Врочек Шимун: другие произведения.

Война-56 (общий файл)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Аннотация:
    Конец света в натуральную величину. 1956 год. В районе северного полюса пропадают советские и американские подводные лодки. Люди по всему миру сходят с ума от страшных снов. Нечто жуткое зашевелилось в ледяных глубинах мирового океана. Как оно изменит мир, в какое безумие ввергнет?
    Именно в этом пытаются разобраться советский капитан Синюгин, бывший командир роты спецназа, и Шон Коннери, агент британской разведки с правом на убийство...
    Upd. Добавлен фрагмент от 19 января 2016


   автор: Шимун Врочек
  
    []
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

ВОЙНА-56

роман

  
  
   Бобби перегнулся через стойку, чтобы его никто не слышал.
   - Вы только не шарахайтесь, - сказал он. - Пусть вас не смущает размах. Нужно дерзать, Том. Давайте напишем с вами конец света. - Он выдержал паузу. - В натуральную величину.
   - Ого.
   - Ничего не "ого". Вот слушайте.
  

Эрнест Хемингуэй, "Острова в океане".

  
  
   Убедитесь в том, что велосипед подходит Вам по размеру.
   Убедитесь в том, что Вы умеете управлять велосипедом.
   Перед остановкой убедитесь в том, что у вас свободна хотя бы одна нога.
  

Руководство по эксплуатации велосипеда Trek.

  
  

Пролог

Высокий прыжок

  
   Охренеть можно, думает старшина второй статьи Григорьев, глядя на гранату, которая только что (прям, блин, щас!) выкатилась к его лицу. Граненая шишка, металлический шар в геометрически правильной фасовке каналов, лежит на расстоянии вытянутой руки - в принципе, можно дотянуться и прижать рычаг - только толку, увы, никакого. Насколько помнит старшина, а помнит он обшарпанный стенд с плакатом: граната ручная Ф-1, вскрытая по оси симметрии; кольцо, пороховой заряд, рычаг, выдернуть и прижать, радиус поражения 200 метров, надпись химическим карандашом "Костя - дегенерат" и стрелка к запалу, похожему на зеленый член в разрезе, - у него осталось секунды три. Потом долбанет так, что мало не покажется.
   Два, считает старшина. В ту же секунду пол вздрагивает и слышен потусторонний жуткий скрежет. Это еще не граната. Это означает, что железная коробка, по недоразумению именуемая подводной лодкой К-3, опять задела край полыньи легким корпусом.
   Правее Григорьева, в ожидании кровавой бани лежит "тарищ адмирал флота". Лицо у него белое, как простыня на просушке. Он выдыхает пар и смотрит. Видно, что перспектива превратиться в тонкий слой рубленого мяса, равномерно размазанный по отсеку, прельщает его не больше, чем простых матросов.
   Судя по комплекции товарища адмирала - фарш будет с сальцом.
   Григорьев еще немного думает, потом подтягивает свои семьдесят килограмм на руках и укладывает животом на гранату. Еще один способ почувствовать себя полным идиотом. Граната упирается в желудок; холодит брюшные мышцы - это действует как слабительное. Старшина сжимает задницу, чтобы не обделаться. Страшно до чертиков. Почему-то как назло, ничего героического в голову не приходит, а из хорошего вспоминается только белый лифчик, обшитый гипюром. Дальше лифчика воображение не заглядывает, хотя явно есть куда. Обидно.
   Один, считает старшина.
  

237 дней до

   - Страшно, товарищ адмирал. У них лица живые.
   До Васильева не сразу доходит.
   - Что?
   В трюме подлодки пляшут лучи фонарей. Маслянисто-черная жижа хлюпает под ногами - воды не так много, видимо, экипаж успел задраить поврежденные отсеки и умирал уже от удушья. Семь лет. Васильев идет за лейтенантом, который говорил про лица. Пропавшая без вести С-18. Лодка в открытом море получила отрицательную плавучесть и легла на дно - если бы не это, у моряков оставался бы шанс. Всплыть они не смогли; хотя насосы главных цистерн еще работали, и электроэнергия была. Проклятое дно держало, как присоска.
   - Товарищ адмирал!
   Луч фонаря выхватывает из темноты надпись на столе. Царапины на мягком алюминии сделаны отверткой - она лежит рядом.
   "Будь прокляты те, кто научил нас пользоваться ИДА"
   Рядом сидит, прислонившись к койке, человек в черной робе. На нем аппарат искусственного дыхания. Теперь адмирал понимает, что означает надпись. Лодку нашли спустя семь лет после гибели - а неизвестный матрос до последнего ждал спасения. Они стучали в переборки, чтобы подать сигнал спасателям. Они пытались выйти через торпедные аппараты. Глубина почти триста метров - значит, шансов никаких. Но они продолжали надеяться - и продлевали агонию.
   Если бы тогда, в пятьдесят втором, лодку удалось найти, думает Васильев. Черт.
   Ничего. Не было тогда технических средств для спасения экипажа С-18. Ее и сейчас-то удалось поднять с огромным трудом, чуть ли не весь Северный флот подключили...
   Под ногами плещется вода с дизтопливом и нечистотами. Адмирал прижимает платок к носу.
   "Будь прокляты те..."
   Лейтенант резко останавливается - Васильев едва не втыкается ему в спину.
   - Что?
   Лейтенант присаживается на корточки и переворачивает очередное тело. Светит фонарем. Потом лейтенант смотрит вверх, на Васильева и говорит:
   - Видите, товарищ адмирал?
   Васильев смотрит и невольно отшатывается.
   Молодой безусый матрос - из какой-то русской глубинки. Русые волосы в мазуте. Адмирал чувствует дурноту: матрос уже семь лет, как мертв, но у него розовое лицо с легким румянцем и никаких следов тления.
   Он выглядит спящим.

146 дней до

  
   Подводникам положены жратва от пуза и кино пять раз в неделю. А еще им положено отвечать на идиотские вопросы начальства.
   - Объясните мне, мать вашу, как можно погнуть перископ?!
   - Легко, - отвечает командир.
   Григорьев, наделенный сверхчеловеческим чутьем, делает шаг назад и оказывается за колонной. Это перископ в походном положении. Отсюда старшина все видит и слышит - или ничего не видит и не слышит, в зависимости от того, как повернется ситуация. Судя по напряженным спинам акустика и радиста, они пришли к такому же решению.
   - Так, - говорит Васильев и смотрит на капитана Меркулова. Старшину он не замечает.
   - Я понимаю, - ядовито продолжает адмирал, - что вам перископ погнуть - нефиг делать, товарищ каперанг. Но мне все же хотелось бы знать, как вы это провернули?
   - Очень просто, - говорит Меркулов невозмутимо. Потом объясняет товарищу адмиралу, что наши конструкторы, как обычно, перестарались. Заложенные два реактора (вместо одного, как у американцев на "Наутилусе") дают избыточную мощность, и лодка вместо расчетных 25 узлов подводного хода, на мощности реактора 80% выжимает все 32.
   - Разве это плохо? - говорит Васильев.
   - У вас есть автомобиль, товарищ адмирал?
   Васильев выражает вежливое недоумение: почему у представителя штаба флота, заслуженного подводника, члена партии с 1939 года, не должно быть автомобиля?
   - Представьте, товарищ адмирал флота, - говорит Меркулов, - стоите вы на переезде, и тут слева приближается гул, который переходит в рев, свист и грохот, а потом мимо вас на скорости шестьдесят километров в час проносится черная "дура" длиной в стадион и массой под четыре тыщи тонн.
   Старшина Григорьев стремительно опупевает, но изображает невидимку. Этот спектакль покруче любого кино, и ему не хотелось бы лишиться места в первых рядах.
   - Представили, товарищ адмирал? - спрашивает каперанг Меркулов. Васильев молчит, видимо, у него не такое живое воображение. "Ночевала тучка золотая, - некстати вспоминает старшина, - на груди утеса-великана".
   На чело утеса-великана наплывает что-то явно тяжелее тучки. Такой грозовой фронт, что адмирал выглядит черным, как угнетенные жители колониальной Африки.
   - Имеете в виду вашу лодку? - говорит адмирал наконец. Он уже произвел в уме нехитрые подсчеты, и все складывается: скорость тридцать узлов, длина больше ста метров и соответствующее водоизмещение. Не надо быть Эйнштейном, чтобы угадать в черной "дуре" лодку проекта 627.
   - Имею в виду товарный поезд, товарищ адмирал флота. А теперь представьте, что ваша "победа" высунула морду на рельсы... Вот поэтому перископ и погнули, - заканчивает Меркулов.
   Даже школьного образования Григорьева достаточно, чтобы понять -- какой-то логической сцепки тут не хватает. И тем более понимает это адмирал Васильев, у которого за плечами военно-морская академия. И вообще, этот каперанг его достал.
   - Не понял, - говорит адмирал сухо.
   - Вода, - объясняет Меркулов. - Поверхность. Я приказал поднять перископ, чтобы не идти вслепую. А удар на скорости оказался очень сильным, его и согнуло... Потом еле выпрямили, чтобы погрузиться. Эх, надо было делать запасной, как у американцев.
   Каперанг говорит про "Наутилус" -- первую подводную лодку с атомным реактором. Американцы успели раньше, еще в пятьдесят пятом. В том же году вышло постановление Правительства о создании советской субмарины с ядерным двигателем. Но только сейчас, спустя четыре года, К-3 вышла на ходовые испытания. Первый советский атомоход.
   Кстати, у "Наутилуса" действительно два перископа.
   Зато можно сказать, что у Меркулова единственный профессиональный экипаж на весь Союз. Несколько лет подготовки - сначала на берегу, при Обнинской атомной станции, потом на макете лодки, а дальше на живой К-3, на стапелях и в море. И никаких сменных призывов. Впервые на флоте весь экипаж набран по контракту - одни сверхсрочники и опытные матросы. Меркулов костьми лег, но выбил.
   Проблем, конечно, все равно выше крыши.
   Например, этот Васильев, больше известный как Дикий Адмирал. Приехал смотреть результаты ходовых испытаний.
   Ну что ж, каперанг Меркулов может результаты предоставить.
   На скорости выше пятнадцати узлов гидролокатор бесполезен.
   На скоростях выше двадцати узлов от вибрации болят зубы и выкручиваются болты.
   На скорости тридцать узлов появляется турбулентность, про которую раньше на подлодках и не слыхали. Зато американские противолодочные корабли теперь К-3 не догонят - силенок не хватит. Зато нас слышно на весь мировой океан.
   И вот тут мы погнули перископ, говорит Меркулов.
   - Еще "бочки" эти дурацкие текут постоянно, - продолжает каперанг. Слушай, Дикий Адмирал, слушай. - На них уже живого места нет.
   "Бочки" -- это парогенераторы. Система трубопроводов первого и второго контура реактора. Под высоким давлением "бочки" дают течь, уровень радиации резко идет вверх. Появляется аварийная команда и заваривает трубы. И так до следующего раза.
   "Грязная" лодка, говорит Меркулов.
   - А потом мы открываем переборки реакторного отсека, чтобы снизить в нем уровень радиации.
   - Черт, - говорит адмирал. У него в глазах потрескивают миллирентгены. Васильев нервничает: - И получаете одинаковое загрязнение по всей лодке?
   - Совершенно верно, - спокойно отвечает командир К-3. - Ну, на то мы и советские моряки.
  

43 дня до

   В кают-компании тепло и пахнет хорошим коньяком. Стены обшиты красным деревом, иллюминаторы в латунной окантовке. Мягкий свет плафонов ложится на стол, покрытый белой скатертью, и на мощный красивый лоб Главнокомандующего ВМФ.
   Главнокомандующий хмурится и говорит:
   - Я сам командовал кораблем и прекрасно знаю, что ни один командир не доложит об истинном положении вещей. Если ему ставят задачу, он будет выполнять ее любыми правдами и неправдами. Поэтому ты, Меркулов, молчи! О готовности лодки послушаем твоих офицеров.
   А что их слушать, думает командир К-3, каперанг Меркулов. Мы тоже не дураки. На полюс идти надо, так что - пойдем. Лодку к походу готова. А говорить о неисправностях - только лишний раз подставляться... Выйдешь в море на нервах, да еще и ни черта не сделав.
   Меркулов выслушивает доклады своих офицеров - на диво оптимистичные. Лодка готова, готова, готова.
   Главнокомандующий расцветает на глазах. Как розовый куст в свежем навозе.
  

15 дней до

   В надводном положении лодка напоминает серого кита: шкура пятнистая от инея, морда уродливая, характер скверный. Чтобы волнением не болтало, лодка принайтована тросами. Вокруг лодки - суровая северная весна: лед, ветер и черная гладь воды.
   На китовой шкуре суетятся мелкие паразиты. Один из паразитов, тот, что повыше, вдруг открывает рот и поет, выпуская клубы пара:
   До встречи с тобою, под сенью заката
   Был парень я просто ого-онь.
   Ты только одна-а, одна виновата,
   Что вдруг загрустила гармо-онь.
   У паразита - сильный наполненный баритон. С видимым удовольствием он повторяет припев:
   Ты только одна-а, одна виновата,
   Что вдруг загрустила гармонь.
   - Кто это? - спрашивает Меркулов. Они со старпомом стоят на пирсе, наблюдают за погрузкой и курят. Бледный дым, неотличимый от пара, улетает в серое небо.
   - Не знаю, - говорит кап-два Осташко. - Эй, Григорьев! - Старшина оборачивается. - Кто это поет, не знаешь?
   Григорьев знает, но отвечать сразу - отдавать по дешевке. Младший командный состав должен знать себе цену. Поэтому старшина прикладывает руку к глазам, долго смотрит (но не так долго, чтобы командир устал ждать), потом изрекает:
   - А, понятно. Это каплей Забирка, из прикомандированных. Он вообще худущий, соплей перешибить можно, но голосяра - во! Ну, вы сами слышали, товарищ капитан...
   И продолжают слышать, кстати.
   Весенние ветры умчались куда-то,
   Но ты не спеши, подожди,
   Ты только одна...
   - Спасибо, старшина. Можете идти.
   - Есть.
   Они выпускают дым, снова затягиваются.
   - Что-то "пассажиров" мало, - говорит командир задумчиво. - Всего один остался. Куда остальные делись, интересно?
   - Саша, так тебя это радовать должно! - не выдерживает старпом. Он знает, как Меркулов относится к штабным бездельникам, которые идут в поход за орденами и званиями. Обычно таких бывает до десятка. Они первые у котла, у "козла", и у трапа на выход при всплытии. Остальное время "пассажиры" дохнут со скуки и режутся в карты.
   - Должно, а не радует, - говорит Меркулов. - Пассажиры, Паш, - они как крысы, у них чутье звериное. Значит, в опасное дело идем. Или какая-то херня в море случится. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно. Так что, Паша, будь другом - проверь все сам до последнего винтика. Что-то у меня на душе неспокойно.
   - Сделаем, командир.
   Еще одна затяжка.
   - Товарищ капитан, смотрите! - вдруг кричит Григорьев издалека и на что-то показывает. Командир со старпомом поворачиваются. Сперва ничего не понимают. Потом видят, как по дорожке к пирсу, торопясь и оскальзываясь, спускается офицер в черной флотской шинели. В свете дня его обшлага отсвечивают тусклым золотом. Что-то в офицере есть очень знакомое - и не очень приятное.
   - Это Дикий Адмирал, - узнает старпом наконец.
   Пауза.
   - Накаркали, - говорит Меркулов с досадой и сплевывает.
  

14 дней до

  
   "Дикому" адмиралу никто особо не рад. Он это чувствует и начинает злиться. А когда начальство злится, оно ищет повод придраться, наорать, наказать и тем самым утвердить собственное эго.
   - Что это было? - спрашивает Васильев мягко и зловеще.
   Но, в общем-то, не на того нарвался. Командир электромеханической боевой части инженер-капитан второго ранга Волынцев Борис Подымович. Заменить его некем, поэтому "механик" откровенно наглеет:
   - Внеплановая дифферентовка, товарищ адмирал.
   Врет в глаза, сукин кот, думает Меркулов, но молчит. Сзади раздаются смешки, которые тут же стихают. Вообще-то, механик на самом деле дал маху, но адмиралу об этом знать не обязательно. Подумаешь, задрали корму и накренили лодку вправо. Внеплановая дифферентовка и пошел ты нафиг.
   Васильев молчит. Этот раунд он проиграл.
   Адмирал ищет, на ком бы еще сорвать злость. На глаза ему попадается вахтенный журнал, Васильев листает его в раздражении.
   - Почему в вахтенном журнале бардак?! - спрашивает он наконец. - Старший помощник, это что, боевой корабль или богадельня?!
   Офицеры лодки переглядываются.
   - Бордель, товарищ адмирал! - отвечает старпом.
   Старпому нельзя терять лицо перед экипажем. Поэтому он начинает дерзить.
   - Так, - говорит Васильев зловеще.
   К несчастью, кап-два Осташко забыл, что незаменимых старпомов не бывает. Сместить "механика" адмирал не может, потому что некому будет управлять механизмами и погружением, старпом же - другое дело.
   Следует мгновенная и жестокая расправа.
   - Записать в вахтенный журнал! - командует адмирал. - Приказываю отстранить старшего помощника Осташко от исполнения служебных обязанностей. - Адмирал очень хочет добавить "отстранить на хрен", но такое обычно не заносят в официальные документы. - Принимаю его пост на себя. Руководитель похода адмирал флота Васильев... Дай, подпишу.
   Неуязвимый "механик" хмыкает. Васильев смотрит на него в упор, но ничего не говорит. Сейчас адмирал напоминает хищника моря, огромную белую акулу с кровью на челюстях.
   С хрустом перекушенный, старпом бьется в судорогах; потом, бледный как наволочка, уползает в угол и садится. Руки у него дрожат. Это, скорее всего, конвульсии умирающего. А ведь был хороший моряк, думает Меркулов с сожалением.
   Потом открывает рот - неожиданно для себя.
   - Товарищ адмирал, разрешите вопрос. Зачем нам ядерные торпеды?
  

13 дней до

  
   Считается, что спиртное - лучшая защита от радиации. Поэтому лодка несет громадный запас белого сухого вина. К "алиготе" прилагаются апельсины, ярко-оранжевые, как новый год в детском саду. На человека в день положено сто грамм - это немного. Поэтому офицеры скидываются и организуют "черную" кассу - и на эти деньги забивают холодильник в офицерской кают-компании. Чтобы водка была; и была холодная.
   Меркулов смотрит на "Саратов" долгим взглядом. Потом пересиливает себя и идет в центральный. Там его уже ожидает радист.
   - Получена радиограмма, товарищ командир. От главного энергетика проекта Шаталова.
   - И что? - говорит Меркулов.
   - "Ознакомившись с техническим состоянием К-3, категорически требую запретить выход лодки в море". Подпись, дата.
   Меркулов усмехается.
   - Поздно. Уже вышли, - Поворачивается к старпому, понижает голос. - Вот оно: высокое искусство прикрывать задницу - учись, Паша.
   Через полчаса радист опять докладывает:
   - Радиограмма из штаба флота. Товарищ командир, "Наутилус" вышел в море. По данным разведки: американцы готовились в дальний поход. Возможно, целью является...
   Твою мать, думает Меркулов.
   - Полюс? Они вроде там уже были?
   - Так точно: полюс, - говорит радист. - Нам приказано: идти в боевой готовности, на провокации не поддаваться. В случае контакта с американцами действовать по обстановке. Подпись: Главком ВМФ, дата: сегодня.
   Меркулов поворачивается и смотрит на Васильева. Тот нисколько не удивлен.
   По обстановке значит, думает Меркулов. Что-то ты уж больно спокоен, адмирал. С нашими-то тремя торпедами.
   Две обычных Т-5 с атомными зарядами.
   И одна Т-15, чудовищная штука в 27 метров длиной, с водородной бомбой в две с половиной мегатонны. Эта штука проходит через три отсека и упирается в центральный пост. По замыслу конструкторов, такой торпедой можно поразить крупный военно-морской порт противника.
   По данным разведки флота, таких портов во всем мире - два. Два! И не один не имеет стратегического значения.
   Тем не менее, сейчас подлодка идет к полюсу с полным ядерным боезапасом. И туда же идет штатовский "Наутилус".
   Забавно, думает каперанг.
  

5 дней до

  
   За бортом - белое крошево; черная вода, в которой плавают куски пенопласта. Это паковый лед. Полынья напоминает суповую тарелку с широкими выщербленными краями. Григорьев ежится - ему даже смотреть на это зябко. Старшину перевели в экипаж с Черноморского флота, поэтому на севере он банально мерзнет. Хотя и родом с Урала.
   Морозный воздух обжигает легкие.
   Рядом стоит капитан-лейтенант Забирка - фамилия смешная, да и сам тоже, но парень хороший. И совсем не похож на "пассажира". Ребятам Забирка нравится.
   Открыли люки, чтобы проветрить внутренние отсеки. Теплый радиоактивный воздух поднимается вверх; вокруг лодки клубится белый туман.
   Из дверей рубки, в облаке пара возникает Дикий Адмирал. Васильев нарочито медлит, хотя старшина видит, как в его глазах щелкают миллирентгены. Старшина вспоминает шутку времен начала службы. "А свинцовые трусы ты себе уже купил?" Некоторые ломались. Интересно, Васильев бы сломался? Адмирал отчаянно боится радиации - но пока держится и даже пьет не больше других.
   Забирка сдвигается; адмирал встает к ограждению, резко вдыхает, жадно оглядывается, словно пытается надышаться чистым, без альфа и бета-частиц, воздухом на год вперед. Ну, по крайней мере, до следующей полыньи.
   Налетает ветер и сносит туман в сторону. К-3 покачивается под порывами.
   Васильев рефлекторно вцепляется в леер.
   Волнение слабое, но лодку бултыхает в полынье, как дерьмо в проруби.
   - И якоря у нас тоже нет, - говорит Меркулов за спиной адмирала, и исчезает в люке, прежде чем тот успевает ответить. Васильев скрипит зубами и беззвучно матерится. За последние дни отношения между проверяющим из штаба и командиром К-3 испортились окончательно. Старшина делает вид, что ничего не заметил.
   Из-за туч выныривает солнце и освещает все, как прожектором.
  

3 дня до

   - Акустик, пассивный режим.
   - Есть пассивный режим.
   Командир часами лежит на полу, смотрит в перископ. Он выдвинут едва-едва, чтобы не задеть ледовый пласт, поэтому окуляр находится у самого пола. Меркулов ищет просвет для всплытия. Потом его сменяет старпом, каперанг выпрямляется, хрустит суставами, идет курить. Адмирал появляется в центральном посту все реже. Отсиживается в кормовом отсеке. Кто-то сказал Васильеву, что там радиация полегче. В принципе, это правда - кормовой отсек дальше всего от реакторного.
   - Ну что?
   - Ничего, товарищ капитан.
   Море безмолвствует. Конечно, море полно звуков, это любой акустик скажет - но нет звука чужих винтов. А это самое главное. Старпом перебрасывается фразами с заместителем.
   - Теоретически, им нас не догнать, - говорит заместитель об американцах.
   - А практически?
   - А практически мы их не услышим.
   - Шумы, - говорит акустик. - Слышу...
   - Что? - выпрямляется старпом. - Что слышишь?
   Лицо акустика в напряжении. На лбу выступает капля пота, бежит вниз.
   - Блин, - говорит вдруг акустик. - Простите, товарищ капитан. Будто дышит кто.
   - Что еще? - старпом отбирает наушники, вслушивается в море. Сперва ничего не разбирает, кроме гула и отдаленного шума винтов - это собственный шум К-3. Потом слышит далекий смех. Потом - глубокий мужской голос на фоне гула океана.
   Весенние ветры умчались куда-то,
   Но ты не спеши, подожди-и,
   Ты только одна-а, одна виновата,
   Что так неспокойно в груди-и.
   - Блин, - говорит старпом. Потом командует: - Отставить песню! Дайте мне радио.
   - Не надо.
   Старпом оборачивается и видит Меркулова, который уже покурил, поел, выспался, и успел побриться. Подбородок каперанга сияет чистотой. Старпом мимоходом завидует свежести командира, потом смотрит вопросительно.
   - Хорошая песня, - поясняет Меркулов. - Хорошо поет. Акустик, активный режим.
   - Есть активный. - акустик включает гидролокатор. Слышен тонкий импульс сигнала. Меркулов открывает люк в переборке, то же самое делают в остальных отсеках. Теперь голос слышен без всяких наушников.
   Ты только одна-а, одна виновата,
   Что так неспокойно в груди-и.
  

2 дня до

  
   На краю суповой тарелки лежит, вмороженная в лед, огромная атлантическая селедка, густо посыпанная крупной белой солью.
   - Блин, - говорит старпом. Похоже, словечко привязалось.
   Характерная форма рубки и леерных ограждений. До боли знакомые обводы легкого корпуса. Такие очень... очень американские.
   - "Наутилус", - говорит Меркулов, сам себе не веря. - Что б меня, это же "Наутилус"!
   Прибегает мичман-дозиметрист и докладывает:
   - Фонит, тарищ командир. Почти как в активной зоне. Может, у них реактор вразнос пошел? Они, наверное, вспыли побыстрому, их как пробку выбросило - и на лед!
   Глаза у мичмана покрасневшие и гноятся. От радиации у половины экипажа - конъюктивит и экзема. Несколько человек на грани слепоты. Грязная лодка, очень грязная, думает каперанг. Хотя у американцев дела не лучше. У них дела, если честно, совсем плохи.
   - Как лодка называется? Опознали?
   - Нет, товарищ командир. Там только бортовой номер: пять-семь-один.
   Номер "Наутилуса". Значит, я не ошибся, думает каперанг. Но что, черт возьми, тогда с ними случилось?
   - Сменить одежду, - приказывает Меркулов. - В лодку не заходить, вам сюда принесут - ничего, не замерзнете. Потом отогреетесь. Личные дозиметры - на проверку. Молодцы, ребята. И получить двойную порцию водки. Все, бегом.
   - Есть!
   Появляется Васильев. С минуту смотрит на тушу американской лодки, потом протирает глаза. У него зрение тоже садится - или адмирал очень удивлен.
   Или все разом.
   - Блин, - говорит Дикий Адмирал. В этом Меркулов с ним солидарен. - Нашли кого-нибудь?
   - Еще нет. Пока не искали. Старпом!
   Осташко о чем-то беседует с комиссаром лодки. В этот раз К-3 поставили вплотную к кромке льда и опустили носовые рули глубины - как трапы. Несколько матросов выглядят на белом фоне, словно вороны на снегу.
   - Старпом! - повышает голос Меркулов. Осташко оборачивается. - Паша, возьми людей, возьми автоматы из оружейки. Осмотритесь здесь вокруг. К "Наутилусу" не лезть. Давай, может, кого найдете. Только дозу не забудь измерить. Ну, с богом.
   - Понял, - отвечает старпом.
   Меркулов поворачивается к Васильеву.
   - На твоем месте, - говорит адмирал тихо, - я бы приказал стрелять в любого, кого они обнаружат.
   Каперанг надменно вскидывает подбородок. Взгляд его становится тяжелым, свинцовым. Слова чеканятся, как зубилом по металлу.
   - Вы что-то знаете?
   Адмирал поводит головой, словно воротник кителя натер ему шею.
   - Дело твое, - говорит Васильев наконец. В его глазах - непрерывный треск сотен счетчиков Гейгера. - Твое, каперанг. Только не пожалей потом, ладно?
   Меркулов молчит.
   Ты только одна-а, одна виновата...
  

1 день до

   - Ктулху, - говорит американец. Он уже должен был загнуться от лучевой болезни, но почему-то не загинается. Только глаза жутко слезятся; огромные язвы - лицо Рокуэлла выглядит пятнистым, как у леопарда. Еще у него выпадают волосы - но при той дозе, что схватил американец, это вообще мелочи.
   - Простите? - говорит Меркулов. Он плохо знает английский, но в составе экипажа есть Константин Забирка, который английский знает хорошо. Так что, в общем-то, все друг друга понимают. Кроме моментов, когда американец заводит разговор о Ктулху.
   - Говард Лавкрафт, - продолжает американец. - Умер в тридцать седьмом. А мы ему не верили.
   Ему самому тридцать два. Его зовут Сэм Рокуэлл. Он лейтенант военно-морского флота США. Еще он совершенно лысый и слепой от радиации.
   Близко подойти к "Наутилусу" Меркулов не разрешил. Дорого бы он дал за вахтенный журнал американцев, но... Но. Рассмотрели лодку со всех сторон из биноклей. На правом борту, рядом с рубкой, обнаружились странные повреждения - словно кто-то вырвал кусок легкого корпуса и повредил прочный. Пробоина. Видимо, столкновение? Или удар?
   - Да, да, - говорит американец. - Мы закрыли отсек. Потом полный ход. Искали, где подняться наверх. Да, да.
   - У вас есть на борту ядерное оружие? - спрашивает Меркулов. - Переведи ему.
   Забирка переводит - странно слышать чужие слова, когда их произносит этот глубокий красивый голос.
   Американец молчит, смотрит на каперанга. Через желтоватую кожу лица просвечивает кость.
   - Дайте ему водки. И повторите вопрос.
   - Да, - говорит Рокуэлл, лейтенант военно-морского флота США. - Мы собирались убить Ктулху. Вы слышали про операцию "Высокий прыжок"? Сорок седьмой год, адмирал Ричард Берд. С этого все началось...

12 часов до

  
   Ростом с гору. Так написал Лавкрафт. Еще он описывает, как люди с повышенной чувствительностью - люди искусства, художники, поэты - видели во снах некое чудовище и сходили с ума. От таких снов можно чокнуться, мысленно соглашается Меркулов, вспоминая огромный, затянутый туманом город, от которого словно веяло потаенным ужасом. Невероятные, циклопические сооружения, сочащиеся зеленой слизью. И тени, бродящие где-то там, за туманом - угадываются их нечеловеческая природа и гигантские размеры. Ростом Ктулху "многие мили". Капитан автоматически пересчитывает морскую милю в километры и думает: очень высокий. Охрененно высокий.
   Долбанутые американцы. Не было печали.
   Меркулов с облегчением выглатывает водку и зажевывает апельсином. Желудок обжигает - водка ледяная. Потом каперанг убирает бутылку в холодильник, идет бриться и чистить зубы. Командир на лодке должен быть богом, не меньше - а от богов не пахнет перегаром.
   - Слышу "трещотку", - говорит акустик. - Какой-то странный рисунок, товарищ командир.
   Меркулов прикладывает наушники, слушает. На фоне непрерывного скрежета, треска и гула - далекий гипнотический ритм: тум-ту-ту-тум, ту-ду. И снова: тум-ту-ту-тум, ту-ду. Мало похоже на звуковой маяк, который выставляют полярники для подводных лодок. К тому же, насколько помнит каперанг, в этом районе никаких советских станций нет.
   - Это не наши.
   - Это мои, - говорит Васильев хриплым надсаженным голосом. Дикий Адмирал уже второй день пьет по-черному, поэтому выглядит как дерьмо. - То есть, наши.
   Но дерьмо, которое зачем-то выбрилось до синевы, отутюжилось и тщательно, волосок к волоску, причесалось. От Васильева волнами распространяется холодноватый запах хорошего одеколона. Интересно, на кой черт ему это нужно? - думает командир К-3 про попытку адмирала выглядеть в форме.
   - Что это значит? - Меркулов смотрит на адмирала.
   - Это значит: дошли, каперанг. "Трещотка" обозначает нашу цель.
   Цель? У командира К-3 от бешенства сводит скулы.
   - У меня приказ дойти до полюса, - голос звучит будто со стороны.
   Адмирал улыбается. Это слащавая похмельная улыбка - Меркулову хочется врезать по ней, чтобы превратить улыбку в щербатый окровавленный оскал. В этот момент он ненавидит адмирала так, как никогда до этого.
   Это мой экипаж, думает Меркулов. Моя лодка.
   - На хрен полюс, - говорит Васильев добродушно. - У тебя, каперанг, другая задача.
  

8 часов до

  
   Подводный ядерный взрыв, прикидывает Меркулов.
   Надо уйти от гидроудара. Сложность в том, что у К-3 только носовые торпедные аппараты. После выстрела мы получим аварийный дифферент; то есть, попросту говоря, масса воды в несколько тонн хлынет внутрь лодки, заполняя место, которое раньше занимала торпеда-гигант. Лодка встанет на попа. Придется срочно продувать носовые балластные цистерны, чтобы выровнять ее. Если чуть ошибемся, К-3 может выскочить на поверхность, как поплавок. А там лед. Вот будет весело. Даже если все пройдет благополучно и мы выровняем лодку вовремя, то еще нужно набрать ход, развернуться и уходить на полной скорости от ударной волны, вызванной подводным ядерным взрывом.
   А там две тысячи четыреста килотонн, думает Меркулов. Охрененная глубинная бомба.
   - Акустик, слышишь "трещотку"? Дай точный пеленг.
   Акустик дает пеленг. Мичман-расчетчик вносит данные в "Торий". Это новейший вычислитель. Прибор гудит и щелкает, старательно переваривая цифры и цифры. Лодка в это время меняет курс, чтобы дать новые пеленги на цели - их тоже внесут в "Торий". Координаты цели, координаты лодки и так далее. Подводная война - это прежде всего тригонометрия.
   Цель неподвижна - поэтому штурман быстрее справляется с помощью логарифмической линейки.
   - Готово, командир.
   Меркулов глазами показывает: молодец.
   Полная тишина. Лодка набирает скорость и выходит на позицию для стрельбы. Расчетная глубина сто метров.
   Вдруг динамик оживает. Оттуда докладывают - голосом старшины Григорьева:
   - Товарищ командир, греется подшипник электродвигателя главного циркуляционного насоса!
   Блин, думает Меркулов. Вот и конец. Мы же подо льдом. Нам на одной турбине переться черт знает сколько. А еще этот Ктулху, Птурху... хер его знает, кто.
  

4 часа до

  
   - Разрешите, товарищ капитан?
   Григорьев проходит в кают-компанию, садится на корточки и достает из-под дивана нечто, завернутое в промасленную тряпку. Осторожно разворачивает, словно там чешская хрустальная ваза.
   На некоторое время у кап-три Осташко пропадает дар речи. Потому что это гораздо лучше любого, даже венецианского стекла. Все золото мира не взял бы сейчас старпом вместо этого простого куска железа.
   - Вот, товарищ капитан, он самый.
   На ладонях у Григорьева лежит подшипник, который заменили на заводе. Запасливый старшина прибрал старую деталь и спрятал на всякий пожарный. Интересно, думает старпом, если я загляну под диван, сколько полезного там найду?
   - Молодец, Григорьев, - говорит Осташко с чувством.
   - Служу Советскому Союзу! - отчеканивает старшина. Затем - тоном ниже: - Разве что, товарищ капитан, одна закавыка...
   - Что еще? - выпрямляется старпом.
   - Мы на этом подшипнике все ходовые отмотали.
   - И?
   Старшина думает немного и говорит:
   - А если он вылетит нахрен?
   Короткая пауза.
   - Тогда нахрен и будем решать, - говорит Осташко. - Все, работай.
  

1 час 13 минут до

  
   - Товарищ командир, - слышится из динамика спокойный голос главного механика. - Работы закончены. Разрешите опробовать?
   - Пробуй, Подымыч, - говорит командир. Не зря его экипаж дневал и ночевал на лодке все время строительства. Сложнейший ремонт выполнен в открытом море и в подводном положении. Только бы получилось! Только бы. Меркулов скрещивает пальцы.
   - Нормально, командир, - докладывает динамик. - Работает как зверь.
   Командир объявляет новость по всем отсекам. Слышится тихое "ура". Все, теперь ищем полынью, решает Меркулов.
  

22 минуты до

  
   - Операция "Высокий прыжок" - в сорок седьмом году экспедиция адмирала Берда отправилась в Антарктиду. Целая флотилия, четырнадцать кораблей, даже авианосец был. На хера столько? -- вот что интересно. С кем они воевать собирались? А еще интереснее, кто их там встретил -- так, что они фактически сбежали, сломя голову. А адмирал попал в сумасшедший дом... А теперь смотри, каперанг, - говорит Васильев и пробивает апельсин отверткой насквозь. Брызжет желтый сок. Остро пахнет новым годом. - Все очень просто, - продолжает адмирал. - Вот южный полюс, об который обломал зубы адмирал Берд, вот северный - рядом с которым пропадают наши и американские лодки. Короче, на этой спице, протыкающей земной шар, как кусок сыра, кто-то устроился, словно у себя дома. Нечто чудовищное.
   Образ земного шара, проткнутого отверткой, отнюдь не внушает Меркулову оптимизма.
   - За последние шесть лет пропало без вести восемь наших лодок, одна норвежская и три американских, - говорит адмирал. Он успел навестить холодильник, поэтому дикция у него смазанная. - Все в районе севернее семидесятой широты. Полярные воды. - Васильев замолкает, потом натужно откашливается. От него несет перегаром и чем-то застарело кислым. - Недавно мы нашли и подняли со дна C-18, исчезнувшую пять лет назад. Там... тебе интересно, каперанг?
   - Да, - говорит Меркулов.
   Васильев, преодолевая алкоголь в крови, рассказывает каперангу, что было там. Его слушает весь центральный пост. Тишина мертвая.
   Лодка сейчас на поверхности - они вернулись в ту же полынью, в которой всплывали днем раньше. Последняя проверка перед боем.
   - У них лица живые, - заканчивает рассказ адмирал. Командир К-3 молчит и думает. С-18 получила повреждения, когда была на ходу в подводном положении. "Наутилус", по словам американца, заходил в атаку. Потом... что было потом?
   Меркулов поворачивается к старпому.
   - Ну-ка, Паша, тащи сюда американца.
  

17 минут до

   - Уэл, - говорит американец тихо. Он сильно ослабел за последние часы.
   - Хорошо, - переводит Забирка сильным красивым баритоном.
   - Что ж, спасибо, лейтенант Рокуэлл. Спасибо. Все по местам! - Меркулов встает и поправляет обшлага на рукавах. В бой положено идти при параде. - Посмотрим, выдержит ли их империалистический Ктулху попадание советской ядерной торпеды.
   Старпом и штурман дружно усмехаются.
   - Нет, - говорит вдруг каплей Забирка. - Ничего не получится.
   Сначала Меркулов думает, что это сказал американец, а Забирка просто перевел своим звучным голосом. Поэтому каперанг смотрит на Рокуэлла - но губы американца неподвижны, лицо выражает удивление. Потом командир К-3 видит, как Забирка делает шаг к матросу-охраннику, и, глядя тому в глаза, берется за ствол "калаша". Рывок. Ничего не понимающий матрос тянет автомат на себя - и получает мгновенный удар в горло. Х-харх! Матрос падает.
   Забирка поворачивается, оскалив зубы.
   Худой, страшный. На левом глазу - белая пленка катаракты.
   В жилистых руках, торчащих из черных рукавов, автомат кажется нелепым. Дурацкий розыгрыш, думает Меркулов. Как подводник, он настолько отвык от вида ручного оружия, что даже не верит, что эта штука может убивать.
   Забирка улыбается. В этой улыбке есть что-то неправильное - каперанг не может понять, что именно, но ему становится не по себе. Движется Забирка очень мягко, по звериному.
   Кап-три Осташко кидается ему наперерез.
   Судя по звуку - кто-то с размаху вбивает в железную бочку несколько гвоздей подряд. Оглушенный, ослепленный вспышками, Меркулов щурится.
   Старпом медленно, как во сне, заваливается набок.
   Все сдвигается. Кто-то куда-то бежит. Топот. Ругань, Крики. Выстрелы. Один гвоздь вбили, второй.
   - Паша! - Меркулов опускается на колени перед другом. - Что же ты, Паша...
   Лицо у кап-три Осташко спокойное и немного удивленное. В груди - аккуратные дырочки. На черной форме кровь не видна; только кажется, что ткань немного промокла.

