-ка, что за царь Василий такой объявился? Уж не Шуйский ли?

- А хоть бы и Шуйский! - Татищев попытался фыркнул разбитым носом. - Он-то породовитее всякого самозванца будет. Третий час идёт, как митрополит Исидор его на царствие повенчал.

- Вот оно как... Мит-ро-по-лит, говоришь? А что не папа римский, или какой мулла татарский из Крыма? - Я подпустил в голос столько яда, что хватило бы на опрыскивание от вредителей полей десятка колхозов-миллионеров.

Спрыгнув с коня, я ухватил мятежника за ворот юшмана и с силой вздёрнул на ноги:

- Вы куда, суки, патриарха подевали? - И в полный голос:

- Убили, иудины дети, патриарха русского? Царя законного порешить не смогли, так на патриарха, ироды, руку подняли?!! Люди православные! - Это я уже кричал своим, искусственно нагнетая ненависть. - Сами сейчас слышали, как этот изверг сознался, как Шуйские со своими псами покушались на царя и на патриарха, чтобы Русь обезглавить, а Васька самочинно венец московского царства захватил, да тайным манером при живом государе сам на престол взгромоздился!

Стрельцы возмущённо загомонили, не отставали от них и собравшиеся поглазеть на царя горожане и воины, разными путями поотстававшие от своих подразделений. Ну да, с дисциплинкой у нас туго: прорвавшись в Кремль многие, небось, посчитали, что ухватили Жар-Птицу за хвост и расслабились. В застроенной до предела маленькой крепости закоулков столько, что затеряться при желании, а то и без него, вовсе не трудно. Всё-таки хорошо, что у мятежников серьёзной военной силы практически нет, и кроме личных боевых холопов остальное воинство сборное, что называется, с бору по сосенке. Иначе в здешнем лабиринте две-три пехотных роты нам бы такой Будапешт образца сорок пятого могли устроить, что мало бы не показалось. Говорят - везёт новичкам, а я как раз такой. Как-никак первый день царскую должность занимаю.

Продолжил играть на эмоции публики, благо, бояр поблизости незаметно, всё больше 'чёрная кость':

- Слыхали вы и то, как этот убийца меня, царя Димитрия, хаял всячески, за боярские вольности заступаясь, кричал, дескать, на боярстве всё держится, и за то, что я боярам воли не давал, они меня и порешили убить. Слыхали вы это, я вас спрашиваю?

- Слыхали, государь!

- Так!

- Оный пёс тако и брехал, все то слышали, царь-батюшка! - раздалась разноголосица.

Люди частенько в своём подсознании играют в 'испорченный телефон', додумывая для себя недосказанное. И если дать этим додумываниям своевременный толчок в нужном направлении, большинство искренне поверит, что они сами всё слышали и видели именно так, а не иначе. Немцы во время войны использовали эту психологическую черту в своей пропаганде, когда в кинохронике обснимали пару советских повреждённых танков с разных ракурсов, выводили наших пленных из лагеря, куда их собирали месяцами с разных участков фронта и проводили, опять же, постоянно перетасовывая, чтобы в объектив попадали разные лица, съёмки 'многокилометровых' колонн. Потом все эти кадры нарезались, монтировались с пылящими по русским дорогам немецкими танками и улыбчивыми панцергренадирами и, снабжённые соответствующей озвучкой, пускались в прокат. Помню, как удивлены были пленённые в сорок втором-сорок третьем гансы свежих 'призывов' тому, сколько советских бойцов и техники встречали на пути от места пленения до советских лагерей прифронтового размещения. Пропагандисты Гёббельса тогда уже создали у немцев впечатление, что Красная Армия уничтожена минимум на девяносто процентов, и нужен только толчок, чтобы Советский Союз рухнул. А оказалось, что всё вовсе не так, как им рассказывали, и по обещанным немецким зольдатам улицам Тбилиси, Баку и Москвы они если и пройдут - то лишь в качестве пленных-строителей, восстанавливая разрушенное бомбёжками и возводя новые здания, мосты и дороги.

