# Рим 2. Легионы просят огня_продолжение

Шимун Врочек

Глава 15. Лагерь обреченных

Рим-2 (общий файл)

Группа "Рим-2" ВКонтакте http://vk.com/rome2v


## Глава 15. Лагерь обреченных


Тит Волтумий, 43 года, старший центурион Семнадцатого легиона

- Вперед, обезьяны, или вы хотите жить вечно?!

Мы умираем здесь, посреди германских болот и лесов. Среди варваров. Лучшие легионы Рима -- дайте нам море, мы покажем, как умеет драться морская пехота! -- но сейчас нам приходится идти туда, где ноги вязнут в мокром песке, доспехи мешают, где германские дротики летят с небес каждую минуту...

Где чертовы командиры не способны ни на что, кроме барахтанья в грязи, как свиньи.

Где варвары -- торжествуют.

Я не сдаюсь. Встать, командую я. Поднять оружие! Я, Тит Волтумий, старший центурион, первый манипул второй когорты Семнадцатого легиона... первая германская кампания, вторая германская, имею награды. Встать!

Я говорю: вперед, зелень! Подтянись, милит! Двигай жопой, арматура!

Я кричу: четче шаг, сукины дети.

А когда снимаю шлем, чувствую пальцами влагу на подкладке.


* * *


Гаю Деметрию Целесту от Квинта Деметрия Целеста.

Радуйся, брат!

Дорогой брат, надеюсь, ты скоро получишь это письмо.

После похорон Луция, в глубокой печали, я вернулся в Равенну, где, как ты знаешь, находится стоянка нашего флота. Дел у меня по горло. По приказу Божественного Августа, да продлят боги его дни, я принял под командование либурну "Харон". Оцени название. И гонясь на ней за пиратами.

Это весело.

Ты знал, что пираты неистребимы? Хуже того - они неуловимы. Когда пират сходит на берег, он уже неотличим от местных. А любой местный, ступив на палубу пиратского корабля, сразу начинает выглядеть, как пират. Так что мой успех в борьбе с пиратством пока довольно сомнителен.

И еще, чуть не забыл: из-за моего роста -- я выше их всех наголову -- матросы прозвали меня Гумилий, то есть Короткий. Меня это скорее забавляет. Матросы народ не слишком образованный, но меткий в словах и наблюдательный, они замечают все. Ни один дурак или подлец не сможет скрыться от их глаза. Как я уже упоминал, меня они прозвали Коротким. Как ты думаешь, не оставить ли мне это прозвище как часть имени? А, брат?

Квинт Деметрий Целест Гумилий -- звучит!

Впрочем, что все это шутки. Как ты там, в дикой Германии? Есть ли там прекрасные женщины, ради которых стоило ехать в эту глушь?

Или ты, как обычно, обходишься "волчицами"?

С приветом,

Квинт

ПРОВЕРЕНО СЛУЖБОЙ СПЕКУЛАТОРОВ Б.АВГУСТА


* * *


Мы все -- лишь те, кто встречает рассвет под проливным дождем. Нет больше страха, суеты, исчезли сомнения, и уже не пью. Любовь больше не жжет меня изнутри. Я хочу жить -- развлекаться и делать глупости. Теперь я понимаю Квинта -- оболтуса, моего младшего брата.

Я вспоминаю письмо и улыбаюсь.

Гумилий? Выдумает тоже, верзила.

Смешно.

У Восемнадцатого Галльского легиона остался цел орел, но нет командира, моральных дух его "мулов" чудовищно низок. Солдаты Восемнадцатого чаще других идут сдаваться гемам - и делают это целыми контуберниями. Мы не всегда успеваем их остановить. А если успеваем, толку от них, как от солдат, немного. Увы. Предательство Нумония Валы, в которого они верили и которым гордились, уничтожило легион надежней, чем череда поражений.

У Девятнадцатого Счастливого нет ни орла, ни командира. Его солдаты влиты в ряды двух оставшихся легионов (в основном, конечно, в Семнадцатый). И только мой Семнадцатый Морской сохраняет некое подобие порядка. И будет сохранять...

Пока есть я, Гай Деметрий Целест, последний легат, стоящий под золотой птицей.

Пока я улыбаюсь.

Льет дождь. Мы медленно продвигаемся вперед - к Ализону. Раскисшая грязь чавкает под калигами и сапогами, застревает между пальцев ног...

Теперь на стороне гемов еще и погода.