13 минут до

  
   - Водолазов ко мне! - приказывает Меркулов резко. Потом вспоминает: - Стоп, отставить.
   Водолазы бесполезны. В обычной лодке их бы выпустили наверх через торпедные аппараты - но здесь, в К-3, аппараты заряжены уже на базе. Конечно, можно было бы выстрелить одну торпеду в никуда. Но не с ядерной же боеголовкой!
   Гром выстрела.
   Пуля с визгом рикошетит по узкой трубе, ведущей в рубку. Все, кто в центральном посту, невольно пригибаются. Затем - грохот, словно по жестяному водостоку спустили металлическую гайку.
   Матрос ссыпается вниз, держа автомат одной рукой. На левой щеке у него длинная кровавая царапина.
   - Засел в рубке, сука, - докладывает матрос. - И в упор, гад, садит. Не пройти, тарищ командир. С этой дурой там не развернешься. - показывает на "калаш". Потом матрос просит: - Дайте мне пистолет, тарищ комиссар, а? Я попробую его снять.
   Комиссар лодки делает шаг вперед, расстегивая кобуру.
   - У меня граната! - слышится голос сверху. Сильный и такой глубокий, что проходит через отсеки почти без искажений - только набирая по пути темную грохочущую мощь.
   - Отставить! - приказывает Меркулов. Обводит взглядом всех, кто сейчас в центральном. Ситуация аховая. Сумасшедший Забирка (сумасшедший ли? диверсант?) держит под прицелом рубочный люк. Кто сунется, получит пулю в лоб. Скомандовать погружение, и пускай этот псих плавает в ледяной воде, думает командир К-3. Эх, было бы здорово. Но нельзя, вот в чем проблема.
   Не задраив люк, погрузиться невозможно, потому что затопит центральный пост. В итоге, понимает Меркулов, мы имеем следующее: один безумец держит в заложниках атомную лодку, гордость советского Военно-морского флота, и сто человек отборного экипажа. А еще у него есть "калаш", два рожка патронов и граната, которую он может в любой момент спустить в центральный отсек. Особенно забавно это смотрится на фоне надвигающегося из подводной темноты американского Ктулху.
   - Гребаный Ктулху, - произносит Меркулов вслух.
   - Аварийный люк, товарищ командир! - вскакивает матрос с автоматом. Громким шепотом: - Разрешите!
   Секунду капитан медлит.
   - Молодец, матрос, - говорит Меркулов. - За мной!
  

4 минуты до

  
   Восьмой отсек - жилой. Здесь как раз лежит на койке старшина Григорьев, когда раздаются выстрелы. Теперь матросы и старшины, собиравшиеся отдохнуть, с тревогой ждут, что будет дальше. Руки у старшины замотаны тряпками - раскаленные трубы парогенератора находились очень близко, ремонтники постоянно обжигались.
   Но ничего. Лишь бы разобраться с выстрелами.
   Появляется командир лодки с пятью матросами. Все с автоматами, у Меркулова в руке пистолет. За ними в отсек вваливается адмирал Васильев - с запахом перегара наперевес, мощным, как ручной гранатомет.
   - Раздраивай, - приказывает Меркулов.
   Аварийный люк не поддается. Несмотря на ожоги, Григорьев лезет вперед и помогает. Механизмы старшину любят - поэтому люк вздыхает, скрежещет и наконец сдается. В затхлый кондиционированный воздух отсека врывается холодная струя.
   Один из матросов отстраняет Григорьева, лезет наружу, держа автомат наготове. Тут же ныряет обратно, выдыхает пар. Звучит короткая очередь - пули взвизгивают о металл корпуса.
   Матросы ссыпаются вниз с руганью и грохотом.
   Григорьев падает. Поворачивает голову и видит адмирала флота Васильева. У того лицо белое, как простыня.
   - Я же предупреждал! - раздается знакомый голос. Звяк!
   В следующее мгновение граненая металлическая шишка выпадывает из люка сверху. Стукается об пол, отскакивает со звоном; катится, подпрыгивая и виляя, и останавливается перед Григорьевым прямо на расстоянии вытянутой руки.
   Еще через мгновение старшина ложится на гранату животом.

Момент 0

  
   Один, считает старшина.
   В следующее мгновение боль ломиком расхреначивает ему ребра - почему-то с левой стороны. Еще через мгновение Григорьев понимает, что его пинают подкованным флотским ботинком.
   - Слезь с гранаты, придурок! - орут сверху.
   Еще через мгновение семьдесят килограмм старшины оказываются в воздухе и врезаются в стену. Каждый сантиметр занят краниками и трубами, поэтому Григорьеву больно. Старшина падает вниз и кричит.
   Пол снова вздрагивает. Только уже гораздо сильнее. Старшина открывает глаза - над ним склонился каперанг Меркулов с гранатой в руке. Кольцо в гранате, думает Григорьев, ах я, дурак.
   Через открытый аварийный люк восьмого отсека льется дневной свет. Становится холодно.
   - Ктулху фхтагн, - слышит старшина сверху. И не верит своим ушам. Ему невероятно знаком этот сильный красивый баритон - глубокий, как дно океана. Только в этом голосе сейчас звучит нечто звериное, темное. Этот голос пугает, словно говорит сама глубина.
   - Пх'нглуи мглв'нафх Ктулху Р'льех вгах'нагл фхтагн. Но однажды он проснется...
   Автоматная очередь. Крики.
   - Ктулху зовет, - изрекает капитан-лейтенант Забирка. Его не видно, но голос разносится по всем отсекам. У Забирки автомат и гранаты, но он забыл, что нужно выдернуть кольцо. Капитан-лейтенант стремительно превращается в первобытное существо.
   Адмирал Васильев встает на ноги и говорит Меркулову:
   - Теперь ты понял, для чего нам ядерные торпеды?
   Каперанг кивает. Потом выдергивает чеку, размахивается и кидает гранату через люк вверх, как камешек в небо.
   - Ложись, - говорит командир К-3. - Три. - Меркулов падает, закрывая голову руками.
   Два, считает старшина. В ту же секунду пол вздрагивает и слышен потусторонний жуткий скрежет.
   Один, думает старшина.
  

Пять секунд после

  
   По лодке словно долбанули погрузочным краном. От взрыва гранаты лодку прибивает к краю полыньи - скрежет становится невыносимым. Матросы зажимают уши. Каперанг вскакивает, делая знак матросам - вперед, наверх! Если этот псих еще жив - его нужно добить. Поднимает пистолет. "Черт, что тут нужно было отщелкнуть?! А, предохранитель..."
   Вдруг динамик оживает:
   - Товарищ командир, рубочный люк задраен!
   Сперва Меркулов не понимает. Потом думает, что это хитрость. Забирка каким-то образом пробрался в центральный и захватил лодку.
   - Кто говорит?
   - Говорит капитан-инженер Волынцев. Повторяю: рубочный люк задраен.
   - Очень хорошо, центральный, - каперанг приходит в себя. - Всем по местам! - командует Меркулов. - Срочное погружение!
   Пробегает в центральный пост. Там лежат два тела в черной форме: сердце колет ледяной иглой, Паша, что же ты... А кто второй?
   Посреди поста стоит "механик" Волынцев с рукой на перевязи. Лицо у него странное, на лбу - огромный синяк.
   Вторым лежит Рокуэлл, лейтенант Военно-Морского флота США, с лицом, похожим на шкуру пятнистого леопарда. Глаза закрыты. На черной робе кровь не видна; только кажется, что ткань немного промокла.
   - Вот ведь, американец, - рассказывает "механик". - Забрался наверх и люк закрыл. Я ему кричу: слазь, гад, куда?! Думал, убежать штатовец хочет. А он меня - ногой по морде. И лезет вверх. - Волынцев замолкает, потом говорит: - Люк закрывать полез, как оказалось. Герой, мать вашу.
   Топот ног, шум циркуляционных насосов. Лодка погружается без рулей - только на балластных цистернах.
   - Осмотреться в отсеках!
   - И ведь закрыл, - заканчивает Волынцев тихо, словно не веря.
   - Слышу, - говорит акустик. Лицо у него побелевшее, но сосредоточенное. - Цель движется. Даю пеленг...
   - Боевая тревога, - приказывает Меркулов спокойно.
- Приготовиться к торпедной атаке. Второй торпедный аппарат - к бою.
   Ладно, посмотрим, кто кого, думает каперанг. "Многие мили" ростом? Что же, на то мы и советские моряки...
  
   В колхозном поселке, в большом и богатом,
   Есть много хороших девча-ат,
   Ты только одна-а, одна виновата,
   Что я до сих пор не жена-ат.
  
   Ты только одна-а-а, одна виновата,
   Что я до сих пор не жена-ат.
  

Глава 1

Magnesium monster

  
   Белые ледяные торосы. Поля белых ледяных торосов с высоты кажутся бесконечными. Зимний мир подминается под крыло, сверкая на солнце, как огромная рождественская игрушка. Ммммм. Ммммм. Гул двигателей, поскрипывание и вибрация сливаются в один звуко-ощущаемый поток; кажется, что скрип (дом оседает, как говорят, устаиваясь поудобнее в почве. Но в чем же тогда устраивается Б-36? В прозрачном леденцовом воздухе самолет елозит своей магниево-дералюминиевой задницей, несущей атомные бомбы, и все никак не может устроиться) капитан Гельсер слышит кожей, а ушами воспринимает зуд металла от работающих поршневых групп. Это особое ощущение. Ощущение пилота. Руки капитана свободно лежат на подлокотниках кресла; тем не менее, штурвал иногда плавно поворачивается чуть влево, затем чуть вправо. Автопилот ведет стодвадцатитонную махину курсом на воздушное пространство Советов. До точки поворота экипажу делать нечего. Гельсер щурит глаза под темными очками и смотрит на часы. До поворота еще пятьдесят минут. Так?
   Игрушечный гномик на панели качает головой.
   Не-так, не-так, не-так.
   Много ты знаешь, думает Гельсер. Восьмой час полета. Он выпрямляется и вскрикивает от боли. Черт. Это и значит: быть пилотом. У него опухли ноги и занемела спина, мочевой пузырь горячий и твердый, как нагретый солнцем булыжник; можно передать управление второму пилоту и пойти отлить, но тому еще спать двадцать семь минут. Не стоит его будить ради такой мелочи. Потерплю, думает Гельсер привычно. Чтобы отвлечься от давления в животе он смотрит на давление масла в двигателях (норма, норма, почти норма, чуть ниже нормы... всего их шесть... и четыре добавочных турбовинтовых, которые включаются только в случае крайней необходимости. Если вдруг придется драпать от истребителей Ивана... дай нам бог обойтись без этого), потом на бортовой термометр (минус семьдесят четыре градуса за бортом), затем снова на гнома. Не-так, не-так...
   Голова гнома качается и трясется.
   За окном проплывает белая безжизненная поверхность ледяной пустыни. Когда Гельсер смотрит на нее с высоты девяти километров, у него мерзнут ноги. Этого не может быть, потому что обогреватель ревет от натуги, в кабине тепло (даже жарко). Но тем не менее, это так. Каждый боевой вылет так. Внезапно капитана настигает приступ паники. Гельсер поправляет кислородную маску и делает пару глубоких вдохов. Кислородно-воздушная смесь заполняет легкие и приступ отпускает. Теперь маска висит над его правым плечом. По инструкции положено маску не снимать во время всего полета на таких высотах. Но кто ей следует, этой инструкции?
   Ммммм. Вдруг ему начинает казаться, что он слышит в гуле винтов какой-то посторонний звук. Капитан крутит головой, но звук не исчезает. Ммммззз. Он такой... такой... ззз... словно... Гельсер встряхивает головой, подносит к губам микрофон. Щелкает тумблером.
   - Финни, как у вас? - спрашивает он стрелка.
   Пауза. Невидимый Финни проверяет показания приборов и бортовой рлс.
   - Ока. Чиста. Что-то случилось, сэр? - Финни из техаса, поэтому он экономит на гласных. А еще он любопытен. Впрочем, от этого не умирают.
   Мгновение капитан медлит. Гнома подарила ему бывшая жена -- пока еще не ненавидела его. Тогда у них все было хорошо.
   Он снова подносит микрофон к губам. Третий пилот поворачивается и смотрит на него, выгнув бровь.
   - Ничего не слышали? - настаивает Гельсер.
   Щелчок. Помехи.
   - Нет, сэр.
   Третий пилот уже не разыгрывает удивление, он действительно удивлен.
   - Сэр?
   Гельсер делает знак: подожди.
   - Никакого звука, похожего на... - он пытается повторить. - Ззз, ззззз. Нет?
   Третий пилот смотрит на него, как на идиота, потом привычка к подчинению берет вверх. Он начинает прислушиваться.
   - Нет, сэр, - отвечает Финни через паузу.
   - Хорошо, - говорит Гельсер и отключается. Штурман за его спиной (он сидит против движения самолета, чтобы наблюдать за двигателями) шевелится. Гельсер, даже не поворачиваясь, чувствует как в воздухе сгущается вопрос:
   "Что это черт возьми было, сэр?"
   - Показалось, - говорит Гельсер. - Работаем, парни.
   Мочевой пузырь давит уже немилосердно. Начинает отдаваться болью в почках; хватит терпения, пора будить сменный экипаж. Гельсер снимает наушники. Ах, да формальности. Он берет микрофон и говорит (бортовые самописцы где-то там в недрах самолета включаются):
   "Капитан Гельсер. Управление сдал третьему пилоту Кински. Высота 26512 футов, курс 218, все системы в норме."
   "Третий пилот Кински, - отвечает тот. - Высота 26512 футов, курс 218, все системы в норме. Управление принял".
   Гельсер кивает и встает, чувствуя, что икры ног совершенно чужие, резина, а ягодицы вставлены в многострадальный зад, как лишние детали. Едва ступая на затекших ногах, охая, капитан доходит до лестницы и спускается вниз. Встает на нижную палубу, шатается, чуть не падает, кивает обернувшимся стрелкам и радисту. "Сэр, вы похожи на лошадь." - говорит бортинженер. "На какую лошадь?" "На загнанную, сэр". Все смеются.
   "Вам нужно выспаться, сэр"
   Пшик! Гельсер открывает герметичный люк и видит круглую темную дыру лаза.
   Это металлический туннель диаметром чуть больше полуметра, связывающий переднюю герметичную кабину с задней.
   Гельсер медлит.
   Придется лезть в металлическую кишку, что проходит через весь самолет. А это двадцать шесть метров в полной темноте. Почувствуй, каково это -- быть заживо погребенным, невольно размышляет Гельсер. Ну, или кого волнует судьба глиста в заднице. Надо ложиться на тележку и крутить ручную лебедку, чтобы проехать несколько десятков ярдов. Это называется "лифт". В задней кабине туалет, горячая еда и койка. Сон. Гельсер медлит, чувствуя, как в груди разрываются и связываются вновь какие-то темные, смутные страхи и желания.
   Он делал это сотню раз, если не больше.
   Пошел! Гельсер усилием воли опускается на колени и сует голову в темноту. Помогая себе руками, укладывается грудью на металлическую тележку, плечи упираются в металлические стенки трубы. Как узко. Сзади его аккуратно берут за ботинки и вдвигают в лаз, как поршень в масляный цилиндр. Свет исчезает. Скрежет закрываемого люка. Пшш. Герметизация. Капитан оказывается в абсолютном одиночестве в полной темноте в полной жопе.
   Сотню раз, думает Гельсер.
   Ощущение все равно тошнотворное. Тошнотворно-привычное.
   Мочевой пузырь, прижатый весом капитана к тележке, напоминает горячую свинцовую болванку. Гельсер лежит на нем, как на вершине горы, и крутит лебедку -- и-раз, и-два. Вибрация чувствуется и здесь. Он едет в темноте. Лебедка крутится все быстрее. И он снова слышит тот самый звук. Легкое зззз где-то за гранью восприятия. Крысы? тараканы?
   Дурацкое ощущение, что стены трубы смыкаются позади него. Еще немного и...
   зззззз
   Он упирается макушкой в холодный металл.
   Когда "лифт" прибывает, с той стороны люка должна загореться лампочка. То есть, лучше бы она загорелась. Гельсеру совсем не хочет остаться в этой темноте навсегда. Он едва сдерживается, чтобы не заколотить в дверь. Быстрее, быстрее! Ну! Щелчок замка.
   Наконец-то.
   Светлое пятно -- лицо Финни.
   - Сэр?
   Ему помогают выбраться.
   Гельсер выпрямляется (бог знает, чего ему это стоит) и окидывает взглядом кабину. Зрение пока не восстановилось, но кое-что он замечает сразу. Квадратный алюминиевый стол, уже поцарапанный от долгой жизни -- и совершенно пустой. Словно тут даже кофе не пьют. Угу. Гельсер щурится, моргает и оглядывает двух стрелков и бортинженера. Вернее, одного стрелка и две напряженных спины.
   Физиономия и спины слишком уж невинные.
   Ясно. Они играли в покер. Это, конечно, лучше, чем если бы они резались в "морской бой" по внутренней связи. По крайней мере, если Б-36 "миротворец" потерпит крушение, то комиссии, которая будет расследовать причины, не придется выслушивать "эй один?", мимо, "джи восемь?" -- "ранил" в течении нескольких часов кряду. В записи "черного ящика" не останется ничего лишнего... кроме, пожалуй, вопросов Гельсера про странный звук.
   Это была ошибка, понимает Гельсер. Дела идут и так неважно, не надо было...
   В лице Финни -- понимание.
   Сколько сочувствия может вынести один человек? Даже если он капитан ВВС, тридцатисемилетний мужчина и протестант?
   Ответ: очень немного.
   Сочувствие как грунтовая вода, оно размывает каменную кладку, которой Гельсер отгородился от мира.
   Не позволяя себе дрогнуть лицом, капитан холодно кивает Финни.
   Гельсер спускается к туалету. Металлический бак, закрытый крышкой и умывальник на стене за ним. Зеркало. Мыло.
   Туалет ничем не отгорожен. Знаменитая демократия в действии.
   Гельсер расстегивает комбинезон, достает свой прибор, целится. Ничего. Несколько долгих мгновений он даже не может начать. Слишком долго терпел. Отлить хочется невероятно (почки будто вырезают хирургическим ножом), но -- никак. Не-так, не-так.
   Чертов гном, думает капитан Гельсер.
   Мать твою чертов чертов чертов гном.
   Она просто уехала.
   Расскаленная струя под давлением бьет в толчок, забрызгивается, как из брандсбойта. Капитан чувствует себя пожарным из немой комедии, который поливает все, кроме очага возгорания.
   Он почти уверен, что моча превратилась в серную кислоту -- такая огненная проволока протягивается от почек до члена. Электрическая, раскаленная добела, дуга, на которую нанизан капитан ВВС Роберт Н.Гельсер.
   Он хочет думать, что он изливает из себя ненависть. Мелкие капли оседают на блестящем металле. А, может, это зависть.
   Это точно зависть.
   Закончив, обессиленный, капитан Гельсер упирается в стену хвостового отсека ладонями. Боль в почках такая, словно там протянуты кожаные ремни. Некоторое время он даже не может дышать. Стоит с расстегнутой ширинкой и пытается вспомнить, как это делается.
   Время проходит.
   "Сэр, как вы там?" - голос Финни сверху. Из-за гула двигателей его практически не слышно, поэтому бортинженер орет.
   "Отлично" - говорит в ответ капитан Гельсер, .
   Волей-неволей он поднимает взгляд и смотрит на себя в зеркало. Карие глаза, шатен, крупно вылепленный англосаксонский подбородок. Красивое лицо... лицо выпотрошенное, точно его вскрыли, как свежепойманного тунца. Бледный лоб в испарине.
   Платье. На ней в тот вечер было платье с юбкой-дудочкой, цвета теплого шампанского.
   - Что?! - орет Финни.
   Мой экипаж будет меня ненавидеть, думает он. Кричит:
   - Ничего! Все в порядке!
   Хотя здесь далеко не все в порядке. Совсем не.
   Он протягивает руки, сматывает кусок туалетной бумаги, начинает промокать металл. Досадная неприятность. Ему все еще больно нагибаться, но тут уж ничего не поделаешь. Аккуратно затирает круглое сиденье и пол вокруг. Выбрасывает слипшийся комок в ведро для мусора. Снова отматывает несколько ярдов бумаги и снова вытирает. Его маниакальная, почти болезненная тяга к порядку. Снова выбрасывает бумагу в ведро. Все можно исправить.
   Нужно только немного больше туалетной бумаги.
  
   Гельсер сразу почувствовал, что здесь какая-то странность. Он никогда не относил себя к ревнивым мужьям, но тут слепому ясно -- между ними что-то есть. Между ней и рыжим придурком из вмф. Капитан 2-го ранга. У него лоснящееся, очень белое лицо преуспевающего продавца библий. Гельсер поставил бокал с недопитым скотчем на комод рядом с вазой и подумал: нужно что-то сделать. Прямо сейчас.
   Вместо этого Гельсер достал сигарету и закурил. Он не любит курить, но это тоже часть имиджа. Настоящий мужчина должен курить. А то люди подумают, что он больше заботится о своем здоровье, чем о своей стране. Жесткая коробка "Лаки страйк" впивается углами в грудь, дым извивается полосами и режет глаза.
   Гельсер берет сигарету двумя пальцами, выдыхает.
   Смотрит сквозь дым на этого придурка, сидящего на диване недалеко от его жены. Вечеринка в самом разгаре. Кто-то включает "Дни моей жизни", мужчины пьют, звенят льдом в бокалах и смеются, женщины расселись кружком и слушают рыжего болтуна.
   Он снова затягивается, чувствуя, как на языке оседает смола и горечь. "Ридерз дайджест" написала, что сигареты нас убивают.
   Но никто не написал, сколько жизней они спасли.
  
   Ему тридцать семь, блестящий офицер с перспективами; ей двадцать три, молодая особа из пригорода, из хорошей семьи. Свадьба. Приглашенный оркестрик играет под ветками платанов "Боса нову" и "Дни моей жизни". На свадьбе ее брат напивается (он, кстати, тоже офицер) и грубит Гельсеру. Тогда капитан смотрит на него и видит ее черты.
   Он быстро и жестко набил ее брату физиономию. Тогда им впервые овладело это желание - уничтожить ее, расколотить этот нос, эти губы, этот упрямый лоб.
   Но он приходит в себя, не успев выйти за рамки.
   Мальчишку-лейтенанта уводят отсыпаться.
   Он смотрит на веселящихся гостей сквозь ряд деревьев и идет к ним. Это его праздник. Он проходит между гостями, шутит, кивает и улыбается. Тут его догоняет шафер и останавливает за рукав. Лицо у него побледневшее.
   - В чем дело, Коффи, - спрашивает Гельсер, продолжая улыбаться. - Что с тобой?
   Вместо ответа шафер молча подает ему тканевую салфетку с вышитым вензелем.
   Гельсер опускает взгляд и видит, что у него все кулаки в крови.
  
   Возможно, что это последний полет "Миротворца". Б-36 снимают с вооружения, списывают в утиль. На базе Элисон на Аляске осталось всего два таких самолета. Его, Гельсера, атомный "стратег" и сверхдальний разведчик Коффи.
   Экипажи пересаживают на Б-47 и на новенькие Б-52 "стратокрепости".
   Но ему это не светит.
   На что годится он, как командир, если от него сбежала жена?
   Ответ слишком ясен даже ему самому. В определенный момент жизни мужчина зависит от женщины больше, чем думает. И это даже не момент рождения, нет. Мать примет тебя таким, какой ты есть. А женщина, на которой ты женился, уничтожит тебя любого, какой ты был, какой ты есть и каким ты будешь -- если только захочет.
   Она захотела.
  
   На что он годится, как мужчина?
   Он пытался заставить ее бросить курить. Не вышло. Точнее, вышло ровно наполовину. Она продолжает курить до сих пор, но все же она кое-что бросила.
   Его.
   Не сказать, что капитана это особенно радует.
   Она сейчас где-то за сотни миль отсюда сидит на кровати с дымящейся сигаретой "олд голд" в пальцах.
   Это очень сексуально, думает он, лежа на пустой, аккуратно застеленной кровати в аккуратном пустом доме и глядя в потолок. Невероятно сексуально, когда красивая женщина курит. Представив себе дым, с шумом вырывающийся из ее ярко-красных губ, Гельсер едва сдерживает стон. Над ним бледно-розовый потолок, как она пожелала. Теперь это его собственный кинотеатр видений.
   Это была не любовь.
   Это не любовь.
   Это всегда была схватка двух огромных отчаявшихся кровавых зверей на уничтожение. Иногда, лежа после очередной схватки на измятой и скомканной простыне, Гельсер чувствовал себя опустошенным; разряженным, как патрон. Наверное, так же себя будет ощущать Б-36 "миротворец", когда наконец сбросит атомные бомбы на русских. Убийственная аллюминиевая птица. А сейчас у него ощущение, что бомбы уже сброшены.
   Под брюхом "Миротворца" с отчетливыми хлопками раскрываются три купола.
   Атомные бомбы Mk.8 по 14 килотонн каждая.
   Привет, русские.
  
   Когда он служил в Корее, он видел пожар на аэродроме. Заправочный шланг сорвало (раздолбай техник не закрепил его предохранительным шнуром, как положено по инструкции) и тот полетел, разливая галлоны чистейшего авиационного бензина... прозрачная струя, изогнутая в воздухе, как на фотографии Дали с кошками, что была на обложке "Лайф". Гельсер отчетливо запомнил это. Заправочный пистолет упал на бетон, чиркнул по нему... разлетающиеся искры...
   Момент, когда в груди замирает. Бензин вспыхнул, огонь побежал по следу. Кажется, даже топливная прозрачная струя в воздухе не успела долететь до земли и вспыхнула огненной красной дугой. Гельсер смотрел тогда, завороженный невероятной красотой этого зрелища. Он потом убеждал себя, что не может этого помнить, такое происходит в долю секунды... но все-таки не убедил.
   Он это видел.
   Он успел тогда повернуться и отбежать достаточно далеко, чтобы взрыв топливозаправщика только подпалил ему спину. Кусок хлеб в тостере. БУМММ. Пахнуло горячим. Он закричал. Он подумал: хорошо, что на мне бейсболка, а то сгорели бы волосы. А потом его выкинуло из тостера к чертовой матери.
   Готово.
  
   Гельсер лежит на койке в заднем герметичном отсеке и чувствует, как его разум скользит на огромной высоте под куполом атомного парашюта.
   До взрыва осталось...
   зззз... ззззз
   "Самое обидное, что она ушла как раз тогда, когда я собрался ее бросить. - вспоминает он слова одного своего приятеля. - Просто взяла и ушла. Я должен бы радоваться, но какое там. Ты понимаешь? Весь извелся от обиды, потому что неправильно это вышло. Высох весь. Ты думаешь, я сломался, да? А нет. Я пью, чтобы совершенно не ссохнуться. Понимаешь?"
   Гельсер представляет вымоченные в виски коричневые мышечные волокна, похожие на волокна сушеной конины. Он моргает. Египетская мумия с ввалившимися щеками, сидящая за стойкой бара "У Джеми", говорит ему: ну, ты понимаешь.
   На мумии серый летный комбинезон и форменная бейсболка летчика ВВС.
   На ярлычке на груди имя "кпт. Роберт Н.Гельсер".
   До взрыва осталось: пятнадцать... четырнадцать...
   зззззз
   На самом деле капитан Гельсер дремлет.
   - Сэр!
   Его будят раньше, чем нужно -- он чувствует это по внутреннему таймеру, который у натренированного пилота редко дает сбой. Значит, что-то случилось. Он спрыгивает с койки, от прилива адреналина в мышцах пожар и дрожь. От приземления гудят отбитые ноги.
   - Сэр, на два часа! - Финни.
   Вспышка. На мгновение лед проявляется, будто фотобумага.
   Гельсер вминает лицо в стекло блистера. Не может быть. Он моргает, протирает глаза. Чертовщина какая-то.
   Затянувшийся кошмар из сна.
   Белое поле простирается до самого горизонта. "Миротворец" сейчас в районе северного полюса. Привет, медведи. Севернее восьмидесятой широты гирокомпас бесполезен, поэтому на него не смотрим. Радиокомпас показывает привязку к передатчикам канадских, норвежских и американских полярных станций -- так что не потеряемся.
   "Финни, что там?"
   "Сэр, вы это видите?"
   Они идут на высоте девять километров. До точки поворота осталось двенадцать минут.
   Справа по курсу -- кусок белого поля вдруг вздыбливается, набухает, его прорывает белым. Брокколи, думает капитан Гельсер. Больше всего это похоже на белые переваренные брокколи. Взрыв расширяется, растет, и вот - толстый гигантский белый гриб медленно поднимается вверх... выше... выше... если бы здесь были облака, он бы уже их коснулся... но он продолжает расти. И вот он уже почти вровень с "миротворцем", коснулся стратосферы... основание его отрывается от поверхности воды. Гигантская поганка нависает над самолетом.
   Атомный взрыв, понимает Гельсер. Или чертов вулкан. Пожалуйста. Есть в этом районе чертовы подводные вулканы?
   Потом Гельсер думает: началось.
   Русские идут.
   - По местам, - командует он. С удивлением слышит свой спокойный твердый голос. Будто и не он говорит, совсем.
   зззззз... зззз....
   Гельсер видит, как от основания гриба отрывается и бежит тонкая кромка - след взрывной волны. Лед крошится и замирает, прежде чем вспухнуть (нарыв) белым.
   Это русские.
   Ударная волна настигает Б-36. Грохот такой, что перекрывает рев двигателей. Гельсера отшвыривает на стрелка. До эпицентра взрыва несколько десятков километров, но самолет безжалостно трясет, словно он на полной скорости выскочил с шоссе на разбитую дорогу. Звук такой, словно у Гельсера в голове что-то лопается. Черт черт черт. У "Миротворца" гибкие крылья и фюйзеляж в месте их крепления. Может, поэтому их и не оторвет. Черт. А, может, и оторвет.
   Б-36 такой огромный, что вместо несущего фюйзеляжа у него две силовые балки. И сейчас нужно отправить людей в центральный отсек, думает Гельсер, чтобы осмотрели, не прогнулись ли шпангоуты.
   А, черт. Он вспоминает про взрыв.
   Гельсер вскакивает и, не обращая внимания на разбитую руку, бросается к блистеру. Время исчезло.
   Там, наверное, вода закипела, отрешенно думает Гельсер, глядя, как в белом теле полюса, в подножии гриба истекает черным глубокая рана. Вода, наверное, кипит и парит. От радиации вода теплая-теплая. Окутанная белым облаком прорубь посреди Арктики. Почему я не удивляюсь?
   Белый гриб расползается, теряет форму, оплывает. Он стал еще больше, если это возможно...
   От его вершины плавно, медленно отделяются облачные кольца.
   Это... красиво.
   Второй пилот знает свое дело. Он начинает поднимать "миротворца" выше и выше, в разреженные слои атмосферы. Здесь самолету гораздо лучше. Закладывает плавный вираж влево.
   Зззз
   Гельсер смотрит на белую пустыню, проросшую гигантской поганкой и думает: ззззз... зззз.
   "...дни моей жизни".
   "это лучшие дни моей жизни".
   Надеюсь, фотоавтоматы включены. Готовая фотография для обложки журнала, не хватает только красной надписи "Лайф".
   - И кошек, - говорит он задумчиво.
   - Что?!
   Да, именно. Черно-белый снимок. Белый гриб, черные летящие кошки, растопырившие когти, словно их несет ударной волной...
   И красный жирный слоган поверх "Атомная война началась!". Вот этого только не хватало.
   - Отказ второго двигателя, сэр! - слышит Гельсер. Поворачивает голову. Финни кричит ему в ухо и что-то протягивает. Лицо искаженное, словно опрокинутое внутрь себя.
   Гельсер наконец понимает, что от него хотят и надевает наушники.
   - ...дета! - сквозь жутчайший треск помех.
   Он нажимает педаль, переключая микрофон на передачу.
   - Говорит командир. Что у нас?
   Всплеск черных щупалец. Капитан Гельсер смотрит в окно и не верит своим глазам. Он больше не слушает второго пилота, который что-то кричит сквозь треск. Из-под основания гриба, в расколы льда пробиваются извивающиеся черные отростки. Все это уже неважно. Осьминожка. Усилием воли капитан возвращает ощущение масштаба. Атомный гриб в несколько миль высотой. Тогда эти черные отростки будут...
   Вот дрянь.
   Они мелькают в разломах льда и исчезают.
   - Сэр! Что это?! - Финни. - Что это было, сэр?!
   Капитан молчит. Сердце в груди выделывает странное дерганое движение бедрами, наподобие того, что исполнял тот парень, Элвис Пресли. Разве это не безумие?
   Ззззз.... ЗЗЗЗЗ
   - Занять места по штатному расписанию! - командует Гельсер и бросается к люку. Неважно, что это было, его место сейчас там, в кресле пилота. Даже боязнь темноты и замкнутого пространства временно отступает.
   Гельсер заползает в трубу. Люк закрывается.
   ззззз
   Темнота. В следующее мгновение капитан снова чувствует, как парит под куполом атомного парашюта.
   Стропы вибрируют "ззззз" от страшного натяжения, потому что теперь он атомная бомба Мк восемь и весит четыре с половиной тонны. Вот откуда этот звук! От вибрации строп.
   Бламц. Лопаются стропы. Бламц! Парашют отрывается. Разум капитана Гельсера стремительно падает в огромное, черное, бескрайнее, кипящее радиоактивное море безумия.
   Он летит, набирая скорость.
   В ушах ревет разрываемый воздух. В желудке нарастает стремительная пустота.
   Он падает в кипящую от радиации черную воду, бултых. Плюх! Он выплывает на поверхность, выплевывает воду, кашляет, хватает ртом воздух... поворачивается...
   И здесь его встречает мертвый бог.
  
  
  

Глава 2

Взболтать, не смешивая

  
   1
  
   Два выстрела прозвучали одновременно.
   Точнее, подумал Шон Коннери, разглядывая малиновый мячик, выкатившийся к его ногам, обутым в белые теннисные туфли, мы застрелили друг друга в честном поединке с разницей в полсекунды. Жаль, что здесь нет фотоавтомата, наподобие того, что стоит в стрелковом тире в лондонском офисе Ми-6. Он повел плечами. Спина была мокрая, на носке туфли прилипли травинки. Он снова посмотрел на мяч.
   Малиновый цвет на фоне зеленой травы смотрелся вызывающе.
   Коннери поднял голову и огляделся. Они находились недалеко от резиденции принца Ренье, окруженной старинным парком. Запахи гибискуса, лимонных деревьев и шалфея витали в воздухе, смешиваясь с влажными ароматами экзотических растений. Отсюда Коннери видел часть стены старинной генуэзской крепости и башню целиком. Дальше за стеной, если пройтись пешком, начинались лавочки сувениров, летние кафе, пляжи и теплое море. Вечером, когда спадет жара, он спустится вниз и выпьет чего-нибудь покрепче в одном из прибрежных баров. Отличная мысль. Пока же вокруг Коннери были зеленые лужайки знаменитого Кантри клуба.
   Зеленые лужайки княжества были одной из трех вещей, ради которых стоило устраивать тягомотину с многочасовым перелетом из Лондона и сводящим скулы приемом у английского посла.
   - Шон! - раздался приятный голос.
   Молодая женщина в короткой белой юбочке подошла к нему, ступая мягко и упруго. Без сомнения, она находилась в отличной спортивной форме. Это была высокая блондинка (но не выше Коннери, что ему нравилось), спокойная и элегантная.
   - Я же говорила, что попаду, - весело сказала она с легким американским акцентом и взмахнула ракеткой. Та со свистом рассекла воздух. - Ну что, будете еще спорить, Шон?
   Второй вещью, ради которой стоит посетить Монако, задумчиво размышлял Коннери, являются здешние казино. Третьей - местные девушки. Он посмотрел на соперницу, улыбаясь своей самой ироничной улыбкой.
   А первой и самой важной, естественно, теннисные лужайки.
   Разумеется, Коннери был рад размяться. Он уже сто лет не брал в руки ракетку, вынужденный заниматься кабинетной работой в штаб-квартире Секретной службы, где развлекался чтением Самых Странных Сообщений на свете. Такая работа для агентов класса "00" находилась всегда. Увы, в основном бумажная. Но раз или даже два в год можно было рассчитывать на смертельно опасное задание. Коннери с удовольствием посмотрел на ноги девушки. У нее были загорелые красивые икры и изящные лодыжки.
   Очень опасное задание. Чего только не сделаешь ради своей страны.
   - Ну же, Шон, сдавайтесь! Не заставляйте меня применять к вам насилие.
   Он улыбнулся, показав на щеках издевательские ямочки.
   - Ваша светлость, мне остается только подчиниться. Но...
   - Шон!
   - Сдаюсь, - рассмеялся он, поднимая руки с ракеткой над головой.
   Спор заключался в следующем: принцесса Монако собиралась доказать, что лучше владеет ракеткой, чем представитель британской нефтяной компании, за которого Коннери себя выдавал - не особо, впрочем, напирая на маскировку. Конечно, это был вызов. Шон тогда рассмеялся и предложил сделать ставки.
   Идея дуэли была взята из нашумевшего фильма Куросавы "Семь самураев", от просмотра которого принцесса находилась под большим впечатлением. Они с Коннери становились друг против друга на разных концах теннисного поля. У каждого было по мячу. И один удар решал все.
   Принцесса оказалась быстрее.
   Теперь Шону предстояло расплачиваться.
   - Почему вы играете мячами такого странного цвета? - спросила Грейс. - Это несколько экстравагантно, не находите?
   - Это цвета моей компании.
   Не мог же он признаться, что цвет мячиков был всего-навсего условным сигналом для "связного". Необходимость в таком сигнале, похоже, отпала (связной не появился ни вчера, ни сегодня, и, вероятно, был уже мертв).
   - Что вы говорите? - Грейс посмотрела на него. - А разве у Бритиш Петролеум не желто-зеленый логотип?
   - Правда? - он поднял брови. - Видимо, я забыл.
   - Лжец, - сказала принцесса с улыбкой. Ему понравилось, как она это сказала. - Признайтесь, вы ведь никакой не нефтяник, Шон? Я сразу это поняла.
   - Скажем так, - он тоже улыбнулся. - Нефть -- не основное мое занятие.
   - Нефтяник вы или нет, вы только что проиграли мне одно желание. Не забывайте об этом, Шон.
   Он слегка поклонился.
   - Я ваш. В любой момент, как только пожелаете.
  
   - Зовите меня Грейс.
   - Хорошо... Грейс.
   Тунк! Бам!
   - Ох! - Она замерла. Мяч Коннери, пущенный с огромной силой и скоростью, прошел всего в нескольких дюймах от ее лица. Она подняла руку и коснулась щеки - ничего.
   Коннери подошел и встал рядом, глядя на нее сверху вниз.
   Грейс посмотрела на него широко расставленными голубыми глазами.
   - Вы ведь специально промахнулись, Шон?
   Он слегка наклонился к ней, для вида, чтобы посмотреть, не задел ли ее мяч. На самом деле -- чтобы вдохнуть аромат ее волос. Грейс пахла вербеной и американским детским шампунем.
   - Нет.
   - Вы не джентльмен.
   - Это не единственное мое достоинство.
   Она сказала:
   - Доиграем в следующий раз. Прошу меня простить.
   Рискуешь, Шон, подумал он, глядя ей вслед.
   Принц Ренье известный ревнивец (что не мешает ему заводить шашни направо и налево), за принцессой следят днем и ночью. Тебя уже взяли на заметку, жеребец. Впрочем, разве не за этим я здесь?
   Коннери покачал головой.
   Британское казначейство не слишком рискует, выделяя агентам такую большую пенсию: две с половиной тысячи фунтов в год. Она мало кому сможет пригодиться.
   Разве что скупому шотландцу, Коннери мысленно улыбнулся -- вроде него.
   Коннери знал, что агенты класса два нуля редко доживают до сорока пяти лет, но чем черт не шутит? Он постарается. Коннери еще слишком хорошо помнил время, когда у него не хватало денег даже на то, чтобы заплатить за квартиру или залить пару галлонов в бак мотороллера. Спасибо королевскому флоту -- теперь все по-другому. Звание коммандера, конечно, не наследное княжество с абсолютной монархией, как у принца Ренье, но на холостяцкую жизнь хватает. И, в отличие от принца Монако, Коннери не собирался жениться так рано.
   Даже на Грейс.
   Он посмотрел, как она идет, как двигаются ее ноги в белых теннисных туфлях.
   Разве что на Грейс.
  