Ну что же, воспользуемся чужими наработками, тем более, что 'реципиент' очень вовремя приоткрыл очередную порцию воспоминаний.

- А и верно: боярам я воли не давал, и давать не буду! Потому что я - государь всея Руси, всего народа Русского, а не одних лишь князей да бояр! Небось, слыхали, православные, как на десять лет сняты были подати с Путивля и иных земель и городов, что первыми выступили против боярского царя Годунова? Если кто не слыхал - так поспрошайте купцов из тех мест - всякий подтвердит! Так скажите: простым людям с тех земель лучше с того стало, или хуже?

- Лучше, государь-надёжа!

- От леготы кому ж хужее станется?

Я резко вскинул руку, заставляя смолкнуть:

- Ещё пенял мне убийца, что много, дескать, пушек лить велю, да войско утруждаю огненным учением. То тоже слышали. Верно! И войско обучаю, и пушки новые делаются. А зачем? А затем, что опять же, о простом люде забота моя. Король польский Жигимонд требует себе град Можайск и иные земли. А знаете, чего ваш царь поляку ответил? Нет? А вот чего! - Вновь вскинул я руку со старательно свёрнутым кукишем. - Не видать католикам православных земель, как собственной задницы! Не отдадим братьев единоверных еретикам! Или, может, кто иное что скажет, а то и сам в латинскую веру перекреститься готов? Отвечайте!

Ещё более увеличившаяся толпа - а как иначе, ведь живой царь с народом беседу ведёт! Небывалое дело на Москве! - всколыхнувшись, нестройно выдохнула дружное:

- Не отдадим!!!

- Верно, не отдадим! А коли ляшский король захочет силой отнять - вот тут-то те пушки и пригодятся. А кто против пушек, да воинского учения, тот, выходит, и против веры православной стоит, может, по дурости своей, а может, и попросту еретикам запродавшийся!

- У-у-у-у-у!!!... - негодовала всё разрастающаяся толпа.

- Так кто, выходит, Васька-то Шуйский, себя царём боярским называющий? Подлинно ли он православный человек или Иуда запродавшийся?

- Иу-у-уда-а-а!!!

- Православные! Ловите Иуду, да волоките ко мне! Бейте иудиных приспешников, кого сыщите! За Русь! За веру! Ступай!!!

Отшвырнув посеревшего Татищева, я привычно вскочил в седло и, выдернув из тесных ножен саблю, картинно махнул вперёд жестом молодого Наполеона. Разгорячённый народ вновь двинулся вглубь крепости...