* * *


Бертхильда, германка, дева-воительница, 23 года


- Чужие боги, - говорит старая Альбруна. - Они пришли, чтобы погрузить наш мир в лед и холод. Навсегда.

Когда наступит время, они поднимут мертвецов. Заморозят всю воду в мире. Тогда, чтобы человеку напиться, придется грызть ее зубами и растапливать осколки в израненном рту. И у всей воды будет привкус крови...

Ваны. Вот как их зовут, чужих богов. Когда-то давно, на западе отсюда, была их земля. Огромная земля, окруженная океаном. Но однажды асы сделали так, что океан поглотил эту землю.

Теперь ванам нужен Ледяной Волк. Потомок чудовищ и богов, не мертвый и не живой.

Наполовину ван, наполовину ас.

Волк превратит всю землю в ледяной мир Ванов.

Сейчас с юга пришли люди огня. Римляне. Они служат Локи - тому, кто принес пламя из подземного мира. Люди огня называют его Титаном или Прометеем.

Слышишь, Берта?

Берта слышит.

На самом деле ее полное имя Бертхильда: от берт - медведь и хильда - битва. Еще в детстве, маленькая, розовая и пухлая, она была очень сильной. Чудовищно сильной. Как маленький медвежонок. Дочь хунно, мать умерла при родах. Однажды Берта схватила ручкой грудь кормилицы и сжала. И не отпускала, пока на крик несчастной кормилицы не сбежались люди и не примчался сам хунно - сотник, глава нескольких деревень. С трудом взрослые мужчины смог разжать хватку семимесячной девочки.

Грудь у кормилицы посинела. Затем почернела, пошли пятна, началось заражение и горячка.

Кормилица умерла через несколько дней в страшных мучениях.

"Ты сжимала ее грудь и звонко смеялась, - сказал хунно, когда Бертхильде исполнилось семнадцать лет. - "Никогда не забуду твое лицо в этот миг".

Кажется, он так и не научился видеть в ней свою дочь.

Он видел только маленькое чудовище, сжимающее грудь красивой молодой женщины.

- Такая сила не бывает человеческой, - решили старейшины. - Девочка посвящена богам.

И маленькую Бертхильду отдали старухам, в священную рощу.

Теперь она воин. В отличие от других девушек, отданных в обучение к великим матерям, ее не учили гадать, ее учили сражаться. И убивать.

- Римляне думают, что мы их убиваем, - говорит вредная старуха. - О, нет. Мы их не просто убиваем. Мы приносим их в жертву.

Старуха щурится. Корявые пальцы с распухшими суставами берутся за жертвенный нож, сжимают рукоять. Старая Альбруна очень сильна, несмотря на внешнюю дряхлость. Иначе как бы она могла приносить жертвы?

Жертвы, думает Бертхильда. Она смотрит, как старуха перебирает круглые плашки с рунами, ссыпает их в кожаный мешок. Затем Альбруна снова начинает возиться с ножом - лезвие из черного стекла, обсидиана, отсвечивает в тусклом свете. Кажется, на ноже навсегда застыла кровь, а внутри переливающихся черных граней живут души мертвых.

Руны всегда дают ответ, но его нужно проверить гаданием по птицам. Другое надежное гадание - с помощью коней.

Ослепительно белые кони, живущие в священных рощах. Их запрягают в колесницу и объезжают на ней вокруг рощи. Фырканье коней и будет ответом. Его только нужно уметь растолковать...

Но можно гадать и на внутренностях пленных врагов. Это надежнее всего. Бертхильда пожимает плечами. Особенно, когда врагов так много, как римлян.

- Асы когда-то завоевали и сделали своим мир Ванов, - говорит старуха. - Теперь он называется Асгард или Верхний мир. Мы же живем в Миддгарде - Среднем мире.

Бертхильда терпеливо кивает. Это знают даже дети.

- Ваны проиграли в прошлый раз. - старуха не умолкает. - И Ваны хотят обратно свой ледяной мир. Они снова хотят дышать льдом и туманом. Они мечтают превратить наш мир в свой замерзший Вангард.

Бертхильда смотрит на старуху сверху вниз. Она высокого роста, крепкая, с длинными белыми косами.

Как у любого воина, ее лицо в шрамах. Их даже слишком много - для молодой женщины, которой бы давно пора замуж.

Но - нет. Она умрет девственницей. И умрет - в бою. Так предназначили боги.

Тиуториг, думает Бертхильда невольно.