   Коннери остановился у бара. Бармен,
   - Что будете пить, месье?
   - Мартини с водкой. И побольше льда.
   Ожидая, пока коктейль смешают, он оглядел себя.
   Средиземноморский загар. Белая рубашка "поло" от Лакост. Белые шорты от Данлоп. Теннисные туфли от Барберри. Белые носки от еще кого-то, он уже забыл (Лаборал? Суинни?). Ракетка с металлической сеткой и амортизатором (он слишком сильно бьет по мячу, амортизатор нужен, чтобы не повредить запястье) от Слезинджер. О чем еще я, черт побери, должен помнить? - подумал он в раздражении. Чувствую себя школьником на уроке по снобизму. Милее всего ему были бы сейчас рабочие штаны, мятая рубашка и туфли без носок.
   И, само собой, гольф.
   Монако - слишком маленькая страна для такой игры. Тем не менее, здесь есть отличное поле для гольфа - почти на вершине горы. Интересно, французов не смущают летящие через границу мячи?
   Проблема была в другом: Грейс.
   Она не играет в гольф, она играет в теннис.
   Коннери стоял у стойки, потягивая мартини с водкой, вспоминал ее лицо, как она говорит, как смотрит. Вероятно, она играет и в другие игры.
   Он поймал на язык кубик льда и с хрустом разжевал.
   О, несомненно.
  
   2
  
   Шон Коннери поднялся в свой номер на верхнем этаже отеля "Амбассадор", что находится в десяти минутах ходьбы от королевского дворца (и от казино, что интереснее). Он открыл дверь ключом и насторожился.
   Свет не горел.
   Хотя он отчетливо помнил, что оставлял свет включенным.
   В номере явно кто-то побывал. И, возможно, этот кто-то все еще здесь. Коннери достал "вальтер ППК" из наплечной кобуры, аккуратно стянул ботинки. Оставшись в одних носках, бесшумно ступая, двинулся в глубь номера. Все это чертовски напоминало стрелковый аттракцион, на котором его гоняли в Сикрет сервис. Только здесь не отделаться фотографией, здесь все серьезно.
   "Вальтер" отличный пистолет, но немного маловат для его руки. Поэтому нажимать на спуск приходится второй фалангой указательного пальца.
   Коннери двинулся вперед, держа пистолет в опущенной вниз правой руке. В любой момент он готов был поднять руку, и нажать на спуск, когда ствол пистолета пересечет линию мишени.
   Такая техника стрельбы называется "вертикальный подъем" и отлично подходит, когда противник находится на близком расстоянии. Не больше нескольких ярдов. Самое то для шпиона.
   Глаза скоро привыкли к темноте. Коннери оглядел гостиную, но не заметил ничего подозрительного. Теперь в спальню? Нет, стоп!
   Он вернулся взглядом к двум креслам, что были поставлены недалеко друг от друга у окна, закрытого шторой.
   Вот ты где. В кресле.
   Он нацелил пистолет в сторону темного силуэта и левой рукой нащупал выключатель. Повернул. Сразу присел на колено, вскидывая пистолет. Ну же! С секундной задержкой зажглись лампы -- высветив сидящего в кресле человека. Тот держал в руках газету, словно до того, как включился свет, он уже давно и внимательно ее читал.
   Пауза.
   Коннери выругался сквозь зубы. Опустил "вальтер" и поднялся с пола.
   - Слышал новости? - сказал Дэвид Корнуэлл, отрывая взгляд от газеты. - Собираются снимать фильм про этого патентованного придурка Джеймса Бонда. Даже объявили общенациональный конкурс. Если бы ты не завязал с актерской карьерой, мог бы принять участие. Ха! - он бросил газету на соседнее кресло.
   Коннери пожал плечами.
   - Я мог тебя пристрелить, - сказал он, убирая пистолет в кобуру. - Как ты здесь оказался?
   Корнуэлл пропустил вопрос мимо ушей. Этот вечно помятый, словно пропущенный через пресс стиральной машины, близорукий, крепко сложенный коротышка являлся агентом высочайшего класса. Но характер у него был отвратительный.
   - Ты встретился со связным? - бесцеремонно спросил он у Коннери.
   Тот выгнул бровь.
   - Здравствуйте, премьер-министр, сэр, не узнал вас в гриме.
   - Брось, Шон, какие между нами секреты!
   - Правда? Желаешь знать, что я ел на ужин?
   С минуту Корнуэлл смотрел на него в упор. Глаза у него были маленькие и карие. Ирландские.
   - Зря ты так со мной, Шон. Я мерзкий человек, я отомщу. Запомни это.
   - По рукам, - ответил Коннери. - Что будешь пить?
   - Виски.
   - Лед?
   - К черту лед!
   Коннери прошел к бару, достал бутылку. Краем глаза он увидел оставленную Корнуэллом газету. На первой странице был заголовок ""Наутилус" до сих пор не найден". Когда он наливал виски, зазвонил телефон. Бесцеремонный Дэвид тут же поднялся (а он быстрый, подумал Коннери) и снял трубку. Выслушал, лицо не изменилось. Из него выйдет хороший партнер в покере, подумал Коннери. Или опасный противник.
   - Это тебя, Шон, - сказал Корнуэлл. - Задай им жару.
   Коннери кивнул, отдал ему стакан и взял протянутую трубку.
   - Слушаю.
   Знакомый голос.
   - Вы слишком загорелый, Шон. Выглядите как настоящий бездельник.
   Коннери поднял брови. К. назвал его по имени, а не по номеру, что в служебное время случалось исключительно редко.
   И еще К говорит так, словно они разговаривают в его кабинете в Лондоне, а не беседуют по телефону через всю Францию и Ла-Манш (кабель протянут по дну пролива). То есть, это не простой звонок.
   - Сэр, вы мне льстите. Как обычно.
   - Если вы закончили обольщать принцессу, может, займетесь делом?
   Коннери невольно ухмыльнулся.
   - Что я должен сделать, сэр?
   - Похитить ее.
   Коннери помолчал.
   - Не уверен, что правильно вас понимаю, сэр, - сказал он. Посмотрел на Корнуэлла. Тот пожал плечами.
   - Это защищенная линия, - произнес он тоном "а мне-то что?".
   - Это серьезно, Шон, - продолжал К. - Есть основания подозревать, что принцесса находится в серьезной опасности. Вы должны убедить ее исчезнуть на некоторое время. Примените свои особые способности, ноль ноль семь. Сыграйте дон Жуана или Ричарда третьего, кого хотите - хотя уверен, дон Жуан у вас получится лучше. В конце-концов не мне вас учить. На этом я заканчиваю. Технические детали операции вам расскажет наш общий друг Дэвид.
   Коннери искоса посмотрел на коротышку, но тот продолжал делать вид, что его это не касается.
   - Удачи, ноль ноль семь, - сказал К. и отключился. Короткие гудки.
   Коннери положил трубку. Сегодня ему все об этом напоминают.
   Да, когда-то он был актером. Целый сезон с передвижным театральным шоу "Сауз парк", плотник, механик, маляр, установщик декораций, техник, билетер, затем актер массовки. А потом однажды он стал звездой шоу. Восторг толпы. Аплодисменты.
   Нет ничего лучше этого. Когда ты выходишь на сцену, ты настолько живой, что кажешься ...
   Никакая выпивка с этим не сравниться. Нет.
   Коннери покачал головой. Не стоит даже пробовать.
   Это как воспоминание о потерянной руке или ноге. Или, скорее, о сломанном и плохо сросшемся пальце на ноге. Именно. Вроде бы и не вспоминаешь о нем днями и неделями, но стоит только купить новые ботинки, как боль возвращается. Нет, он больше не актер. И хватит об этом!
   Коннери взял бутылку и налил себе разом полстакана.
   - А лед? - участливо поинтересовался Дэвид.
   - К черту лед!
   - А вы не такой сноб, каким кажитесь, - заметил коротышка. - Когда надеретесь. Впрочем, мне пора.
   Уже открыв дверь, Дэвид повернулся.
   - Шон, давно хотел спросить. У вас есть твидовый пиджак?
   Коннери помолчал, внимательно разглядывая коротышку-шпиона.
   - Я скупой шотландский ублюдок, Дэвид, - ответил он наконец. - Конечно, у меня есть твидовый пиджак, - он поднял стакан, отсалютовал. - Твое здоровье! Ты, чертов долбанутый ирландец.
  
   3
  
   Что плохо в тропиках, здесь невозможно быстро и качественно накачаться. Никакой северной качественной выпивки.
   Климат не располагает.
   Шон Коннери рассматривал розовую рыбу, проложенную льдом, лежащую в витрине ресторана. Каждый посетитель мог полюбоваться и выбрать то, что он желает съесть. Посмотри в глаза своей еде, надо же. Ему доводилось пробовать и русскую, и итальянскую, и греческую кухню (не говоря уже об британской -- самой бестолковой из всех), но этот огромный морской окунь его заинтересовал.
   - Эту, - сказал он. Распорядитель кивнул, хлопнул в ладоши. Рыбу тут же вынули изо льда и унесли на кухню. Шон не был голоден, но не собирался уходить просто так.
   Это как с женщинами. Лучше попробовать, а то потом будешь слишком высокого о ней мнения.
   Цинично, но вполне по-британски. Все-таки Сикрет Сервис не благотворительная контора, а как раз наоборот.
   Мы выездные ростовщики, как описал однажды М., будучи в мизантропическом настроении, функции внешних агентов СИС. Мы ссуживаем деньги тем, кто в них нуждается. А потом собираем проценты.
   Связями, доносами, грязными делишками.
   Информация, за которую не просят денег, ничего не стоит -- она слишком опасна, слишком горяча, чтобы ее можно было использовать.
   Но даже у нас есть некие границы, за которые мы не выходим.
   Возможно, мы самые грязные "тихие джентльмены" в истории Британии.
   Но все-таки мы джентльмены.
   Бонд прошел к своему столику на веранде, выходящей на крышу океанографического музея. Отсюда открывался отличный вид на темнеющую гавань с белыми пятнами яхт, с темно-синим, отливающим у берега зеленью, морем. На огни прибрежных кафе и причалов. На освещенные фонарями сады у королевского дворца. Бонд сел и закурил сигарету. Нужно было снова включаться в неторопливый ритм Монако, из которого он сегодня выпал -- спасибо М. и коротышке-шпиону.
   Официант принес прозрачный бокал водки со льдом и бутылку содовой. "Перье" -- дорогая содовая, но он предпочитал ее. Все-таки скупость у тебя в крови, чертов шотландец. Бонд затянулся и выпустил дым, неторопливо стряхнул пепел. В ресторане негромко играло фортепиано. Он прислушался: какой-то из длинных этюдов какого-то из русских композиторов. Тоска. Возможно, такая музыка и способствует пищеварению, но от нее клонит в сон. Он бы предпочел что-нибудь поритмичнее. Коннери усмехнулся. Что-нибудь рок-н-ролльное, возможно.
   Что ни говори, а он так и остался парнем с улицы, которого нарядили в смокинг.
   Часы на башне на площади Тротиг пробили десять.
   Бонд допивал уже второй бокал, ожидая свою рыбу, когда к нему подошел официант.
   - Месье, вас к телефону.
   Бонд изогнул бровь, посмотрел на официанта.
   - Хорошо, я подойду в баре.
   Кто бы это мог быть? Впрочем, ожидание хороших новостей ничем не лучше ожидания плохих. Не очень разочаруешься. Он вообще считал себя тем, кого шотландцы зовут "железная шея" - человек, которого трудно задеть. Чувство юмора очень помогает. Коннери поднялся из-за стола и отправился к барной стойке.
   Если это Корнуэлл, пошлю его к черту. Сегодня я отдыхаю. Принцессой Монако займемся завтра. У барной стойки, он протянул руку -- бармен вложил в его руку трубку телефона. Он потянул носом воздух -- вкусный запах -- неужели это моя рыба пахнет? и сказал:
   - Коннери на проводе.
   - Шон, - услышал он голос, который сразу даже не узнал.
   - Вы?
   Он повернулся лицом к террасе, чтобы бармен не мог прочитать по его губам, что он говорит. Через проем было видно его столик, с оставленным им бокалом. За столиком начинались перила, обрывавшиеся в абсолютно черное ничто. Лунная дорожка колыхалась от дыхания волн. Безмятежность. Княжество Монако. Здесь никогда ничего не случается.
   - Шон, я не могу долго говорить, - сказала Грейс. - Можем мы с вами встретиться?
   - Да, - ответил он не раздумывая, представляя, как она сидит с трубкой, закусив губу. В ее голубых глазах, в ее безмятежности что-то стронулось, изменилось.
   - В ботаническом саду, у рододендронов.
   - В моей гостинице, - сказал он. - Я не отличу рододендроны от жареных голубей. Через пятнадцать минут.
   Пауза.
   - Хорошо, - ответила она. - Это... я не знаю, почему я...
   И она резко положила трубку. Возможно, чтобы не дать себе передумать. Это свидание, подумал он с привычным мужским самодовольством, о чем бы не пошел разговор, это будет наедине, на его территории. Пусть принц Ренье побесится...
   Он вернул трубку бармену, сказал "мерси".
   - Ваша рыба готова, месье, - сказал, подойдя метродотель. На тележке вслед за ним вывезли огромное блюдо, накрытое металлической крышкой-куполом.
   Он с мимолетным сожалением покачал головой.
   - Мне нужно срочно уйти. Счет пришлите в отель "Амбассадор", номер двадцать два.
   - Месье, - кивнул метродотель.
   - Нет, стойте.
   Коннери сделал шаг, оглядел тележку и блюдо. Официант в красном мгновенно сообразил, и поднял крышку. Клуб пара взлетел вверх. Рыба была прекрасна. Запеченная в морских гребешках и шпинате она смотрела на Коннери большими фаршированными глазами. Сквозь поджаристую корочку местами проглядывал знакомый нежно-розовый оттенок. Под тонкой кожей гурмана ожидало нежнейшее филе.
   - Бениссимо, - сказал Бонд с сожалением.
   Мне будет о чем пожалеть, когда мое задание здесь закончится. Он дал себе слово вернуться в этот ресторанчик, когда будет время.
   А сейчас его ждала Грейс.
  
   Королевский дворец Монако, именуемый также Монако-виль, был построен в 1623 году, через два века после того, как династия Гримальди захватила крепость Монако у генуэзцев. Отважный будущий монарх пробрался под видом монаха в крепость и открыл ворота своим солдатам. Генуэзцы были изгнаны, а Гримальди превратились в одну из самых респектабельных династий Европы. Но что-то разбойничье в князьях Гримальди с тех пор осталось.
   Коннери шел по темной аллее, освещенной желтыми электрическими фонарями. Запах экзотических растений преследовал его уже от входа, становясь с каждым шагом все плотнее. Казалось, завеса от орхидей, дышащих испарениями тропических болот, почти физически ощутима. Влажной стеной она нависала над ним, заставляя ускорять шаг.
   Гудение насекомых насекомых над головой.
   Шон Коннери прошагал аллею, не оглядываясь. Через несколько поворотов он убедился окончательно -- за ним следили. Кто был этот человек? эти люди? Он пока не знал, но чувствовал, что они ориентируются в саду лучше, чем он. Не оторваться.
   Он почти пробежал круглую поляну с маленьким фонтанчиком, в виде какого-то из греческих героев (или, может, Гримальди?) Впрочем, зачем Гримальди памятники? Им вполне хватает собственного музея восковых фигур -- где представлены все Гримальди, начиная с того хитрожопого князя-монаха. Чудовищная традиция, на неизсыканный шпионский вкус Коннери, это как жить среди мертвецов.
   Так и есть. Его пробежка оказалась не напрасной -- тот, кто за ним следил, решился на погоню.
   Он выбежал на аллею между деревьями без кожи, и странными серебристо-белесыми кустами, развернулся на месте и рванул назад. Галстук выбился и развевался, как морской флаг.
   Чертов итальянский шелк, подумал Коннери, сходу вылетая навстречу человеку в темном костюме и черном котелке, словно сошедшему со страниц французских комиксов про Фантомаса. Тот явно не ожидал такого маневра, раскрыл рот... удара локтем в челюсть он явно тоже не ожидал.
   Коннери остановился над поверженным противником, огляделся. Вряд ли тот был один. Точно не один.
   Он быстро обыскал еще не пришедшего в себя шпика. Выбросил револьвер в кусты. В нагрудном кармане обнаружился бумажник с франками -- местными и французскими, записка с рядом цифр (код? номер телефона?), и визитка. Имя "Орвин" ничего ему не говорило.
   Человек слегка застонал. Коннери слегка похлопал его щекам, а когда тот приоткрыл глаза, зажал ему ладонью рот. Тихо! - человек завращал глазами. - Кто ты? - спросил Коннери негромко. Человек глазами показал куда-то вниз и влево. Коннери залез в карман пиджака. Точно. Он вынул значок охраны казино. Или, вернее, сказать, личной охраны принца Ренье III.
   Коннери поднял брови.
   - Прошу прощения, - сказал он, убирая руку. - Видимо, я обознался.
   - Все в по... - начал было человек, но Коннери резко вырубил его ребром ладони по шее.
   Значит, все-таки принц.
   Хотя вряд ли М. имел в виду принца, когда говорил об опасности для Грейс. Правда, развод устранением супруга вещь у обычных (Коннери усмехнулся) людей самая распространенная. Чем монарх отличается от шотландского забулдыги, забивающего жену железным кулаком? Разве что кулаки у него поменьше.
   И жена у Ренье -- Грейс Келли, голливудская принцесса.
   Звезда кино.
   Надо спешить. Коннери слышал вдали шаги -- сюда кто-то быстро шел или почти незаметно бежал. Он снял с человека котелок, застегнул пиджак на все пуговицы, и двинулся вперед походкой человека, забывшего в заднице собственный кулак.
   Грейс грозит опасность. Но всего лишь от ревнивого мужа.
   - Конвей, это ты? - классический вопрос. Коннери шагнул вперед и ответил мягким басом.
   - Конечно, нет.
   В полоску света попало часть лица другого сыщика. Дурацкие усы, они придают ему сходство с... идиотом. Дьявол! В последний момент шпик сообразил, что здесь что-то не так, и потянулся за оружием. Коннери ударил его ногой... промахнулся. Сыщик легко ушел в сторону, блокировал в стиле окинавского каратэ ребром кулака. Н-на. Коннери с еще одного шага ударил другой ногой. Сыщик блокировал. В следующее мгновение он перешел в контратаку -- Коннери едва успевал закрываться от мелькающих рук и ног. Сукин сын. Коннери отскочил, принял каратешную стойку. Сыщик скривил губы в улыбке, оттянул кулаки к бедрам. Коннери бросился вперед и врезался с сыщиком в статую (Гримальди!), и плюхнул его в фонтан. Попробуй сладкую жизнь, сука. Он с усилием подскочил и врезался ботинками в воду. Сыщик извернулся, и выскочил к статуе, мокрый, поднимая голову. Коннери больше не казались смешными его усики. Он пнул левой ногой -- зря.
   Бей, пригласил сыщик. Он почти улыбался.
   Коннери кивнул ему, поднял руки и сорвался с места в бег. Ошалевший сыщик секунду ничего не мог сообразить. Затем выскочил из воды и бросился вдогонку. Урод. Коннери, обежавший кусты кругом, выбежал ему вслед. Теперь он видел качающуюся спину сыщика. За ним оставался мокрый след. Если Коннери и собирался бежать, сейчас было самое время.
   Он в несколько прыжков догнал сыщика и обрушился ему на спину коленями.
   Хрустнуло.
   Черт. Коннери остановился у подстриженных кустов, в пятне фонаря и оглядел себя. Брюки по колено мокрые, в ботинках хлюпает. Рубашка растрепана и рукав пиджака испачкан.
   Ничего.
   Он подумал, что линия была незащищенная. и, значит, в номере его должны уже ждать.
   Грейс!
   К гостинице он подходил небрежной походкой завсегдатая. Внутренне холодный, собранный, он прошел через холл гостиницы, мимо деревянных, украшенных золотом стоек рецепшена. Консьерж поднял голову. Коннери поймал его взгляд, кивнул и улыбнулся.
   Главное, уверенность и наглость. Или, точнее, уверенная наглость. Он прошел гостиницу насквозь, Грейс не было, людей в котелках тоже. Но это еще ничего не значит. Коннери подошел к лифтам, но заходить не стал, спустился по лестнице на нулевой этаж. Там, среди мраморных столбов и полов, возвышалась тележка с голубыми мешками. Горничные уже вышли в ночную смену.
   Внутренний двор отеля представлял собой площадку для отдыха с маленьким бассейном и баром. Коннери вышел в стрекотание ночи и далекий гул насекомых. Здесь тоже чувствовался влажный аромат тропиков и африки, но уже не так сильно, как в саду.
   Быстрый взгляд на окна своего номера. Света нет.
   Он начал подниматься по пожарной лестнице.
   Лампа погасла. Коннери аккуратно перелез через перила и спустился на балкон соседнего номера. В спешке он едва не потерял вальтер, теперь он ему пригодится.
   Похоже, в номере кто-то был. Пусть это будет Дэвид, попросил он. Или Грейс. Лучше Грейс, чем Дэвид, думал он, примеряясь, как перепрыгнуть на балкон своего номера... ррраз! Он прыгнул. Но даже Дэвид лучше, чем люди в котелках. Два! под ним пролетала пустота, тянущаяся до заросшей травой лужайки у стен отеля. Свистящая пустота. В следующее мгновение он коснулся носками ботинок перил и схватился свободной рукой. Еб! Чуть не упал, железные прутья балконной решетки вибрировали под ладонью. Он задержался так. Пустота свистела под ним и за его спиной. Тихо-тихо.
   Он замер так и прислушался. В номере ни звука. Впрочем, это скорее подтверждало, что там ловушка. Он перекинул левую ногу через перила, пока не уперся носком ботинка в пол. Потом медленно, по дюйму в час, начал переносить вес тела на эту ногу. Скрип -- громко скрипнули отличные ботинки от роджерса и вуда. Мать, мать, мать. Коннери снова прислушался. Ощущение того, что он делает огромную ошибку, не отпускало. Вот и конец твоим планам на пенсию, ноль ноль семь.
   Вот и...
   В номере что-то звякнуло. В следующее мгновение он, не давая себе времени на раздумья, плечом выдавил стекло внутрь и влетел в комнату. Блямц, не выдержало стекло, разбиваясь.
   - Всем стоять! - крикнул он, с бокового кувырка вставая на ноги. И поднимая вальтер.
   Бульк.
   Что-то упало, звякнуло и покатилось по полу, с шипением разливая жидкость. Бутылка, подумал он, или что там еще.
   - Что? - голос в темноте.
   - Стойте, где стоите, - приказал Коннери, поводя стволом вальтера. - Я включу свет.
   Он двинулся мягко, наощупь (все повторяется, дежа вю) нашел выключатель, повернул. Вспыхнула лампа. Несколько мгновение, сквозь мелькающие пятна, он пытался сообразить, что именно видит.
   Наконец, зрение вернулось.
   Он поморгал, замер и выпрямился.
   - Однако, - сказал Коннери.
   - Вы могли бы быть и повежливее, - ответила Грейс, прикрывшись одеялом до подбородка. Почему-то мужчины всегда угадывают, когда женщина обнажена. Некоторым, особо одаренным, это удается определить даже по телефону. Но здесь особых талантов не требовалось.
   Грейс, принцесса Монако, была в постели Коннери, едва прикрытая его одеялом.
   Коннери усмехнулся.
   - Может, опустите пистолет? - сказала Грейс.
   - Не уверен, что это не вторжение.
   Он видел ее нежную, с легким свечением здоровья и красоты, кожу ее плеч. Она нахмурила брови.
   - Вы сами меня пригласили.
   - Похоже, придется мне вызвать полицию.
   - Бедной девушке иногда так хочется тепла, - сказала Грейс.
   - Понимаю, - ответил Коннери.
   Шон перешагнул через бутылку шампанского, из него выливалась, пузырясь, желтая жидкость.
   "Мадам Клико". В общем, где-то так я это себе и представлял.
   Он подошел к кровати, наклонился к Грейс, смотревшей на его приближение широко расставленными голубыми (почти синими) глазами. В них было выражение холода и желания.
   Странное сочетание.
   Коннери сказал:
   - Мне, кажется, у нас не так много времени.
   - Тогда не будем его терять.
   Он поднял брови, в задумчивости вспоминая, кого им сейчас следует опасаться.
   Она взяла его за узел галстука, притянула к себе.
   Их губы почти соприкоснулись.
   Это было одно из самых приятных ощущений в его жизни. Момент ожидания. Когда оба любовника уже готовы (предвкушение), и сейчас это случится.
   Но еще не случилось.
   - Кажется, - сказал он. - Мне все-таки надо уйти.
   - Молчи.
   Они двинулись друг к другу. Губы остановились в миллиметре, уже физическое ощущение... Полмиллиметра... четверть...
   Когда их губы соприкоснулись, Коннери почудилось, что комнату залило ярким всепоглощающим светом, стекла дребезжат, а его голова вот-вот оторвется от мучительного наслаждения. Он почувствовал физически, как вспыхивают вокруг предметы, словно проявленные рентгеновскими лучами, как исчезает в теплом пламени гостиница и номер, и кровать, и Грейс, и сам Коннери.
   В следующее мгновение Грейс отшатнулась.
   Кровать ходила ходуном.
   - Что это? - спросила она.
   Коннери спрыгнул и потянул ее за собой на пол. Стекла уже не дребезжали, хотя, похоже, взрыв (а что еще?) был в стороне княжеского дворца.
   - Взрыв, - сказал Коннери. - Что-то большое взорвалось.
  
   Пламя пожара было видно издалека. Пылало в стороне дворца -- огненные отсветы лежали на небе и на поверхности моря.
   Потом в пламени возникла небольшая заминка. Только мелькали в недрах здания пылающие красные язычки, а затем все как-то разом вздрогнуло, промялось, и здание пошло разваливаться на куски.
   Коннери стоял на балконе, глядя на это.
   Вспышки он не видел. В горящем аду, извергающем пылающие осколки, он видел людей, кричащих и дергающихся. Крыша левого крыла вздулась, словно ее накачивали изнутри сжатым воздухом. Пауза. И прорвалась выплеском огня. Как маленький атомный взрыв, подумал Коннери, наблюдая, как впрыскивается в черное небо огненно-красный гриб. Маленький, маленький. Похоже, принцессе стоило опасаться не людей принца.
   А кого-то еще.
   - Что там? - спросила Грейс, выглядывая из номера.
   - Не ходите, там стекло, - сказал Коннери, не оборачиваясь. - Пораните ноги.
   - Что там? - она спросила его неожиданно низким, севшим голосом.
   - Ваш муж был во дворце? - он никак не мог оторваться от зрелища гибнущего в огне дворца. Вот тебе и тихое княжество. Ветер с моря разбрасывал искры, летящие потоком, в сторону садов и кантри-клуба. Возможно, скоро будет гореть не только дворец.
   - Да.
   - Что да? - Крыша треснула и разваливалась на глазах. Даже отсюда он чувствовал горячее дыхание пламени, и слышал рев его и крики сгорающих заживо людей. Кранк! В пламени что-то взорвалось, в небо взлетел металлический баллон, прочертил огненный след, как комета. Коннери повернулся к Грейс.
   Она стояла в дверях балкона, закрываясь простынью, как римской тогой. Прекрасна. И на вид совершенно спокойна.
   Она перевела взгляд на Коннери. В ее глазах отражалось пламя пожара.
   - Мой муж был там. Он мертв?
   Он подумал и кивнул.
   - Накиньте что-нибудь. Полагаю, нам придется бежать.
   Грейс кивнула. Он прошел за ней в номер. Пока она искала одежду, он налил себе выпить. Полный стакан водки, отличная штука для нервов. И стал смотреть, как она одевается.
   Она совершенно спокойно, нагая, не стесняясь его (очень красивая спина, когда она нагнулась, на ее спине словно выступила цепочка круглых бусин), подняла свою одежду. Он стал пить мелкими глотками. Водка обжигала небо и прогрела пищевод до самого желудка. По вкусу она была как вода. Только ледяная.
   - Нет, - сказал он, когда Грейс взяла за юбку. Она посмотрела на него, словно не понимая, кого перед собой видит. Коннери мягко вынул юбку из ее рук, бросил на кровать. Потом вдруг ударил принцессу по лицу. Хлесткая пощечина. Красный след пальцев. Она схватилась за щеку, глядя на него с недоумением и растерянностью... набрала воздуху в грудь, чтобы что-то сказать... и вдруг не смогла. Разрыдалась. Рыдание прорвалось, словно вода сквозь плотину в Новом Орлеане. Скоро не останется ничего живого. С красным лицом, с потекшими глазами, Грейс всхлипывала и дрожала. Изнутри нее поднимался вой,-рыдание. Коннери шагнул вперед, взял ее за подбородок одной рукой, с силой запрокинул ей голову и приставил стакан.
   - Пейте, - сказал он.
   Она замотала головой, он удержал. Ударил ее по щеке еще раз.
   - Пейте, - сказал.
   Он прижал стакан к ее губам, заставил разжать зубы. Она начала пить. Коннери влил в нее весь стакан, заставил проглотить (из нее рвались рыдания) и только тогда отпустил. Она упала на ковер, скорчившись от боли в желудке и приступов тошноты. Сквозь и то и другое прорывались всхлипы.
   Он собрался, проверил "вальтер", вынул из сейфа в платяном шкафу пачку денег и британский дипломатический паспорт. Скорее всего, он больше не пригодится, слишком велики шансы засветиться. Скорее всего те, кто взорвал дворец, быстро вычислят, где Грейс и с кем она могла встречаться.
   Теперь предстояло увезти ее отсюда.
   Он вернулся в комнату. Грейс уже сидела на ковре с красными глазами. Им овладело мгновенное желание овладеть ею здесь же и сейчас (что было бы разумно в психологических целях), но не совсем удачно в целях выживания. Убийцы скоро будут здесь. Конечно, если целились в нее. Но взрывать даже из-за принцессы целый дворец -- это слишком. Сколько взрывчатки могло понадобиться? И какому безумцу это нужно?
   Он подумал, и вернулся в другую комнату. Вынул из шкафа один из своих костюмов, светло-серый, пошитый в Лондоне, на Сэвил-роу. Это был один из его любимых костюмов. Перекинул через руку и добавил шляпу.
   Коннери бросил ей костюм на колени.
   - Зачем вы?
   - Так вас никто не узнает. Вряд ли, конечно. - Коннери вздохнул. - Одевайтесь.
   Она посмотрела на него и, наконец, кивнула. Выглядела она уже получше. Водка начала действовать.
   Через несколько минут перед ним стоял развязный молодой человек с надвинутой на глаза шляпой. Принять его за мужчину было бы сложно, впрочем, этого и не требовалось. Требовалось на некоторое время смутить наблюдателя, заставить задуматься и упустить шанс. Коннери встал и провел ладонью по бедру Грейс.
   - Отлично. - сказал он. - Двинулись. Ботинки... черт.
   - Да, - она была бледна. Он наклонился и осмотрел ее ступню.
   - Вы порезали ногу.
   - Я знаю, - она покачнулась. То бледная, то красная. Ощущение, когда узнаешь что какие-то неведомые тебе люди твердо решили тебя убить, многих лишает воли к сопротивлению. Но не Грейс.
   - Надевайте свои туфли, а мои ботинки сверху.
   Они вышли из номера. Спускаться по пожарной лестнице он не рискнул.
   Коннери вспомнил, как в детективах ведут себя преследователи. Глупо. Но иногда те, кого ловят, ведут себя еще глупее. Поэтому надо быть умнее.
   - Пошли, - сказал он. По пути к лифту он каждую секунду ожидал подвоха и засады, но обошлось. Может, ничего нет, а он только параноик. Убить хотели Ренье? Все равно стоило быть осторожнее. Они обогнули лифт и начали спускаться по лестнице. Лифт был потенциальной ловушкой. Лестница тоже... но там была некоторая свобода маневра.
   Сад экзотических растений, расстилался в темноте преде ними. Запах гари стал сильнее, черные деревья были очерчены красноватыми контурами. Треск и рев пламени. Вой сирен.
   - Куда мы идем? - наконец спросила Грейс. Он шли уже минут десять, сворачивая к гавани. Коннери мотнул головой -- не сейчас. У них оставался единственный вариант. Порт. Но для начала нужно было найти Дэвида.
  
   4
  
   Заметил, как в арку прошел человек в темном котелке. Черт. Коннери повернул голову, увидел еще одного у лестницы на первый этаж.
   Приехали.
   Коннери бросился бежать, держа Грейс за руку. У него неплохая скорость даже теперь, хотя в футбол он не играет очень давно. Человек в котелке пытался ему помешать -- Коннери чуть пригнулся и бросился вперед, как выпущенный из паровой катапульты палубный истребитель британских ВМФ. Р-раз! Грейс вскрикнула. Человек отлетел в сторону. Коннери даже не остановился. Все-таки в футболе его ценили не за скорость, а за агрессию и грубый натиск. Пришло время кое-что вспомнить.
   Они пробежали под аркой Святого Людовика.
   Человек в котелке повернулся, в его руке блеснул пистолет.
   Выстрел.
   Коннери нырнул вниз, его тренированное тело привычно перешло в длинный кувырок. Встав на ноги, он выстрелил два раза. Бах, бах! В следующее мгновение человек в котелке вздрогнул. Коннери замер в выпаде, едва не распластавшись по земле, держа в руке "вальтер ППК". Дуло пистолета дымилось.
   Дымок поднимался вверх, свиваясь в петли аркана таро. Шут и Смерть.
   Человек в котелке сделал шаг, глядя на Грейс в упор своими неподвижными глазами и вдруг повернулся вокруг свой оси и упал. К мощному аромату гибискуса добавился запах крови.
   Здание дворца все еще горело. Коннери слышал сирены пожарных машин (скорее всего, сюда спешили команды из соседних французских городков). Скоро и полиция подтянется. Нужно спешить.
   Через несколько минут они уже были у отеля "Океаник", где остановился Корнуэлл. Сопровождаемый надоедливым запахом тропических растений, Коннери поднялся по лестнице, практически тащя за собой Грейс. У входа в номер он достал "вальтер" и постучал рукояткой в дверь.
   - Дэвид! Дэвид, это я. - крикнул он на всякий случай. Тишина.
   Коннери повернул ручку. Незаперто. Осторожно шагнул через порог... В следующее мгновение ему в лицо брызнули каким-то распылителем - он рефлекторно пригнулся и прикрыл лицо. Задержал дыхание.
   Блядь.
   Коннери развернулся и ударил локтем. Лязг! Локоть прошило болью. Человек отлетел и покатился по полу. Коннери сделал шаг, чтобы ударить еще раз, как вдруг почувствовал, что влажный дух экзотических растений становится удушающим. Он рванул узел галстука, комната перед глазами закачалась.
   Вперед!
   Ударом ноги он выбил окно, звон стекла, в комнату ворвался морской воздух - полегчало. Коннери смог вдохнуть и повернулся к Грейс, смотревшей на происходящее расширенными глазами.
   - Газ, - хрипло сказал он. - Задержите дыхание.
   Аэрозольный баллончик, красный с белым, с надписью "Канди милк" откатился к его ногам. Молоко для завтраков, прочитал он автоматически. Перед употреблением встряхнуть. Распылить на хлопья. Запах горьковато-миндальный - цианистый калий? Но это пахнет не газом...
   Человек лежал неподвижно.
   Коннери наклонился над ним, перевернул на спину. Понятно. Черт. Он выпрямился, брезгливо отряхнул руки. Лицо человека было искажено каким-то мрачным, звериным выражением, зубы обнажены в предсмертной гримасе. На губах и подбородке клочьями застыла желтовато-коричневая пена. Капсула с цианидом, понял Коннери. К сожалению, мы так и не узнаем, кто это был.
   И зачем он это делал.
   Красные? Алжирцы? Баски?
   Кому, черт возьми, могло понадобиться карликовое княжество? Оно конечно, битком набито "капиталистами", как говорят красные, но - взрывать его? Это не похоже на марксистов. Да черт возьми, это вообще ни на кого не похоже.
   Коннери не успел додумать.
   - Поднимите руки! Живо! - приказал знакомый голос. Грейс изменилась в лице и медленно подняла руки. Ловушка. Коннери вскинул пистолет... патронов, жаль, мало. Всего пять.
   Корнуэлл выглянул из-за плеча Грейс, моргнул.
   - Какого черта, Шон? Что вы тут устроили?
   - Дэвид? - Коннери вдруг понял, что устал.
   - А кто еще? - удивился тот. - Но что еще за мальчишка с вами?
   Дэвид развернул "мальчишку" к себе лицом. Пауза... Глаза его чуть дрогнули - и все. Он опустил пистолет.
   - Добрый вечер, ваша светлость. - сказал он и повернулся к Коннери. - Да, Шон. Умеешь ты удивлять.
  
   Порт был освещен светом от пожара, как огромной лампой. Над отвесной скалой, поднимавшейся от берега гавани, пылал гигантский факел. Рев и искры летели вниз. Пока ветер с моря гнал искры от берега внутрь, но он в любой момент мог перемениться. На причалах бегали и суетились люди, кто-то поднимал паруса, кто-то отвязывал швартовы, но по большей части люди просто бегали в разные стороны и кричали. Коннери тянул за собой Грейс, проталкиваясь через толпу. Они шли быстрым шагом по причалу. Коннери то и дело терял из виду спину Дэвида, который должен был привести их на место.
   Яхта называется "Королева юга", - сказал Дэвид. Не забудьте.
   Но ключи от яхты в любом случае были у него.
   Какой-то матрос в черном бушлате попытался оттолкнуть Коннери, но получил отпор. Придурок, прохрипел матрос. Коннери безжалостно врезал ему поддых и по яйцам. Привет от британского флота, лягушатник!
   Впереди и сзади кто-то закричал. Эттансьон! Осторожно!
   Коннери поднял голову. Над их головами пролетела горящая балка, как пылающая комета, и упала далеко впереди. Бах! Она врезалась в одну из яхт. Пауза. Крик вокруг поднялся до панического. Яхта загорелась и вспыхнула, словно была сделана из спичек.
   Черт, выругался Коннери и прибавил шагу. Теперь он уже распихивал людей, не церемонясь.
   Где же?
   Грейс едва не вырвали у него из руки. Коннери врезал локтем и распихал людей, безжалостно работая локтями. Н-на.
   - Шон! - услышал он крик.
   Дэвид махнул рукой с большой белой яхты. Это была не моторная яхта, а полуторакорпусник, старый, отделанный деревом, такой старый стиль, как английское дерево.
   - Сюда!
   Они бросились к берегу. Коннери перебросил себя на палубу, повернулся, чтобы подать руку Грейс. Поздно. Принцесса уже была здесь. В отличной спортивной форме.
   В воду рухнула еще какая-то шутка, пшик! Взвился пар в месте падения.
   Он поднял голову. Над пламенем пожара он увидел тонкие, как спицы, сверкающие струи пожарных брандсбойтов. Покачал головой. Нет, это за день не потушишь. Где-то на горе уже горел многоэтажный дом. Отель "Париж" пока не загорелся, но его поливали из шлангов подъехавшие пожарные (Коннери видел их черные фигурки). Все, пора было ехать.
   Эпоха Гримальди закончилась.
   - Отчаливаем! - крикнул Корнуэлл, и ушел обратно к штурвалу.
   Коннери вспомнил, перепрыгнул на берег, отвязал швартов, перебросил его на борт яхты. Прыгнул вслед сам. Палуба под ногами вздрогнула и задрожала -- Дэвид включил моторы. Все-таки здесь была шпионская яхта, а не просто старое суденышко.
   Яхта медленно начала сдавать задом, разворачиваясь. Несколько яхт у причала уже пылали. Другие успели отойти от берега и уходили в открытое море, подальше от убийственного огня.
   Коннери наблюдал, как яхта развернулась носом в открытое море, и дала малый вперед. Они проплывали мимо причала. Корнуэлл встал к штурвалу, направляя яхту в открытое море. Приходилось лавировать, чтобы избежать столкновения с яхтами, которые тоже пытались выйти в море и с обломками в воде. Коннери ждал, что они вот-вот напорются, но Дэвид оказался молодец. Пару раз они чудом избежали столкновения.
   - Идите в каюту, - сказал Коннери. Грейс не ответила, как завороженная, она наблюдала, как сгорает ее дом, ее княжество. Ее сказка.
   Яхта набрала полный ход и теперь рассекала волны, взлетая с волны на волну. Море под ней казалось черным и бездонным, словно преисподняя. И там не было ничего.
   - Почему я еду с вами?
   - Потому что вы нам нужны.
   Грейс покачала головой. Невероятно красивая даже в такой момент.
   - Я могла бы быть там. - сказала она, глядя на пылающий дворец. - Вместе с моим мужем.
   Дэвид хмыкнул. Он стоял спиной к ним за штурвалом.
   - Да, - сказал Коннери.
   Грейс повернула к нему лицо с блестящими глазами.
   - Кто вы такие?
   - Секретная служба.
   - Шпионы?
   - Что-то вроде.
   - Вы могли спасти моего мужа. - это был не вопрос, а утверждение.
   - Возможно. Но мы были уверены, что опасность угрожает только вам.
   - Вы ошиблись.
   - Да.
   - Знаете, - сказала она, снова глядя на удаляющийся берег. - Когда это случилось, я вдруг забыла, что Каролина... моя дочь... сейчас во Франции, у тети. Я почему-то подумала, что она там... - Грейс подняла подбородок. - Там, где все это... - она посмотрела на Коннери. - И тогда я умерла. Не знаю, сколько прошло, прежде чем я вспомнила, что дочери там нет... мне показалось, целая вечность. Целую вечность меня не было. Я умерла. А теперь я снова живу. Но многие хорошие люди погибли. Я живу, но не чувствую, что я живая. Мне так холодно. Так холодно. Что вы на меня смотрите?! Я живая! живая! живая! Слышите вы?!
   Коннери молчал. Потом пошел к ней. Когда она замахнулась, чтобы ударить его, он поймал ее руку, завел ей за спину. Она дернулась, вскрикнула "Пустите!" Он поднял ее на руки и понес. Она кричала и отбивалась. Дэвид равнодушно смотрел на это, продолжая управлять бегом яхты. Над яхтой холодно блестели звезды.
   Коннери понес отбивающуюся Грейс в каюту. На полпути она вдруг перестала вырываться и прижалась к нему.
   Он принес ее в каюту, положил на кровать. И стал раздевать.
   А потом доказал ей, что она жива. ее страсть озарила каюту, словно ядерная вспышка. Ударной волной чуть не сломало койку и переборку. Радиацией чуть не сожгло у него все волоски на руках.
   Наверху.
   Дэвид Корнуэлл вел яхту к берегам Италии, слышал скрип дерева, стоны и крики, и был совершенно невозмутим, как рельсовое железо.
  