...Стычки в Москве продолжались до раннего утра. Последних мятежников внутри Кремля повязали ещё в сумерках, но от разбойничавших на улицах города так быстро избавиться не удалось. Лишь с рассветом последние шайки, громившие дворы, где размещались приезжие иноземцы, были рассеяны и те из бандитов, кому повезло, сумели ускользнуть от пули или поруба, как называют здешнюю разновидность тюрьмы. Повеселились погромщики знатно: десятки европейских купцов и живущих издавна в Немецкой слободе на Яузе ремесленников, без различия национальности, убиты, несколько сотен самосудно избиты, подвергнуты пыткам и ограблены. Долго ещё после этих событий на царское имя шли жалобные челобитные, а подьячие Разбойного Приказа лишь изумлённо кряхтели и ерошили бороды, вписывая в 'опросные столбцы' жестокую статистику: 'А у купчины иноземного Амвроськи Келария те тати поимали тридцать тысяч червонных, самого же смертью убиша... Торгового немецкаго гостя Нафана огнем жгли и всячески примучивали, доколе тот не выдал тем татям сорок тысяч флоринов златых... Купчине Яшке Вину отсекоша главу собственным его мечом, рухлядишко же всё поимаша и людишек, с ним бывших, смертью побиша...'. Дошло даже до применения артиллерии: осадившие хоромы одного из московских дворян, где жили шестеро шляхтичей, прибывших на царскую свадьбу и пожелавших затем поступить на русскую службу, разбойники потребовали выдать их на расправу. Однако хозяин дома оказался не робкого десятка и, как водится на Руси, ответил бандитам матерно, а для доходчивости подстрелил из лука кого-то из нападавших. Дважды те пытались прорваться через двор усадебки и высокое крыльцо сеней внутрь, но в эти времена дворяне что на Руси, что в Польше, ещё не выродились в привилегированных бар, вроде описанных Салтыковым-Щедриным, и были привычны к сабле, луку и пистолям. Так что атакующих встречали весьма меткой стрельбой из нескольких стволов практически в упор, и те вновь и вновь откатывались за тын, оставляя во дворе и на ступеньках раненых и убитых подельников. Судя по всему, командовал этой бандой не банальный уголовник, а кто-то из тех 'начальных людей', кого мятежники рассылали организовывать эти беспорядки, поскольку неплохо вооружённые, вплоть до луков и пищалей, налётчики додумались приволочь из недалёкого Скородома старую пушечку, стоявшую у амбразуры подошвенного боя на случай обороны от внешнего врага. Неизвестно, где бунтовщики добыли порох к орудию и ядра, однако два выстрела по хоромам они сделать сумели, и даже раз попали, попортив столб крыльца и бревенчатую стену. Но тут из-за поворота улицы в тридцати шагах появился спешивший на звуки пальбы десяток наших стрельцов с дымящимися фитилями пищалей... Словом, пришлось разбойничкам разбегаться, бросая оружие и раненых подельников. Как потом посчитали, нападавшие потеряли два десятка убитыми и ранеными, а из защитников дома только двоих шляхтичей зацепило случайно залетевшими внутрь пулями. [к ERудитам: реальные исторические факты. Вот только в нашей истории ударивших во фланг банде стрельцов не оказалось.].

'Оттянулись' мятежники и в Кремле. По царским палатам будто прошёл ураган: перевёрнутые столы и лавки, разбитые поставцы с посудой и различными диковинками, причём большая часть того, что можно сунуть за пазуху или в мешок, растащена людьми Шуйских. На полу - рваные, залитые брагой, вином и блевотиной, парадные одеяния. То тут то там попадались голые и многократно изнасилованные девушки - дворянки из свиты царицы Марии Юрьевны и просто дворцовые челядинки. Саму дочь сандомирского воеводы Василий Шуйский своим людям трогать запретил, возможно, планируя использовать её как заложницу при переговорах. С царицы только посрывали все украшения и упрятали под замок, приставив караул из наименее пьяных боевых холопов. Вот только переговариваться с ним никто не стал: я хорошо помнил крыловскую басню о попавшем на псарню волке. Под прицелом двух десятков стрелецких пищалей люди Шуйского сами побросали оружие, сообразив, что 'фокус' с переворотом не удался, а дырки от пуль в башке не запломбируешь.

Узнав, что Фроловская башня взята и с минуты на минуту мои люди могут оказаться у дворца, свежекоронованный Шуйский-старший отчего-то решил, что сумеет укрыться от наказания под церковными сводами и бросился в Успенский собор. Там, его и отыскали, стоящего на коленях перед алтарём и истово читающего молитвы. Мешать грешнику каяться никто, разумеется, не стал. Вот только голова Кирилл Огарёв, прознав об этом, перекрыл все выходы из собора, включая и тот, который вёл из крипты, стрелецкими караулами, чтобы никто не мешал молитвам. А вокруг Шуйского встали четверо молодцов поздоровее, хоть и безоружных, - чай, не басурмане какие, чтобы в храм с саблями да бердышами врываться - но из тех, про кого говорят: 'кулаки пудовые'. Время шло, стрельцы сменялись, чтобы потрапезничать и передохнуть от молитвенного бдения, а мятежный боярин всё не останавливался. Лишь к исходу второго дня молитв Шуйский-старший повалился на пол, лишившись чувств от голода, жажды и страха, после чего был бережно поднят на руки и водворён из храма в отдельный чулан-одиночку без окон...