Глядя на него, ей хочется плакать.

Про него говорят, что он сам отрубил себе руку. Теперь она служит ему, как собака. Бегает по ночам и приносит добычу.

А еще ночью эта рука подползает и душит его врагов.

Поэтому никто из германцев не рискует связываться с Тиуторигом.

Однорукий воин, обладающим даром впадать в священное воинское безумие. И еще он - колдун.

Потому что от одного его взгляда у Берты тянет внизу живота и слабеют колени.

- ...но, боюсь, - говорит старуха, - пытаясь отсрочить явление Ледяного Волка, мы незаметно для себя начали его подкармливать.

Волк уже вырос, Берта.

Он огромен, и злобен, и вонюч.

И он воет, Берта. Слышишь?

Берта кивает. Хотя и не слышит.

- Мне нужно идти, Великая мать.

Альбруна поднимает голову, смотрит на нее с хитрецой.

- Что, опять к своему Сияющему?

Берта чувствует приступ раздражения.

Тиу - это имя бога сияющего неба. А "ториг" означает, что этот человек из дружины Тора, бога с молотом. Бог яркого неба из людей Тора.

- Мы воюем с римлянами, - говорит Бертхильда.

- О, я не забыла, девочка.


* * *


Сотни разноцветных круглых щитов. Правильный строй.

Похоже, в этот раз гемы решили дать нам серьезное сражение. Это то, чего мы добивались от них долгие два дня.

Очень вовремя. Когда от нас осталось полтора легиона, измученных долгим маршем, непогодой и постоянными стычками, и совсем нет конницы.

Тит Волтумий стоит рядом со мной.

- Кто это? - говорю я.

- Хатты. Отличная пехота. Из германцев, пожалуй, что и лучшая. Видите первый ряд, легат?

Я прищуриваюсь.

- Вижу. А что это у них у всех блестит? Цепи?

Центурион кивает.

- Железные цепи, верно. Знак позора, который превратился в знак доблести. Самые храбрые юноши хаттов надевают на себя железную цепь - знак пленника, раба - и носят ее, пока не убьют первого врага. Но самые отчаянные продолжают носить такую цепь до старости. Цепеносцы всегда стоят в первом ряду фаланги хаттов. Это лучшие и самые опасные воины. Их храбрость беспредельна. Я не шучу, легат. Вообще, пехота у хаттов отличная, а первый ряд - самый страшный и умелый в сражении.

- А всадники? - я показываю на отряд, выезжающий из-под прикрытия рощицы. Их человек двести.

Тит Волтумий приглядывается. Чешет затылок.

- Это, видимо, тенктеры. Их конница - лучшее, что может выставить Германия. Хотя кони у них неважные, говорят. Наши испанские гораздо лучше.

Испанские кони - у когорт Арминия. Мы сами их ему дали.

Я сжимаю зубы.

- Хавки?

- Хавков тут нет.

Верно. Сегест, царь хавков - союзник Рима.

- А вон тот отряд, дальше к лесу, это кто?

- Херуски. Это народ Арминия.

- Говорят, царь гемов должен сражаться в первых рядах?

Тит прищуривается. Затем смотрит на меня внимательно.

- Говорят.


* * *


Мы сталкиваемся. Грохот от столкновения слышно на пол Германии.

- Они размолотили вторую когорту в прах, легат!

- Легат, они смяли наше левое крыло!

- Легат, они повсюду, легат!

- Легат! Быстрее! Прикажите...

- Легат! Они прорвали фронт шестой центурии!

Вести теснятся, толкают друг друга локтями, раскровавливают носы и дергают меня за полу военной туники.

Кажется, пора.

- Эггин? - говорю я. Префект лагеря хмуро смотрит на меня.

- Я справлюсь. Идите.

Легат! Легат! Легат! - летит по рядам.

Там, где иду я, мулы подтягиваются и сражаются так, что хваленая хаттская пехота гнется и отступает. Мы медленно продавливаем строй варваров.

Как оказывается, многого стоит личное участие!

Все то, чему меня учили изрубленные, уродливые, но живые и заслужившие свободу старые гладиаторы, вдруг пригодилось.

Я живу.

Я убиваю.

"Идущие на смерть приветствуют тебя, Цезарь!"

Германец взмахивает фрамеей. Поздно.

Я выдергиваю гладий из его тела. Иду дальше.


* * *


Однорукий.

Мы оказываемся напротив, лицом к лицу.