   Грейс вышла из каюты, закутавшись в плед. Коннери улыбнулся и встал было, но она села ни к нему, а чуть подальше. Море, светлеющее на глазах, молочного цвета, было спокойно. Вглядываясь в даль, можно было различить чуть более темную полоску горизонта. И слабое предчувствие розового. Коннери посмотрел вниз, за борт. Вода ворочалась за кормой, лишь слегка потревоженная, сонная.
   Яхта скользила в молочно-серой воде, словно невидимка или призрак. Если бы не мелкая дрожь под задницей, и легкий гул мотора, можно было бы подумать, что они плывут в подземное царство мертвых. Переплывают Стикс. Яхта "Королева юга" везет в аид бывшую принцессу, бывшего актера и бывшего (Коннери покосился на Дэвида) человека. Они шли уже шесть часов, забирая все дальше к юго-востоку. Дэвид чуть покачивался, стоя за штурвалом. Лицо его чуть опухло от бессонной ночи, но не выглядело сонным.
   Коннери прошел к носу, взял из ящика бутылку содовой. Лучше бы кофе, да и пить он не хотел. Но почему-то взял.
   Открыл консервным ножом (шпок) и вернулся на корму. Содовая была прохладная, даже зубы заломило.
   - Иди спать, я подежурю, - сказал он Дэвиду в спину. Тот, не поворачивась, покачал головой. Нет так нет. Коннери решил не настаивать. Его проблемы яхта. А моя...
   Он подсел к Грейс. Та повернула голову, мазнула по нему синим взглядом, отвернулась. От бессонной ночи глаза у нее стали глубокими, как колодцы, а веки чуть припухли. Теперь она выглядела на свои тридцать. Но все равно была чертовски красивой, даже лучше, чем тогда на корте.
   - Скоро будем в Италии, - сказал Шон.
   Она не ответила, продолжая смотреть, как разбегается за кормой вода. Яхту слегка покачивало. Утренний штиль.
   - Как вы?
   Она повернула голову, посмотрела на него.
   - А как я должна быть?
   - Не знаю. Хотите содовой?
   Грейс медленно покачала головой, закуталась поплотнее в плед. Нет.
   - Вы знаете легенду об Орфее?
   - Что вам от меня нужно? - спросила она враждебно.
   - Если бы мы не трахались полчаса назад, я бы сказал что-то грубое. Но раз мы трахались, то грубить мне как-то неловко.
   - Простите, - она замотала головой. - Я... я боюсь.
   - Это бывает, - сказал Коннери мягко. - У вас есть все основания бояться. Но теперь все будет хорошо. Обещаю.
   Она посмотрела на него едва не с ненавистью.
   Коннери допил содовую, крякнул, выбросил бутылку за борт. Он поднялся, прошел и спустился в каюту. Там был встроенный в стену приемник. Коннери подкрутил ручки, попробовал -- шипит, трещит, но работает, похоже. Он выбрал канал и долго подстраивался. Вот!
   - ...из достоверных источников стало известно, что советская делегация настаивает на соблюдении уложений международного права. Предложение о придании Антарктиде статуса свободной, безъядерной зоны и особого статуса ничьей земли, обсуждалось в присутствии минис.. - Коннери повернул ручку, наткнулся на рок-н-ролл. Мягкий, сладкий голос, растягивая гласные, как котяра, выпевал слова. "Все в порядке, мама. Все в порядке". Коннери стал слушать, на самом деле не слушая, а размышляя. Закурил. Рок-н-ролльчик кончился, ведущий объявил имя исполнителя.
   - Элвис Пресли, мадам е месье! Великолепно! А сейчас послушайте о новом средстве против облысе... - Коннери повернул ручку. К чертям такое радио. Сплошная реклама. Он провел рукой во волосам. А я ведь тоже начинаю лысеть. В двадцать девять -- надо же.
   - ...Раскройте глаза свои! - запричитало радио по итальянски. Католики, м-мать.
   Грейс молилась, не переставая, с того момента, как они переспали. Для Коннери это не то, чтобы стало неожиданностью... но да, он удивился.
   Он поискал сигареты. Не нашел.
   - Дэвид, курить есть?
   Тот ответил:
   - Черт его знает. Вроде кончились. Поищи там в шкафчиках, в гардеробе, вдруг найдешь.
   Коннери нашел сломанную сигарету, оторвал кусок, закурил, сидя на полу.
   Похоже, есть религии, в самое существо которых заложено распутство. Была бы Грейс такой сексуальной, горячей штучкой, раскаленной как вулкан изнутри, если бы не была набожной католичкой? Черта с два. Если не забить пыж как следует, пушка не выстрелит. Пшикнет сгоревшим порохом и все. А Грейс...
   Кто же хочет ее убить, думал он. Кто?
   Он снова принялся крутить ручку приемника. На квадратном стеклянном табло с разметкой частот и городов (Париж такой-то, владелец в Висконсине). Добрался до Лондона. Почему-то о взрыве и пожаре в Монако почти никто не говорил. Зато все привязались к третьему ледовому походу американцев. Ну и что?
   От утреннем свежести он почти озяб. Стоит накинуть плед или выпить чего-нибудь крепкого.
   - ...Москва настаивает, что Антарктида -- общественная собственность, собственность Организации Объединенных наций. Сегодня в Москву с визитом вежливости прибыл президент республики Самбия Роберт Могуту...
   Коннери в сердцах повернул ручку, перескочив сразу на Марсель.
   - Нно грегорьян, но же неве грегорьян -- раздался из динамика резковатый, сильный женский голос. Наконец-то музыка. Подойдет. Коннери сделал звук на полную и поднялся наверх. Сел рядом с Грейс. Музыка слышна и здесь. Он смотрел назад. Где-то там исчезало за молочной пеленой воды и тумана княжество Монако.
   Яхта шла, двигатель гудел. Незнакомая певица горатнно пела:
   Нет, я не жалею ни о чем.
   Я сегодня забываю радости и печали,
   Провалы и взлеты, забываю все
   Сегодня
   Я начинаю жизнь снова.
   Звуки разлетались над затихшей поверхностью моря.
   Я начинаю жизнь с нуля. С тобой.
  
   5
  
   Конец мая в Риме отличная пора для влюбленных. Еще не так жарко, чтобы пришлось бежать из города и уже не так холодно, чтобы по ночам прятаться в номере под тремя одеялами. Портье отеля "Фонтана", окнами выходящий на площадь де Треви, мог похвастаться тем, что видел больше влюбленных, чем папа римский. Но эти люди на влюбленных не походили. Нет, куда там.
   Эти двое ненавидели друг друга.
   Это было видно. То есть, на первый взгляд это не бросалось в глаза, но опыт... опыт не зря называется опытом. Чутье метродотеля не подводило. Они могли сколько угодно целоваться на глазах у прохожих, гулять по Риму, взявшись за руки, даже заниматься любовью у себя в номере, сутками не выходя оттуда... Было главное, чего не изменишь. Они яростно, страстно и нерассуждающе ненавидели друг друга. Он понял это с первого взгляда.
   Они взяли хороший номер (хорошо, не для новобрачных) на верхнем этаже, и зарегистрировались как семейная пара.
   - Проводите сеньора и сеньору в номер 226, - вполголоса сказал метродотель консьержу.
   Мужчина был высок, черноволос и надменен. Женщина с каштановыми волосами, видимо, недавно покрашенными. Метродотель проводил женщину взглядом (смутно знакомая, очень красивая, ей больше бы подошло быть блондинкой) потом вернулся за стойку и набрал номер.
   - Они здесь, - сказал он и положил трубку.
   Грейс прошла в номер, пока Коннери давал мальчику на чай. Скупой шотландец, но если не дать хорошие чаевые, это запомнят. Играй, держи образ, и все будет отлично.
   В ванной зашумела вода. Коннери кивнул и двинулся к бару. В деревянном шкафу был спрятан холодильник, там обнаружилось водка и красное сухое вино, и сыр.
   В ведерке на столе было шампанское. Он достал бутылку и хмыкнул. Дешевка. Впрочем...
   - Кажется, мы здесь надолго, - сказал он и начал развинчивать проволоку.
   - Считайте это приключением, - сказал Коннери через полчаса, допивая последний бокал. На столе стояла пустая бутылка шампанского. Грейс посмотрела на него, словно не понимая. На ней был махровый розовый халат, на голове - полотенце. - Я думал, вам надоела скучная размеренная жизнь?
   - Напротив, я уже начинаю по ней скучать. Дайте сигарету.
   Коннери поднял брови, но подчинился.
   Она вынула из его серебрянного портсигара тонкую сигарету с фильтром. "Morland", конечно. Коннери щелкнул зажигалкой. Грейс прикурила, завороженно глядя на голубоватый огонек.
   Она выпустила дым из сложенных кольцом губ.
   Это было... красиво.
   Грейс тут же закашлялась.
   - Я никогда не курила, - пояснила она. - Теперь понимаю, почему.
   - Как вы?
   Она посмотрела на Коннери.
   - А как я должна быть?
   Ответа не требовалось, поэтому он решил сменить тему.
   - Это правда, что вы отказались от роли, которую вам предложил Хичкок?
   - Вы любите фильмы Хича? - ответила Грейс вопросом на вопрос.
   Он усмехнулся.
   - А вы?
   - Совсем нет. Но мне нравилось у него сниматься. Еще бы. Я знаю, у него были эротические фантазии, связанные со мной. Я нравилась ему как-то по-особенному, не так, как другим мужчинам. - она посмотрела на него. - Не так, как вам, Шон.
   - Это... неудивительно.
   - Да. Вы пещерный человек, Шон, и привыкли получать женщину, которую хотите. Вы бьете ее по голове дубиной и тащите в свою нору. То, что дубину мужчинам теперь заменяет смокинг от Бриони, ничего не меняет.
   Коннери обдумал сказанное. В этом был резон.
   - А Хичкок?
   Грейс помолчала.
   - Он мог получить меня, если вы об этом. Если бы только захотел. Но он не хотел разрушать... и он хотел большего. Хич любил меня через свою камеру. Возможно, он единственный и любил.
   Она смотрела на него спокойно. Коннери вдруг ощутил, что сердце у него стучит и ладони вспотели. Чтобы избавиться от неприятного ощущения, он шутливо обратился к Грейс:
   - Как думаете, режиссер может стать хорошим мужем?
   - Нет.
   - А шпион?
   - Нет. - она помолчала. - Но, с другой стороны, любой мужчина вряд ли может стать хорошим мужем... Вы что, предлагаете мне руку и сердце, Шон?
   Он помедлил. Это как прыжок с парашютом: обратного пути не будет.
   - Да.
   Впрочем, всегда можно не дергать за кольцо.
   Молчание затянулось. Он посмотрел в ее голубые глаза и понял, что ничего не может в них прочитать. Совсем ничего. Снежная королева. Вулкан под снегом.
   - Я замужем, - сказала она наконец.
   - Уже нет, - сказал он, и только потом спохватился.
   Джентльмен -- это человек, который всегда выглядит таким вежливым, каким бывает лишь изредка.
   - Чтоб меня! Ваш муж... - начал было он. Грейс перебила:
   - Я чувствую... печаль. И облегчение.
   - И все же... что ты ответишь на мой вопрос?
   - Трахни меня.
   - Ты не ответила.
   - Трахни меня как можно сильнее.
   Губы ее были ледяные.
   Когда все закончилось, лежа на кровати голая, подперев голову рукой, она рассматривала его татуировки. Коннери сделал их во время службы на флоте. Тогда он был молодым лопоухим матросом, которого подкосила язва желудка. Кто же знал, что через несколько лет он вернется туда с повышением.
   "Шотландия навсегда" и "Мама и папа".
   В общем, кое-что из его характера эти надписи отражают.
   - Вы помните, Шон, что обещали мне одно желание? - сказала Грейс внезапно.
   - Конечно, - ответил он почти без заминки.
   Она перевернулась на спину и закрыла глаза. Синий свет погас.
   - Оставьте меня в покое. И больше никогда не появляйтесь в моей жизни.
   Коннери встал и начал одеваться. Закончив, он так же молча положил "вальтер" в наплечную кобуру и надел пиджак. Грейс смотрела на него.
   - Я пришлю за своими вещами, - сказал он и вышел.
   На площади вокруг фонтана де Треви кипела и плескалась жизнь, как форель в садке в рыбном ресторанчике. Фонтан был окружен приезжими, бросавшими монеты, чтобы вернуться в Вечный город еще раз.
   Вопрос: зачем?
   Он внезапно вспомнил, как сидел здесь за столиком в пятьдесят четвертом, а киношники снимали фильм с той симпатичной девушкой, Одри Хепберн, которая играла принцессу. Как же он называется? "Римские каникулы". Точно. Одри Хепберн и Грегори Пек. Хороший актер. Он много раз видел плакаты, но так и не удосужился посмотреть фильм. Может, и стоило. Может быть.
   Коннери купил газету у старика с коричневым, высущенным лицом.
   - Американо? - спросил тот надреснутым голосом.
   - Но. Грацие.
   Заголовок гласил:
   "АТОМНАЯ ВОЙНА??? Или зачем Советы взрывают северный полюс".
   Сучка, подумал Коннери. А потом, без всякого перехода: Интересно, чем русским насолили белые медведи?
  

Глава 3

Русские

   МОСКВА (ТАСС) от 12 мая 1959 года:
  
   Вчера, в 14 часов 28 минут советские сейсмические станции зафиксировали землетрясение в районе северного полюса силой около 7 баллов по шкале Рихтера. Заборы проб воздуха дают повод назвать это явление взрывом ядерной природы мощностью около 1.5-2 мегатонн.
   Это дало повод правительству США и некоторых европейских стран обвиняют Советский Союз в проведении испытаний в международной зоне.
   ТАСС уполномочен заявить: Советский Союз не причастен к так называемому атомному взрыву в районе северного полюса. Это грубая нападка антисоветски настроенных сил. Советский Союз не раз выступал с мирными инициативами по поводу ограничения и запрещения ядерного оружия.
   Еще более смехотворным выглядит попытка недобросовестных западных СМИ обвинить советские вооруженные силы в потере атомной бомбы, которая, якобы, и вызвала взрыв.
   Все советские ядерные заряды (в том числе и водородные) находятся в полной сохранности и в любой момент могут быть использованы для отражения агрессии против Советского Союза.
  
   - Думаю, это достаточно завуалированный ответ, - сказал министр. - Как считаешь, Ваня?
   Генерал Алексеев, в прошлом участник боев в Корее, ныне -- командующий киевским военным округом, пожал плечами. Это не то, чтобы его это удивляло. Но все-таки взрыв ведь не иголка, его в стоге сена (и даже всего полярного снега) не спрячешь. Генерал настаивал, чтобы в заявлении прямо указывалось "атомный взрыв был", сейчас выясняется, как и зачем. Пелена секретности тут ни к чему -- западные, если что выведают (а они узнают, радиоактивные пробы воздуха дают точный ответ), то скандала не избежать. Лучше сразу сознаться в чем-то меньшем, чем потом получать за большее, которое несомненно раздуют западные газеты и пропаганда. Скрытность -- большая ошибка в этом случае.
   Впрочем, даже не это главное.
   Алексеев покачал головой.
   - Думаю, у нас могут быть проблемы посерьезнее. Если мои предположения подтвердятся.
   - Серьезнее, чем даже третья мировая? - едко переспросил министр обороны.
   - Так точно, Сергей Витальич.
   - Ну-ну.
   - Товарищ министр, разрешите представить...
   Министр поморщился.
   - Ну-ну, Ваня. Давай без этих твоих. В чем дело?
   Алексеев сделал шаг и положил на стол тонкую папку в дешевой канцелярской обложке, скрепленной желтыми жестяными зажимами. Министр поднял голову.
   - Что это, Ваня?
   - Отчет по "группе тридцать".
   - И о чем мне это должно говорить?
   - Лодка К-3, Сергей Витальевич. Задание лодки составлялось по докладу, представленному группой. Помните, я докладывал...
   - Что вы мне голову морочите, - проворчал министр. - Ваня, у меня нервы, знаешь, не железные. Я уже вторые сутки на кофе и валокордине сижу. У меня сердце уже задергано туда-сюда. У меня тут на северном полюсе ебануло, если ты не в курсе. А ты хочешь, чтобы я сел сейчас и это прочитал?! Ты этого хочешь, Ваня?!
   Алексеев выпрямляется. Он высокий, даже суховатый, с жестким, подсвеченным лампами лицом.
   - Так точно, товарищ министр обороны. Хочу.
   Министр смотрит на него и говорит:
   - Ладно.
   Потом берет папку, раскрывает, пробегает глазами. Затем поднимает глаза на генерала:
   - Это что за хуйня?
   - Чили, товарищ министр, - отчеканивает Алексеев.
  
   В офицерскую столовую сквозь открытые окна льется солнце, освещая столы, накрытые белыми скатертями. На каждом -- ваза с цветами, синие лепестки лежат на белом сукне. Жарко. Капитан Синюгин идет к столу. Сапоги глухо стучат по деревянному полу. Он сегодня не в парадных, из хромовой кожи, а в своих полевых, кирзовых, чтобы бегать и прыгать наравне с личным составом. Любимый, бля, личный состав. Синюгин качает головой, только что вымытые руки блаженно гудят. Он сегодня набегался и напрыгался на месяц вперед. Мотострелки, блин.
   Боевая учеба сегодня закончилась местным "чп". Сколько он гонял свою роту, пытаясь вдолбить в выскобленные круглые головы хоть немного понятия о боевом маневре и тактике! Уже трое сапог стер. Так что приходится после кожаных носить кирзу -- которая и тяжелее и пропускает, зараза, воду. Сегодня один из механиков-водителей (только что с учебки) загнал бтр-152 в болото, хорошо, неглубоко. Крыши у бэтээра нет, потоэму мотострелки отделались легким испугом. И тяжелым вытаскиваением застрявшей машины. "ох, нелегкая это работа, из болота тащить бегемота". Ноги к чертям промокли. Ну, сейчас хоть руки помыл. Теперь пожрать по-быстрому в чистоте и покое, и идти дрючить орлов дальше.
   Тоску разгонять.
   Самое главное -- с тоски люди бесятся. С тоски солдатики и пряжками друг друга лупят, и ремни затягивают так, что дышать нельзя, и еще какие забавы придумывают. Еще бы. Заперли в одном месте молодых парней, которым еще в игрушки не наигрались, и требуют чего-то. Нет, детей надо развлекать. Даже (Синюгин невесело усмехается) принудительно.
   Он проходит между столов, где обычно сидят пвоошники, дальше артиллеристы, а вот и столы "махры" -- пехоты. Официантка в белом накрахмаленном передничке ему кивает, улыбается. Он тоже улыбается. Мужчина видный, даром что без половины зубов. В прошлый раз его пытались списать по здоровью (легкая лучевая, в диагнозе хотели написать: годен к нестроевой) еле уговорил. Без строевой, даже в захолустном гарнизоне, он сдуреет.
   Синюгин отодвигает стул и садится. Кладет ладони на скатерть, под ними ощущение ткани.
   Официантка Марина приносит первое -- борщ, спрашивает, что будет на второе. Кладет ему ложку (хорошую, не алюминий, как у бойцов).
   Ставит хлеб, аккуратно нарезанный.
   Сквозь окна солнечный луч прорезает пространство столовой, в воздухе кружатся пылинки. Луч попадает Синюгину в глаза, он дергает головой. Жмурится.
   Хорошо.
   Берет ложку и зачерпывает первую порцию борща. Со сметанкой... ага, ага.
   Ложка движется к губам, Синюгин весь предвкушение. В белых шариках сметаны плавает несколько тонких палочек укропа.
   Ложка почти у губ, он чувствует запах. Желудок взбрыкивает и кидается на стенку, как в атаку. Давай.
   - Товарищ капитан! - голос останавливает ложку, как стеклянной ладонью. Не успев почувствовать потерю (черт), капитан поднимает голову. Перед ним, через стол, стоит лейтенант в синей форме фельдъегерской службы. Глаза у него светлые и строгие, как разлетающийся под куполом собора голос священника. "Господи, помииилуй".
   - Товарищ капитан, вам приказано явиться к главкому. Время прибытия: сейчас. Я за вами из Москвы.
   Что? Синюгин смотрит на летеху, затем на ложку. Сметана и укроп. Жрать. Потом опускает ложку в тарелку и встает.
   - Поехали.
  
  
   Кривой острый нож пластает белые кирпичи, похожие на пенопласт. Вжик, вжик, вжик. Быстрый, как крылья скользящих над водой буревестников. Кухюль обрезает ножом углы, подравнивает, чтобы снеговой кирпич плотнее встал на место. Сделать иглу из снега не так просто. Все делается на глаз. Тут главное, чтобы угол наклона крыши был правильным. Тогда иглу будет держаться без всякой опоры, только за счет собственной тяжести.
   Старик Кюхюль их проводник и надежда. Кюхюль умеет делать дома из снега.
   Сапунцов кивает и говорит "хорошо". Следующий кирпич ложится в стену. Острие ножа скользит в щели под ним, подравнивая, подрезая, укладывая точнее. Через пару часов стыки между кирпичами замерзнут и кладка будет держаться, как единое целое. При желании, на крыше готового иглу можно даже стоять.
   Сапунцев уходит от строящегося иглу. У него время передачи. Он достает передатчик, антенна уже выведена, он задает волну. Берется за ключ рукой в толстой рукавице и начинает отстукивать текст. Он зашифрован. Следующая страница шифровальной книги: за 12 мая.
   Сапунцев отстукивает:
   "Крачка-Гнезду. Объект не подает признаков жизни. Возможно, все кончено. Лодка на связь не вышла."
   Он вспоминает, как содрогалась земля (лед) под ногами, когда это произошло. Самое ужасное и прекрасное зрелище в его жизни.
   Атомный взрыв.
   Хорошо, что меня не было рядом, думает он.
   И плохо, что "трещотка" после этого замолчала. Еще бы.
   Он заканчивает передачу, потом заворачивает радиопередатчик в толстый мех. Температура сегодня за тридцать, еще чуть-чуть и металл начнет разваливаться под пальцами. Батареи садятся в мороз только так. Самое странное, что молчит лодка. Они уже должны были, если выжили, найти полынью и всплыть для передачи сообщения.
   Если они живы.
   Сапунцев закрывает глаза. Даже с закрытыми глазами он знает, что вокруг. Белая беспросветная пустыня. Холод и лед. Заунывный вой ветра. Белые медведи, у которых нельзя есть печень -- отравишься. Все остальное можно (его учили инструкторы по выживанию), а печень нельзя. Печень белого медведя почему-то видится Сапунцеву большой и жирной, и почему-то насыщенного синего цвета. Как отравленная.
   Через полчаса он открывает глаза. Кюхюль уже подготовил дом, из белого полушария иглу (незаметного уже за пятьдесят метров, что уж говорить про самолет), из самой макушки вьется клубами белый дым. Вернее, это скорее пар.
   Сапунцев опускает на глаза картонные очки с узкими горизонтальными щелями. Это чтобы не ослепнуть от блеска льда и снега.
   Пар вырывается изо рта. Сапунцев идет добывать питьевую воду. В Арктике это целая проблема. Хотя, казалось бы, вокруг один снег. Бери, не хочу. Но куда там. Приходится выстраивать, выдалбливать в твердом, как алмаз, льду особые углубления -- для системы фильтрации для воды. В первую ямку ложишь немного веток и мха, поджигаешь. Вода оттуда течет густо-коричневая. А дальше, перетекая из одной ямки в другую, проходя сквозь фильтры из снега, все светлеет и светлеет, пока, наконец, в последней не оказывается чистая ледяная вода.
   Он зачерпывает воду алюминиевой кружкой и пьет, аккуратно прислоняя ее к губам.
   Губы растрескались, но хорошенько намазаны тюленьим жиром (воняет). Все-таки правильно, что мы взяли с собой юпика Кюхюля. Дед (может, и не дед, у них черта с два возраст разберешь) полезней, чем два ящика со спецснаряжением.
   Кстати, где он?
   Сапунцов идет (брови у него -- два белых айсберга) к снежному дому и видит лаз внутрь. Кюхюль, похоже, уже развел огонь внутри. Там тепло. лаз должен быть ниже уровня пола, чтобы угар уходил туда, а кислород приходит сверху, через отверстие для дыма.
   Сапунцов опускается на колени и ловко залазит внутрь. Дед уже развел костер и сидит у огня, держит руки над пламенем. Слабые отсветы пляшут на его коричневом морщинистом лице. Кюхюля нашел Васнецов возле Нарьян-Мара, когда собирали группу. И вот Васнецова уже нет, Филатов погиб, Рябенко оставлен с обморожениями на СП-6, а старикану хоть бы хны. Он самого Ктулху переживет. Сапунцов садится у огня на корточки и тянет руки. Его загорелые, но бледные в белом полумраке снежного дома кисти рядом с почти черными морщинистыми руками Кюхюля, кажутся призрачными. Меня здесь нет, думает Сапунцов. Вот он, рядом, "настоящий человек" Кюхюль, как переводится с ихнего языка слово "юпик".
   Повесть о настоящем человеке, думает Сапунцов.
   Который прополз десятки километров, чтобы ему отрезали обе ноги.
   Кюхюль кивает Сапунцову и говорит что-то. Сапунцов уже месяц с ним общается, но так и не привык -- русского Кюхюль не знает, общаться с юпиком можно только жестами. Все хорошо, говорит Сапунцов жестом. Есть хочешь, спрашивает Кюхюль. Да, отвечает Сапунцов. Кюхюль кивает и начинает строгать ледяную рыбу. Он срезает ножом бело-розовые стружки и передает их Ивану. Одну ему, другую в рот. Юпик задумчиво жует. Сапунцов задумчиво жует.
   Васнецов погиб еще в самом начале похода, еще до прихода на СП-4. Хороший был мужик. Настоящий полярник. Сапунцов по привычке запускает пальцы в бороду -- он отрастил ее за два месяца. Где тут бриться. Не до бритья. Васнецов выглядел как настоящий полярник. Вот примерно как Отто Юльевич Шмидт на фото в "Огоньке" -- окладистая борода, усы, толстый свитер крупной вязки с горловиной. Васнецов был похож на него, только погиб глупо.
   А смерть вообще нелепая штука, думает Сапунцов, разжевывая замороженную рыбу. Когда она оттаивает во рту, вкус ледяно-пресный, только слегка напоминающий рыбу. Сок нужно высосать и затем проглотить остальное.
   Васнецов провалился в трещину во льдах. Глупо.
   Но то, что он умирал еще два дня, еще глупее. Сапунцов вдруг вспомнил... нет, не лицо -- лица он не может вспомнить... белое пятно на месте лица Васнецова. Группа тридцать, особое задание партии. Комсомольцы-добровольцы...
   Зачем все это? Впрочем, он знает, зачем. Поэтому они с Кюхюлем доедают кусок рыбины, ставят чайник с водой в огонь, а когда вода закипает, бросают туда листья брусники (запах взлетает клубом пара вверх и к потолку), замороженную клюкву и еловые иголки. Отвар странный на вкус, вяжущий, но полезный. Главное, чтобы не было цинги.
   Ну, и войны тоже.
   Кюхюль не говорит по-русски, поэтому после чая они садятся и рассказывают друг другу истории. Иногда Сапунцову кажется, что где-то в затылке он чувствует понимание историй, что рассказывает старик. Он думает, что это истории про китов и тюленей, северных богов и смазанных жиром великанов, про похищенных красавиц и отважных воинов-юпиков. Тут уже неважно, понимать слова или нет. Тут важна сама история. Кит, рисует Кюхюль на снегу пальцем. Сапунцов прикрывает глаза и сквозь дрему слушает про то, как кит превратился в человека и похитил жену одного охотника. Охотник пришел забирать жену на остров, где кит жил, но сила его была неравна силе кита. Тогда он с женой пустился на хитрость. Она (женщины!) сказала киту, что хочет видеть его в настоящем облике, а когда тот превратился, воткнула ему в спину острогу. Раненый кит бросился в погоню за лодкой охотника, но не смог отомстить, охотник с женой убили его и съели, оставив только кости.
   Сапунцов дремлет. Во сне его совершенно не волнует жестокость сказки старика. Во сне он вдруг видит себя, сидящим на серых камнях, покрытых мхом. Недалеко хижина кита-оборотня, похожая почему-то на фашисткий бункер. На рубку врытой в землю ржавой подводной лодки. На борту белый полустертый номер "0327". Сапунцов-спящий встает. Вокруг его ног клубится белый туман, слышны звуки скребущие по камням. Сапунцов вдруг видит под ногами кусок костяного хребта. А дальше еще кусок. Он начинает собирать из осколков кости скелет кита, чтобы налить его водой или надуть и отпустить. Собирает, собирает. Но как-то все не складывается. Количество костей все больше... вот уже третья нога, четвертая... восьмая, девятая... Сапунцов работает все быстрее, а костей меньше не становится. Вдруг вдалеке звучит жуткий рев, такой низкий, что тромбону далеко. От него по коже мурашки и тоска.
   Сапунцов опускает голову и видит, что в руках у него скелет осьминога. И он только что приделал к нему одну из очередных конечностей.
   Вспышка!
   Сапунцов просыпается, открывает глаза. Оказывается, он все еще сидит на корточках у огня. Кюхюль заканчивает рассказ. Сейчас будем играть. Старик показывает на Сапунцова -- давай, мол. твоя очередь рассказывать.
   Сапунцов думает:
   - Черт. - а вслух: - Наконец построили. Слушай, старик.
   И он начинает рассказывать -- напевным манером, как сказывают сказки.
  
  
   - Давным-давно жили-были два брата, - рассказывает Сапунцов. - И была у них сестра...
   Он не знает эту сказку, но слово складывается за словом и он продолжает.
   - ...по имени Варвара. Красивая была девка! Даже в комсомол ее приняли сразу, первой. А братья завидовали. И вот решили они опорочить ее имя перед комсомольской организацией. Подговорили друга своего, Якова Петровича Меньшикова, подкатить к Варваре и назначить ей свидание. А взамен пообещали шапку норковую и кожаное пальто. Парень он был видный и жадный, согласился, значит. Подкатил он к Варваре, так мол и так, не подскажите девушка, не подскажите, красавица, как мне пройти в библиотеку имени Сталина. А не проводите ли меня, а то я, неровен час, еще заблужусь. И сыпет и сыпет. Заговорил ей голову, вскружил, позвал гулять по столице, а затем на свидание под стенами кремля. И вот в назначенный час явился он и начал приставать к девушке, требуя взаимности, а та ни в какую. Увидел это часовой, что стоял у мавзолея, осерчал за девушку, но сдвинуться не может с места -- присяга! Глазом нельзя шевельнуть, коль на таком посту стоишь, дед. Ты слушай, слушай. Интересно, да? Я тогда еще потреплюсь. Стоит он и зубами скрипит аж на полстолицы слышно, потому что обидно ему за девушку. А ее, бедную, Яшка уже раздевать начал, срывает с нее одежду, радуется, бьет по белым щекам, да измывается всячески. Не выдержало сердце часового... кстати, его Семен звали, солдатский сын. И встал тогда Семен, пошел к той парочке, печатая шаг, и воткнул штык-нож Яшке точно промеж лопаток. Пронзил его и ружье на караул взял, стоит бледный. А девушка испугалась, да и убежала. А он посмотрел белыми глазами на убитого и вернулся к мавзолею, на пост, значит, как уставом положено.
   На крики девушки сбежались люди, нашли мертвого Яшку. Кто убил, зачем? У самого Кремля, на самой Красной площади, в сердце нашей родины. А потом смотрят, Семен в карауле у мавзолея стоит, глазом не шевельнет, с ружьем к ноге, и штык у него красный, в крови.
   Стали Семена судить. Понятно, кто убийца. Ты зачем Яшку убил? Ничего не говорит Семен, не хочет девушку позорить. Убил, говорит, потому что было надо. А больше я вам ничего не скажу. Эх, ты, комсомолец, говорят ему. На суде отписали ему по полной -- двадцать лет, потому что не просто убил, а когда на службе был. Значит, и долг нарушил и честь солдатскую запятнал. А перед тем сорвали с него погоны публично и значок комсомольский тоже. Потому что недостоин быть в комсомоле! Вот как судьба к Семену повернулась. Народная судья приговор зачитала. Мать Семена сидела и плакала. А он стоял, сжав зубы, и ничего не говорил. Так ничего и не сказал про ту девушку. А ее самой как не было.
   Сапунцов переводит дыхание. История получается какая-то очень уж витиеватая, даже самому странно, что из него льется. Может, сны виноваты? Плохие в последнее время сны.
   А дед сидит и внимательно слушает, прихлебывает отвар и смотрит на Сапунцова, словно все понимает.
   Давай, показывает жестами, рассказывай.
   - Ну смотри, дед. Повезли значит, его в тюрьму, Семена, солдатского сына. Обрили налысо, порошком от вшей посыпали, дали тюремную одежду. И пошел он срок мотать. Книжки читает, профессии разные осваивает. Плотник, маляр, стулья там сколачивает. Мать приезжает иногда, рассказывает, что дома творится. В общем, жить можно и в тюрьме.
   Долго ли, коротко, проходят пять лет из двадцати. И получает Семен письмо от незнакомой девушки. Так, мол, и так, вы меня не знаете, но решила вам написать. И завязалась между ними переписка. Сначала все про книги, фильмы, а потом и про жизнь. Рассказывала ему девушка про все, и он ей про все. И полюбилась она ему по письмам. Родной человек! Вот такая сказка. Но только не хочет прислать ему девушка своей фотографии. Как он ее не упрашивал. Семен сначала обиделся, а потом подумал -- может, девушка некрасивая, своего лица стесняется, потому и фотографии не шлет. Но я ведь ее не за лицо полюбил! И решил Семен девушке написать: мне неважно, как ты выглядишь, но люблю я тебя всем сердцем. Если любишь меня тоже, то подожди, я освобожусь и мы поженимся. Лихой парень, да, дед? Только ждать тебе долго.
   Отослал письмо и ждет ответа. Проходит месяц, другой. Семен весь извелся. Конечно, думает он, кто будет ждать его еще пятнадцать лет! Девушке счастья хочется, детей.
   И вдруг приходит письмо. И там одно слово.
   Сапунцов смотрит на деда, в глазах у того светится понимание.
   - Слушай, дед, я иногда думаю, что ты меня обманываешь. Что ты понимаешь все, до последнего слова, а?
   Кюхюль смотрит на него.
   - Ладно, - говорит Сапунцов. - Уговорил, языкастый. Заканчиваю.
   Два месяца он ждал. И приходит Семену письмо, а там одно слово.
   И это слово: да.
   Обрадовался Семен, матери все рассказал. Шьет платки, деревья валит, табуретки сколачивает. В тюремном хоре петь начал. Долго ли коротко, проходит еще четырнадцать лет, одиннадцать месяцев и двадцать семь дней. Остается Семену сидеть в тюрьме всего три дня. И вдруг приезжает мать и говорит: приходила девушка. А сама плачет. Красивая она? - спрашивает Семен. Очень красивая, говорит мать. Только, сынок, плакала она, просила у меня прощения и прощалась она со мной и велела тебе передать: будь счастлив, и не ищи меня. Вскрикнул тут Семен страшно, белый стал и упал без дыхания.
   Перенесли его в тюремный госпиталь. Положили и ждут. Удивляются, ему через три дня на свободу, а он весь седой, как старик. А когда вечером оставили его в палате лежать, Семен встал, трубки из рук повыдергивал и убежал. Госпиталь это самая неохраняемое место в тюрьме. Вот так, старик. За три дня до свободы убежал Семен, не выдержал.
   И побежал он в Москву, откуда письма приходили. Нашел адрес, а там дом пустой стоит, одна старуха сидит рябая. Тебе чего, милок, надобно? Бабушка, тут девушка жила, так она моя невеста. Опоздал ты, милок. Нету больше твоей невесты.
   Семен стал страшный, как мертвец.
   - Что случилось?! - закричал он. Успокойся, милый, замуж твоя невеста выходит. За кого?! За милиционера. Она не хотела, да братья ее уговорили.
   Бросился тогда Семен туда, где свадьба происходила. А это был загс местный, там расписываются молодые, когда женятся. Да, тебе, старик, куда уж понять. Вобщем, бежит он туда. По набережной бежит, по улицам. А солнце светит вокруг, жара, зелень, лето начинается, мороженое продают, эскимо, тебе бы старик понравилось. А у Семена в глазах черным-черно.
   Прибежал он, ворвался в зал, смешался с гостями (а надо сказать, что успел он себе раздобыть гражданское, прежде чем в Москву ехать), ходит среди гостей, будто тоже на свадьбу приглашен. А народу вокруг видимо-невидимо. Большая свадьба была. Генерал милицейский женится, такое вот дело.
   Сапунцов поднимает глаза на старика. Кюхюль выглядит совсем не сонным и очень хитрым. Вот ведь старик, думает Сапунцов и продолжает рассказывать:
   - Свадьбу справляли в саду рядом с Кремлем, Александровский называется. Видишь, какой начальник был тот милицейский генерал! Музыка играет, целый оркестр, джаз-бэнд, все танцуют, пьют, столы от еды ломятся. Семен идет сквозь толпу и словно ничего не замечает. И идет прямо к столу, где жених с невестой сидят.
   Жених в мундире генеральском, большой, красивый, весь в золоте и медалями увешан. А рядом -- невеста в белом платье с белой фатой, лицо закрывающей. И такая она красивая в этом белом, что у Семена голова закружилась. Идет он к столу прямиком. Как раз "горько" закричали. Невеста с женихом встают. Горько! - кричат вокруг Семена, точно воздух взрывается. Над всей Москвой-рекой, над Кремлем, над Красной площадью звучит это "горько". Семен покачнулся и вперед шагнул. И видит он, как генерал невесте фату откидывает... Закачалась земля под ногами солдатского сына. Тихо так вокруг стало, словно рыбы вокруг и только рты разевают "гооо... каааа", а сказать ничего не могут. Смотрит Семен, а под фатой -- она, та девушка, которую он много лет назад от позора спас. Варвара ее зовут. И вынул тогда Семен из рук толстяка бокал шампанского и подошел к столу. И целуются они перед ним, а он стоит, смотрит.
   Раз, два, три... считают гости. И вдруг замолчали. Семен стоит, страшный, перед столом, а вокруг него кружатся черные вороны, и серые воробьи, и белые лебеди.
   Совет да любовь, говорит Семен громким голосом.
   Замерла тут девица и в лице переменилась. Смотрит на него -- и горе, и радость у нее в лице смешались. А генерал ничего не понимает. А с двух сторон братья к ним бегут ее.
   Семен, закричала Варвара и упала на землю без чувств.
   А Семен взял шампанское, говорит генералу: "Поздравляю! Долгих лет! Счастья! Пусть хоть у нее оно будет". Выпил, и тут браться на него налетели. Он беглый преступник, кричат. Хватайте его, он из тюрьмы бежал.
   На свадьбе милитонов много было, милицейская все-таки свадьба. Схватили Семена за руки, а он стоит и бежать никуда не собирается. Невесту тем временем подружки откачивают, машут платочками. Генерал поднял глаза и говорит "Ты кто такой?". "Беглый я", отвечает Семен, глядя в глаза ему, честно и открыто. "Три дня назад из тюрьмы бежал, три дня до Москвы добирался". "А сколько ж тебе сидеть оставалось?" "Сидел я двадцать лет, а сколько оставалось... скажите мне сперва, который час?"
   Генерал посмотрел на часы свои, золотые, хорошие иговорит: "Четыре часа дня и одна минута".
   "Хорошо, отвечает Семен. "Аккурат минуту назад я бы на свободу и вышел". Удивился генерал очень. Что же ты! - закричал. Ради чего бежал?!"
   "Надо было", говорит Семен. "А почему и зачем -- это вы меня не спрашивайте. То мое дело".
   Сапунцов смотрит на Кюхюля, который чешет в подмышках. В иглу уже тепло от человеческих тел и огня, поэтому Сапунцов откидывает капюшон и снимает вязаный чулок, который открывает морозу только глаза и нос. Хорошо. Голова отдыхает. Кюхюль наливает ему еще отвара и показывает: давай, заканчивай.
   - А что заканчивать? - Сапунцов медлит, отхлебывает кипятка, пахнущего хвоей. Ай, блин. Язык обжигает, во рту вяжет от хвойного вкуса. - Дальше было просто. Отвели Семена в тюрьму, другую, не ту, где он сидел. В Московскую, Бутырку что ли? В общем, сидит там Семен, ждет приговора, который ему еще десять лет добавит, как за побег положено.
   И приходит к нему однажды та девушка, Варвара.
   Сапунцов вздыхает, опять глотает отвар. Что-то рассказ становится уже не бойкий, а тяжелый, словно свинец грузить или уголь мешками. Или лес валить, когда уже сил не осталось, а бригадир командует: давай еще, шевелись, бродяги.
   - Семен сначала отказывался на свидание идти, но потом пошел все же. Видит, сидит она перед ним, та девушка, которую он спас, и из-за которой двадцать лет в тюрьме отсидел. Пришла она в красном платье болгарском, как девушки в столице ходят, в дорогих украшениях, с прической модной. И плачет она, сидит. Красивая такая, что глаз не отвести. Смотрит на нее Семен и говорит слова обидные: "Зачем явилась. Я, может, и вор и убивец, но до чужой жены не охотник".
   Варвара заплакала и говорит:
   "Я тебя погубила. Когда судили тебя в первый раз, я хотела пойти, рассказать все, но братья меня не пустили, сказали убьют."
   "Так ты из жалости меня полюбила, значит" - недобро усмехнулся Семен, солдатский сын. "Не надо мне такой жалости".
   "Сначала из жалости, а потом по-настоящему полюбила. Когда ты сказал, что меня всякой будешь любить -- хоть красивой, хоть нет. Ждала я тебя, Семен."
   "Не дождалась".
   "Стал ко мне свататься начальник милицейский. И тогда браться сказали, что убьют тебя, если я за генерала замуж не выйду".
   Побелел тут Семен.
   "Лучше бы мне быть убитому", говорит. "Ты теперь замужняя жена. Ничего не поделаешь".
   Она залилась слезами пуще прежнего. Семен встал и хотел было уже выйти, но на пороге обернулся.
   "Хороший человек твой генерал?" - спрашивает.
   Она поднимает голову, под глазами черные тени, тушь потекла.
   "Очень хороший".
   "Тогда будь ему хорошей женой. И ничего не бойся. Никогда ничего не бойся. За себя можешь бояться, но не за других."
   Потом подумал и говорит
   "Братья убить меня, значит, обещали, если за генерала не выйдешь?"
   "Да, обещали".
   "Понятно".
   Семен наклонился тогда и решетку погладил, словно девушку ту приласкал. Прощай, сказал он и вышел.
   Сапунцов дергает головой, кружка вылетает из рук и опрокидывается. Пар взлетает. Ф-фух! Горячий отвар впитывается в пол, протаивая неровные ходы. Снег вокруг них окрашивается в зеленый.
   Кюхюль смотрит на Сапунцова, но ничего не говорит.
   - В общем, дальше было просто. Дали бы Семену десять лет, если бы на суде том не появился генерал и не рассказал, что с Семеном и почему такая беда случилась. Пожалела его судья. И дали Семену всего полгода, для порядка. Отсидел он срок и вышел на свободу ранней весной, в марте. Капель вокруг, солнце сияет. Идет в ушанке старенькой, казенной, в ватнике и одежде казенной, а вокруг весна шумит.
   Приехал, а мать его старенькая уже, болеет. Обнял он ее. День отдохнул, а потом пошел на работу устраиваться. Жизнь-то идет. Сначала ему работы не давали, у него из документов -- одна справка из тюрьмы. Но ничего, справился. Сначала черной работой, потом и хорошей начал заниматься. Токарем на заводе стал. Деньги появились. Только вот мать сколько его не просила, так и не женился Семен. Долго ли, коротко ли, только умерла мать. Семен погоревал, на ее могилке постоял. Справили поминки. Семен домой пришел, поплакал. Утром переоделся в самый лучший свой костюм (у него еще с тех времен, что он часовым стоял, костюм хороший остался), взял штык-нож, и пошел к братьям Варвары. Они в то время в саду гуляли, думали, что бы еще с генерала взять, через сестру-то свою.
   Увидели они Семена, испугались, стали на помощь звать. Только не успели. Семен, солдатский сын, зарезал сначала одного, потом другого. Бросил штык-нож окровавленный в реку и ушел.
   С тех пор больше его в том городе не видели.
   Сапунцов некоторое время молчит, глядя в огонь. Потом поднимает голову, смотрит на Кюхюля.
   - Вот и сказке конец, - говорит он. Кюхюль кивает: да. - А кто слушал... душно мне.
   Скрип снега. Сапунцов выбирается на улицу с непокрытой головой, та сразу мерзнет. Ноздри обжигает морозом. Лоб словно обручем стальным сдавливает. Он стоит на темнеющем, синеющем снегу и ветер трогает его седые (а ему всего тридцать два) виски.
   - А то кто слушал, молодец, - говорит он вполголоса. Пар от дыхания отваливается толстыми белыми клубами, оседает на бровях и ресницах. Сзади из иглу вылезает Кюхюль, подходит, качает головой. У него в зубах дымится трубка. Хорошая история, показывает жестами старик. Накинь капюшон, замерзнешь.
   - Да, - говорит Сапунцов. - Дурацкая, конечно. Но неплохая.
   Уши от мороза горят, как обожженые. Сапунцов надевает капюшон. Тепло. Ушам даже больно от внезапного тепла.
   Кюхюль дает ему трубку. Засунув в рот горелый обкусанный мундштук, Сапунцов вдыхает дым. Они стоят вместе с "настоящим человеком", курят и смотрят, как вдалеке синеет лед.
  