Дмитрия Шуйского, раненого в шею шальной пулей во время боя в Кремле, опознали и также поместили под стражу, хотя в его горнице окошко всё-таки имелось. Всех прочих пленных мятежников, которых набралось больше сотни, загнали в поруба до окончания следствия. Семьи замешанных в заговоре бояр и дворян я распорядился заключить под домашний арест, предварительно обыскав их жилища и изъяв все бумаги до богослужебных книг включительно, оружие, деньги и ценности - чтобы не возникло желания бежать. Это бедняку-работяге терять нечего: накрутил онучи, затянул поясок, да пошёл волю искать на Дон или в Сибирь. Руки-ноги есть, голова на месте - на хлебушек завсегда добудет. А богатеи эмигрировать без денег не привычные. Да и кому они без них нужны?

Сразу после мятежа Москву и окрестности поразило странное природное явление. Около полуночи резко похолодало, и, невзирая на то, что на дворе стоял май, по-старорусски 'травень', сильный мороз продержался восемь суток подряд. Иней покрыл и поля ржи, и деревья, и траву на лугах. Православный люд кинулся в храмы, искренне считая, что это бедствие послано с небес в наказание за попытку убить природного государя, а также многочисленные убийства, насилия и грабежи, совершённые в тот памятный день. Патриарх Игнатий, освобождённый из-под домашнего ареста, куда он попал за отказ венчать на царство князя Василия, самолично возглавлял крестные ходы вокруг всего города, во время которых народ молил Всевышнего о милосердии к неразумным рабам его. Я от участия в шествиях деликатно уклонился, сосредоточившись на менее божественных вещах. По моему приказу часть полей была усыпана прошлогодним сеном, соломой и конфискованными у посадских плотников опилками и стружкой, вдоль полевых межей дымили костры... Конечно, я понимал, что польза от этого будет не велика, но в глубине души я оставался крестьянским пареньком с Тульщины, перенёсшим в своё время и несытые довоенные годы, и голодуху сороковых. И не попытаться спасти хоть немного вымерзающего на корню хлеба было никак не возможно.

Московские реки покрылись ледком - недостаточно прочным, чтобы можно было безбоязненно бегать с берега на берег, но весьма неприятным для лодок и паромов. Это я видел сам, когда, спустя седмицу после путча вместе со свитой, рындами и личными стрельцами-телохранителями навестил братьев Сысоя и Елпидифора Мокрых. Конечно, царю невместно ездить к паромщикам, но тут особый случай: не каждый паромщик царя спасает. Кроме того, я решил, что для распространения позитивных слухов, полезно изредка показываться перед народом в 'полуофициальной' ипостаси, вроде 'встреч с избирателями'. Чтобы лет через... много какой-нибудь малец спрашивал своего деда: 'Дедушка, а ты правда Лени... тьфу ты, царя Димитрия! - видел?'... 'Видел, внучек. Вот как тебя...'. Пусть народ видит доброго царя, осыпающего милостями за верность. Ну, а то, что в материальном плане эти награды казне стоят немного - только в плюс. Деньги самому государству пригодятся. Предшественник мой в этом теле и без того ухитрился профукать почти восемьсот тысяч рублей в монетах и изделиях на подарки новоявленным польским 'родственникам и союзничкам'. Это без малого годовые подати со всего Русского государства!!! Да, страна наша большая... Но почему же такая бедная? Тут одним традиционным 'воруют' не обойтись.