И некоторое время с удивлением разглядываем друг друга.

Какие у него удивительно неживые глаза. Ярко-голубые, словно выложенные кусочками цветной мозаики.

- Эй, римлянин, - говорит однорукий гем. - Ты ничего не забыл?

- Это мой меч, - говорю я.

Гем усмехается.

- Логично. А это - мой.

Мы идем навстречу друг другу. Я вижу окровавленную спату в его левой, живой руке. И скрюченные, розоватые пальцы другой руки - мертвой.


* * *


Темнота.

- Легат!

ЛЕГАТ. ЛЕГАТ. ЛЕГАТ.

Сотни голосов.

Тысячи тысяч голосов.


* * *


Гонец, пошатываясь, вошел в палатку. Шлем в крови, голова забинтована. С трудом выпрямился...

Отсалютовал.

- Семнадцатый, пропретор!

Вар похолодел.

- Что Семнадцатый?

Гонец покачнулся, но устоял. Помедлил.

Вар не выдержал:

- Что там?! Говори, как есть!

- Гай Деметрий Целест убит, - доложил всадник. - Орел Семнадцатого легиона захвачен варварами. Гемы побеждают, пропретор.

Квинтилий Вар бледен, как тень недавно умершего. Словно его лицо -- открытая рана, откуда вытекла вся кровь.

- Мы погибли, - сказал пропретор шепотом. - Теперь все. Все кончено.

Один к одному, думает Вар. Неудача за неудачей. Боги отвернулись от нас.

Нумоний предал нас, бросил на растерзание. Почему он так сделал? Почему?! Может, он еще вернется? Он же храбрейший воин! Может, это всего лишь маневр, чтобы усыпить бдительность германцев и нанести им неожиданный удар?

Гай Деметрий Целест убит. Мальчишка посмеялся над его решением броситься на меч - и где он теперь? Погиб.

Квинтилий Вар закусывает губу. Желудок ноет нестерпимо. Рана в бедре пульсирует, словно в ней все еще осталось железное острие германской фрамеи...

Гемы - побеждают.

То, что казалось просто небольшим возмущением варварского царька, крохотным ручейком, теперь напоминает бурный грязевой поток, что сметает на своем пути все.

Все.


* * *


Темнота шевелится, дышит красным, черным. Резкий запах паленого. На меня падает горящая доска - я вижу язычки пламени вокруг обуглившихся краев. Я отдергиваю голову. И просыпаюсь.

- Убит?

- Да не знаю я.

Голоса.

Я открываю глаза. Это не так сложно, как я думал.

- Легат! Вы живы?

- Кажется... да.

Голос словно чужой.

Я сажусь, вытираю рукой со лба пот. Ладонь становится мокрой и красной. Зато хоть что-то вижу. В брови щекочет.

Подходит Тит Волтумий, смотрит на меня с прищуром. Глаза его расширяются. Затем он ругается - грязно и длинно, разными словами. Я жду, пока центурион закончит.

- Медика сюда! - кричит Тит. - Быстро! И пусть возьмет клещи!

Клещи? Зачем? Я улыбаюсь центуриону -- все в порядке, Тит. Я уже в норме. Только голова немного болит... но это ерунда. Кажется, только волосы защемило.

Я моргаю. Это почему-то больно делать. Едва не теряю сознания.

- От шлема что-нибудь осталось? - говорю я.

Тит оглядывает меня, не меняясь в лице.

- Нет.

Подбегает хирург с помощниками. Меня дергают, наклоняют, тормошат - так, что я пару раз снова проваливаюсь в темноту. Наконец, с меня стаскивают это - словно отдирают половину черепа.

От моего легатского шлема с высоким гребнем осталось нечто смятое, перекошенное и окровавленное. А этот однорукий очень крут. Очень. Как он меня... одной левой.

- Мне нужен другой шлем, - говорю я. В правом ухе звенит все сильнее.

Центурион молчит.

- Тит, мне нужен шлем.

- Да, легат. Как прикажете, легат.

Центурион оборачивается и кивком головы показывает Виктору - займись. Легионер медлит, глядя на меня.

- Иди, - говорит Тит Волтумий. - Слышишь?

- Понял, цен.

Некоторое время я наблюдаю, как Виктор задумчиво бродит среди трупов. Затем он приседает на корточки, протягивает руку... что-то там ворошит.

Тит не выдерживает и орет:

- Виктор, ради всех богов, дай ему шлем!