   ВАШИНГТОН (Ассошиэйтед пресс): Сегодня советское агентство ТАСС подтвердило, что в районе Северного полюса имел место "ядерный взрыв".
   В передовице газеты "Правда", главном органе ЦК КПСС, упоминается взрыв и "некая американская атомная подводная лодка", которая своими действиями могла вызвать "адекватный ответ" советского военно-морского флота. Напомним, что под неизвестной американской лодкой следует понимать "Наутилус", который ушел в автономное плавание 30 апреля этого года.
   По сведениям наших корреспондентов единственная советская подводная лодка с атомным двигателем "К-3", головной корабль серии атомных подлодок типа "Кит", не обнаружена на своей базе в Североморске. Местонахождение лодки остается неизвестным и по сегодняшний день.
   "Дуэль подводных лодок", как это уже называют в западной прессе, все же вряд ли имела место. Возможно, взрыв стал следствием неисправности реактора или атомного вооружения одной из лодок. Пока этот вопрос остается неразрешенным, поскольку ни одна из лодок со времени взрыва не выходила на связь.
   К сожалению, стоит признать, что напряженность между Советским Союзом и США продолжает расти.
  
   КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ
  

Глава 4

Американцы

  
   Человек-Дерево стоит на бетонном полу и слушает дождь. Его корни прорастают сквозь бетон, раздвигают порыжевшие от пыли и сырости кирпичи, пронизывают сухую штукатурку, разгоняют (крыса побежала) крыс. Он слушает дождь. Капли падают на стекло с той стороны и стекают. Глухой разряд грома пронизывает Человека-Дерево электричеством. Он стоит, закрыв глаза, но на внутренней стороне век вспыхивает синяя вспышка. За окном гроза, и дождевые капли собираются в потоки, бегущие по каменному двору перед входом в здание клиники Аркхейма, заставляют вздрагивать и качаться под ударами стихии кусты, остриженные под шары, животных и даже рыб. Зеленые рыбы в темноте плавают во влажном воздухе. Человек-Дерево думает о них и улыбается. Рыбы не враги деревьям. Он чувствует свои корни, которые достигли подвала. Нужно как следует сосредоточиться и расти дальше. Каждый день по дюйму. Или двум. Иногда меньше, но каждый день служит ступенькой на пути к свободе. Когда он доберется до влажного подвала здания, и достигнет грунтовых вод (он чувствует смутные крики тех, кто был здесь до него... они о чем-то его предупреждают... осторожно, Человек-Дерево! Осторожно!), когда он погрузится в блаженные не ведающие боли воды глубоко под зданием, он сможет, наконец, освободиться. Он сможет пройти путем, каким идет вода глубоко под землей и достигнуть... чего? Он пока не знает. Где-то очень глубоко, очень-очень глубоко под зданием есть древние воды. Соленые, горько-страшные для деревьев. Но они знают многое. Когда-то здесь был океан. Со временем (миллионы лет? миллионы человеко-деревьев-лет?) океан отступил назад и вглубь, спрятался.
   В лечебнице Человека-Дерево лечат таблетками и электрошоком. Он впитывает и то и другое, как воду, и как воду преобразовывает внутри себя в жизненные соки. Он -- Человек-Дерево, самый странный пациент этой клиники.
   Это важно, потому что он - не сумасшедший.
   Просто ему нужно кое-что сделать.
  
   По коридору, освещенному тусклыми желтыми лампами, идут трое людей в белом. Это санитары. За окнами, забранными решетками, гремит гроза и льется дождь. Капли. Люди идут в сыром воздухе, равномерно вышагивают, молча. Лица их тусклые и безразличные, словно вымершие города. На улицах лежит пыль и запустение. Старые газеты, в темных высохших разводах влаги, присохли к растрескавшему асфальту. Ветер гудит в ржавых антеннах.
   В заголовках газет несуществующая дата, а в кулаках людей -- короткие дубинки.
   Люди в белом сквозь сырой плотный воздух, и кажутся непромокаемыми. С пол их одежд капает вода. Первый из людей останавливается. Смотрит вправо, затем влево. Лицо его бесстрастно. Слышно, как гудит кондиционер. С потолка срывается капля и медленно, плавно пролетает перед лицом человека. Пам! Она разбивается о блестящий круглый нос форменного ботинка.
   Человек поднимает голову. Волосы у него коротко острижены, чтобы нельзя было ухватиться пальцами, глаза глубоко утоплены в лицо. Они блекло-серого, плывущего в потемках цвета. Когда он смотрит на потолок (ржавая изломанная трещина идет по центру, из трещины идет шнур, на которой качается лампа в металлическом конусе), отблеск лампы отражается в его глазах. И медленно качается в них.
   Сбоку открывается дверь.
   - Все в порядке, Генри? - спрашивает голос.
   - Да, сэр. - говорит человек в белом. За его спиной стоят эти двое. - Кажется, я что-то слышал.
   - Что?
   Названный Генри опускает голову. Медленно, как сквозь толщу воды. Смотрит на доктора блеклыми глазами (у того на халате бейдж "Джон С.Уайтмен МД.") и говорит:
   - Какой-то звук.
   Доктор подается назад на шаг, потом спохватывается. У него пепельные жидкие волосы, зачесанные назад, и профиль университетского ботаника.
   - Что вы?
   - Звук, - говорит Генри. - Такой вот как москит пролетел. Зззз.
   - Я... - говорит ботаник. - Но я не...
   - Ззззз, - с удовольствием повторяет Генри, склоняет голову набок. Смотрит на ботаника с насмешкой и говорит:
   - Показалось, сэр. Ничего.
   Доктор поспешно кивает. Он терпеть не может этого санитара, но боится его. У Генри масса нареканий, он жесток с пациентами (излишне жесток!), он не выполняет приказы, он нарушает режим заведения. И вообще. Но с Генри ничего не поделаешь. Другие санитары слушаются его, как вождя людоедского племени.
   - Простите, сэр. У меня много работы. - Генри, не дожидаясь разрешения, уходит. Двое в белом идут за ним. Доктор поворачивается и некоторое время смотрит им вслед, в качающуюся спину Генри. Затем резко отступает назад и закрывает дверь. Сердце его гулко бьется. Ерунда. Доктору почему-то кажется, что не смотря на то, что тот отвернулся, в воздухе продолжает висеть и скалиться огромная, как у чеширского кота, неприятная оскаленная улыбка Генри. "Зззз", говорит улыбка Генри беззвучно.
   Доктор вздрагивает и думает: черт.
  
   В палате духота и сырость. Вечно влажные простыни, пахнущие мочой. Лежишь, как будто у тебя ночное недержание. Человек-Дерево лежит, прикрыв глаза, чтобы обмануть санитаров и доктора, делающего вечерний обход. Он, в общем, почти не обманывает. То состояние на границе сна и яви, на тонкой полоске мокрого асфальта (капли дождя разбиваются в воду, текущую по нему), и есть его сон. Его пограничная зона, на которой он чувствует себя как дома.
   Дерево внутри него растет и крепнет.
   Синяя вспышка воспламеняет воду на мгновение. Потом раздается грохот. Человек-Дерево лежит и слушает, как шумят ветки деревьев за окном. Он слышит далекие голоса (это в коридоре. Доктор Спенсер проводит вечерний обход. Другие доктора перекладывают эту обязанность на санитаров, но доктор Спенсер не таков. Он исполнительный и добрый. Он идиот.) Он слышит и даже ощущает в сильном запахе мочи запах страха. Откуда это? К запаху страха примешивается запах шоколада "Хершис". Понятно. Это Лен, диагноз шизоидное расстройство личности, сульфазил и горящие волосы. Он ест шоколадки, чтобы быть счастливым. Раньше Лен был заряжающим на линкоре "Алабама", но вдруг стал разговаривать со своей пушкой. Все так делают, доверительно сообщил он Человеку-Дерево при знакомстве. Но только я попался. Эх! Сульфазил делает его спокойным. Но только шоколадки делают его счастливым. А сейчас Лену страшно. Эта струйка, размытая и скользкая, тянется от него в воздухе. Человек-Дерево может поднять руку и дотянуться до нее, но он этого не делает.
   Страх.
   Человек-Дерево слушает невнятные голоса. Они приближаются к палате. И еще он слышит некий другой звук и запах. Эта вонь. Человек-Дерево на мгновение теряет бдительность и открывает глаза. Конечно!
   Лен боится Генри.
  
   Лен боится Генри.
   Человек-Дерево переворачивается на спину и смотрит в потолок. Страх. Видение: как его елозят лицом по мокрому полу, мягкий мокрый шлепок швабры в лицо, в глаза. Человек-Дерево пытается закрыться ветвями, свернуться в клубок (в побег, в почку, в семя), но ему это не удается. В него втыкают палку, улюканье (давай его, давай! еще!) и им начинают возить по полу, мокрая вода пропытывает пижаму, течет в штаны. Он конец палки. Почему-то это очень смешит нависшие над ним лица -- черные и белые. Они огромные, как маски театра кабуки с нарисованными улыбками, гримасами, смехом и болью. Треск разрываемой ткани, опрокидывающийся потолок. Свет. Голоса. Тупой удар в живот. Человек-Дерево сгибается на своей койке, под пахнущим мочой одеялом от удара, который бы десять дней назад. Или сотню.
   Соскучился, ублюдочек, говорит ему на ухо темнота голосом Генри.
   Человек-Дерево дергается.
   Он чувствует, что прорастает сам побегами страха. Они голубовато-синего, святящегося в темноте цвета. Медленно набухают почки и прорываются скозь кожу и одежду. Плих. Плих. Шпок. Побеги устремялюстся в потолок, сплетаются по пути с побегами страха Лена (они бледно-зеленые, и у них запах как у срезанной травы -- смерти травы и бензина). Теперь весь потолок заплетен этими ветвями. Человек-Дерево чувствует, как эти побеги, поднимаясь, вырастая все выше, выпивают из него сок. Силу. Высасывают его, скорчившегося, досуха. Он как опавший клубень картошки. Сморщенный, вялый. Старый.
   Звук захлопнувшейся двери. Голоса.
   Они приближаются сюда.
   Лен начинает поскуливать.
   - Тихо, - говорит ему кто-то. - Заткнись, Лен. Или я съем твою голову.
   Теперь Человек-Дерево узнает голос. Это Баззи. Баззи думает, что он кролик. Идиот. Разве можно думать, что ты кролик? Он нисколько не похож, только зубы похожи -- крупные передние, как две пластинки жевательной резинки "Пруденс". И еще Баззи хочет делать все, что делают кролики. Трахаться целыми днями и обгрызать кору у деревьев. Человек-Дерево с дрожью вспоминает последнуюю выходку Баззи, которого могут теперь отправить в "кабинет". Там ему просверлят дырку в голове и запустят внутрь белых мышей. Это называется лейкотомия. Как-то доктор Спенсер забыл в палате свой журнал по психиатрии, и Человек-Дерево пробежал глазами статью. "...эффективность. К сожалению, это требует сложного медицинского оборудования и квалифицированного хирурга, что ограничивает использование метода. Поэтому я разработал поправку к моей методике, позволяющий использовать этот метод даже в клиниках, не оборудованных аппаратами для анестезии. Операция в данном случае не требует вскрытия черепной кости или высверливания отверстий в височных долях черепа. Для доступа к лобным долям головного мозга используются глазные впадины. Итак..." Дальше Человек-Дерево тоже прочитал, но мало что понял.
   "Лейкотомия -- рассечение белого вещества мозга. Применяется для лечения шизоидных расстройств личности и для коррекции поведения".
   Человек-Дерево вспоминает пьесу Теннеси Уильямса, где такую операцию хотели сделать девочке, чтобы она поменьше болтала, и ему становится на мгновение страшно. Потом он вспоминает, что он не человек, а дерево. Его сердцевина (эта двойственность человек-дерево для него спасение), слишком тверда для проволочной петли, которой делают такую операцию. Он успокаивается и смотрит на потолок. Стебли его страха (голубые) начинают высыхать, истончаются. Падают вниз. Один побег судорожно хватается за сочные стебель страха Лена, и на секунду ему это даже удается. Он висит высоко под потолком, голубея в темноте и слегка предсмертно пульсируя... Человек-Дерево смотрит на него спокойно. И побег вдруг, словно надломившись, падает.
   Еще несколько мгновений он лежит на полу между койками, затем истаивает на глазах. Все.
   Человек-Дерево лежит с открытыми глазами. Лен продолжает скулить. Баззи еще раз угрожает съесть его голову, но, устав, засыпает. Даже кролики должны спать.
   Человек-Дерево закрывает глаза.
  
   - Доктор Спенсер, - говорит Генри. Лицо санитара в свете ночного фонаря зловеще изломано тенями, словно высечено из грубого камня неандертальцем. Кажется, они это умели, думает доктор Спенсер и кивает.
   - В чем дело, Генри?
   Он ненавидит этот свой голос. Когда он его слышит в записи (а записи делать надо, потому что он пишет книгу), его начинает подташнивать. Это мерзкий, с носовым призвуком, с придыханием, невыразительный и слишком тихий голос. С таким голосом не станешь светилом психиатрии. С таким голосом не выступишь с нобелевской речью. С таким голосом можно только говорить "В чем дело, Генри", а не послать его в ад, чего, Генри, несомненно заслуживает.
   - Один из пациентов не спит.
   Доктор Спенсер прислушивается. Коридор освещен люминесцентными лампами, дающими холодный, подрагивающий белый свет. Такой же почти стерильный, как в операционной. Только там голубовато-белый кафель и пахнет антисептиком, а здесь зеленые стены и пахнет еловым освежителем -- словно на заднем сиденье автомобиля, когда позанимаешься любовью. Дайяна обожала кинотеатры под открытым небом, когда грохот динамиков и черно-белые монстры на экране. И сотни "бьюиков", "десото", "кадиллаков", "фордов", и в каждом целующиеся парочки. Она назвала его слабаком, а он плакал, умоляя ее остаться. Он стоял на коленях, а во рту таял вкус кожаного сиденья. Они тогда целовались (ее губы были оранжевые, как у больного с избытком бета-каротина), а потом он неловко перелез на заднее сиденье и она засмеялась. Он любил ее смех. Бог свидетель, он любил ее смех.
   - Док?
   Он бы опустил ее на кушетку, закрытую прозрачной клеенкой, пристегнул бы ее изящные запястья ремнями к столу, ее лодыжки (у него кружится голова от их формы) затянул бы ремнями. И взял бы скальпель... нет, нож для колки льда, которым пользовался профессор Фриман, когда показывал тот свой "ускоренный процесс". Один пациент кричит, другой, следующий. Без анастезии. Дешево. Быстро. Чем больше мы может обработать, тем лучше!
   Тогда даже опытные хирурги падали в обморок, а Фриман переходил от пациента к пациенту, в глазах горел лихорадочный огонь, он был весь как белый пламень, в люминофором свете, огромный и блестящий, как нож для колки льда. Позже Спенсер, наедине с собой понял, что профессору это доставляло удовольствие. Именно. Тогда Спенсер, вернувшись к себе, и понял, о чем будет его научная работа.
   - Док, - его взяли за плечо. Спенсер поднял голову. - Доктор Спенсер, он воет.
   Генри почти улыбался -- каменная статуя с острова Пасхи.
   Большие уши, подумал Спенсер, и прислушался. Тихий, едва слышный скулеж, словно у описавшего щенка.
   - В шестой палате, - сказал Генри с удовольствием. - Заткнуть его?
   Два других санитара молчали, но Спенсер чувствовал их одобрение словам вожака.
   - Не нужно, - он покачал головой. - Я разберусь.
   Разочарование санитаров было почти ощутимо. Словно они присдулись, как воздушные шары не первой свежести.
   Доктор Спенсер, не тратя времени, отправился к палате. Санитары следовали за ним. Спенсер спиной чувствовал, как Генри радуется тому, что поставил его, доктора-зазнайку, в сложную ситуацию. Что, если это то, с чем он сразу не справится? Авторитет терять нельзя. Сейчас он взял на себя функции, которые обычно выполняют санитары. Если бы он разрешил Генри утихомирить скулежника, это бы не случилось. Но при мысли, что Генри применит свои "методы", Спенсера прошиб холодный пот.
   Он больше не даст калечить пациентов.
   Только не этому мяснику.
   За зарешеченной стеной в палате сонный шум и похрапывание. Кто-то тонко сопит носом. Спенсер уже научился определять на звук, кто, но до санитаров ему далеко. Если бы им только не было так наплевать, думает он с горечью.
   Когда доктор Спенсер входит в палату, он перешагивает невидимую черту. Санитары за его спиной ступают, как обвиняющие призраки в белом. Скрип кожи ботинок. По флотскому званию Спенсер лейтенант, но служба здесь, в больнице Аркхейм, сугубо гражданская, ничем не отличающаяся от обычной работы психиатра.
   За исключением нескольких мелочей. Скажем, испытаний воздействия ЛСД (кислоты) на добровольцах. Смешной был один парень, как же его звали? Кен, кажется. Вот у него были отличные яркие, образные приходы. Все-таки способность путешествовать с расширенным сознанием дается в оснвном людям с интеллектом и воображением. Доктор Спенсер просит Генри открыть дверь. Пока тот звенит ключами, он смотрит на его руки. Волосатые, омерзительно огромные в свете люминесцентной лампы, с длинными крепкими пальцами, лопатообразными ногтями, они вставляют ключ и проворачивают. Щелк.
   В палате кто-то продолжает скулить.
   Доктор Спенсер входит. Ряды металлических коек, металл выкрашен белой краской, ряды тел, завернувшихся в белые покрывала. Здесь сыро и душно от тел, хотя кондиционер работает (Спенсер слышит гул его лопастей, похожий на звук взлетающей ракеты из фантастического радиоспектакля). В животе у него сжимается. Тонко, словно там тонкостенная стеклянная трубка. Одно нажатие и трубка сломается. Осколки застрянут в брюшной полости.
   Кто же не спит?
   Спенсер проходит мимо койки Джорджа МакКинли, бывшего бухгалтера из портовой службы Форт-Мида. У него навязчивые идеи о проститутках, которые, якобы, не дают ему покоя и все хотят заразить сифилисом. Даже зубной щеткой он не пользуется, боится заразиться. Вдруг, пока он спал, приходила проститутка? И почистила ей свои выпадающие от болезни зубы.
   Дальше койка рядового первого класса Фореста Уайта. Спенсер автоматически вспоминает: депрессия, потеря внимания, неврозы и посттравматический шок, утеря договременной памяти. Интересный случай. Рядовой Форест не помнит того, что было вчера, начиная каждый день заново. Он забыл все, что было с ним с возраста двадцать два года. Каждое утро ему рассказывают, что произошло за эти годы -- и каждое утро все повторяется. Бедняга.
   Дальше.
   Спенсер идет мимо коек с лежащими телами (кто-то прямо, кто-то согнувшись, как младенец в утробе; один сопит, другой спит как мертвый, даже дыхания не слышно). За окнами, забранными в решетки, грохочет гроза и сверкают молнии. Шум дождя временами перекрывает все, словно сорвавшийся с привязи пес облаивает любую проезжающую машину.
   Санитары следуют за Спенсером. Он чувствует их готовность сорваться и начать крушить, гнуть и ломать хрупкое человеческое тело. Большая часть санитаров -- садисты. У половины проблемы эмоционального плана. Остальные туповатые служаки, отбывающие время от звонка до звонка. Ни одного Джона Уэйна. Это точно. Ни одного.
   "Пребывание рядом с психически больными людьми, - оттачивает тезис Спенсер, шагая между кроватями, - накладывает отпечаток на человека". Он оттачивает фразу, словно вода, омывающая камень и стирающая углы и выступы. "...такое пребывание способствует возникновению психических отклонений, так называемого наведенного сумасшествия. Известны случаи, когда здоровые психически люди, будучи по ошибке помещены в клинику рядом с больными людьми, через некоторое время обнаруживали те же признаки заболевания. Шизофрения..."
   Спенсер проходит мимо Джека, Человека-Дерева. И видит сидящего на полу, прижавшись лицом к холодной трубе койки, Лена Шепарда. Лен дрожит.
   Генри за спиной замолкает, словно сдерживает смешок.
   Спенсер наклоняется, чтобы лучше разглядеть, что с Леном. Голова его словно ныряет в густое шоколадное облако. Проклятье. Ну и аромат. Лен снова объелся. Но он ведь не поэтому плачет?
   - Лен, - говорит Спенсер. - Ленни, что случилось? Что с тобой?
   Лен всхлипывает.
   - Расскажи мне, - предлагает доктор Спенсер. Протягивает руку (чувствуя спиной взгляды санитаров... ублюдки) и касается плеча Лена. Неловко похлопывает. Чертов голос, думает Спенсер и начинает говорить медленно и спокойно:
   - Лен, ты слышишь меня? Слушай меня. Кто тебя обидел? Ты можешь все мне рассказать. Теперь ты в безопасности.
   За спиной доктора хмыкает Генри. Громко.
   Спенсер бросает на него раздраженный взгляд, поворачивается к Ленни снова.
   - Ленни.
   Тот, наконец, поднимает лицо от подушки. Оно распухло от слез, глаза как щелки. Света мало, поэтому в первый момент Спенсер думает, что видит перед собой пациента, которому только что сделали префронтальную лоботомию. Обездвижили электрошоком, оттянув веко, ввели лейкотом (нож для колки льда), ударом молотка вогнали через надглазную кость прямо в лобную долю мозга и движением рукояти (одно четкое движение! - говорил Фриман), разорвали связь коры с белым веществом. Готово. Спенсер помнит лица таких пациентов на следующее утро. Синие, огромные, распухшие, широкие верхние века, нависающие над глазами. Искусственный китаец.
   Спенсер отшатывается.
   Дерьмо, думает он. Но нет. Спенсер берет себя в руки. Лицо Лена опухло, но всего лишь от слез. Ничего от безразличного взгляда пациента, перенесшего операцию.
   Лен смотрит на доктора Спенсера и говорит:
   - Мертвый бог.
   - Что? - сбитый с толку, Спенсер поднимает брови.
   - Мне нельзя спать. Мне... я... мне, я не хочу...
   - Почему?
   - Он ждет меня там, во сне. Среди развалин. Это неправильный сон! - Лен начинает возбуждаться. - Неправильный. Он ждет меня там, среди этого города.
   - Ты слышал звук? - спрашивает Генри через плечо Спенсера.
   Лен вздрагивает от звука этого голоса и вскидывает голову. На лице его проступает такой ужас, что Спенсеру не по себе.
   - Я... нет... я.
   - Звук слышал?
   - Генри, прошу вас, - говорит Спенсер холодно. Пора прекратить этот цирк. - Не вмешивайтесь в лечение.
   - Да, сэр. - отвечает санитар, но Спенсеру снова чудится в его голосе насмешка. - Как скажете, сэр.
   - Ленни.
   - Я больше не хочу туда, - говорит Ленни, человек, который разговаривал со своей пушкой. - Пожалуйста, сэр, не позволяйте ЕМУ меня забрать. Я не смогу... я не хочу...
   - Конечно, Лен. - Спенсер думает, что это интересный случай. Первая реакция была непрофессиональной, но теперь он взял себя в руки. Еще бы. Шизофреники редко меняют объект своей мании. Отличный случай. Как раз для его книги. Спенсер смотрит на Лена и говорит:
   - Хочешь шоколадку?
  
   Человек-Дерево открывает глаза. Доктор и санитары ушли и увели с собой Ленни. Бедный Лен. Он всего лишь хотел немного счастья. Теперь доктор Спенсер будет допрашивать его в своем кабинете (Человек-Дерево видит его заинтересованность -- оранжево-розовый побег, тонкий, но упругий) до утра. Но хуже всего, что хотя доктор Спенсер добрый и идиот, в воздухе под потолком остался еще один след.
   Света почти нет, но глаза уже привыкли. Человек-Дерево лежит, напряженный и видит, как в поле зрения медленно вползает извивающийся, мерзкий отросток. Кто-то остался недоволен.
   Человек-Дерево вздрагивает. Запах мочи и сырости становится невыносимым.
   Очень недоволен.
   Отросток стелется по палате на уровне человеческого подбородка. Человек-Дерево заставляет себя на него смотреть. Он мерзок, этот отросток. Это извивающее щупальце. Он пахнет мочой и болью. И холодным, ледяным наслаждением.
   Генри.
   Не дай ему себя заметить, думает Человек-Дерево, лежит, не шевелясь и не моргая. Отросток безглазый заглядывает ему в глаза (аппаратура настроена... как сигнал?), на мгновение замирает и ползет дальше. Дальше и дальше. Он словно что-то ищет. Человек-Дерево видит, как толстая безглазое щупальце, извиваясь в воздухе, проскальзывает над головой Селдона, над телом Баззи замирает...
   Сейчас, думает Человек-Дерево.
   Но нет. Безглазая змея скользит дальше, подергиваясь и изгибаясь. Человек-Дерево почти чувствует тошноту. Меня здесь нет. Мои корни залегли в зимнюю спячку. Меня нет.
   Безглазая змея ползет дальше, словно нацеливаясь, иногда возвращается к уже пройденным койкам. Нет, нет. Она словно принюхивается.
   Вдруг она замирает. И Человек-Дерево понимает уже, что случится дальше.
   Синий рассекающий свет заливает на мгновение палату, скачут пятна. Звяк, звучит вдали. Запоздалый расскат грома перекрывает этот звук, еще один. Потом Человек-Дерево слышит шаги. И скрип ботинок.
   Они неторопливые. Неторопливо-яростные, словно в пятки ботинок залит расскаленный свинец или вставлены длинные стальные иглы. Кровь. холод. Ярость. Железо. Кровь.
   Все это надвигается из темноты к палате.
   Он идет с фонарем, но не зажигает свет. Человек-Дерево ждет, зная, что того, что последует дальше, не избежать. Он хочет встать и предупредить Баззи... нет, это будет не Баззи. Или все-таки он? Но сил нет.
   Неотвратимость, обреченность, слабость в суставах.
   Безглазая змея ждет своего хозяина.
   Тихий скрежет ключа, входящего в замочную скважину. Человек-Дерево скашивает глаза. Так и есть. Генри открывает дверь. Ему даже больно смотреть, насколько добела раскален сам Генри, хотя двигается он очень мягко и почти бесшумно.
   Ничего не изменить.
   Человек-Дерево закрывает глаза. Нельзя смотреть на Генри -- тот почувствует взгляд. Любой более-менее обвыкшийся санитар чувствует, когда на него смотришь.
   Но Генри хуже их всех. Его аппаратура настроена тоньше, чем у других санитаров. Чувствительней.
   Генри мягким быстрым шагом идет, собирая змею обратно в грудь. Человек-Дерево не видит этого, он снова на границе сна (где капает дождь на полоску залитого водой асфальта), но ему не нужно смотреть. Он чувствует горяче-ледяную волну холода, когда Генри проходит мимо его койки.
   Шаги его приближаются к Баззи. На миг задерживаются, проходят мимо.
   Пронесло.
   Человек-Дерево вдруг видит, что щупальце, растущее из груди Генри -- не одно. И что Генри -- не финал этого щупальца, а...
   Генри делает плавный, грациозный шаг и нависает над одной из коек.
   Дождь бьет по листьям и волнами ударяет в окна.
   Вместе с раскатом грома все сдвигается. Генри хватает человека на койке. придавливает его коленом, одеяло накидывает тому на голову. Обнажается живот, пижама задралась... Генри нагибает голову. Кулак его завернут в полотенце, чтобы не оставалось следов. Он заносит кулак и бьет раз и другой в эту беззащитную полоску живота. Удары почти беззвучны, но Человек-Дерево вздрагивает. Бедный МакКинли.
   Под одеялом что-то глухо ворочается, но кроме ворчания ничего не слыхать.
   Генри ждет несколько секунд. Его лицо окаменело. Он снова заносит кулак и начинает бить тупо и методично, словно замешивая глину. Человек-Дерево думает, что сейчас умрет. Сквозь одеяло, наброшенное на голову МакКинли, выстрелами фейерверка взлетают под потолок стебли, бледные стебли боли. Они взлетают и ударяются о потолок.
   Ленивая змея Генри, пока ее хозяин работает кулаком, лениво перекусывает эти побеги и съедает. Но они растут снова и снова. Змея ест.
   Когда наконец, избиение заканчивается, Генри, тяжело дыша, с мокрой спиной, слезает с МакКинли, убирает одеяло. Лицо МакКинли блестит от боли, как белый десятицентовик. Самое странное, что он не кричит. Не издает ни звука. Словно у него внутри все порвалось.
   Он смотрит на Генри черными провалами глазниц.
   Генри улыбается.
   - Хороший мальчик, - говорит Генри. И похлапывает МакКинли по щеке. - Правильно. А теперь повернись на животик.
   Генри мочится на постель МакКинли, на него самого. Улыбается. Генри в таком благодушном настроении, что мог бы подавать нищим или наливать суп бездомным в Армии Спасения.
   Человек-Дерево представляет, как Генри отливает в котелок с супом, а бездомная улыбается.
   Санитар держит свой отросток пальцами и стряхивает последние капли на лицо капитана. Тот сидит как ростовой манекен для испытаний катапультного кресла. Пластмассовый.
   - Ты же завтра все равно ничего не вспомнишь. Верно, ублюдочек?
   Закончив, Генри застегивает штаны, небрежно забрасывает ноги капитана на кровать. Закрывает его одеялом с головой. Сойдет.
   Волна холода проходит рядом с Человеком-Дерево. Генри, спокойный и даже едва слышно насвистывающий, уходит. Запирает дверь за собой.
   Человек-Дерево лежит на своей койке и беззвучно плачет. В этом месте нет людей. Совсем нет.
   Проходит еще не меньше получаса, прежде чем он берет себя в руки. Нужно спешить. Человек-Дерево снимает одежду и встает голый на голый бетонный пол. У него осталось не так много времени, надо собраться. Он закрывает глаза и запускает свои корни.
   В первые несколько секунд ему кажется, что сегодня ничего не получится. Потом - глухой шорох, когда корни проходят сквозь бетон, опускаясь все ниже.
   Каждый день еще дюйм. Или два. Или больше.
   На людей, лежащих на койках, он больше не смотрит.
  