Так что я был вполне доволен, когда поглядеть на царскую кавалькаду собралось немало народу. Не сходя с коня, спокойно дождался, пока дворцовый стряпчий найдёт и доставит 'пред светлы очи' обоих Мокрых, а те традиционно бухнутся, кланяясь, на колени. Такой тут этикет, одним махом не изменишь...

- Ну, здравствуйте, люди добрые! Что ж глаз не кажете, или, может, забыли меня? - Широко улыбнулся, показывая собеседниками и окружающей толпе доброе расположение духа.

- Здрав будь, Великий государь царь Димитрий Иоаннович! Не прогневайся, помилуй нас, сирых! Не достойны мы твоё величие тревожить! - И вновь забухали головами оземь.

- Кто чего достоин, а кто нет - то мне решать. А ну-ка, поднимитесь оба! - Чуть пристрожил голос. - Поднимитесь, поднимитесь, кому говорю!

Встали с колен. Глядят неуверенно: оно, конечно, не впервой царя видят, и в минувшую встречу был тот с ними ласков - так то когда было! В тот раз ласков, а ныне, не дай бог, грозен станет? Нет, братцы, Дмитрий Умнов добро помнит...

- Слушайте все, и не говорите после, что не слышали! За верную службу в трудный час жалую я Елпидифору и Сысою, прозванием Мокрых и детей их, и внуков освобождением от всех пошлин и поборов, какие на Руси в сей день существуют! И даю им об том особые грамоты. Ну-ка - обернулся я к стряпчему, протягивая два заранее подготовленных свитка - передай.

- В память же о верности, ими проявленной, вручаю из своих царских рук особый знак. Сей знак удостоверяет право пожизненно подавать челобитье государю Всея Руси в собственные руки беспрепятственно.

Тронув коня, подъехал в обалдевшим от царских милостей паромщикам и, склонившись в седле - невместно принародно самодержцу спешиваться пред простолюдинами, сами же не поймут и вновь начнут сплетни разносить - поочерёдно приколол к стареньким кафтанам золотые знаки отличия.

Такие же награды, в виде Шапки Мономаха с датой от Сотворения Мира 'ЗААЕ', то есть '7115' и словом 'БЫЛЪ' под ней, красовались на груди каждого из спасших меня стрельцов и командиров, а также особо отличившихся храбростью при штурме Кремля, включая сироту Стёпку Пушкарёва, подорвавшего памятный фугас у Фроловских ворот. Мсье Буонасье, которого я решил сделать придворным гравёром, с дальнейшей думкой о монетном дворе, изготавливал матрицу и пуассон для знака без роздыху сутки напролёт, а златокузнец делал отливки из благородного металла. Затем Буонасье принялся за изготовление такой же формы, но меньшего размера для серебряного знака, которым планировалось наградить всех прочих бойцов. У тех, кто был ранен в день мятежа, часть знака, изображающая меховую опушку царского венца, будет окрашена в красный цвет, а семьи погибших получат чернёный...


ГЛАВА 6


Как всё же хорошо, что табак на Русь ещё не завезли!

И без того в Грановитой палате стоит духота от сотен горящих свечей, вонь от тел потеющих в шубах - это в августе-то месяце! - и высоких шапках дущатого соболиного меха бояр смешивается с запахом выгорающего в лампадах низкокачественного оливкового масла, именуемого здесь отчего-то 'деревянным'... У самого давно уже спина свербит от пота, будто искусанная злобными мухами - и не почесаться, даже если бы было можно это сделать, наплевав на правила древнерусского этикета: не позволят несколько слоёв парадных одежд из добротного иноземного сукна, да покрытая расшитой золотой нитью синей индийской парчой шуба. Добро хоть, что на голове не золотая Шапка Мономаха, а менее претенциозный убор. Как там говаривал управдом Бунша: 'Вы думаете, нам, царям, легко?!' Да вот ни разу!

А если бы ко всей той благо-вони, которой пропиталось помещение, добавились ещё клубы табачного дыма - то эффект для непривычного человека был бы сравним с применением газового оружия в Первую мировую...