Легионер задумчиво:

- В этом чья-то голова...


* * *


В палатке Вара - уныние и мрак.

- Центурион, я прошу: одолжите мне ваш меч.

"Одолжите". Какое мерзкое слово, подумал Вар. Вот так неудачно выберешь слово и...

Какая уже разница?

Центурион посмотрел на пропретора с усмешкой, которую даже не пытался скрыть.

Все равно неловко, подумал Вар.

- Центурион?

Тот вынул гладий из ножен и протянул пропретору.

В первый момент Вар едва не выронил его. Тяжелый. Удивительно, как такая небольшая вещь может быть такой тяжелой.

Странно.

Она не выглядит убийственной. Она выглядит... уютной, что ли.

Вар усмехнулся. Деревянная рукоять, темно-коричневая от долгого использования.

- Как с ним нужно... - пропретор не договорил. Центурион взял гладий из его руки, небрежно показал, куда нужно упирать и как падать на меч. Вот так, грудиной на острие.

И вложил гладий в ладонь Вара.

- Это просто, - сказал центурион. У Вара от звука его голоса едва не пропала решимость. Все это превращается в какой-то фарс, подумал Вар. Нужно поскорее заканчивать.

Он протянул меч центуриону. В горле застыл ком, Вар сглотнул. На языке ощущался проклятый привкус шиповника.

- Я прошу: помогите мне.

Центурион помедлил. Кивнул.

"Как хочется вина", подумал Вар. Напоследок. Хотя бы глоток...

- Подождите... Вино, - он обернулся к трибунам. - У кого-нибудь есть вино?

Короткий переполох.

- Нет, пропретор. Простите, вина нет совсем.

Обоз утрачен. Легионы утрачены. Все утрачено. Вар поджал губы. И даже вина теперь нет.

Центурион вышел на короткое время и сразу же вернулся. Вручил пропретору солдатскую кожаную фляжку.

- Что это?

- Попробуйте.

Вар сначала даже не смог выдернуть пробку. Ему помогли. Из горлышка - резкий запах.

- Что это? - повторил Вар. От странного, кислого до сведения скул, напитка ударило в голову. Все вокруг слегка закружилось. И стало не так страшно. И даже - Вар удивленно поднял брови - почти весело.

- Поска, - объяснил центурион. - Солдатское пойло. Четверть светлого вина на три четверти воды - и шагай до заката. Вам еще повезло, пропретор, вместо вина там мог быть уксус. Ну что... начинаем?

Вар в последний раз оглядел палатку, трибунов и слуг. Допил поску - до капли. Выпрямился. Странно, даже желудок не болит, подумал он. Хотя от такой бурды должен болеть обязательно...

Центурион ждал. Тусклый блеск солдатского клинка в его руке.

- Начнем, пожалуй, - сказал Вар спокойно. - Я... я готов.


* * *


Я иду медленно, чтобы лишний раз не взбалтывать то, что у меня уже взболтано под черепной костью. Голова болит так, что меня подташнивает. Но шагаю твердо. Расступитесь! Легат Семнадцатого идет. Тит пытается помочь, подставить руку... Я с раздражением выдергиваю локоть.

Перед палаткой Вара я выпрямляюсь. Навстречу мне выходит центурион. Я не помню, как его зовут, он, вроде бы, из Восемнадцатого... или я путаю.

Центурион салютует.

- Легат? - кажется, он удивлен. Что-то в нем не так.

Я говорю:

- Центурион? В чем дело?

- Вам лучше поспешить, легат. Хотя... - он медлит. И от этой заминки мое сердце переходит на ускоренный бег.

- Что? Что случилось?!

Он качает головой.

- Думаю, все равно уже поздно.

И я внезапно понимаю, что он забрызган кровью - с головы до ног.


* * *


Я расталкиваю людей, стоящих у входа в палатку Вара.

- Наведите порядок, - приказываю охране. Тит Волтумий кивает. "Будет сделано". Теперь вместо преторианцев, которых я, как всадников, отдал Нумонию, у меня охрана из простых солдат моего легиона. Как была у моего брата в день смерти.

Смешно.

- Пропретор!

Я вхожу в палатку. Я останавливаюсь.

Я - опоздал.

Некоторое время продолжаю смотреть, затем поворачиваюсь на пятках и выхожу прочь.

Перед глазами все еще маячит растерянное лицо Вара, с кровью, запекшейся в ноздрях.