Глава 5

Человек в пестром халате

   За мокрым стеклом "конвея" проплывал Вашингтон, свежо вымытый ночным ливнем. Улицы блестели, свежесть, словно после нового чистящего средства для посуды, что рекламировала Люси Болл из "Все любят Люси", разливалась в воздухе. Дрейпер смотрел на проплывающие мимо зеленые лужайки, на которых трудились газонокосилки с прикрепленными к ним на рукоятке людьми в голубых комбинезонах, и трогал лоб. Кажется, боль возвращается. Это была не самая (они проехали мимо стоящего на автобусной остановке негра в коричневом костюме с галстуком, волосы у него были зачесаны в модную прическу на пробор, негр читал газету. Дикая картинка для субботнего утра, нет?) приятная новость. Каждый день ты думаешь, что пора сходить к врачу, и всегда оказывается некогда. Дрепер потрогал пальцем стекло "конвея" и откинулся назад. Надбровная дуга над глазом раскалывалась. Когда-то он увлекался боксом. Недолго, но этого хватило, чтобы понять, что такое -- рассеченная бровь и надо драться дальше. Он выстоял тогда два раунда против Громилы Джея, но упал от прямого левой. Нокаут.
   И раскалывающаяся от перемены погоды половина лба.
   - Так он что, еврей?
   Дрейпер повернулся к говорящему.
   - Нет, адмирал. - сказал он. - Думаю, он скорее немец. Смотрите, - он пролистал несколько страниц. - В его документах указывается, что его отец был выходцем из Германии. Сразу после мировой он переехал в Нью-Йорк, потом в Сименс, штат Мичиган, где женился на Элеонор Бигсби, чистокровной американке.
   - Все равно что-то еврейское в этом парне есть. Я это нутром чую, меня не проведешь.
   Контр-адмирал Ференц протянул ему цветную фотографию симпатичного мужчины с крупным подбородком, как у настоящего, стопроцентного американца. Человек на фотографии смотрел прямо и открыто, что не очень-то сочеталось с тем, что знал о нем Дрейпер. На человеке была голубовато-серая форма пилота ВВС. Надпись на ярлычке "кпт. Роберт Н.Гельсер".
   - Что означает эта "Н"? - спросил Дрейпер.
   - Насколько я понимаю, ничего.
   Ференц откинулся на сиденье. Мимо его головы проплыл белый столб национального парка. Дальше в его голову въезжали подстриженные кусты. - Вообще, интересно, что мы начинаем думать о малозначащих вещах, вроде той же буквы "н"... Забавная ситуация. Допустим, пилота ядерного бомбардировщика находят, обделавшегося и почти сумасшедшего, в туннеле между кабинами, или как эта хрень у них называется, а мы спрашиваем, что означает "Н" у него в имени. Прекрасная тема для светского разговора.
   Ференц улыбнулся. Контр-адмирал в отставке, сейчас начальник резерва военно-морской разведки флота, он был сейчас в черном морском мундире.
   - Но он же не мог запустить ядерную бомбу, - Дрейпер почувствовал, как пульсирует тяжесть над левым глазом. - Это... - он попытался подобрать слово. - глупо.
   - Глупо -- ссать против ветра, Фред. Так что не делайте этого. А капитан средняя буква "Н" имел прямой доступ к атомному оружию. Он сам -- оружие. Это факт, который просто факт. Кстати, что вы скажете о парижже? - резко сменил он тему.
   - То есть, вы имеете в виду место, где жарят мясо на углях, адмирал?
   Ференц фыркнул.
   - Сколько вы были там? Неделю?
   - Два года, адмирал, - сказал Дрейпер.
   - И до сих пор не выучили португальский?
   - Нет, сэр.
   Ференц покачал головой. Дрейпер уже привык видеть на носу адмирала очки, сейчас в них отражались улицы, которые они проезжали. Плавное качение хороших мягких рессор "конвея". Дрейпер посмотрел вперед. Водитель контр-адмирала был в форме морского пехотинца, его бритый затылок под форменной фуражкой казался странно-раздражающим. Смотреть на него было больно почему-то. Верно. Боль над глазом усилилась.
   - Вы ленивы, Фред.
   - Конечно, сэр. Я успел выучить только испанский, и то не очень хорошо.
   - Почему испанский? - поднял брови Ференц. В очках у него блеснуло.
   - Потому что в Сантьяго-де-Чили говорят по испански, адмирал.
   - Хмм. Верно, я и забыл. - Ференц посмотрел на него с интересом. - Говорят, вы не любите людей, Фред. Почему?
   Дрейпер поперхнулся.
   - Не отвечайте, - адмирал махнул рукой. - Скоро это будет уже неважно. Наступает пора, когда любить людей будет не за что -- и люди это покажут. Вы когда-нибудь были в океанариуме, Фред?
   - Ээ, нет, сэр.
   - Там у меня появилось жуткое ощущение. Словно это не рыбы находятся за выпуклым стеклом, а именно я. У вас никогда не возникало такого ощущения?
   - Думаю, что нет, адмирал.
   - Вообще-то это называется: посмотреть на себя глазами противника. Попробуйте как-нибудь, Фред.
   "Меркури" сворачивает на улицу, ведущую рядом с Белым домом. При желании Дрейпер мог бы разглядеть крошечные фигурки морских пехотинцев, охраняющих вход и парк вокруг Белого дома. Где-то там Большой Эйб готовится к очередной речи, или чем он там может заниматься в овальном кабинете. Бреду всегда казалось, что когда говорят "овальный кабинет" всегда подразумевают, но никогда не произносят еще одно слово.
   Секс.
   Машина дернулась и прибавила скорость, Бред очнулся от раздумий. Вдруг машина повернула на тридцатую авеню вместо того, чтобы ехать прямо.
   - Адмирал, сэр. Мы повернули на восток?
   - Думаю, да, Бред. Что тебя удивляет? Вы живем в свободной стране. У машины полная свобода, она может повернуть там, где ей захочется. Правда, Тони? - обратился адмирал к морскому пехотинцу за рулем.
   - Так точно, сэр.
   - Э... - Дрейпер помедлил, затем сказал: - Разве мы едем не в Пентагон?
   - А ты как думаешь? - Ференц весело посмотрел на него. Чертов потомок какого-то венгра и ирландки, он представлял собой загадку, ответ на которую был на вырванных страницах.
   - Куда мы едем, адмирал?
   - Всему свое время. Иисус ведь тоже не сразу родился, верно?
   - Это слишком резкий для меня вопрос. Не деликатный.
   - Брось, Фред. Забудься. Не надо обижаться. Видишь ли в чем дело. Ты слишком серьезен.
   - Я не совсем понимаю. - Дрейпер вдруг понял, что ему давит на горло галстук и воротник рубашки.
   - Ты слишком серьезный, Фред. Это мешает тебе ощущать тонкость и издевательскую ироничность мира вокруг. Ты понимаешь, о чем я?
   Дрейпер замер на мгновение, словно пытался проглотить сказанное. Ему вдруг отчетливо вспомнилась книжка, что была у него в детстве. "Тысяча самых лучших загадок". Отличная книга. Там были и простые загадки и сложные. Над любой загадкой можно было ломать голову часами и днями, но когда ты уставал бороться, ты всегда мог заглянуть в конец книги и найти ответ. Этим книга отличается от жизни. У жизни листки с ответами всегда вырваны.
   Глупо.
   Они выехали за город. Работа продолжалась. Дрейпер не понимал своего начальника, контр-адмирала Ференца. Иногда тот работал, даже когда ехал в лифте. А сейчас терял время просто на поездку в автомобиле. Он не диктовал, ни писал, ни слушал, а только развлекался (на взгляд Дрейпера) пустой болтовней. Впрочем, когда начальник легко болтает и шутит, подчиненный тяжело и напряженно трудиться -- чтобы болтать и легко шутить.
   Сегодня адмирал Ференц никуда не торопится.
   - Скоро к тебе прибудет один человек... прими его хорошо, договорились? - заговорил Ференц после паузы.
   - Вы знаете его?
   - Можно и так сказать.
   - Расскажите мне о нем.
   - Ты знаешь, что такое сюжетный персонаж, Фред?
   - Нет.
   Адмирал поднял брови.
   - Ты видел сериал "Я люблю Люси"?
   Дрейпер покачал головой.
   - Я не смотрю телевизор.
   - Нет?
   - Нет.
   - Но ты же знаешь, что существует такая штука, как телевизор, и по этой штуке показывают сериал "Я люблю Люси". Так вот муж у нее кубинец. Знаешь, что сейчас творится на Кубе?
   - Да, сэр.
   - Правда? - адмирал удивился.
   - Э... в общих чертах, сэр. Кастро и Синьфуэгос взяли власть над Гаваной.
   Адмирал покачал головой. За его спиной Дрейпер видел клены, стеной стоящие вдоль дороги. Они все еще ехали на восток. Боль в голове у Дрейпера стала огромной, как остров Куба. Будь он проклят. Казалось, острый конец острова торчит из его левой брови вниз, выходит за пределы головы.
   - Так вот, о сериале. В этом сериале Люси все время попадает в какие-то сложные, смешные ситуации, которые ей нужно исправить к приходу мужа-кубинца. Теперь понимаешь, что это значит?
   - Не совсем.
   Ференц сверкнул очками.
   - Муж-кубинец -- тот, кого очень любят, но не очень ждут в эту минуту. Так же и с нашим парнем. Мы любим англичан, в конце-концов, мы помогали им с наци, но не очень их ждем в эту минуту. Вот такой у нас будет человек. Прими его хорошо. Это приказ.
   - Да, адмирал. Конечно.
   - И еще. Он где-то там у них здорово напортачил, поэтому они отдают его нам. Но он отличный специалист, насколько я знаю.
   - Прекрасно, сэр. Как его имя?
   - Коннери. Шон Коннери. Кажется, шотландец. Агент с правом на убийство. Обычные британские глупости. Будто любой из нас не имеет такового права. Любой придурок в этой свободной стране имеет такое право. И право сесть за это на электрический стул. Боже, храни Америку.
   - А в чем он напортачил?
   Ференц пожал плечами.
   - Насколько я знаю, трахнул принцессу Монако, а она его больше знать не хочет.
   С минуту Дрейпер молчал.
   - Грейс Келли?!
   - Да.
   - Я... ээ... не назвал бы это глупостью.
   - Вот теперь, Фред, ты меня радуешь. А то я уже подумал, что твои мозги совсем окостенели, - Ференц смотрел на него с интересом. В очках отражался сам Дрейпер и окно за ним. За бортом автомобиля проплывали огромные вязы. Они выехали из Вашингтона и продолжали ехать на восток. В Арлингтон, подумал Дрейпер. Там находятся штаб-квартиры разведки флота и разведки корпуса морской пехоты. Не сказать, чтобы эти конторы были между собой дружны. Но уж всяко отношения между ними лучше, чем у флотских с людьми из Центрального разведывательного, которое возглавляет ценитель китайской поэзии Даллес.
   - Наконец-то, - продолжал адмирал. - Жесткость, закостенелость мышления -- это для динозавров, разведчик должен мыслить гибко, изящно. Он не вымрет, когда динозавра убьет даже один лишний градус холода.
   Они проехали развилку на Арлингтон. Дрейпер покосился, но адмирал был невозмутим.
   Очки блеснули на солнце. За окном автомобиля уже в просветы туч проглядывало солнце. Развеется, подумал Дрейпер непонятно к чему. Головная боль распространилась уже на полголовы. Словно у него половина черепа в стальной маске, полусфера боли и сжатия. Двадцать-тридцать атмосфер. Дрейпер откинулся на сиденье, как адмирал. Он чувствовал, что лоб у него холодный и выступила испарина.
   - Боль, это тоже интересная вещь. - сказал адмирал. - не находите, Фред?
   - Возможно, сэр.
   Адмирал поднял брови, улыбнулся.
   - Это еще один вежливый способ сказать: идите в задницу, сэр? Прекрасно понимаю тебя. Все, я молчу. А вот, кажется, мы и приехали...
   Машина свернула с дороги в ворота из двух колон, сложенных из серого камня. Надпись над вортотами на решетке гласила "REQUIEM". Дрейпер помотал головой, снова посмотрел. "ARQHEIM", конечно. С решетки капали дождевые капли. "Конвей" мягко покатился по дорожке, выложенной камнем. С двух сторон от дороги тянулись зеленые лужайки, влажная земля парила. Солнце выглянуло из-за облаков. Похоже день будет ясный. Дрейпер с четкостью чудовищной, какая бывает только во время приступов, подмечал все детали. Дерево старое, с крупной, кусками, корой вытянуло ветки над дорогой. Деревья образовали что-то вроде арки. Солнечные пятна стелились под колеса конвея. Тони невозмутимо крутил баранку.
   - Добро пожаловать в ад, - сказал адмирал и снял очки. Очки он надевал только наедине с подчиненными. В общественных местах очки были персоной "нон грата". Причуда, но продуманная. Адмирал Ференц удивлял своих подчиненных не раз. Что-то вроде часовой бомбы с таймером, выставленным случайно, спьяну, в полной темноте. Короткий, округлый, весь собранный в комок, целеустремленный, он производил впечатление. А ему уже за шестьдесят, подумал Дерппер. Энергии хоть сливай ведрами.
   Автомобиль выехал на круглую площадь перед зданием и покатился вокруг клумбы. Серое здание, построенное в стиле викторианской классики, С центральный зданием в несколько этажей, и двумя крыльями -- по три этажа, оно производило странное впечатление. Словно здесь было забыто больше хорошего, чем можно было испытать за несколько человеческих жизней. У входа стоял человек. Дрейпер наметанным глазом определил, что перед ним военный.
   Автомобиль, шурша шинами, выкатился ко входу и мягко остановился. Прежде чем Тони успел выйти и открыть дверь, адмирал уже выскочил из машины.
   - Доброе утро, сэр, - сказал человек в костюме тройке, какие носят выпускники медицинских колледжей, и в странно дешевом галстуке -- сером, в черную точку. Дрейпер открыл дверь и вылез, когда адмирал уже кивнул человеку.
   - Мы ждали вас, адмирал, - у человека был острый профиль, рыжеватые волосы, зачесанные на пробор и высокий тихий голос. - Коммандер? - поприветствовал он Дрейпера.
   - Доктор, - кивнул Дрейпер. Адмирал, похоже, не собирался их знакомить. Что ж...
   - Доктор Спенсер, коммандер Дрейпер.
   Они пожали руки.
   - Все готово? - спросил Ференц.
   - Он ждет вас, адмирал. Он, - доктор понизил и без того тихий голос. - вчера спрашивал о вас.
   Адмирал дернул плечами.
   - Я просил не предупреждать, насколько помню?
   - Увы, - доктор повел подбородком, словно это вызвало у него беспокойство. - Он знает. Но не от нас.
   - О, кей, - сказал адмирал. - Не будем тянуть.
   Доктор предложил им следовать за ним. Дрейпер прочиал надпись на дверях из темного лакированного дерева -- латунная табличка "Клиника патологических отклонений и душевного здоровья. Федеральная больница Аркхейм". Вот как, значит. Он чуть не остановился, потом резво догнал адмирала с доктором. Понятно, почему Ференц не сказал, куда они едут.
   Встреча с капитаном средняя "н" Гельсером? Это, он поморщился от боли над глазом, словно протянувшейся через верхнюю челюсть до нижних зубов. Затылок начало ломить. Это может быть интересно.
   Он вспомнил прочитанное в папке дела: стратегический бомбардировщик Б-36 "Миротворец", несущий три атомные бомбы Мк.8 по 14 килотонн каждая, совершал обычный полет "большего круга" (по стратегическому плану в воздухе должно было находиться не меньше восьми-пятнадцтаи стратегов, несущих атомные бомбы -- чтобы, если Иван замахнется, ударить его по глорве ядерной дубиной как можнро скорее). И за несколько минут до точки поворота, в нескольких милях от зоны, которую Советы считают своей, экипаж стал свидетелем ядерного зврыва мощностью около двух мегатонн. Самолет был частично поврежден, один из двигателей вышел из строя, вышла из строя бортовая рация и резервная система элетроснабжения тоже. Что летчики подумали? Война. Но приказа атаковать не было. Пароль запуска ядерного оружия знал только командир корабля. А вот тут самое интересное: командира, капитана Гельсера, нашли остальные пилоты в междуотсечном туннеле. Капитан обделался и впал в совершенную панику. Словно младенец. Когда его вытащили, он кричал фразы на каком-то рычащем языке (русский? кажется, нет. Болгарский? ) По языку работают лингвисты. Когда капитан начал кидаться на людей, его скрутили.
   Вместе с сообщением о взрыве (который уже зафиксировали американские и канадские сеймостанции) "Миротворец" привез и сверток с капитаном, пускающим пузыри.
   Значит, где ему быть, как не в психушке. А что этот странный госпиталь психушка, Дрейпер не сомневался. Причем для военных, судя по всему. Они прошли коридор, где их документы проверила охрана (даже у Ференца, отчего тот даже удивился), обыскала. Они шли навстречу к предателю. Или к человеку, видевшему атомный взрыв -- и съехавшему с катушек.
   Стены здания были выкрашены в бледно-зеленый цвет, потолок очень высокий, выгибающийся аркой. На побеленном потолке висели лампы в жестяных абажурах. Дрейпер отметил кое-где потеки сырости. У санитаров, встречавших гостей и ходивших среди больных, была военная выправка. Морская пехота.
   Бледно-зеленые стены вызывали тоску. Дрейпер огляделся. Белые одежды санитаров резко контрастировали с пижамами больных (психов). Те скорее походили на заключенных концлагеря, что вышли на прогулку за колючую проволоку. Или тут у них крематорий. Скажем, вот за этой дверью. Дрейпер на ходу чуть приподнялся на цыпочках, чтобы заглянуть через крошечное оконце. В дверь сразу же кто-то врезался и зарычал. Бах!
   Дрейпер отшатнулся. За дверью начали скрестить и подвывать, словно там было чудовище из идиотских ужастиков Эда Вуда. Хаммеровский зверь сотрясал и кричал.
   - Что там у вас? - спросил Дрейпер у одного из санитаров. Они шли словно конвой через Атлантику среди психов. Любой из них мог оказаться айсбергом или немецкой подлодкой. Санитар оглянулся и ответил уклончиво:
   - Процедурная.
   Словно в ответ позади них завыли в голос. Адмирал даже не обернулся -- Дрейпер позавидовал его нервам. Сам он чувствовал себя не на экскурсии, а словно двери, что закрылись за ними, уже вряд ли когда откроются. Ференцу выделят комнату рядом с моей, подумал Дрейпер. Чтобы я точно свихнулся.
   Они вышли в большой зал, разделенный колоннами из светло-бежевого цвета. Похоже на комнату отдыха. Психи были здесь везде. Вокруг. Словно всех их собрали в единый момент, чтобы поприветствовать адмирала Ференца. Одни психи сидели за круглым столом и рисовали что-то цветными мелками. Другие бродили, сидели на стульях и скамейках, говорили друг с другом. Были и третьи, которые вели себя как психи. Остальные маскировались под нормальных, эти нет. Значит, первые -- опаснее.
   Один человек стоял, раскинув руки и изломав их, как ветки дерева, что они проезжали на входе в Арнхейм. Голова его, светло-русая, была наклонена. Дрейпер поймал ясный осмысленный взгляд этого психа и вздрогнул. Боль толчком закрыла поле зрения. Памм.
   Дрейпер моргнул и пошел вперед.
   Даже спиной он чувствовал, как человек, похожий на дерево, смотрит ему вслед. Взгляд его был спокойный и все понимающий.
   Древесный Иисус, подумал Дрейпер и мысленно попросил прощения. Мысль была кощунственной.
   Адмирал с доктором Спенсером остановились так резко, что Дрейпер чуть не налетел на адмирала. Угрюмый санитар остановился за его правым плечом. Дрейпер чувствовал исходящую от него угрозу -- словно он опять на ринге с Громилой Джеем. Санитар ему не нравился. Его глубоко утопленные в череп глаза казались пустыми, словно туда залили расплавленное олово. Светлые волосы ежиком.
   - Генри, будьте добры, - сказал доктор. Санитар протиснулся мимо Дрейпера, достал ключи. Щелкнул, проворачиваясь, замок.
   Генри посторонился. Он был чуть выше Дрейпера, может быть, на пару фунтов тяжелее. Двигался он с развязной ловкостью, которую легко спутать со слабостью мышечного аппарата. Ничего подобного. Дрейпер подумал, что этот тип -- вроде Громилы Джея. Он вколотит в тебя кулак, как наковальней приложит. И будет бить, пока твои зубы не рассыплются по рингу, а рассеченная бровь (Дрейпер дернул щекой) не вспыхнет электрической вспышкой, поджаривая мозги. И готов поспорить, санитару это понравится. Громила Генри.
   Санитар, наконец, справился с дверью. Это была металлическая, выкрашенная бежевой краской дверь. Кое-где краска облупилась и сверкали места, где слой сошел. Края высохшей краски отслоились и загибались наружу.
   Дверь скрипнула.
   Санитар пропустил вперед Ференца и доктора Спенсера и прикрыл за ними дверь.
   - Вы тоже выйдите, - сказал Ференц, обращаясь к доктору. Тот (эээ) замялся, хотел было возразить. Но не возразил и ушел. Тряпка. Дрейпер оглядывал комнату. Такие всегда и плачут, когда им всего лишь заденешь по лицу. Надо драться. Всегда надо драться.
   Это была круглая комната (овальный кабинет, усмехнулся Дрейпер) с высоким потолком. Стены пастельно-бежевые, потолок высокий, куполом и белый. Пожалуй, это единственное помещение из тех, что они видели, которое можно было назвать обжитым. И даже уютным.
   Комната выгибалась полукругом, за высокими окнами начиналась поле, зелено-радостное в это время. Солнечный свет освещал другую сторону здания, поэтому на этой стороне лежала тень, но деревья дальше, за полем, были ярко-зеленые, совсем летние. Центр комнаты занимал стол, мощный, как присевший слон. На полированной столешнице (мрамор? - удивился Дрейпер) стояли приборы для письма и лежали пачки исписанной бумаги. Несколько листков лежали на чем-то, подозрительно похожем на военно-морскую карту мира. Вместо цветных флажков на карте были расставлены -- детский компас, красная пластиковая фигурка антилопы, свернутый из бумаги кораблик и несколько игрушечных солдатиков. Дополнял композицию старый, еще времен первой мировой, летный шлем из коричневой, потрескавшейся кожи.
   На столе лежала книга "Руководство по промывке мозгов" с закладкой.
   Что за черт, подумал Дрейпер. Спиной к входящим, заложив руки за спину, стоял человек в пестром разноцветном халате. Седые волосы расплескались по плечам, как водоросли, выброшенные прибоем. Человек был рослый и плечистый, хотя и далеко не молодой. Он не обратил внимания на пришедших и смотрел в окно. За окном негр в рабочем комбинезоне поливал из шланга траву.
   - Адмирал! - негромко позвал Ференц. Человек никак не показал, что слышал.
   У ножки стола стоял пластиковый розовый таз с водой. В воде плавали десятки разных бумажных корабликов, маленьких и больших. Бумажные журавли и странные звери, опознать которых Дрейпер не смог. Он поднял голову.
   - Адмирал! Мы пришли по поручению президента Соединенных Штатов Америки, - говорит Ференц. Он обращается к человеку необыкновенно почтительно, даже с благоговением. Дрейпер впервые видит, чтобы Ференц так себя вел. Даже... перед другим адмиралом. Адмирал? В психушке? - Дерек ждет, что будет дальше.
   Человек поднимает голову. Потом поворачивается. Это словно замедленный кадр.
   Лицо его завораживает и ужасает одновременно. Он очень немолод. Сила страстей отразилась на его лице, впечаталась, словно от ударной волны. Голубые глаза пронзают насквозь. Этот человек одержим некоей манией.
   Ференц вдруг толкает Дрейпера под локоть -- говори.
   - Адмирал, мы прибыли для того, чтобы... - говорит Дрейпер. Для чего? Он не знает.
   - Русские или чилийцы? - спрашивает человек внезапно.
   - Что? - Дрейпер заминается.
   - Русские, - говорит вдруг Ференц.
   - Хорошо, - отвечает человек в пестром халате. - Найдите мне капитана Хаббарда.
   - Что? - снова говорит Дрейпер. Он вдруг понимает, что лицо человека ему знакомо. Даже очень хорошо. Он видел его на фотографиях и в записях кинопленки, что крутили перед фильмами.
   - Вы меня плохо слышите, молодой человек? - говорит человек раздраженно. Голос у него низкий и приятный. Адмирал, думает Дрейпер. Конечно! Это же...
   - Дайте мне свои уши, будьте так добры, коммандер, - говорит человек. - Мне нужен капитан второго ранга Л. Рон Хаббард. Человек с лицом обманщика, которому все верят.
   Дрейпер смотрит на него со странным чувством: благоговение и отвращение. Перед ним легендарный адмирал Ричард Т.Бёрд. Живая легенда. Человек, который первым пролетел на своем самолете над обеими полюсами Земли -- и северным и южным.
   Трус и паникер, ответственный за провал операции "Высокий прыжок".
  

Глава 6

Сокращение штатов

   Арвиль Синюгин проснулся оттого, что его тронули за плечо. Он поднял взгляд, еще мутно-сонный от дремы, и натолкнулся на стюардессу. Молодая, красивая. Ноги от ушей, хотя и прикрытые синей форменной юбкой. На стюардессе была форменная пилотка аэрофлота, ярко-синие глаза. Она наклонилась к нему и что-то сказала.
   - Что? - переспросил он.
   - Что желаете -- рыбу или мясо? - она улыбнулась.
   И тут Синюгин вспомнил все. Стал понятен и гул в ушах, словно набитых ватой, и характерный запах салона самолета.
   - Рыбу, - сказал он. - Спасибо.
   Ее неброско накрашенные розовой помадой губы чуть изогнулись. Она выпрямилась, из жестяной тележки ловко достала поднос, протянула Синюгину. Он чуть задержал ее руку в своей. Ему даже немного стыдно стало за свой непарадный вид (особенно за сапоги), за помятое лицо. Человек редко выглядит привлекательно со сна.
   Они посмотрели друг на друга.
   - Рада помочь, - сказала девушка. Синюгин посмотрел на ее шею в вороте белой блузки, на шелковый платок. Почему-то ему все это нравилось. Даже такие мелочи, как этот четкий ровный узел на красивой женской шее. Впрочем, разве это мелочи?
   - А мне мясо, пожалуйста, - откликнулся рядом кто-то светлым строгим голосом, и Синюгин вспомнил, что летит, в общем-то, не один.
  
   - А мне мясо, будьте добры, - раздался чей-то светлый строгий голос рядом с Синюгиным. И тот вспомнил, что летит, в общем-то, не один. А в компании с фельдъегерем.
   Каленов улыбнулся бортпроводнице своей мальчишеской улыбкой. Синюгин с внезапной ревностью заметил, что выглядит лейтенант не в пример лучше, чем он. Красавец москвич. Форма, новенькая, отлично сшитая, явно на заказ; погоны блестят, молодой, симпатичный. Уведет у меня девушку, подумал Синюгин с ревностью, словно стюардесса была уже "его".
   Где уж нам, дуракам, чай пить.
   Впрочем, посмотрим. Стюардесса наклонилась и передала лейтенанту пластмассовый поднос. На нем была пластиковая чашка для чая, нарезанный хлеб, пакетики соли и перца, салфетка с голубой эмблемой аэрофлота, сахар-рафинад в бумажной обертке, и тарелка с горячим -- кусок мяса с гарнином из риса, и зеленым горошком.
   - Приятного аппетита, - сказала девушка лейтенанту. Улыбнулась профессионально, и двинулась дальше по рядам. Синюгин перестал размышлять о девушкам, переключившись на еду. Ноздри щекотал запах жареной рыбы. Желудок Синюгина, впавший, казалось, в спячку (перекусить по пути в аэропорт Иркутска ему не удалось), проснулся и бросился в атаку. Синюгин взял пластмассовую вилку и нож. Это было непривычно, такие приборы. Кажется, пелена голода застилала глаза.
   Бам.
   Капитан еле дождался, пока сам же он отрежет кусок рыбины. Подцепив на вилку, понес ко рту. Белый неровный срез -- рыбу, похоже, скорее тушили, чем жарили, но не все ли равно. Капитан зубами обхватил вилку, забросил рыбу, как кусок угля в топку. Рот наполнился слюной. Он быстро жевал половиной рта, глотал и забрасывал. Забрасывал и глотал. Утолив первый голод, начал жевать медленнее, уже разбирая вкус. Торопыга ты, подумал Синюгин. Он краем глаза видел, как ест лейтенант -- куда там ему, провинциальному капитану! Аккуратно разрезает ножом мясо, накалывает вилкой, изящно подносит и жует красиво, не то, что Синюгин.
   Вообще, с самого начала капитан чувствовал, что они с фельдъегерем совершенно разные. Из разного теста, с разными взглядами. Как бобер и куница. Или кто там еще есть?
   Капитан, дожевав (лейтенант еще не добрался и до трети своей порции), выловил горошины вилкой и съел. Дожевывая хлеб (еще оставался кусок рулета, но он решил оставить его к чаю), посыпав его солью, капитан пытался представить, что будет в Москве. Он откинулся на сиденье, посмотрел наверх. Затылок упирался в салфетку, а над головами шли решетчатые полки для ручной клади. Прямо над головой капитана кто-то поставил чемодан желтоватой кожи.
   Вообще, это был его первый полет на Ту-104. Первый пассажирский реактивный самолет. А уши-то закладывает, куда там старым поршневым. Он сглотнул, ушам стало лучше, посмотрел в окно -- за окном стелилось поле, выложенное из ваты. Как к новому году под елку, только освещенное ярким летним солнцем.
   Профиль лейтенанта Каленова, красивый, русский, был безмятежно-жующим. Хмм. Глядя в иллюминатор, Синюгин вдруг вспомнил, что ему снилось. Что-то в противовес картинке за окном. Что-то мокрое, темное и скользкое, как душа майора Порошко. Синюгин невольно поморщился. И те чертовы учения. Стоит зацепиться за что-то и невольно вспывут те события. Почему-то не Корея. Ну почему? А именно те учения.
   - Вам не понравилась еда?
   Синюгин повернул голову. Стюардесса вернулась. Он усмехнулся.
   - Не очень, - сказал капитан.
   - Почему? - она удивилась.
   - Мало. На один зуб. - Зря он про зубы заговорил. Это заставит ее смотреть внимательней, а его потерянные зубы уже не вернешь.
   - Я могу принести вам добавки, - сказала стюардесса. - Если хотите.
   - Как тебя зовут? - спросил лейтенант через плечо Синюгина.
   Она подняла брови.
   - Девушка, милая, - сказал Синюгин, прежде чем она успела ответить резкостью. - Не слушайте моего друга. Он слегка переохладился у нас на севере, поэтому не очень вежлив. Если вы принесете... Я действительно проголодался. Буду вам очень признателен.
   Она посмотрела капитана, затем на лейтенанта. Ей лет двадцать. Она кивнула. Удивительно синие глаза. Может, двадцать один, подумал Синюгин. Они что, специально набирают таких? - думал он, глядя, как она идет по салону в своей синей юбке и черных туфельках на низком каблуке.
  
   - Слушай, капитан, ты что-то много на себя берешь, - сказал Каленов. Синюгин никак не привыкнет к его голосу -- строгому, какому-то даже церковному.
   - Товарищ капитан, - поправил Синюгин. - Договорились?
   Каленов поднял глаза, лениво пожал плечами. Что мне мол, эта.
   Когда стюардеса возвращается, они уже снова лучшие друзья -- по крайней мере, с виду. Синюгин берет поднос, благодарит, глядя ей в глаза. Потом ест, думая о ней, о Москве и вообще о девушках. Работает вилкой, как автомат. Когда еда на подносе заканчивается, он просто перестает работать вилкой. Знакомое состояние. Синюгин знает, что этот автоматизм действий - его удача. Эта штука его выручала и в Корее, и тогда, на Тоцком полигоне. Он просто делает то, что нужно, часто даже не помня потом, что именно делал. Очень выручает в сложных ситуациях.
   Потом начинают разливать чай. Стюардесса (их стюардесса) идет по левому ряду, другая, с мышиного цвета волосами, курносая, постарше, крашеная блондинка, с другого борта. Жестяные чайники. "Чай, кофе? С молоком, без?"
   Синюгин ждал, положив руки на столик. Угол металла врезался под сгибы кистей, холодил кожу.
   Если она на меня посмотрит, загадал он, улыбнусь ей. И приглашу на свидание. Синюгин с досадой вспонил, что сам еще не знает, будет ли у него сегодня свободное время. Не за этим же его вызвали? Не гулять же по Москве с девушками? Или... Синюгин покрутил головой, шея занемела. В прошлом году уволили в запас Жукова. Самого Жукова! Что тогда им стоит уволить или отдать под суд провинциального капитана? Одна мед.комиссия -- и прощай, армия.
   Особенно сейчас, когда вышел приказ о сокращении вооруженных сил.
   Синюгин дождался, когда стюардесса подойдет ближе, и отвел взгляд, чтобы не ее не спугнуть раньше времени. Он чувствовал, что она бросает на него взгляд тайком. Все-таки жаль, насчет сокращений. А скоро, ходят по слухам, еще и пенсию военным уменьшат. Вот это будет номер, почище циркового. Хрущ проклятый, думал Синюгин. Жуков бы такого себе не позволил.
   Раньше в частях стонали, что Жуков развел солдафонство и казармщину, шагистику и "тубаретки по одной линии", а как Маршала Победы упекли на пенсию (с правом ношения мундира, бля) так и застонали. Мол, при Жукове было лучше. А ведь он сверхсрочников отменил! Да уж. Все познается в сравнении. Когда на твоих глазах бензопилами разделывают новенький самолет, тут своеобразные сравнения на ум приходят.
   Синюгин внимательно рассмотрел свою руку с кружкой в захвате. Нда. Поднял глаза, тут же опустил. Рано.
   Стюардесса наливала чай с молоком какому-то старику на сиденье перед ним. Синюгин слышал ее голос.
   Жуков. Он помнил его лицо. И тогда, в Тоцке, и в пятьдесят шестом, в Венгрии. Тогда он про меня вспомнил. Внутри у него снова накатила горечь. Черт тебя побери, сколько было надежд. "Готовься, Синюга, - сказал Маршал Победы. - Я создаю второе училище спецназа, пойдешь туда ротным".
   А потом Хрущ маршала схарчил.
   И надежд больше не осталось. Синюгин откинул голову, прикрыв глаза. Сейчас пройдет.
   - Чай, кофе? - раздался над головой ее голос.
   Синюгин поднял голову и увидел перед носом руку лейтенанта с чашкой.
   - Кофе, - сказал Каленов, - Лучше всего с горкой.
   Наверху хмыкнули. Вот зараза ты, лейтенант, подумал Синюгин. Добивается своего.
   - А вам?
   Капитан поднял глаза. Его поразило как-то сразу, без перехода, ощущение ее красоты. Точно вернулся после палаток и походной кухни в город, где девушки в летних платьях. И это несоответствие бьет под дых, расслабляет. Словно оказался где-то на Луне.
   - Чай с молоком, - сказал Синюгин. Пауза.
   - Что?
   - Вашу чашку, пожалуйста, - она улыбнулась.
   - А, верно. - он взял кружку и протянул. Она составила кружки на поднос, быстро налила из одного чайника, из другого. Синюгин наблюдал, как плавно льется в кружку коричневая струя. Плавно. Медленно струился прозрачный пар, мешаясь с сигаретным дымом. Синюгин бросил курить еще в пятьдесят четвертом, после Тоцких учений, когда заметил, что начинает сдавать дыхалка. Он тогда еще не знал, что тут дело не в сигаретах. А когда узнал, курить не начал из принципа. Из злости.
   Врешь, не возьмешь.
   Она протянула им подносик с чашками. Лейтенант цапнул и утянул свою, Синюгин помедлил. Улыбнулся одними глазами, как он это умел.
   - Спасибо.
   - Не за что, - ответила она. - Вы наелись?
   - Девушка, - окликнул ее слегка раздраженный женсикй голос. - Тут люди, между прочим, пить хотят!
   Вот сволочи, подумал Синюгин в раздражении. Сейчас она уйдет. Но она не уходила.
   - Я могу еще принести.
   - Спасибо, не надо, - сказал Синюгин. - Вы меня уже накормили. Я перед вами в долгу.
   - Девушка! - продолжала надрываться женский голос за спиной Синюгина.
   Она улыбнулась. Наклонилась, чтобы что-то поправить на столике, и шепнула:
   - Наташа.
   - Синюгин, - сказал Синюгин. Он даже удивиться не успел, как она уже двинулась дальше.
  
   В следующее мгновение она двинулась дальше.
   - А ты ходок, - сказал светлый строгий голос.
   Синюгин повернул голову, внимательно посмотрел на фельдъегеря.
   - Что? - спросил тот с вызовом. - Не нравлюсь?
   - Нет, - сказал Синюгин. - Нужно не так. Что, не нравлюсь, товарищ капитан? Повторите.
   - Еще чего.
   Синюгин поднял брови. Вообще-то, вступать в перепалку с посыльным от главкома не входило в его планы. Но этот салага его раздражал. Щегол мелкий. Синюгин подумал, что многое в нем понимает, но от этого лейтенант Каленов отнюдь не становится ему ближе. Он и в друге своем понимал много, и (Синюгин дергает щекой) в майоре Порошко, а что толку? Друг полетел по наклонной, а Порошко поступил именно как сволочь, причем ожидаемо как сволочь.
   - Что? - раздражился лейтенант, и Синюгин понял, что продолжает смотреть на него молча. Глаза у капитана были зеленые. Редкий цвет, но сволочной. Ресницы пушистые и длинные, как у девушки. Почему-то это именно в нем раздражало, даже его красота. Мазурик, цаца, басковый парень, как это называли в местах, где он служил.
   - Ничего, - сказал Синюгин, продолжая смотреть. Он многое понимал про Каленова, и это многое ему не очень нравилось. Он был молод, москвич, с расхлябанными движениями -- совсем чуть-чуть, но тренированный глаз Синюгина этот отметил. Каленов был из особой касты, или как это назвать? Сын большего начальника, учился в МГУ или еще где в московском вузе, никогда не знал ни в чем отказа, и кажется, действительно думал, что мир создан для него лично. Спортсмен, это видно.
   Лыжник, может быть. Или легкий атлет. Плечи и осанка.
   - Ты сильный? - спросил он у Каленова. Тот вздернул брови в шутливом изумлении. Наконец, Синюгин понял, что его больше всего раздражало в фельдъегере. Вот эта манера все вышучивать, юморить без повода, преувеличивать и наигрывать. Такая современная очень штука, думал Синюгин, словно он был намного старше лейтенанта. Впрочем, и был. Тридцать один и двадцать три-двадцать четыре -- есть разница.
   - Коль ваша милость решила проверить, остры ли шпаги... - начал Каленов. Синюгин его перебил, протянул руку, как на рукопожатие.
   - Сможешь? - спросил он лейтенанта. - Не бойся.
   - А с чего мне бояться? - тот в свою очередь протянул ладонь. Выглядело это вполне серьезно. Жилистая, на вид совершенно простая ладонь Синюгина и крепкая, тренированная на гантелях и акробатике, рука Каленова. Их ладони сомкнулись.
   - На счет три, - сказал Синюгин. - Готов?
   Лейтенант кивнул. В глазах его зажегся огонек интереса и азарта. Ага, подумал Синюгин.
   - Раз, два, - считал капитан негромко. Старая армейская игра -- кто сильнее сожмет лапу товарищу. Иногда после рукопожатий, некоторые ходили с распухшими кистями. А кому и пальцы ломали. Но популярная штука, хотя уже давно и несмешная.
   Синюгин посмотрел в глаза Каленова и сказал: три.
   Начали.
   Лейтенант сразу же перешел в наступление. Рука его, как железная клешня, сомкнулась вокруг ладони Синюгина, и выжимала вес, похоже, на какой-то мастерский разряд. Давление было такое, словно засунул руку под паровой пресс. Пшииих. Бам. И готова плоскость.
  
   Глядя в глаза Каленова, капитан Синюгин вдруг вспомнил, как кружились облака над местом взрыва, словно их разметало по идеально ровной окружности. Тоцкий полигон, пятьдесят четвертый. И как вороны сидели и каркали, когда он шел от деревни по выжженной траве.
   Синюгин слышал, как гудят лампы над головой, как вибрирует корпус самолета, как монотонно ревут двигатели Ту-104, словно отпущенные быки в стыде за рекой. И потом чуть довернул ладонь в ладони Каленова и нажал. У лейтенанта на висках выступил пот, шея взмокла - Синюгин почувствовал острый запах его пота. Сейчас это была уже не игра, а схватка.
   Каленов давил, Синюгин давил. Он был спокоен и продолжал смотреть в глаза сопернику.
   А потом начал разламывать ему ладонь.
   Тонкое незаметное движение кистью -- Каленов давил силой, а Синюгин теперь использовал его силу против него же. Фокус-покус. Он переложил силу на точку и сустав большого пальца лейтенанта. Каленов давил на плоскость ладони, а Синюгин в ответ давил на его большой палец. И палец начал сдавать.
   Перед глазами у Синюгина поплыли черные круги. Каленов был молод и силен, наверняка разрядник по трем-четырем дисциплинам. Так что даже невыносимая боль (а ему сейчас было очень больно) не заставила его сдаться. Лейтенант держался из последних сил. Глаза его налились кровью, лицо перекошено. Синюгин продолжал давить, перенаправляя напряжение так, чтобы давать на сустав противника, но не сломать его.
   Каленов теперь покраснел от натуги. Давай, мальчик, думал Синюгин, покажи, на что ты способен. Я бы на твоем месте не сдался, даже если бы мне вырвали сустав целиком. А боль сейчас невыносимая. Давай. Давай.
   Каленов держался. Губы его дрожали от напряжения, пот струился по лбу, тек в глаза, но он продолжал бороться и терпеть. И вот, когда казалось, он сдастся, Синюгин вдруг отпустил хватку. Бам. Еще мгновение рука Каленова продолжала сжимать, но силы в ней уже не было никакой -- потом перестала давить на воздух.
   - Ничья, - сказал Синюгин. - Я устал.
   Мгновение Каленов смотрел в глаза капитана, потом кивнул.
   - Годиться, - сказал он хрипло. Голос сел от напряжения. А мальчика сейчас хоть выжимай, подумал Синюгин. Плечо тупо ныло, во рту появился привкус крови. Круги перед глазами стали лилово-черными, как занавес.
   Синюгин кивнул.
   - Правда? - он спокойно смотрел на фельдъегеря.
   - Годиться, товарищ капитан, - сказал Каленов строгим голосом, как раньше. Без всякой развязности. - Так точно, ничья.
   - Хорошо, - сказал Синюгин. Откинулся в кресле. Похоже, он все-таки перенапрягся: в брюхе что-то дрожало мерзко, и во рту таял медный привкус крови. Теперь только не показывай виду. Еще не хватало здесь в обморок грохнуться. Стоять, сукин кот. Стоять.
  