Весь этот паноптикум официально называется 'собранием Правительствующего Сената'. Судя по всему, мой предшественник в царском теле был до некоторой степени поклонником Древнего Рима, или хотел им казаться. Потому и переименовал увеличившуюся в числе Боярскую Думу на римский лад. Да и себя на полном серьёзе именовал в письмах европейским властителям 'императором', переплюнув Ивана Грозного. [К ERудитам: и это - тоже исторический факт. Так что первый император на Руси - отнюдь не Пётр Великий. Впрочем, большинство иностранных государств императором ни 'рекомого Димитрием', ни Петра Первого так и не признали до самой их смерти]. Тот хотя и решил с какого-то бодуна именовать себя прямым потомком Октавиана Августа по мужской линии. Если припомнить, что у того Октавиана сыновей не было вообще, а единственную дочь Юлию разгневанный владыка Рима за распутство выслал на какой-то островок, где та вскоре и померла - что-то в этой версии не сходится. Видал я уже черновики этих писем Дмитрия и справедливо решил, что над московским государем в Европе только посмеялись. Ну никак бедная и малонаселённая Русь не могла сравниться ни с нынешней империей германцев, ни тем более - с Римом, раскинувшимся в давние времена от Британии до Армении...

Собственно говоря, собирать лишний раз сенаторов в Кремле мне не хотелось. За два с лишним месяца я уже разобрался, кто из них что из себя представляет и какого уровня пакостей от кого в будущем стоит опасаться. Всё-таки власть - тот ещё гадюшник. Стоит ступить неосторожно, и обязательно цапнут. Правда, самые ядовитые из гадин, князья Шуйские с подручными, уже схвачены и изолированы, но вот посворачивать им головы, как сделал бы Иоанн Васильевич, теперь нельзя. Хотя и хочется. Не та политическая ситуация, чтобы устраивать массовые казни. Боярство и богатые дворяне возмутятся: какие-никакие, а Рюриковичи, притом происходящие не от младшего, а от старшего сына самого Александра Невского. Конечно, открыто вряд ли кто устроит новый мятеж, поскольку в данной ситуации царь в своём праве карать за бунт, но вот подлить позже какой-нибудь дряни в пищу или устроить 'апоплексический удар табакеркой по голове' вполне могут. А этого мне совсем не хочется. Так что приходится привлекать их к подобию сотрудничества и делать вид, что всё идёт по плану.

Четвёртый час бояре работали, не покладая... ушей. Сменяя друг друга, к ступеням престола выходили все трое думных дьяков и, торжественно держа перед собой свитки 'столбцов', громкими голосами перечисляли вины тех, кто не так давно сидел здесь же, в Грановитой палате: Василия Шуйского, его брата Дмитрия, Василия Голицына... Самих обвиняемых в мятеже я велел не приводить. Всё-таки нынче у нас не телешоу с юридическим уклоном, транслируемое на всю страну по телевидению, а формальное завершение проводившегося с мая месяца следствия. Говоря откровенно, хотелось обойтись без этого сборища, но... Закон есть закон. Членов Боярской Думы, а теперь Сената русский царь не может осудить без 'приговора' этого органа власти. Вернее, мочь-то может, но вот права на это не имеет: 'народ нас не поймёт', как верно говорили в советское время.

...Весь оставшийся день на Никольской улице грамотеи-печатники набирали из металлических литер строчку за строчкой, разводили и перемешивали краску, ругали подсобника за неладно обрезанную бумажную десть. Прибывший на Печатный двор под охраной троих стремянных стрельцов дьяк лаялся неподобно и требовал государевым именем шибче поворачиваться, не дав остановить работу и на вечерней заре. Всю ночь монотонно, раз за разом вертели друкари рукоять винтового пресса, прижимая лист за листом к смазанному краской набору, развешивая царский указ для просушки на вервии, словно бабы выстиранное платно. Три сотни листов за едину ноченьку - не шутка! А наутро осовевшие от бессонницы стрельцы доставили те листы в Разбойный Приказ, откуда бирючи развезли их по московским площадям, а спешные гонцы, сложив указы в сумки, разъехались по всем старшим городам Руси.