Трус и слабак. Сбежал.

Кажется, мне все еще мерещится жуткий запах шиповника, витающий над всем этим побоищем. Интересно, болел ли у Вара желудок в последние мгновения перед смертью?

Надеюсь, что нет.

- Выставить стражу у входа, - приказываю я хрипло. - Никого не впускать, никого не вы...

Я вспоминаю бездыханные тела. Два трибуна, префект лагеря Девятнадцатого легиона и четыре центуриона - мертвы. Вряд ли кто-то из них захочет на свежий воздух.

- Никого не впускать, - говорю Титу. - Все.


* * *


Самоубийство - это как чума. Стоило легионерам узнать о гибели Вара, как еще несколько центурионов Восемнадцатого Верного падают на свои мечи. Потом тоже делают два десятка легионеров. Затем еще несколько. И еще.

- Эггин? - говорю я.

Префект лагеря Семнадцатого легиона хмуро поворачивает ко мне багровое лицо:

- Не дождетесь.

Падающий на трупы снег. Огромные хлопья падают -- тяжелые, мокрые... падают на моих солдат.

Я моргаю. Снег исчезает. Почудилось?

Мой Семнадцатый легион в тяжелом состоянии. Потерял половину состава минимум. Когда я упал от удара однорукого, мы едва не утратили даже нашего орла... а Восемнадцатый легион - утратил. Именно его орла вестник принял за орла Морского Победоносного. И донес пропретору.

Квинтилий Вар мертв. Самоубийство.

Нумоний Вала предал легионы и бежал со всей конницей.

Гортензий Мамурра, легат Девятнадцатого, убит в бою. Мне рассказал об этом один из уцелевших центурионов Счастливого легиона. Мамурра возглавил атаку, пытаясь пробиться к обозу и любой ценой спасти женщин и детей.

Герой?

Как ни странно.

Изнеженный городской хлыщ в отличие от Вара выполнил свой долг до конца.

Он умер в бою. Сделав все, что мог -- и даже больше.

Кстати... Я потираю лоб.

Теперь я командую римской армией в провинции Великая Германия.

Я один.

Какое нелепое и страшное повышение.

- Какие будут приказания, легат?

Я оглядываюсь. Какие еще приказания? О чем вы? Все кончено...

- Легат!

Я поднимаю голову и вижу Тита Волтумия. Центурион смотрит на меня в упор. В глазах - плавятся мед и золото.

- Тит, что ты...

- Какие будут приказания, легат? - настаивает он. "Ну же, легат!"

"Ты слишком импульсивный, Гай".

Я усмехаюсь.

- Снимаем лагерь, - приказываю я. - Идем до заката и строим новый. А завтра вырвемся из окружения и поубиваем всех гемов. Ты это хотел услышать, центурион?!

Тит Волтумий медленно кивает.

- Именно это, легат. Разрешите выполнять?

- Выполняйте.


* * *


Холод. Меня трясет так, что зуб на зуб не попадает. Пар дыхания вырывается, рассеивается в воздухе облаком. Когда я пытаюсь подняться, ноги подкашиваются. Словно на моих плечах - груз свинца.

Пламя. Огонь.

Вот что нам нужно.

Где вы там, боги?! Слышите нас?!

Легионы просят огня.

И тут я вспоминаю... Не главное, но -- важное.

- Сложить костер, - приказываю я. Центурион кивает. - Соберите все, что может гореть. Все.

И что не придется отжимать. Дождь идет и идет, превращая наш лагерь в садок для угрей.

- Тела пропретора и... остальных, не должны достаться варварам.

Центурион кивает.

Я наклоняюсь к нему. Его небритая щека оказывается совсем рядом.

- Когда костер догорит, соберите все, что останется, и закопайте. Лично.

Центурион вздрагивает, отшатывается и расширившимися глазами смотрит на меня.

- Да, центурион, да. Вы сделаете это. Тайно закопайте, чтобы указать место захоронения могло как можно меньше человек. Вы лично этим займетесь. И ответите передо мной. Действуйте.

Когда он уходит, я пытаюсь почувствовать хоть что-то, кроме усталости. Бесполезно.

Публий Квинтилий Вар, пропретор Великой Германии.

Трус, говорю я сквозь зубы, чтобы разозлиться. Трус и подлец!

Не получается. Он всего лишь оказался не на своем месте.

Доверенный человек Августа, его родственник, военачальник, усмиритель Иудеи...