   "Пожалуйста, приведите спинки кресел в вертикальное положение и застегните ремни. Через пятнадцать минут наш самолет совершит посадку в Центральном аэровокзале города Москвы Внуково. Температура воздуха в Москве двадцать один градус".
   Приземлились по расписанию. Выходя из самолета, Синюгин ждал, что увидит Наташу и перекинется парой слов, но (черт) не получилось. На выходе ее не было. И у Синюгина как-то сразу испортилось настроение. Спускаясь по шаткому трапу с какой-то ненормальной высоты (Ту-104 очень высокий), Синюгин думал, почему ее нет. Значит, это ее выбор.
   "До свидания", - сказала какая-то другая стюардесса. Синюгин тогда кивнул, а сейчас стоял на бетоне аэродрома рядом с трапом. Курить хотелось неимоверно, сто лет так не хотелось. Как курильщик со стажем, но завязавший, он никогда до конца не мог избавиться от тяги к этому занятию. Сейчас ему хотелось даже не выкурить папиросу, а покатать ее в пальцах, размять. Продуть как следует, чтобы не осталось "бревен" и засунуть в рот. Перед трапом стоял автобус с открытыми дверями, пассажиры торопливо забирались в него, а Синюгин все ждал.
   Он видел, как лейтенант машет ему рукой из автобуса. Давай, пора.
   Синюгин в последний раз посмотрел наверх, но Наташа не появлялась. Стюардесса с мышиными волосами деловито спускалась по трапу, ступени вибрировали под ее шагами.
   - Гражданин, вы задерживаете автобус, - строго сказала мышастая. Наверное, ей было обидно, что ждали не ее. - Пройдите, пожалуйста.
   Синюгин посмотрел наверх. Видимо, все, ждать больше нечего. Он бросил окурок на бетон, потом вспомнил, что давно уже не курит, и в руке у него ничего нет. Мышастая наклонилась, открыв рот, чтобы отругать... застыла от удивления. Он прошел мимо, кирзовые сапоги глухо бухали по бетонке. Раз, два, левой.
   Уже в автобусе он повернулся, давка. Взялся за отполированный сотнями ладоней поручень и посмотрел на самолет. Мышастая стюардесса смотрела ему вслед с ненавистью. Пока автобус заводился, трещал, кряхтел и фыркал, к самолету подъехала серая "победа", теперь по трапу спускались пилоты с маленькими чемоданчиками. Синюгин моргнул, хотел отвернуться, но передумал. Вслед за ними спускались стюардессы, пилоты галантно подавали им руку. Автобус дернулся и поехал. То, что женщина не твоя, не делает ее менее красивой. Синюгин смотрел, как Наташа (он скорее угадал по силуэту, чем увидел) спускается в темно-синей форме, стройная, ноги в чулках. Скорее даже наоборот, Синюга.
   Скорее наоборот.
  
   Разогнавшись, машина на полной скорости влетела в поворот. Взвизгнули шины, заскрипели рессоры, безжалостно раскачиваясь на брустчатке. Синюгин покачал головой. Его это лихачество начинало утомлять. Ладно бы, опаздывали... Впрочем, может и опаздывали. Раз не знаю, решил он, помолчу пока.
   Да и вообще, не мое дело.
   В Москве он уже бывал -- перед Венгрией, например, целых два дня был в Москве, гулял по Красной площади. В мавзолей так и не попал тогда, очередь была такая, что он тогда только присвистнул и пошел гулять дальше. У мавзолея стояли солдатики со стеклянными глазами, с карабинами скс к начищенному сапогу.
   Зим ждал их с лейтенантом у выхода из вокзала. Черный, блестящий. Водитель в гражданском, но с военной выправкой. "Дядя Слава", лейтенант пожал ему руку. "Как ваши поживают?". "Все хорошо, спасибо, Миша". "Вот гостинцы держите для Людочки", и отдал сахар в разноцветной аэрофлотовской упаковке. Пока они перекидывались обрывистыми фрзами, которые постороннему ничего не скажут, Синюгин стоял и щурился на солнце. Потом крепко пожал водителю руку (Святослав, Синюгин). Машина тронулась.
   Теперь они летели по улице, смутно знакомой Синюгину. На зрительную память он никогда не жаловался. Улица Горького, Кирова? Где-то рядом. Разина, точно. Синюгин вспомнил, что гулял тут с какой-то девушкой, которой помог донести вещи в переходе метро и как-то незаметно познакомился.
  
   Как же ее звали? Синюгин смотрел в окно на мелькающий за окном город в зелени и красных флагах (мир, труд, май), и думал, что название улицы он вспомнил, а имя девушки до сих пор не может вспомнить. Они тогда гуляли по этим улицам, держась за руки, смотрели на фонтаны, даже хотели пойти в Большой театр на какой-то балет, но билетов не было, поэтому он пошли искать другой какой-нибудь театр. Во Мхат был дохлый номер, так что они нашли какой-то маленький совсем театрик (им посоветовала интеллигентная женщина в очках, похожая на учительницу пения), кажется, даже детский, и там билеты были, хотя и на дальние места. Но спектакль был вполне даже взрослый. Синюгин до сих пор помнил, что актеры играли как-то очень ненатурально, хотя и старательно; временами за них становилось стыдно. Пьеса была про молодую семью, что начинает строить новую жизнь на новом месте, на строительстве какой-то грэс или моста через грэс... и как у них все заворачивается неправильно. Пьеса была скучная и плохая, он это сейчас понимал, но девичье колено рядом придавало даже этой скучной и насквозь взятой из головы пьесе особый вкус и краски. Синюгин закрыл глаза.
   Они сидели и смотрели ту пьесу, а потом в антракте Синюгин с боем прорвался к буфету и принес бутерброд с твердой немецкой колбасой на батоне и газировку со сладким, грушевым вкусом. Они ели его на двоих, глядя друг на друга, она подбирала крошки с его губ пальцами.
   А потом были поцелуи после театра. И у поцелуев был вкус немецкой колбасы и грушевой газировки. И пыльного маленького театрального фойе. И московских улиц. И молодости, бьющей как нефтяной фонтан. И мягких податливых девичьих губ.
   Даже этой дурацкой пьесы, в которой молодых людей играли немолодые актеры, ему сейчас было немного жаль.
  
   Машина развернулась и проехала мимо Политехнического музея, свернула в переулок и выехала на камни, в узкую улицу, запруженную народом. Теперь они сбавили скорость. Поневоле, кажется. Синюгин наклонил голову и заглянул вперед через лобовое стекло. Впереди, в проеме между старых домов, виднелась... нет, точно. Кремлевская стена. Он видел даже половину одной из башен. Забыл, как называется. Машина проехала мимо постового миллиционера в белой летней форме, который поднял руку к виску и проводил их взглядом. "Зим" производит впечатление, конечно. Правительственная машина. Синюгин слышал, что его скопировали с американского "паккарда", такие машины нравились Сталину.
   Жуков, кажется, тоже на такой ездит. Синюгин ни разу не ездил с Жуковым, но машину его видел. Служебная машина.
   - Долго еще? - спросил Синюгин. Он один занимал огромное заднее сиденье Зим-а, лейтенант сел впереди, с водителем. Похоже, знает его с детства, болтает, как родной. "А как тетя Маша?" "Федунцев уже в армии?" "В Кантемировской служит". И прочие домашние приятности. Каленов повернулся, посомтрел на него весело.
   - Устали, товарищ капитан? Скоро будем на месте.
   Когда казалось, что "зим" выедет на саму Красную площадь (Синюгин аж сжался в предчувствии такого святотатства), машина резко и мощно, как большой черный кит, ушла в левый поворот, покатилась вниз, вдоль площади. Храм Василия Блаженного был закрыт простынями телесного цвета -- реставрировали его, что ли? На лобном месте и на самой площади, несмотря на ранний довольно час, уже был гуляющий народ.
  
   Синюгин увидел белую будку с надписью "ЭСКИМО", за будкой стояла толстая тетечка в белом фартуке. Лицо у нее было добродушное, она посмотрела вслед машине. Какой-то гражданин в синем плаще и фетровой шляпе (и не жарко ему?) покупал мороженое. Синюгину опять захотелось есть. Может, эскимо было бы в самый раз. В Москве было самое вкусное эскимо. Такого даже в Венгрии он не пробовал.
   Они проехали Васильевский спуск и затем по мосту через Москву-реку. Солнце бликовало от воды, зеленовато-серой в это время. Синюгин откинулся на сиденье и уже просто бездумно смотрел, впитывал, не заботясь четкими определениями, что видит. Здания, мосты, плакаты ("Слава кубинскому народу!" "Руки прочь от народных богатств Эфиопии!"), снова здания, мосты, люди. Плакаты. Он, кажется, слегка задремал.
   Проснулся с чувством, что то сожаление о прошедшем, о прошлом его посещении Москвы, почти стерлось. Галина ее звали, вспомнил он. Ту девушку. Как у нее дела, думал он, вылезая из машины. Они остановились во дворе какого-то очень высокого здания. Даже задрав голову, он видел только квадрат неба над головой, словно находился о огромном квадратном колодце. Парадные двери подъездов были высокие, как в министерстве каком-нибудь.
   Лейтенант прощался с водителем, пожал ему руку.
   Синюгин кивнул на прощание. Бывай, служивый.
  
   В этом дворе все было аккуратно покрашено. Детская площадка в том числе. Чем-то это напоминало военную часть, хотя (Синюгин заметил двух молодых мамаш, гуляющих с колясками) явно ей не было. Жилой дом? Синюгин вспомнил охрану на въезде в ограду. Крутовато, однако. Впрочем, ежу ясно, лейтенант не из простых служак.
   Каленов, подхватив чемодан, махнул рукой -- пошли. Синюгин зашагал за ним вслед.
   Тяжелая высокая дверь из темного лакированного дерева. Лейтенант открыл ее и придержал для Синюгина.
   Где мы? - вертелся на языке вопрос, но Синюгин молчал. Чего дергаться раньше времени? "Не думай. До тебя все доведут" -- вспомнил он основную мудрость, что вдабливают в призывников в учебке. Армия -- искусство подчиняться.
   Подъезд был широкий, в широкой нише у лестницы стояло штук десять колясок и много детских велосипедов. Коляски были красивые, таких Синюгин и не видел никогда. Розовые, красные, зеленые, в какую-то бело-синюю клетку, в модную нынче у девушек темную полоску. Велосипеды тоже были в основном не отечественные (хотя были и Камы и пара Ветерков), кое-где и с передачами, как у настоящих спортивных. Синюгин покачал головой. Хороший подъезд. Только что я здесь делаю? Не домой же к себе меня главком звал?
   На блины, блин, к теще.
   Он быстрым шагом догнал лейтенанта, они прошли через огромный холл к лифтам. Огромные зарешеченные шахты лифтов. Синюги запрокинул голову, посмотрел вверх ,присвистнул. Потолок уходил через знает в какую высь. Голова закружится, да.
   Хоть с парашютом прыгай.
   Лейтенант нажал кнопку вызова. Загорелся огонек. Внизу, под ними, что-то ровно сдвинулось и загудело, наматывая трос на смазанный маслом огромный маховик. Синюгин видел сковзь решетку черные от солидола тросы. Лифт шел откуда-то сверху, гудел и набирал скорость.
   Наконец, он прибыл. С мощным рокотом и скрипом металла причалил. Лейтенант поставил чемоданчик на голый, вытертый пол, и открыл решетку лифта. Они вошли. Для Синюгина это было внове, он даже почувствовал в животе дрожь предвкушения. Он не боялся высоты, но сейчас все напоминало о прыжке с парашютом, такая вот штука.
   Лейтенант поставил чемоданчик внутрь лифта, вошел, закрыл за собой решетку, потом дверь. Нажал на кнопку -- круглую, металлическую, с надписью "20". Внутри нее зажегся огонек. Лифт мягко стронулся, начал подниматься, мощно, уверенно набирая скорость. Синюгин по привычке сделал зевок, чтобы избавиться от ваты в ушах. Лифт летел вверх.
   Перед самым финалом, когда казалось, они выбьют крышу здания, лифт вдруг начал тормозить. Стрелка на полукргулом циферблате над дверью остановилась на отметке 19... 20. Лифт мягко толкнулся и встал. Приехали.
   Они вышли из лифта. Пока лейтенант закрывал за ними дверь лифта, Синюгин огляделся. Чувствовал он себя странно -- без вещей, почти без документов (все, что требовалось, предъявлял за него лейтенант), без будущего, с одним только прошлым, на которое даже опереться нельзя. Синюгин перевел взгляд на свои говностопы. Даже без приличных сапог.
   Площадка была выкрашена светло-зеленой, почти салатовой краской -- но на совесть, без халтуры. Косяки дивно ровные (в родной казарме никого особо не удивляло, то у дверного проема один угол на сантиметра три выше другого. Дом солдатики небось не строили, подумал Синюгин). Лейтенант повернулся, взял чемоданчик, подошел к двери (у каждой двери здесь лежал отдельный коврик) и позвонил. Синюгин услышал треск звонка -- громкий, но вполне мелодичный.
   Потом раздался скрип передвигаемой мебели (стула?), голоса -- один звонкий, другой тише. Затем быстрые шаги. Ближе, ближе.
Интересно, кто откроет, подумал Синюгин. Если девушка -- счастье, если парень -- то ничего. На беду он обычно не загадывал. Как-то сама приходила.
   Звяк. Дверь распахнулась.
   На пороге стояла девушка лет четырнадцати-пятнадцати, вряд ли больше. Пигалица с большим ртом. Вырастет, будет красивая, наверное, подумал Синюгин. А, может, нет. Через мгновение пигалица уже висела у Каленова на шее.
   - Мама, Борька приехал!
   - Да подожди ты, сумасшедшая, - отбивался лейтенант, смеясь. Он стеснялся Синюгина и все равно не мог не смеяться. Сестра, понял Синюгин.
   - Здравствуйте, - сказал он негромко.

* * *

   Синюгин вдруг вспомнил ноябрь тысяча девятьсот пятьдесят третьего, когда его, еще старшего лейтенанта, отправили в Казахстан для выполнения некого задания, а проще говоря, в служебную командировку. Сам Синюгин скорее бы поехал к морю (лучше моря нет ничего. Крым, море, солнце, скалы, терпкий запах белеющих в темноте жасминов), чем в ту безлюдную степь, где "куется ядерный щит страны", но его, Синюгина, никто, в общем-то, не спрашивал.
   Он вспомнил, как спустился из вагона по металлической лесенке, выкрашенной черной краской, ступени в пупырышках. Встал на сухую, пыльную казахскую землю и огляделся. Позади были сутки маеты от безделья, карты и компания, вперед расстилалась сухая, в желтых побегах травы, степь.
   Где-то здесь ему предстояло прожить несколько дней. Синюгин попытался угадать, в какую сторону ему надо будет идти -- обычно он угадывал, чутье. Но тут ничего определенного не почувствовал.
   - Тарищ капитан, позвольте, - сказал подошедший срочник в выжженой солнцем, застиранной гимнастерке и кепи, натянутой на самые уши.
   - Что? - спросил Синюгин, еще не в силах оторвать взгляд от этой бескрайней пустынной земли, похожей на море. Синь, глубокая, как запекшаяся потрескавшаяся эмаль на восточном медном кувшине, висела над степью. Гулкая и пустая, как колокол, как металлический этот кувшин.
   - Ваш чемодан, - сказал срочник. Синюгин перевел взгляд. У солдата было скуластое, плоское, как степь, непроницаемо туповатое лицо с узкими вырезами глаз. Синюгин оглядел его нос, широкий и плоский, словно его вдавили в лицо и расплющими нажимом ладони, и кивнул.
   - Посьлите, - сказал срочник. И, не дожидаясь ответа, взял чемодан и потопал вперед разболтанной, бескостной походкой солдата срочной службы.

* * *

   - Здравствуйте, - сказала пигалица и протянула руку. А, может, и больше, подумал Синюгин, аккуратно пожимая эту хрупкое тонкую ладонь. Кости как у птички. Лет пятнадцать? Шестнадцать? Пойми тут.
   - Здравствуйте, - сказал Синюгин еще раз.
   - Ох, - спохватился наконец Каленов. - Мари, это капитан Синюгин... ээ... - он замялся, видимо, забыв имя.
   - Арвиль Семенович, - помог ему Синюгин. От звука своего имени у него привычно свело остатки зубов. - Армия Владимира Ильича Ленина. Лучше просто Синюгин.
   - Синюгин, - повторила пигалица, глядя ему в глаза. - Дядя о вас много рассказывал.
   - Дядя?
   - Генерал-майор Варрава, - сказал Каленов насмешливо-развязно, - вам все-таки не дядя, милая Мари, а боевой товарищ вашего отца. Товарищ капитан, - повернулся он к Синюгину. - Она у нас фантазерка. Ассоль и алые паруса, бегущая по волнам и дальние страны. Мы зовем ее Мари, хотя на самом деле зовут эту юную романтичную особу Маринелла, что по-испански означает Посвященная морю. - получив подзатыльник, лейтенант втянул голову в плечи. - Вот! За правду страдаю, товарищ капитан, видите!
   Синюгин промолчал. Не всем везет с именами, это верно.
   Дядя, значит. С Варравой он встречался в Тоцке, и генерал ему тогда очень помог. Хотя и резкий мужик, но справедливый.
   - Вы долго в дверях будете стоять? - спросили из квартиры. - А?
   ...Синюгин прошел в комнату, положил фуражку на трюмо. Темное лакированное дерево с завитками. Старинная вещь, наверное. Сходил в туалет, светящийся изнутри как фарфоровая китайская ваза. Потом долго мыл руки и лицо в ванной. В зеркале отражался помятый тридцатидвухлетний провинциальный капитан. Пехтура, махра. Никаких перспектив. А она... В глазах у пигалицы была гулкая потрескавшаяся эмаль казахского неба. Вот ведь черт. Синюгин повел плечами. Даже не думай, Синюга. Даже не думай.
   Генерал Варрава встретил его в коридоре. Посмотрел сверху вниз. Метра два в нем, таком красавце.
   - Товарищ генерал, - вытянулся Синюгин. Руки гудели от чистоты.
   - Так, Синюга, - сказал Варрава, словно они не виделись всего лишь час, а не пять с лишним лет. - Десять минут тебе привести себя в порядок, потом обед. Маша! - крикнул он в кухню. - Обед?
   - Так точно обед, Ванечка! - донесся бодрый женский голос.
   - Слышал? - сказал Варрава. - Это такой маршал, что мы все ей в подметки не годимся. Выполнять. После поговорим.
   - Обед через полчаса! - крикнули из кухни тем же голосом. - Займи гостя, Ванечка!
   - Есть, - сказал Варрава и пошел впереди.
   ...Ледяная водка только тягуче лилась, наполняя изящные хрустальные рюмочки. Настоящая "Столичная", не какая-нибудь "Московская".
   - Пей, - сказал Алексеев, поставив запотевшую бутылку. - Ну, за встречу.
   Чокнулись. Синюгин посмотрел на двух генералов, и вымахнул водку одним глотком. Прикрыл глаза на мгновение. Ледяная, вкусная, как мороженая морошка, она прошла до желудка и там взорвалась. Хорошо.
   - Ух, - сказал Синюгин.
   - Закусывай, - велел Варрава. Какое тут закусывай!
   - Георгий Константиныч сказал, ты мне пригодишься. - Алексеев посмотрел на Синюгина в упор. Глаза у него были голубые и жесткие, как натянутые стропы. - И ты мне пригодишься - хочешь ты этого или не хочешь. Так, капитан. Ты что-нибудь слышал про "группу тридцать"? Только не ври, предупреждаю. Как на духу.
   - Конечно, - сказал Синюгин. - Так что? Все-таки началось?
   Генералы переглянулись. Генерал Алексеев посмотрел на него, затем крякнул.
   - Так, значит. Слушай, капитан. Еще вопрос. Ты в Латинской Америке когда-нибудь бывал?
   Вот это номер, подумал Синюгин. Неужели на Кубу пошлют?!
   - С радостью побываю, товарищ генерал.
   - Там такая радость, что не расхлебать, - проворчал Варрава, разливая водку. - Чили-переперчили. Ладно, орел. - он протянул ему рюмку. - Еще по одной и пойдем обедать... Докатились, генералы уже водку наливают какому-то капитану...
  
  

Глава 7

Кулаки ярости

  
   Муха летит над бассейном с синей водой, такой яркой, что она кажется налитой в каменную ванну краской. Это маленькая муха -- она могла бы быть больше, если бы подросла на подгнивших фруктах -- оранжевых апельсинах, алых гранатах, разорванных пополам загорелой мужской рукой, поросшей черным волосом; на ярко-желтых крошечных бананах, пахнущих так сладко, что муха на лету замирает и зависает, как в невесомости, чтобы увидеть плавный изгиб тонкой кожуры, трещинку, сквозь которую видна ярко-желтая мякоть... Солнце светит с такой силой, что крошечные бриллианты мерцают в глазах и на кончиках крыльев мухи. Мужские ноги, лежащие на шезлонге -- муха видит просвет, нежный, незагорелый, между большим пальцем и следующим. Ж-ж-ж, говорит муха и опускается, ныряет вслед за одуряющим ароматом банана и целится на блюдо. Заход на посадку -- выпускаем закрылки, экипажу по местам, бортпроводницам занять места, пристегнуть ремни и молить бога...
   Заход на посадку. В следующее мгновение шасси касаются желтой земли, тряска, трах, бах, уууу, вцепиться в подлокотники и держаться. Ускорение! Скорость падает, самолет выруливает на полосу и катится, гася скорость.
   Аплодисменты.
   "Дамы и господа, наш самолет совершил посадку в аэропорту города Банано-сити, просим оставаться на своих местах до полной остановки самолета. Спасибо, что воспользовались услугами нашей авиакомпании".
   Тррр.
   Самолет выруливает на свое место, замедляет ход. Останавливается.
   "Светит солнце, температура за бортом тридцать два градуса, приятного отдыха, леди и джентльмены..."
   В следующее мгновение загорелая рука, поросшая курчавым волосом, смахивает самолет к чертовой шотландской матери.
   Все.
   Прилетели.
  

* * *

   Площадь де Треви, Рим, Италия. Днем раньше.
   Старик-итальянец, продающий газеты, уже был здесь. И снова начал разговор с вопроса.
   - Л'инглезе? - произнес старик дребезжащим голосом.
   - Но, - Коннери протянул ему купюру в две тысячи лир. Взял газету, посмотрел на часы. Две минуты третьего. Дэвид опаздывал.
   - Грацие, - сказал старик. - Сей л'американо?
   - Нет, нет, - улыбнулся Коннери.
   - Это хорошо, что вы не американец, синьор. Я так не люблю американцев, вы бы знали.
   - Но почему?
   - Потому что они далеко. Говорят, если русские начнут войну, американцев им будет трудно достать. А мы тут у них, под боком. Уффа! Может сейчас, когда мы с вами беседуем, русские самолеты несут сюда атомную бомбу. Говорят, у них их тысячи.
   - Почему вы тогда ненавидите американцев, а не русских?
   - Русских я тоже не люблю, - сказал старик. - Но поймите меня правильно, синьор. У американцев бомб еще больше. Но они далеко. И все же они ссорятся с русскими. Что вы подумаете о соседе, который стоит за вашей спиной и дразнит огромную злую собаку?
   - Понимаю, - сказал Коннери.
   - Вот именно, синьор. Все-таки я очень боюсь войны. Я был в парашютных частях, воевал на Крите с греками. Я знаю, о чем говорю. Если соседу так не нравится собака, пускай придет и подерется с ней сам. Но нет. Он будет кидать палки через мою бедную голову. Как думаете, синьор, долго мне придется ждать, прежде чем какая-нибудь палка попадет в меня? Или прежде чем собака вцепится мне в горло?
   - У вас есть выбор, - раздался суховатый, язвительный голос Дэвида. Наконец-то! Коннери кивком поприветствовал ирландца и взглянул на часы. Пять минут третьего. Странно - его желчный приятель впервые за долгое время позволил себе опоздать на встречу. Что случилось?
   - Какой еще выбор? - старик заглянул в стальные глаза ирландца и осекся.
   - Самому убить собаку, - сказал Дэвид жестко. - Или... того, кто ее дразнит.
  

* * *

   Двери в Овальный кабинет показались Шерману Адамсу вратами чистилища. В папке у него были плохие новости, а господин президент не тот человеком, который поступает хорошо с плохими гонцами.
   Шерман посмотрел налево. У двери замер, как истукан в музее восковых фигур, рослый морской пехотинец. Лицо его показалось Шерману знакомым -- впрочем, я так часто бываю в Белом доме, что скоро я перееду сюда на жительство. Работы невпроворот, что только успевай поворачиваться.
   А тут еще Северный полюс. Арктика.
   Фак.
   Он сделал два шага и дверь за его спиной неслышно захлопнулась. В затылок мягко толкнулась воздушная волна. Пум.
   Шерман оказался в клетке со львами... вернее, один на один с президентом.
   - Господин президент, - начал он.
   - Подойдите, Шерман, - прозвучал голос. Шерман вскинул голову, чтобы найти взглядом говорившего. Большой Айк был все еще по-военному поджарый, стройный; выдвинутый вперед подбородок говорил об упрямстве президента, а седина вокруг залысин и складки от крыльев носа - о том, что президентский срок дался ему нелегко. Чего стоит Корейская война, Берлин, чертов сенатор Маккарти и термоядерные Советы. А тут еще инцидент с "Наутилусом"...
   - Что у вас?
   Шерман качнулся на носках, шагнул вперед, деловито и резко выхватил один листок из папки и сказал:
   - Доброе утро, господин Президент.
   Айк поморщился.
   - Докладывайте.
   Шерман не слишком любил такое обращение, но что поделаешь. Не ты президент, а он.
   - Снова о Северном полюсе, - сказал он, словно извиняясь.
   - Опять?
   - Да, сэр. Сожалею, но никуда нам от этой проблемы не деться. "Наутилус" на связь не выходил, по сведениям разведки, подводная лодка красных тоже молчит...
   - Поиски?
   - Ведутся, сэр. Пока никаких результатов.
   Айк помолчал.
   - Так что же там случилось, черт побери?! Хоть что-нибудь известно?
   - Мы работаем над этим, сэр.
   Президент внезапно вспомнил, щелкнул пальцами.
   - Да, кстати...
   - Сэр?
   - А этот... как его? Британский шпион. Прибыл?
   - Ожидаем с минуты на минуту, сэр.
  

* * *

   Больше солнца в проклятом Майями.
   Лайнер "Пан Ам" приземляется, гул винтов кажется привычным, без него было бы совсем не то. Коннери потянулся, хрустнул позвонками, разминая затекшую шею. Двадцать часов лета -- можно выспаться на всю следующую неделю, с запасом. Стюардесса выглянула из-за шторки, спряталась снова -- рыжий локон, зеленые глаза, зовут Сиена. Рыжие не совсем вписывались в мировоззрение Шона, но почему нет? Только от перелета я чертовски устал, подумал Коннери. Потянулся, с трудом встал. Затекло все, что можно. Задница словно отдельно отлита -- и из дешевой серой пластмассы. Ботинки от Ллойда бессовестно жали. Коннери про себя выругался.
   Еще бы. От долгого перелета ноги отекли. Он посмотрел на часы. Десять двадцать три по местному, североамериканскому времени. Майями. Из прямоугольного окна лился солнечный свет -- Коннери видел блестящее крыло с рядами моторов, кусок бетонного покрытия полосы с желтой разлиновкой. Сосед Коннери, штатского вида джентльмен, по виду -- банковский клерк, непонятно как оказавшийся в салоне первого класса, зевнул и замахал рукой: мол, извините, все свои. Глаза у него были точно головки булавок, вставленных в надутое лицо.
   Коннери поправил часы -- швейцарские, синтекс, ручная сборка -- на загорелой руке, время: девять сорок три по Майями. Сдвижка с Лондоном на пятнадцать часов. Черная стрелка на белом фоне дернулась. Девять сорок четыре. Встречающий от американцев будет его ждать в аэропорту. Разведка флота -- интересно, почему не ЦРУ? Только из уважения к его лычкам капитана третьего ранга?
   Коннери хмыкнул. Коннери выпрямился. Клерк из салона первого класса торопливо допивал шампанское. Пока Коннери доставал портфель (коричневая кожа), клерк допил шампанское, раскраснелся и начал суетится. Коннери достал из сетки шляпу, надел, поправил край -- за это время клерк несколько раз успел достать свой багаж и даже оказаться в бежевом плаще. Майями?
   - Мне говорили, здесь жарко, - клерк посмотрел на Коннери.
   - Вполне возможно, что они правы, - иронично ответил тот.
   - Кто?
   - Те, кто вам это говорил, - Коннери поправил узел галстука, отвороты темно-серого пиджака, чтобы галстук смотрелся лучше. Он сдержанно кивнул клерку, направился к выходу. Ковер упруго стелился под ноги.
   Стюардесса улыбнулась -- ослепительно, словно рекламировала зубную пасту.
   - Сэр, надеюсь, вам понравился полет.
   - Конечно, - Коннери улыбнулся в ответ.
  

* * *

   Штаб-сержант положил трубку на рычаг и повернулся к генералу Фланнерсу, командующим 1 дивизией морской пехоты, базирующейся на побережье Тихого океана.
   Генерал внимательно посмотрел -- штаб-сержант выглядел потрясенным.
   - Что там, сержант?
   - Президент приказал объявить "оранжевую" тревогу, сэр, - он выговорил слово "оранжевая" с некоторым трудом. Генерал почувствовал апельсиновый привкус во рту, горчащий, словно жевать апельсиновые корки. "Оранжевая" тревога - это DEFCON 2. Угроза военных действий против США и их союзников. Выше только "красная" - что автоматически будет означать атомную войну.
   - Русские? - зачем-то спросил он.
   А кто еще? - подумал Фланнерс. "Другие варианты -- да нет их, других вариантов. Разве что китайцы..."
   Сердце забилось. Вот и началась еще одна война. Мало нам Второй Мировой и Кореи. Мало.
   - Да, сэр. Тихоокеанский флот Советов приведен в повышенную боевую готовность, корабли выходят в море. Из базы во Владивостоке вышли в море двенадцать подводных лодок красных из четырнадцати имеющихся. Нам приказано -- мобилизация. Только, сэр... - он замялся.
   - Да, сержант?
   - Что такое -- тайная мобилизация, сэр? Как она может быть тайной?
   Генерал поднял брови и оглядел штаб-сержанта. Уже не мальчик, должен понимать, как это делается.
   - Очень просто. Раньше мы отпускали всех, кто хоть чуть-чуть не подходит для службы в армии.
   - А теперь, сэр?
   Фланнерс вспомнил, как это было. Атомный взрыв. Облако над Невадой -- и пригнувшие головы морские пехотинцы, голая беззащитная полоска шеи между воротником куртки и краем каски. Цель учений: действия в условиях современной войны с применением атомного оружия. У Советов тоже есть ядерные бомбы. И снаряды. Говорят, у них теперь есть даже ракеты -- хотя в это слабо верится. Они что, поставили атомные заряды на свои "катюши"? Ха-ха. Три раза.
   - А теперь, сержант, - сказал генерал со спокойствием, удивившим его самого. - Мы будем брать всех, кто хоть чуть-чуть подходит.
   - Всех?
   - Всех, сержант. Нам понадобятся люди.
  

* * *

  
   - Имя?
   Он назвался.
   - Возраст?
   - Девятнадцать лет.
   Вербовщик -- капитан морской пехоты -- поднимает глаза.
   Он -- в черном костюме, который, похоже, на размер меньше, чем нужно. Рост - примерно 5 футов 6 дюймов. Улыбается.
   - Кореец?
   - Нет, сэр, - в голосе легкая обида. - Я гражданин США.
   - Это мы проверим, - говорит капитан, словно действительно собирается проверять. На красивом азиатском лице появляется сомнение. Поверил.
   - Откуда ты, сынок?
   - Из Чикаго.
   - Серьезно? - капитан поднимает бровь.
   - Сэр, могу я объяснить...
   - Подожди минутку.
   Капитан открывает дело новобранца. Кондиционер начинает подвывать, ледяная струя проходится по взмокшей спине капитана морской пехоты -- словно волна на пляже Мидуэй. "Неопущение левого яичка", читает капитан.
   - Брюс?
   - Да, сэр.
   - Ты хочешь послужить Америке?
   Только попробуй ответить "нет" -- ты, сукин узкоглазый сын.
   - Да, сэр, - после легкой заминки. - Конечно, сэр. Но дело в том...
   - Отлично, - говорит капитан. - Ты принят. Добро пожаловать в Корпус морской пехоты США. Распишись здесь...
   - Но, сэр. У меня медицинские показания...
   Капитан проверяет. Действительно.
   - "Неопущение левого яичка". Ничего, сынок, - капитан улыбается цинично и устало. Ему почти жаль этого молодого китаезу. Главное, держать свои яйца при себе. - Знаешь, что самое главное, сынок, во время ядерной тревоги?
   - Сэр, но я...
   - Держать свои яйца защищенными. Иначе детей не будет. А с этим, я смотрю, у тебя проблем нет. Так что не трать мое время, сынок. Поздравляю! Теперь ты в армии. Следующий!
  

* * *

  
   Кэмп Пендлтон, Калифорния. База 1-й дивизии морской пехоты. 12 июня 1959 года
  
   - Алан, ты слышал, придурок?
   Новобранец, здоровый, как морозильный шкаф, что он перетаскивал до армии на собственном горбу, повернул голову. Зилич зашипел и отвесил ему подзатыльник. - Слышал?!
   - Чего тебе? - Алан из Канады -- у него огромные плечи и маленькая, острая, как у гориллы в зоопарке, голова. Алан - недоумок, но они тут, в учебной роте "Браво", с Зиличем самые здоровые. Зилич хорват, но ему от этого не легче. Он ростом меньше Алана-недоумка, но гораздо умнее и злее -- и злость тут, пожалуй, важнее остального. Без злости нельзя помыкать и травить других новобранцев, тех, что слабее, а без этого у троицы не будет ни денег, ни развлечений. Какая тут на хрен армейская жизнь.
   Квадратный плац базы был залит серым бетоном и разлинован свежей краской. Новобранцы выстроились на нем ровными, хотя и слегка помятыми выгоревше-зелеными колоннами.
   - К поднятию флага! - скомандовал сержант, рука его напряглась так, словно хотела прострелить ему висок. Об отутюженные линии пилотки с легким шипением резался воздух. - Готовься!
   Ряды напряглись. Алан и Зилич стояли один перед другим через два человека -- ростом Зилич все-таки не вышел. Впрочем, без его злости Алан так бы и остался добродушным туповатым увальнем, а не грозой всего взвода, а то и роты.
   С шелестом, развеваясь на ветру, поднимался флаг -- звезды и полосы трепетали на ветру.
   - Равнение на! - головы вздернулись разом, глаза следят за флагом.
   Новенькие, еще только готовящиеся влиться в стройные ряды морской пехоты, стояли отдельно. Всякая шушера, сказал Зиличу капрал Хольц, обретавшийся у штаба; он умел печатать -- поэтому совершенно не собирался умирать. Зато Зилич делился с ним кое-чем. Богатенькие сыночки, студенты колледжей, обеспеченные хлюпики. С них можно взять кое-что. И не забудь поделиться.
   Невидящими стеклянными глазами Зилич пялился на флаг. Богатенькие -- это хорошо. Мягкие, ухоженные белоручки, мальчики с серебряными ложечками в задницах -- это как раз то, что нужно.
   - Разойдись!
   Зилич достал из заднего кармана брюк грязную пластиковую расческу с застрявшими между зубьев рыжими волосками, провел по редкой шевелюре. Еще раз. И еще. Процесс доставлял ему нечто вроде извращенного удовольствия, почти как бить мудаков, а мудаков вокруг столько, что удовольствие назавтра можно будет повторить -- а вот волос больше не становится. Шевелюра Зилича была жидкой, прилизанной -- и оттого еще более омерзительной. Нос острый, черты лица мелкие и скорее отталкивающие -- хотя и сохранили что-то вроде балканской красоты.
   В армии Зиличу нравилось. Пока с ним был Алан, его мускулы и пугающая способность канадца делать больно, в армии можно было жить. Скоро срок подготовки их обоих -- и Зилича и Алана -- должен был подойти к концу, их обоих отправили бы дальше в действующие части -- и, возможно, в разные. В разные! Пожалуй, это единственное, что омрачало пребывание Зилича в Корпусе морской пехоты, не считая дрилл-сержантов и строевой подготовки. И вообще любой подготовки.
   Зилич медленно провел расческой -- ото лба к затылку. Хорошо. Почти как трахаться.
   Он открыл глаза.
   - Эл, - сказал Зилич. - Приготовься. Нужно кое-кого воспитать.
   На сегодня Зилич наметил того студентика из колледжа для узкоглазых. Из прачечной -- ха-ха. Пока студентик держался с достоинством и очень прямо. Лицо невозмутимое. Ничего, Зилич научит его наклоняться. Это морская пехота, сосунок. Теперь ты в армии... нау!
   Что-то в поведении студентика смущало Зилича, но он решил не придавать этому значения.
   Маленький китаец стоял во втором ряду -- Зилич видел его красивое, на их узкоглазый (обезьяний) лад лицо. В мешковатой форме, которая сидела на нем -- хмм, вполне прилично. Зилич не помнил новобранцев, которым форма бы шла. Ему с Аланом она точно не шла, пока они научились подволакивать ноги и лениво смотреть мимо, как опытные солдаты. Учебка! Зилич боялся, что время пройдет и его перекинуть в действующие части -- где мы там сейчас сражаемся? В Корее? Или в Корее уже закончилось? Гаити?
   Филиппины? Ямайка?
   От усилий вспомнить разболелась голова. Зилич поморщился. Все, пора брать быка за рога. А смазливого китайчонка -- за смазливое китайское личико. Он наверняка богатый. Хотя почему тогда не отмазался?
   Хороший вопрос. Вот у китайчонка и спросим.
   - Эл, возьми с собой еще двоих -- этих, которые пришли на прошлой неделе.
   Алан кивнул. В парнях была некая непонятная фигня -- клу-клус-клановцы они, что ли? В общем, белая мразь -- и эта белая мразь поможет им поговорить с желтой.
   Китайчонок держался отдельно, сам по себе. Такой на-а-апряженный, как сказала бы парикмахерша, с которой Зилич спал до того, как его загребли. Но на всякий случай лучше подстраховаться. Вдруг набежит много китайцев? И кто их знает, вдруг они не любят хорватов?
   - Сегодня, - сказала Зилич. Алан медленно кивнул. Гора мышц. В эту бы светловолосую большую голову еще бы столько же ума... а там пусто.
   - Сегодня, - повторил он себе. Что-то зудело на грани, в затылке что ли. Может, не стоит его трогать? И еще Зилич чувствовал, что звук может вернуться.
   Он возвращается.
   Зилич помотал головой. Решено. Сегодня.
  