'Государь указал, и бояре приговорили', - а народ слушал, как во весь голос кричали бирючи слова этого указа и давался диву: насколько кроток и преисполнен христианского всепрощения нынешний государь, и как мягко наказаны бунтовщики. При покойном Иоанне Васильевиче, батюшке нынешнего самодержца, пожалуй, не обошлось бы без плахи, кольев и виселиц, а ныне преступников лишь ссылали, лишив, правда, всех чинов, а князей - и вычеркнув из родословных книг, будто и не было таковых ни среди Рюриковичей, ни среди Гедиминовичей. Василия Голицына и Дмитрия Шуйского со всей роднёй, 'со чады и домочадцы' под караулом из проштрафившихся стрельцов угоняли далеко на восток. Голицыным предстояло ехать до Томского острога, а затем самостоятельно добираться до места впадения реки Иркут в Ангару, где и обосноваться на жительство, построив при этом укрепление против вероятных набегов немирных аборигенов. Для будущего острога им была выделена та самая пушка, которую использовали мятежники во время московского погрома. В конце концов, если Иван Третий вырывал языки вечевым колоколам, то почему бы Димитрию не отправить в ссылку орудие?

Более многочисленному клану Шуйских предстоял ещё более далёкий путь. Им было указано отыскать реку Хэйлунцзян (да, я почему-то случайно запомнил, как китайцы по-своему обзывают наш Амур) и сплавиться по ней до устья, где и поселиться в остроге на морском побережье без права возвращения в Центральную Россию вплоть до именного царского указа.

Ну а сам Василий Иванович Шуйский, как главный изменник, согласно указу, должен был покинуть этот мир. Впрочем, никто не собирался его казнить: заливающегося на допросах слезами и сдающего всех подельников без разбора, бывшего боярина и почти царя милостиво постригли в монахи под именем Василиска и, вместе с лишённым митрополичьего сана Исидором, до зимы отправили в подвалы Чудова монастыря. Пусть грешники помолятся, попостятся, а как на реках станет лёд, под охраной стрельцов, чтоб чего не стряслось, отправятся в Архангельск. А уж оттуда по весне их на поморском коче вывезут за Маточкин Шар: пусть строят скит на Новой Земле. Топор да пару заступов им выделят, равно как и мешок ржи. А там уж как приживутся: на всё божья воля.

Что касается основной массы мятежников и бандитов, захваченных во время мятежа и пойманных позже по показаниям свидетелей и допрашиваемых татей, то я решил приспособить их к делу. Незачем им зазря хлеб скармливать, пускай потрудятся. В отличие от князей да бояр большинству этих погромщиков физический труд не в новинку. Колонна преступников была отправлена под конвоем в Тулу, куда уже был вызван отряд касимовских татар. От этих природных людоловов не очень-то поубегают. Получив инструменты, первые русские каторжане должны будут проложить дорогу от самой Тулы до хорошо известного мне места. Того самого, где в двадцатом и двадцать первом веках будет стоять моя родная Киреевка. Я особо настоял именно на этом, поскольку других мест, где точно имеются природные ископаемые, попросту не знал. Конечно, в прошлой своей жизни я бывал и на Сивашских соляных озёрах, видел и рудники Криворожья, и шахты российского и украинского Донбасса. Вероятно, и сейчас смог бы их отыскать, доведись оказаться в тех местах. Но увы: Кривбасс, Донбасс и Приазовье для нас были недоступны. Сейчас там лежало Дикое Поле, где хозяйничали татарские разбойничьи орды.