Сбежал. Оставив легионы умирать здесь, посреди проклятой Германии...

Возможно, к рассвету мы уже будем мертвы.

Какая приятная перспектива.

- Легат!

Передо мной стоит человек с непокрытой головой. Изможденное лицо. Седые волосы развеваются, как у безумца.

- Легат! Это архив легиона. Канцелярия и все важные бумаги. Их нужно обязательно спасти. Обязательно!

Я смотрю на него, не понимая, что он от меня хочет. Потом, наконец, понимаю:

- В огонь все! Пускай Вар летит в Эреб на долговых расписках.

- Но легат!

Прости, старик.

Вар. "Сукин сын". Будь ты проклят. Сбежал, оставив легионы умирать в одиночестве.

Самое время.

Странно, никогда не думал, что Вару достанет храбрости броситься на меч.

Иногда такая запоздалая храбрость - хуже предательства.

Когда пламя взвивается над неудачливым правителем Великой Германии, с треском разбрасывая искры и облизывая оранжевым языком темноту, я чувствую только одно...

Тепло. Блаженное, желанное, долгожданное тепло.

Мулы идут ближе к костру, выставляют руки, чтобы согреть ладони. Лица в багрово-красных отсветах.

Есть ли надежда для легионов?

Надежда - это сон наяву, говорил Аристотель. Что ж... дайте нам хоть немного поспать.


* * *


- Легат, спать нельзя. Легат!

До чего противный голос. Я вздергиваю голову - жуткая невероятная усталость клонит ее обратно.

Но спать нельзя.

Не... спать. Не... льзя.

Я проваливаюсь в черноту, падаю, падаю... И тут меня безжалостно выдергивают наверх.

Сердце замирает.

- Легат! Вставай, твою мать! - голос знакомый.

- Тит?

В первый момент я думаю, что они все - мертвы. Что я остался один.

Вместо рядов легионеров - поле, усеянное телами. Люди лежат вповалку, пар дыхания почти не виден, словно поле окутано прозрачным туманом. А некоторые уже и не дышат, может быть. Не знаю. Я уже ничего не знаю.

Мы шли до упора.

Мы убивали. Нас убивали.

А это - привал.

Темнеет. Хмурые тучи над Германией и не думают расходиться. Дождь зарядил надолго. Проклятый мелкий дождь оседает на железе, на грубой шерсти плащей, на небритых серых лицах. Если так и останется, ночью нас перережут всех до одного.


* * *


- Строить лагерь. Колья вбивать! Слышите?!

Они молча сидят. Никто не шевелится.

Я беру лопату и втыкаю в землю. Тяну на себя.

От усталости сводит пальцы. Туман в голове. Сквозь этот туман проскальзывают редкие звуки - словно незваные гости.

Ничего не хочу.

Просто лечь и уснуть.

Ноги не держат. Я заваливаюсь, падаю на колени -- в грязь. Лопата стоит рядом, воткнутая до половины лезвия.

Что, легат?! Тяжко?

Встать, легат. Встать.

"Время империи заканчивается, когда граждане вместо того, чтобы..."

Встать!

"...умирать за нее лично", - слышу я негромкий голос Луция.

"...нанимают для этого варваров".

Встать!!

Меня шатает, и весь мир кружится вокруг меня. Сворачивается в клубок вокруг моей головы.

Глаза закрываются. Одно веко опережает другое.

ВСТАТЬ, ГАЙ.

...варваров. Варваров. Вар...

Холод.

Я мотаю головой. Лоскутья тумана застряли в моей голове, словно осколки стекла. Держаться.

- Ты... вставай, - говорю я "мулу". Он поднимает голову и смотрит на меня стеклянным равнодушным взглядом. Затем снова опускает голову.

- Ах, так!

От вспышки ярости я почти просыпаюсь.

Иду на непослушных столбах вместо ног, передвигаю их силком, рывками... нахожу и нагибаюсь, чтобы поднять.

Падаю в грязь. Рычу от ярости. Встать, встать, встать.

Встать, легат!

Ряды легионеров -- моих "мулов" -- сидят, серые и безучастные. Идет дождь. Я вижу, как капли разбиваются на помятом железе шлема сидящего рядом легионера.

В грязи лежит деревянный кол для частокола.

Я снова делаю попытку. И только усилием воли могу сомкнуть ледяные пальцы вокруг колышка.

Вверх. Еще чуть-чуть... не торопится.

Есть.