Случалось мне в прошлой жизни съездить и на Север, куда семейство дочери перебралось. Показали там родичи громадный котлован Ковдорского рудника, на дне которого КамАЗы кажутся размером со спичечный коробок и хвалились, что металлов в тамошней руде - чуть не вся таблица Менделеева. Может, и привирали, но в Советском Союзе пустое место никто бы осваивать не стал. Вот бы где прииск открыть, да вряд ли выйдет. И не только потому, что точное место указать я не сумею, поскольку определённо знаю лишь, что город тот будет стоять западнее Кандалакши, а вот насколько западнее - и не ведал сроду. Проблема тут ещё и в том, что есть у меня нехорошее подозрение: а не прихватили ли ту землю, где в СССР будет стоять город Ковдор, шведы? Финские племена в семнадцатом веке точно живут под ними, а до советско-финской границы в ту мою поездку было не так уж и далеко... Ну и третья проблема - транспортная. Грузы в Русском царстве перевозятся либо по рекам, либо санными обозами. По тёплому времени и колёсные повозки используются, но в весеннюю и осеннюю распутицу возить руду на телегах - людям мучение и лошадям погибель.

А с лошадьми на Руси дела такие, что, может, бывает и хуже, но не сразу сыщешь. Мало их сейчас, да и те, что есть, в массе своей породы слабой и низкорослой. Татарские лошадки, может быть, и лучше, но не намного. Конечно, свежая кровь от захваченных при стычках с ногаями и крымчаками коней постепенно улучшает породу, но такими темпами чего-то путёвого в ближайшую сотню лет добиться вряд ли получится. Вот у ближайших западных соседей - мадьяр и ляхов - боевые кони на загляденье: быстрые, выносливые, злые в сече... Вот только вожделенные венгерские жеребцы отделены от нынешнего русского рубежа Диким Полем, где 'резвятся' чамбулы степняков и никому неподконтрольные казаки-разбойники, которым по большому счёту всё равно, кого пограбить: ногайскую ли отару угнать, в окрестностях ли русского приграничного острожка покуролесить, маеток ли шляхетский на польской Слобожанщине дымом в небо пустить или на своих судёнышках-'чайках' в Крым или на Туреччину наведаться. Лишь бы было потом с чего дуван дуванить. Казакам по их нынешним обычаям хлебопашествовать под страхом смерти запрещено: так и живут с добычи, звериной охоты да рыболовства.

Эх, тяжела ты, шапка мономаховая, сколько всяческих забот вместе с тобой на голову свалилось! И ведь вот какая беда: и менять в русском царстве нужно многое, но притом так, чтобы не оттолкнуть ревнителей старины, как случилось при Борисе Годунове и чьей поддержкой впоследствии воспользовались Шуйские, готовя свержение моего предшественника в этом теле, 'царя, рекомого Димитрием'. Сейчас я - единственный, кто знает, что в истории моей страны этот дворцовый переворот удался, вчерашнего 'Государя Димитрия Иоанновича', убив, опорочили, на столетия прицепив кличку 'Лжедмитрий', а Русь рухнула в самую кровавую часть Смуты, чьи последствия ощущались триста лет. Я человек, слабо верующий уже в силу рождения своего в СССР и большевистского воспитания, тем не менее затрудняюсь назвать как-то иначе, нежели чудом божьим факт, что сознание моё оказалось в голове двадцатитрёхлетнего Дмитрия - не то сына и наследника Грозного царя, не то и вправду самозванца, захватившего престол Московской Руси. Остатки его разума в первое время проявлялись и пару раз даже вытесняли меня куда-то вглубь мозга, но уже на второй день моего пребывания в этом теле от прежнего владельца (кстати, искренне считавшего себя царским сыном) остались только независимая манера поведения, умение разговаривать на нескольких языках, включая греческий, польский и татарский, узнавать знакомых людей и тут же вспоминать о них всё, известное прежде 'государю'.