- Не так, - говорит чей-то голос. У меня из руки вынимают кол и упирают в землю. Затем следует удар деревянным молотком. Раз! Раз! Раз! И колышек вбит.

- Теперь я, - мои губы едва шевелятся.

Я строю лагерь.

Мы строим.


* * *


Закат алеет над черным лесом.

Мы строим полевой лагерь. Под градом камней, дождем и наскоками гемов.

Гемы атакуют постоянно - словно с цепи сорвались. Волна следует за волной. Порой солдаты не успевают схватить мечи. Отбиваются мотыгами и лопатами, кольями и камнями, затем - продолжают копать. Вокруг лежат трупы римлян и гемов.

Темнеет. Скоро я перестану видеть даже свои руки - на расстоянии фута уже не разглядеть ничего.

Этот лагерь - последнее, что мы смогли построить. Каждый фут рва, каждый кол в частоколе полит нашей кровью. Кровью Рима.

Я -- не Вар.

Я сражаюсь.


* * *


- Римляне заперлись в своем лагере. Утром мы возьмем его штурмом, - Арминий лаконичен.

- Что делать мне?

- Ничего. Ты мне здесь больше не нужен. Я отправляю тебя в Ализон. Скажи фокуснику, что... впрочем, ты сам знаешь.

- Ты спрашивал, зачем мне это? - Тиуториг понюхал вино, но отодвинул чашу в сторону. Как обычно. Он никогда не пьет. - Хорошо, я отвечу. Но сначала - почему тебе нужно знать, чего я хочу?

- Мотивы - это важно.

- Почему мотивы важнее человека?

- Ну... - Арминий улыбнулся. - Считается, если знать, чего человек хочет, то можно понять, что он в итоге сделает. Я хочу знать.

Тиуториг усмехнулся в ответ. Жесткие голубые глаза смотрели равнодушно. Арминию стало не по себе. Этот однорукий пугает. С ним наедине все время - как в клетке с диким зверем.

- Человек -- это очень неординарная тварь, - сказал Тиуториг. - Часто он желает совсем не того, к чему стремится. Мы порой делаем зло, причиняем боль... и сами не понимаем, почему. Я думаю: ярость всегда обитает где-то внутри нас, в самой глубине души.

- Поэтому ты ненавидишь римлян?

Тиуториг поднял брови.

- Ненавижу?

- Но...

- Я их просто убиваю. Без ненависти. Ты удивлен?

- Пожалуй.

Тиуториг усмехнулся.

- Ты не очень любишь людей, верно? - мягко спросил Арминий.

Однорукий пожал плечами.

- Это моя природа, - как если бы сказал: птицы летают. - Там, откуда я родом, нас учили видеть в людях хорошее. Учили быть смелыми, и честными, и верными слову. Учили, что есть на свете настоящая правда и настоящая справедливость. Забавно, правда? Если прошлое можно вывернуть наизнанку, как старый мешок, то в чем смысл самого понятия "прошлое"? Раньше я считал, что прошлое -- это то, что уже прошло. И не может быть изменено. Основное качество моего прошлого -- неизменность и постоянство. Но его больше нет. Неизменности -- нет. Постоянство -- вы смеетесь?!

Век вывихнул сустав...

И я рожден, чтобы исправить вывих этот.

Но вместо этого я вывихнул свои мозги. Прошлое исчезло. Совсем.

Чтобы управлять чьим-то будущим, нужно уничтожить его прошлое...

Какой-то Оруэлл просто.

- Оруэлл? - переспросил Арминий. Но знал, что пояснений не дождется. Странного все же помощника выбрал для него Пасселаим.

Тиуториг схватил чашу с вином и выпил, не отрываясь. Кадык дернулся вверх-вниз.

Пот выступил на шее. Тиуториг допил.

Перевернул чашу, встряхнул -- ни капли.

С грохотом стукнул ей по столу. Чаша отскочила. Упала со стола и со звоном откатилась куда-то под лавку.

Тиуториг выпрямился. Глаза горели.

Человек в серебряной маске словно услышал отчетливый щелчок. Миг - и лицо однорукого изменилось.

- Я все сделаю. Кстати... - он остановился на пороге, повернул голову. - Я не убил его. Как ты и просил.

Когда Тиуториг ушел, Арминий, он же человек в серебряной маске, покачал головой.

Какой интересный человек, этот однорукий. Необычный.

И... и...

И все-таки жаль, что в этот раз яда в вине не было.