* * *

   Они окружили китайчонка у сортира -- самое подходящее место, чтобы намылить кому-то физиономию.
   Сегодня парило. Зилич почувствовал, как под армейской рубашкой по спине сбегают капли пота -- неприятное ощущение. Он махнул рукой Алану -- вот он. Китайчонок замешкался перед входом в барак, чтобы в последний раз подышать свежим воздухом, похоже. Зилич оглядел свое войско и остался доволен -- недоумки, но его, Зилича, недоумки.
   Двое новеньких -- Стэн и Робби. Стэн, высокий блондин с грязноватой кожей шелушащейся кожей и бледными ресницами, такими прозрачными, что казались даже розовыми, заступил китайчонку -- словно невзначай, -- дорогу в барак. Робби должен был перекрыть парню пути отступления в сторону офицерской казармы -- им совсем не нужно присутствие старших по званию. А Шон и Зилич довершат окружение.
   Все пошло слегка не по плану.
   То есть, Стэн вполне справился со своей задачей. Китайчонок, надышавшись (сладкий воздух Калифорнии) повернулся и натолкнулся на белого верзилу, тощего и моргающего розовыми ресницами.
   - Простите? - сказал китайчонок почти без акцента.
   - На хуй твое простите! - Стэн.
   Китайчонок улыбнулся. Чуть смущенная улыбка -- очень обаятельная. Он мог бы быть актером, подумал вдруг Зилич. Или рекламировать зубную пасту.
   - Привет, узкоглазый! - сказал Алан добродушно. Огромный канадец заслонил солнце. Люблю плавать, сказал он тогда, когда Зилич его встретил. Тогда почему, черт побери, тебя понесло в морскую пехоту, а не на флот? - спросил Зилич. Э... не знаю, -- в этом весь Алан.
   Сейчас он протянул руку и положил на плечо молодого китайца. Стандартная зеленая униформа новобранцев промялась под его огромной, заросшей рыжеватой шерстью, ладонью. И, кажется, слегка промялось плечо.
   - Вы это мне? - с интересом спросил китайчонок. В его голосе Зилич с удивлением разобрал... нет, не страх. Ярость. Голос китайца звенел -- как натянутая струна. Зилич подумал, что, может быть, стоит оставить китайца в покое, но тут же отогнал эту мысль. С чего бы вдруг? Что может сделать этот узкоглазый против пятерых? Да хотя бы против Алана.
   - Тебе, - сказал Алан.
   Ну же, приказал себе Зилич.
   - Говорят, грязным желтопузым не место в корпусе морской пехоты США. Ты слышал об этом, Эл? - Зилич обратился к канадцу. Тот поднял брови:
   - Правда?
   - Думаю, это ошибка, Эл, - сказал Стэн. Белесые брови его казались совсем белыми на фоне розоватой кожи. - Потому что кто-то должен чистить настоящим морпехам ботинки?
   До настоящих морпехов им было еще как до Луны пешком, но сейчас это значения не имело.
   - Пошел вон, грязный ублюдок! - орет Стэн.
   В следующее мгновение китайца толкают. Он падает на землю, сидит и смотрит на Зилича и остальных. Китаеза спокоен -- и вот это спокойствие Зиличу не нравится. Жертва не должна себя так вести. Это Зилич знает наверняка.
   И это не спокойствие. Это...
   Когда-то, когда Зилич еще не стал дипломированным засранцем и почетным уродом новобранцев морской пехоты, у него была крыса. Серая помойная крыса, настоящая -- он приучил ее кормиться с руки и играть. Зиличу тогда было восемь лет. Крыса, он назвал ее Мэт, была тощая, страшная, с вытертой и плешивой местами шерстью -- но в глазах ее сверкало спокойствие. И огромный ум -- как догадывался Зилич, крысы по ночам правили всем городом, а, может быть, и целым миром. Как те гребаные темные гении в комиксах.
   Крыса Манхеттен -- Мэт, стала совсем ручная. Она играла с Зиличем, ела из его рук, жила в клетке, сделанной из жестяных полосок, нарезанных из консервных банок -- Мэт любил погрызть жесть и там остались следы его зубов.
   А еще крыса умела управлять людьми.
   Она замирала и смотрела своими темными глазами -- и человек сначала непонятно чего пугался, его пробивал холодный пот, а затем делал то, что хотела крыса. К исходу двух месяцев Зилич уже был полностью под контролем Мэта, хотя и носил его на плече на веревке и показывал фокусы с ним. На самом деле фокусником в этой паре был Мэт, а Зилич -- Януш тогда его звали -- выполнял все его приказы.
   Конечно, он любил эту крысу.
   Но однажды он понял, что не может больше быть рабом Мэта, нет, только не он. Зилич встал посреди ночи, прошел к клетке. Мэт, конечно, не спал. В темноте мерцали его выпуклые крошечные глаза. Зилич понял, что раскрыт. Гибель его -- только вопрос времени. А может быть, однажды ночью Мэт перегрызет Янушу основание черепа и тот станет растением -- как один из тех солдат, что вернулись домой с войны в Европе. И он будет растением, которое ходит под себя.
   Зилич заплакал. Потом просунул руку в клетку. Что было всегда сильной стороной Зилича, он умел сопротивляться давлению и никогда не сдавался. Никогда не искал оправданий, чтобы уйти и чего-то не делать.
   Он коснулся жесткой шерсти Мэта, погладил проплешину на его загривке. Мэт смотрел на мальчика снисходительно и спокойно -- властелин мира.
   В следующее мгновение пальцы Януша схватили его за загривок и сжались. Зубы Мэта вонзились в плоть мальчика -- Януш заплакал, но не отпустил. Зубы вонзались все глубже, кровь текла по руку Януша, капала в клетку, на свежие опилки.
   Но он не отпускал. Молча плакал от боли и держал.
   Движение.
   Огонек в глазах Мэта погас. Януш сломал ему спину.
   Когда сильное маленькое тело перестало трепыхаться и дергаться, и дышать -- Януш отпустил Мэта. Кровь залила полклетки.
   Чувствуя мокрую ладонь, Януш обхватил ее другой ладонью и сжал. Горячая мокрая кровь.
   Но с повелителем мира было покончено. Его ладонь была изуродована -- до сих пор она гнулась не очень, но этот момент Зилич опустил, когда проходил медосмотр.
   Манхеттен, Мэт, был мертв. Атомная крыса скончалась.
   Китаец сидел на земле и смотрел на них. И улыбался. Зилич почувствовал, как взмокло в подмышках. Китаец улыбался как Мэт -- он улыбался от того, что знал, кто повелитель мира.
   И улыбка его была улыбкой сдерживаемой ярости, а не смущения.
   Зилич отступил на шаг. Белобрысый Стэн сделал шаг и попытался ударить китайца ботинком...
   Как китаец поднялся, никто не увидел. Просто смазанное движение.
   В следующее мгновение Стэн лежал на земле, воя от боли.
   Зилич делает еще шаг назад. Чутье его не обмануло, это действительно была ошибка.
   Стэн лежит на земле и орет. Белобрысый великан держится за колено и ругается матом.
   Сейчас на крик прибегут сержанты. Надо мотать, но...
   Затем китаец встает. Он становится в странную стойку -- не в боксерскую, он стоит боком к морпехам, широко расставив ноги и согнув колени. Одна рука сзади - над головой, словно он фехтовальщик из старых пиратских фильмов с Тайроном Пауэлом, другая впереди -- раскрытой ладонью к противникам.
   Китаец усмехается. Опасный, очень опасный... Зилич не успевает додумать, как в атаку кидается второй из новеньких -- Фред, кажется? Китаец в мгновение ока легонько взмахивает ногой -- движение почти незаметное, смешное, но Фред останавливается, сгибается. Китаец хлопает его рукой по лицу -- опять совсем не по-боксерски. Ерунда с виду.
   Но Фред уже падает. И не может встать.
   Что это, черт возьми, такое?!
   Какая-то китайская секретная фигня? Зилич не знает, он пятится.
   Алан собирается нападать. Это страшно, потому что Алан ОГРОМЕН, он весь как скала. Что против него какой-то китайчонок, пусть даже тайный?
   Китаеза смотрит без страха. Да этот сукин сын вообще не способен бояться, думает Зилич. Но Алан все равно раздавит его как щенка.
   Шон наступает, огромный.
   Китаец тонко и страшно кричит -- у Зилича по спине пробегают мурашки. Озноб продирает его от затылка до копчика, заставляет задницу сжаться.
   Это пиздец, думает Зилич. Мать твою в рот.
   Алан на мгновение замирает -- он озадачен криками китайца. Так могла бы кричать дикая кошка, огромная дикая кошка в зарослях бамбука.
   Но китаец маленький. Он делает пассы ладонью, словно, на хрен, гладит воздух.
   - Ты, узкоглазый, - говорит Алан. Делает шаг.
   И тут китаец начинает подпрыгивать, как боксер в весе пера, меняет ноги. Вот это уже похоже на правду. Но в боксе вес решает не меньше, чем скорость.
   Китаец вытирает нос, демонстративно сплевывает.
   Это маска, думает Зилич. Я вижу за ним огромную клокочущую пустоту -- и ярость, глядящую оттуда.
   Алан бежит.
   В следующее мгновение китаец подпрыгивает вперед боком, меняя ногу. Его нога ударяет Алана в живот... В первое мгновение Зилич думает, что сейчас китайца снесет, Алан даже не заметит такого удара -- укус комара, да и только.
   Но Алана вдруг всего передергивает, словно внутри него бродит весь его вес, и сносит назад.
   Невероятно!
   Китаец от отдачи переступает и остается стоять на прежнем месте. Невероятно. Алан начинает падать -- как огромная гигантская башня из стекла и бетона. Как небоскреб, которому захерачили оглушительный удар Супермена -- плечом, как в футболе.
   Алана на хрен снесло, как куотербека, лишившегося прикрытия. Он падает. Нет, он рушится. Зилич успевает разглядеть удивление на лице канадца, его тело вибрирует.
   Удар! О землю. Голова Алана дергается, ударяется затылком о землю, подлетает...
   Снова падает.
   Зилич недоверчиво смотрит на китайчонка, только что в пять секунд разделавшегося с тремя белыми громилами. Затем поворачивается и бежит. Он всегда быстро соображал.
   Сзади доносится окрик дежурного сержанта:
   - Что это, мать твою, значит?! Стоять!
   Но Зилича уже не остановить. Когда его находят, он сидит, забившись на складе за рядами свернутых походных коек, и дрожит. Мэт, - говорит он нашедшему его патрулю военных полицейских -- ЭмПи в белых касках переглядываются, - Мэт сказал, что все будет хорошо. Со мной все будет хорошо.
   Сержант военной полиции ругается, приказывает ему встать.
   Из-под Зилича течет резко пахнущая жидкость. Он сидит в этой луже. В глазах его -- безумие. Сержант морщится. Собирается что-то сказать и замолкает, увидев его глаза.
   - Мэт вернулся, - говорит Зилич. - Кстати, вы слышите этот звук?
  
  
  

Глава 8

Старый дядюшка

   В аэропорту ждали включения света. Какая-то авария на линии, сказали в самолете. Коннери и остальных пассажиров первого класса везли отдельной машиной -- синевато-серый лимузин с шофером в форме авиакомпании. Сопровождала их миниатюрная стюардесса. Форма -- голубовато-серый цвет -- облегала прекрасную фигуру. У стюардессы была узкая талия, высокая грудь, маленький носик под кокетливой челкой и огромные голубые глаза.
   Каштановые волосы убраны под крошечную шляпку. Коннери взглядом раздел ее, затем одел в цвета американского флага -- зачем-то. Между ног у нее... Рай, подумал Коннери. Я не знаю лучшего места для рая. Стюардесса улыбнулась -- ослепительно, как в рекламе. Пассажирам первого класса -- только лучшее. Даже американский чиновник приезжал проверять паспорта прямо в самолет. Коннери прищурился. Стюардесса опустила глаза. Он усмехнулся.
   "Что, Шон? Ищешь возмездия за Грейс?"
   Опять при мысли о ней его словно обожгли кнутом. Нет! Ищу с кем переспать и все.
   Он поднял взгляд. Пожалуй, в ней что-то есть.
   - Вы впервые в Лос-Анджелесе? - спрашивает стюардесса.
   - О, нет, - отвечает тот тип, с желтым портфелем. У него смешной акцент. - Я здесь много раз бывал.
   Наивный -- словно этот вопрос относился к нему. Коннери усмехается. Улыбка стюардессы слегка застывает, потом становится... снисходительной, чтобы скрыть неловкость.
   - Мистер... - снова обращается она к Коннери.
   Он поднимает бровь.
   - Да?
   Стюардесса мило хлопает ресницами.
   - Я не знаю, как вас зовут...
   - Коннери, - говорит Коннери со своим мягким шотландским акцентом и четкой рычащей "ррр". - Шон Коннери.
   - Вы из...
   - Глазго. Это в Шотландии.
   Словно ей не все равно, где это. Милая, наивная. Смешная. Стюардесса поправляет рыжий локон. Ее голубые глаза раскрыты так широко, что хочется проверить, так ли она раскрывает и свои ноги. Коннери опускает взгляд. Форменная голубая юбка почти не закрывает колени. Хорошенькие ножки.
   - Вы здесь впервые?
   Коннери смотрит на нее прямо и бесцеремонно.
   - Я бы посмотрел город, если вы об этом, - говорит он с ленцой. - Возможно, мне понадобится гид... - он склонил голову на плечо и насмешливо улыбнулся. - ...да нет, точно понадобится.
   Взгляд ее на мгновение скользнул Коннери между ног, к паху.
   Шон усмехнулся.
   - Я могу показать вам город, - сказала стюардесса.
   - Как твое имя? - не то, чтобы его сейчас это интересовало, но...
   - Матильда.
   Матильда. Боже, храни королеву! Матильда!
   Коннери снова и снова прокручивал в голове тот последний день, в Риме с Грейс. Где она сейчас? - он мысленно пожал плечами. Не знаю. Кому и зачем понадобилось убивать ее мужа -- и ее саму? Что значит на карте мира какое-то там Монако? Меньше, чем ничего. Коннери невольно представил Грейс, сидящую обнаженной в простыне, как было на яхте, идущей в Италию. Поморщился. Выкинь ее из головы. Тебя сослали в Америку, теперь придется иметь дело с янки, которые все здоровые и бестолковые. Большие, сильные, но дети.
   Традиции европейских разведок для них ничто.
   - Слишком серьезное имя для тебя, - сказал Коннери. - Это имя для старой девы, а не для юной красотки.
   Она вспыхнула.
   - Я не...
   Шон положил ладонь ей на колено. Приятное ощущение, черт возьми.
   - Я буду звать тебя Мэтти.
   Деревенщина с портфелем смотрел на них, открыв рот.
   В аэропорту Шона уже ждали. Высокий, почти одного роста с Коннери, человек в черном мундире военно-морского флота шагнул навстречу, протянул руку. Глаза его прятались за темными очками.
   - Коммандер Грегори Дреппер, - представился американец. - Разведка флота. Рад знакомству, коммандер Коннери.
   - Шон, - сказал Коннери, разглядывая янки в упор. Коммандер Дреппер был типичный англосакс, на американских хлебах вымахавший в верзилу. Вот что значит хорошее питание. И не скажешь, что у них когда-то была Депрессия. Слегка кривой нос, видимо, не раз ломали, характерные следы на скулах, одно ухо словно пожеванное -- видимо, тоже ломали. Рассеченная когда-то бровь, остался характерный шрам над правым глазом. Боксер.
   Дреппер снял очки. Светлые глаза, как куски льда. Покрасневшие белки -- давно не спал.
   - Грег, - американец сократил свое имя до одного слога.
   - Рад знакомству, Грег, - Коннери огляделся. - Жарковато тут у вас?
   В здании аэровокзала царил кондиционированный холод, совершенно жуткий по европейским меркам, но, когда открывалась дверь, внутрь ударял столб жаркого, как в аду, воздуха. Мужчины были в легких льняных костюмах, женщины в тонких платьях с укороченными рукавами, некоторые в современных блузках и в широких брюках. В любом случае, выглядели они более консервативно, чем та же публика в Монако.
   Прошла пара студентов - оба в джинсах с подвернутыми штанинами. Темные очки в пластиковой оправе. На груди у каждого висело по фотоаппарату.
   Светловолосый студент скользнул взглядом по Коннери и отвернулся.
   - Прошу за мной, Шон, - сказал коммандер Дреппер.
   Полжизни шпион проводит в дороге, подумал Коннери. Их ждал "линкольн континентал" -- водитель гражданский, слава богу, а не военный моряк. Дреппер держался очень прямо и на улице снова надел темные очки. Коннери тоже надел свои -- в толстой пластиковой оправе. Так что к машине они подошли как какие-нибудь шпионы из кино: рослые, красивые, широким шагом, морская разведка США и Ми-6 Великобритании.
   Солнце сияло на хромированных деталях отделки машины, стекало по капоту зеленовато-молочного цвета, плескало в глаза.
   - Поехали, - сказал Дреппер. Водитель кивнул. Он был в песочного цвета пиджаке, дорогой галстук. Шевелюра рыжеватая, львиными складками, кожа белая, лицо правильной формы -- еще один англосакс. Когда Коннери с Дреппером уселись на заднем сиденье, огромном, длинном, как диван -- даже такие великаны, как оба разведчика, заняли не так много места -- он повернулся, кивнул шотландцу.
   - Это Боб, - сказал Дреппер.
   - Зовите меня Торч. - на безымянном пальце у него было золотое кольцо, печатка с буквой "Т". Коннери не сразу его понял, мешал своеобразный жующий акцент.
   - Шон, - сказал Коннери.
   Торч кивнул, повернулся, завел двигатель. Дернул рукоятку переключения скоростей, находящуюся под рулем (странно у них тут, подумал Коннери). Линкольн лихо выехал на дорогу, развернулся. Пока машина проталкивалась сквозь десятки таких же огромных машин - всех цветов радуги, сверкающих на солнце тысячами хромированных деталей, - Шон изучал своих спутников.
   Машина выехала на шоссе, влилась в поток таких же огромных автомобилей -- у американцев все огромное, привычка к роскоши, они здорово поднялись во время войны. Куда там Соединенным Королевствам. Коннери поморщился. Не слишком хорошие мысли -- в это время, в этом месте. В этой ситуации, наконец. Лучше думать о женщинах.
   - Как долетели, Шон? - коммандер Дреппер повернулся, потер лоб над правой бровью. Коннери отметил, насколько это привычный для разведчика жест. Старая травма? Если он боксер, это неудивительно.
   - Прекрасно долетел, - Коннери умолчал о том, что время, проведенное в компании водки с мартини, а так же красивых женщин, вряд ли можно считать потерянным. Разве что он чувствовал себя слегка разбитым после перелета. Другой часовой пояс, другой климат, все другое.
   Он вспомнил идеальные колени стюардессы (как ее зовут? не помню), хмыкнул.
   Коммандер Дреппер покосился на него с интересом. В машине он так и не снял солнцезащитные очки, закрывавшие пол-лица. Достал и протянул Коннери папку с номером. На папке от руки выведено карандашом название.
   - Сейчас мы едем в отель, затем встретимся и обсудим.
   На коленях Коннери оказалась папка с надписью карандашом "Старый дядюшка".
   - Что это? - он перевел взгляд на коммандера Дреппера. Американец (сей американо?) повернул голову. В темных очках отражался Коннери, похожий на рыбу. За спиной искаженного шотландца плыл ослепительно голубой пейзаж Майями, разбавленный пальмами и рекламными щитами.
   Интересно, о чем он думает там, под очками?
   - Вам стоит прочитать.
   - Это связано с...
   Грейс. Голова на мгновение закружилась.
   - ...с тем дело в Монако?
   - Не думаю, - сказал Дреппер. - Впрочем, кто знает? Вы слышали это изречение китайского философа: мах крыльев бабочки где-нибудь в Китае вызывает ураган в Калифорнии?
   - Кажется, там что-то было о "убивает движением пальца", нет?
   - Не пальца, - Дреппер помолчал. Коннери почему-то никак не мог решиться и открыть папку. Зачем я вообще здесь? Да, меня послали в ссылку, но...
   - Что?
   - Я говорю: не пальца, - ровно повторил коммандер Дреппер. - А, скорее, щупальца...
   Коннери поднял брови. Его что, решили разыграть?
   - Это такое американское "привет"? - спросил он с интересом. - Верно? Разыграем этого шотландца?
   Дреппер - лицо каменное, губы сжаты. Боксер, явно.
   - Откройте папку, - сказал американец. - Сделай это, Шон, и твое представление о мире изменится.
   Даже так? Коннери протянул руку, взялся за край обложки -- из плохого зернистого картона -- но перевернуть не спешил. Самое смешное, если там окажется брызгалка с водой. И меня окатит струей в лицо. Умора. Просто умора.
   - Поверьте ему, док, - повернул голову Боб "Зовите меня Торч" водитель. - Он у нас с избытком пафоса, но дело знает.
   - Смотри на дорогу, - разозлился Дреппер.
   Торч засмеялся. Зубы белые и ровные. Линкольн рыскнул, сделал зигзаг перед встречной машиной -- Коннери поднял брови -- и вернулся обратно в свой ряд. С достоинством, как океанский линкор. Рассекаемый воздух свистел.
   Огромные машины, огромные американцы. Что они там компенсируют, по Фрейду, а?
   Коннери выпрямил ноги. Здесь хватало место даже при его росте.
   - Это важно, - сказал Дреппер.
   Коннери посмотрел на папку, перевел взгляд на американца.
   - Мне прочитать здесь?
   - Как хочешь, - американец пожал плечами. - Но адмирал Ференц был бы признателен, если бы ты сделал это как можно быстрее.
   Коннери кивнул. Что ж, адмирал -- известная фигура. Только разве он?..
   - Адмирал разве не вышел в отставку?
   Американец пожал плечами. Пробный удар. Дреппер позволяет ему проверить свою оборону.
   - Официально, да. Адмирал возглавляет сейчас Резервное управление разведки флота.
   Резерв? Отстойник для отставников. Коннери почувствовал привкус крови во рту -- американец ответил быстрым хуком справа. Вот до чего ты докатился, Шон. Тебя ушли. Сплавили на другой континент, в другое полушарие. В резерв.
   - Понимаю.
   В лакированном дереве отделки салона отражались пальмы.
   - Зачем? - поднял брови коммандер Дреппер. - Мне нужны люди. Про тебя было сказано, что ты один из лучших агентов англичан.
   - Я шотландец, - сказал Коннери. Иронично поклонился. - Но за рекомендацию спасибо, польщен.
   - Боюсь, в нашем отстойнике оказался и ты, - прямо сказал Дреппер. Торч, не поворачивая головы, кивнул. Шон не мог поверить глазам. Два сочувствующих янки. Дурацкая ситуация.
   - Не думай, он не со зла, Шон, - сказал Торч. - Просто так вышло.
   Грейс, Грейс. Коннери прикрыл глаза, открыл.
   - Значит, Старый дядюшка?
   - Ага, - засмеялся Торч. Машина летела. Торч подрезал фиолетовую "меркюри", полную негров с высокими коками, и снова засмеялся. Водил парень как бог, красиво и раскованно. "Меркюри" завыл сигналом. Хоооонк! Хооонк! Торч посмотрел в зеркало заднего вида на Коннери и подмигнул.
   - Ниггеры, - пояснил водитель. - Нанюхались кокаина и ездят. Разряженные, как бабы.
   - Следи за дорогой, - раздраженно велел Дреппер. Повернул голову к Коннери.
   - Ты не представляешь, Шон, насколько этот Дядюшка старый. Несколько миллионов лет. Может, миллиарды. Мы пока не знаем. Но эта хрень, возможно, скоро вылезет. Проклятые русские...
   Они меня разыгрывают? Коннери никак не мог понять.
   - А что русские?
   - Проклятые русские разбудили эту многомиллиардную хрень. И теперь у нас у всех большие проблемы.
   - У нас -- это у разведки флота или у МИ-6?
   Дреппер помолчал. Снял солнцезащитные очки. Глаза под ними были усталые и покрасневшие. Он заморгал, начал щуриться.
   Да у него светобоязь, понял Коннери. С чего бы?
   - У нас, - сказал Дреппер медленно и веско. - Это значит -- у всего человечества.
   Договорить он не успел. Фиолетовый "меркюри" без крыши вылетел справа, по самой обочине, и нагло подрезал "линкольн". Торч дернул тормоза -- визг -- выругался и вдавил сигнал. Хооонк! Врубил газ. Так, под вой сигнала, они и неслись на бешеной скорости, соревнуясь с неграми. Те кричали и улюкали.
   Дреппер смотрел, не мигая.
   Клаксон продолжал выть.
   Торч вдавил педаль газа, Коннери вжало в сиденье. Линкольн мощным броском, как атакующий удав, обогнал негров. Торч обернулся на ходу, машина под рев двигателя вильнула... подрезала "меркюри"... Коннери показалось, что идут на столкновение океанские линкоры. Он уже видел шесть негритянских лиц, мгновенно побелевших от страха. Шесть бледных овалов. Еще ближе, еще. Коннери мысленно выругался. Игра кто круче, да?
   Твою мать. Нашли время.
   Водитель "меркюри", наконец, не выдержал, ударил по тормозам. Визг тормозов, вой клаксона. Хонк! Хооонк! "Меркюри" занесло, он юзом вылетел на обочину, оставляя дымящиеся следы шин. Летящие клочья травы. Затормозил, весь в огромном облаке пыли. Торч выкрутил баранку, выровнял "линкольн". Коннери оценил его: профессионализм - блестяще, уровень мудака - повышен. Но вместо того, чтобы оставить негров в покое, Торч свернул на обочину - с заносом. Под надсадный визг шин "линкольн" развернуло на сто восемьдесят градусов.
   Шона дернуло вперед, он успел упереться рукой в переднее сиденье. Твою в бога душу мать.
   Машина еще не успела остановиться, когда Торч открыл дверь и выскочил наружу.
   Коннери перевел дыхание.
   - Твою мать, - сказал Дреппер без всякого выражения и полез из машины следом за напарником.
   Коннери мгновение помедлил. Затем чертыхнулся и толкнул дверь.
  

* * *

   К его приходу появлению дело в самом разгаре.
   Водительская дверь "меркюри" распахнута. Один из негров лежит на земле без движения - словно бесформенное фиолетовое пятно, другой размахивает битой, пытаясь достать Торча. Громила-водитель сбросил пиджак и по-боксерски "порхает", уклоняясь и выжидая момента для удара. Дреппер отбивается сразу от троих и пока ему это удается. Он боксирует точно и экономно. Негры налетают на великана как мелкие, злые бойцовские петухи, которых Коннери видел на Ямайке. Налетают и отскакивают. Вот один из них получил прямой в челюсть и упал. Теперь двое на одного.
   Где же шестой? Коннери оглядывается и видит, как один из негров - в розовом пиджаке, с огромным коком, сверкающим под солнцем, словно гоночная "феррари" - замер заднего багажника "меркюри". Что у него там, оружие? Пистолет, дробовик?
   Не хотелось бы.
   Вперед.
   Коннери бежит. На ходу ребром ладони бьет одного из противников Дреппера. Удар приходится под затылок, вскользь, но этого достаточно. Дреппер сбивает негра с ног. Коннери краем глаза видит, как тот идет, словно пьяный. Делает несколько шагов и падает на колени...
   Вперед.
   В последний момент негр у багажника оборачивается, словно почувствовав приближение Коннери. Из его ладони выпадают ключи.
   Они смотрят друг на друга сквозь горячий, точно жидкое стекло, размягченный воздух.
   - Зззз, - говорит наконец негр с коком. Шон вздрагивает от неожиданности, по затылку пробегают ледяные мраморные пальцы. Словно пальцы трупа. Что б тебя...
   Щелк!
   Едва слышный щелчок. В руке у негра появляется выкидной нож. Ослепительное майями-солнце вспыхивает огнем на лезвии, обжигает глаза. Сейчас этот нож напоминает Шону знаменитый стальной нож "коммандос" Фэйрберна-Сайкса. Таким снимают часовых, мягко вгоняя клинок в печень...
   И - не увернуться.
   Лиловый негр вам подает манто.
   Время растягивается, словно во сне. Негр оскаливает зубы. Некоторые из них порченые, черные. Из угла рта стекает слюна, Шон видит свисающую с подбородка ниточку слюны...
   Глаза - пустые. Совсем.
   Дыхание негра доносит до Коннери аммиачный смрад безумия.
   Боже!
   Негр делает шаг к Коннери, полосуя воздух ножом... Для неподготовленного человека он невероятно быстр и точен.
   Шон отшатывается, когда лезвие прорезает воздух у его носа. Однако. Безумец двигается легко и раскованно, постоянно перебрасывает нож из руки в руку. Рр-аз. Два.
   Лезвие вспарывает рубашку на груди Коннери. Шон отступает на шаг, ловя момент, чтобы перехватить руку с ножом - и спотыкается, падает на колено. Черт!
   Шон пытается поймать клинок на предплечье, но уже понимает, что не успевает... Сейчас тот войдет в горло. Время замедляется. В глазах негра появляется что-то, похожее на мрачное торжество...
   В следующее мгновение негр отлетает в сторону, сбитый с ног мощнейшим хуком. Нож кувыркается в воздухе и втыкается в землю у блестящих ботинок Коннери. От Ллойда. В зеркальной поверхности ботинок изгибается отражение рукояти ножа.
   Негр еще пытается встать, поднимает голову... и тут же падает обратно. Раз, два, три, четыре... девять, десять, мысленно считает Шон. Негр падает обратно. Он в нокауте. Чистая победа. Кровь течет из его носа и рта, мешается с песком.
   Коннери поднимает взгляд.
   Над негром стоит Торч в белой рубашке с закатанными рукавами. Громила. Галстук сбит набок, на рубашке брызги крови, словно это халат мясника...
   Торч выпрямляется, расправляет плечи. Некоторое время Коннери не может оторвать взгляда от его окровавленного кулака. От сбитых на хрен костяшек. От тяжеловесной позы опытного боксера-тяжеловеса.
   Потом Шон поднимает голову и говорит:
   - Спасибо!
   Торч улыбается -- по-американски широко, так, что видны здоровые розовые десны. Белые ровные зубы. Словно групповое фото счастливых ку-клукс-клановцев в остроконечных колпаках. Торч насмешливо кивает Коннери.
   - Отличная развлекуха, док. - Словно они уже сто лет друзья.
   И уходит дальше добивать стонущих негров. Коммандер Дреппер молча стоит рядом и смотрит, как это происходит. В его темных очках ничего не отражается.
   И Коннери задумывается -- не проверка ли это?
   "И какого черта он этот громила зовет меня "док"?!".
   - Вы за этим привезли меня из Англии? - Шон смотрел без улыбки.
   Дреппер молча кивнул.
   Торч улыбался. На зубах кровь.
   - Высший класс. Правда, док?
   И Коннери захотелось выбить ему все его ровные белые американские зубы.
   - Нет, - сказал он. Налетел ветер с океана, оттуда, со стороны Кубы. Пахнуло резким йодистым запахом гниющих водорослей. Над головой Торча качались пальмы. Штормовое предупреждение с запахом йода.
   - Нет? - Торч повел головой. Ветер растрепал его рыжеватые волосы. Улыбка громилы увяла, стала меньше, и словно бы отступила назад, прячась. Остались только зубы. Оскал.
   - Не зовите меня "док", - сказал Коннери. - Я не доктор.
  
  

* * *

   Отель "Эден Рок" был не столь помпезен, как "Ритц Карлтон", однако здесь тоже у бассейна загорали стройные девушки в "бикини", поэтому Коннери решил не слишком горевать о шампанском в номер. Он распаковал вещи, нашел плавки, бросил их на кровать, заказал по телефону солнцезащитный крем и мартини с водкой. Стоило бы попробовать один из тех тропических коктейлей с ромом, о которых ему рассказывали -- но пока он решил ограничиться традиционным скотчем. Язва желудка, когда-то едва не положившая конец его военно-морской карьере, могла напомнить о себе -- если не начать знакомство с чужим городом как можно более плавно.
   В номере было тихо и прохладно, едва слышно шумел кондиционер. Выставлен он был, как обычно у американцев, на арктический холод. Когда по спине Коннери прошлась ледяная струя, он поморщился.
   Варвары, подумал Коннери. Высокотехнологические варвары. На столике стояло ведерко со льдом и лежала свежая газета. Коннери развернул ее -- "Вашингтон пост" за 18 июня 1959.
   "ЧТО ПРЯЧУТ СОВЕТЫ?" один из заголовков. И фотография советского лидера, с лысой головой, похожей на помятый шарик для гольфа. Коннери пробежал статью глазами.
   "...атомные испытания на северном полюсе".
   Зачем Советам взрывать полюс? - Коннери поморщился. Расстегнул рубашку, вышел на балкон.
   Итак, что мы имеем...

* * *

   Выдержка из официальных документов. Доклад капитана китобойной шхуны "Валери" Олафа Янссена. Список погибших в результате пожара в Новом Орлеане в 1944 году. Причина пожара - осталась невыясненной.
   Секта "чернолицых", ее действия в одном из южных штатов в апреле 1945, за несколько месяцев до конца войны. Похоже, эти "чернолицые" срослись с местным ку-клукс-кланом.
   Самоубийства. Статистика за последние пять лет. Много. В основном актеры, художники, архитекторы, писатели. Музыканты. Ученые.
   Странные результаты выборов в маленьком городке Редстоун -- мэр, который походил, по словам очевидцев, больше на обезьяну, чем на человека, и на орангутанга больше, чем на мэра.
   Коннери некоторое время рассматривал черно-белое фото кандидата. Действительно, есть что-то отталкивающе-обезьянье в его облике.
   И этот человек в итоге все-таки стал мэром. Замечательно.
   Звуковые галлюцинации. Тоже интересный доклад. Отчет по пациентам психиатрических клиник, подвергшихся лоботомии. Профессор Фримен, ездивший с "гастролями" и ножами для колки льда по всей Америке. Сотни, вернее уже тысячи несчастных... Фотографии, запечатлевшие характерные "китайские" лица пациентов после операции. И тут же - фотография улыбающегося доброго доктора.
   Обаятельный человек. Видимо, прекрасный семьянин.
   Содрогнувшись, Коннери перевернул страницу. Пока все это напоминало беспорядочную подборку не связанных друг с другом фактов. Говард Филипс Лавкрафт -- писателишка, фантазер, которого практически не издавали при жизни. Обладатель "чудовищного стиля", судя по отзывам экспертов. Затворник. Социофоб. Мания преследования. Странная смерть в 1937.
   Что я должен из этого вынести? - подумал Коннери, закрыл папку. - Что некий Старый Дядюшка стоит за всеми этими событиями? Бред. С таким же успехом это мог быть дьявол или какой-нибудь индейский злой дух. Маниту.
   Единственное, что действительно интересно, это выписка из допроса перебежчика -- советского агента влияния. Где же оно?
   Ага, вот.
   "Меня просили оказать содействие некоему Грантику, чеху по происхождению. Человек, который свел меня с ним, упомянул, что тот представляет русскую "Группу тридцать" -- и что, мол, эта группа занимается вопросом... что некое существо (трижды подчеркнуто) скоро должно проснуться".
   Больше сведений о "Группе тридцать" у нас нет.
   Шон поболтал стаканом в воздухе. Жидкость цвета старого дерева расплескалась по стенкам, оставляя коричневатые наплывы. Кукурузное виски. Скотча в баре не оказалось, нашлась только бутылка "Джек Дэниэлс". Привет из Теннесси.
   Он насыпал льда на дно стакана, долил бурбона. Поболтал. Отпил -- холодное, аж зубы ломит. "Бурбон со льдом - до чего я докатился". Бешеный американский кондиционер продолжал гнать в комнату арктический холод. Видимо, прямым ходом с Северного полюса. Коннери покатал виски с водой во рту, проглотил. Резкое, жесткое тепло растеклось по пищеводу.
   Надо возвращаться к работе. И забыть, к черту, про ледяную принцессу. Грейс теперь занимается Дэвид. И это, -- Шон посмотрел сквозь стакан на свет лампы -- меня нисколько не радует.
   Пора возвращаться к работе. Пора, пора.
   Коннери поставил запотевший стакан на стол и расстегнул запонки рубашки. Самое время сбросить костюм и надеть плавки. Читать сверхсекретные документы я могу и у бассейна. Это гораздо приятней. Недаром у меня большой опыт чтения Самых Странных Документов на свете.
   Зачем меня отдали американцам?
   И -- главное -- почему разведка флота?
   Он расстегнул рубашку, бросил ее на кровать. Снял майку, отправил туда же. На столе за его спиной лежала раскрытая папка. Где-то, насколько Коннери помнил, на моменте: мы думаем, надо послать к полюсу атомную лодку. И взорвать все к чертовой матери атомной торпедой.
   Все-таки кого русские уничтожили?
   Ради чего они пошли на риск начать Третью Мировую ядерную войну?
   Если это были... русские.
   - И еще, - Дреппер помолчал. Стального цвета глаза его -- усталые -- выглядели подведенными черной тушью, как глаза героев немых фильмов ужасов, вроде германского "Доктора Калигари". - Мы думаем, что Старый Дядюшка уже рядом. Он проснулся.
   - Проснулся?
   Дреппер наклонился вперед. На Коннери дохнуло запахом виски, аспирина и головной боли.
   - Так что будь внимателен, Шон. Мы уже в аду. Просто все вокруг... - Дреппер сделал круговое движение рукой со стаканом, словно очертил весь отель, всю Калифорнию, и, может быть, целиком Соединенные Штаты и весь мир. - ...пока это не понимают.
  

* * *

   С высоты номера Коннери бассейн казался неровной дырой в бетоне, залитой лазурной краской.
   Шон допил бурбон, выплеснул кубики льда с балкона, посмотрел, как они летят, и вернулся в номер. Чертов "Джек Дэниэлс", зачем американцы его вообще пьют? Шон покачал головой. Зачем он его пил? От местного кукурузного виски у него изжога. Пищевод сожжен, точно.
   Коннери запахнул халат. С высоты он видел вокруг бассейна девушек в купальниках -- не самое плохое, что может быть по соседству. Придется спуститься и перенести наблюдательный пункт туда, поближе к воде.
   Старый Добрый Дядюшка, повторил Шон мысленно. Старый. Добрый...
   Вспомнился нелепый сериал "Человек от Д.Я.Д.И", где были супершпионы, американец и русский, которые смешно бегали друг за другом в черных костюмах с галстуками и стреляли, вытянув руку -- так, что пиджак собирался выше талии. Там они сражались с какой-то таинственной преступной организацией. Бред. Коннери усмехнулся. Старый Дядюшка против Ми-6. Вот была бы картина...
   В номере от кондиционера застывало дыхание на ходу. Побыть здесь чуть дольше -- и в белесом тумане останется покрытый инеем, стоящий в нелепой позе агент британской разведки. Шотландского, между прочим, происхождения. При жизни у него был смешной акцент, скажут потом. О-о, он так раскатисто тянул "р", так р-р-рычал. Обхохочетесь. И бросят в открытую могилу алую розу.
   Коннери почти видел, как роза падает в черный прямоугольник открытой могилы. На лакированный гроб из темного дерева...
   Со сложенным треугольником "юнион джеком".

* * *

   Судя по материалам ФБР начало интересоваться Говардом Филиппсом Лавкрафтом и его литературными опытами примерно в 1937 году. Фактически за пару месяцев до смерти. Конечно, никто в это не поверил сначала...
   Да и сейчас мало кто верил.
   - Личная беседа с богом, - сказал Дреппер. Глаза его снова были закрыты темными очками. Повышенная светочувствительность.- Разве не об этом мечтают все религии? Последователи Старого Дядюшки - не исключение. Они хотят с ним говорить, хотят ему поклоняться. Но что еще хуже - они хотят ему угодить. Хотят жертвовать собой ради него. Убивать ради него.
   Коннери пожал плечами.
   - Их можно понять. Разве это не цель любой религии?
   - Даже когда они убивают особ королевской крови?
   Пауза. Шон поставил стакан, медленно провел пальцем по губам.
   Вот в чем дело. Принц Ренье III, ныне покойный. Впрочем, тело принца так и не было найдено... Грейс, принцесса Монако. Которую теперь с подачи ЦРУ старательно прячет британская Сикрет Сервис...
   - У вас, американцев, есть плохая, даже пугающая черта, - сказал Шон медленно. - Вы слишком прямолинейны. Говорите в лоб все, что думаете.
   - Ну-ну, - Дреппер снял очки, сунул их в нагрудный кармашек пиджака. - Полегче там... англичашка.
   - Я шотландец.
   - Ага. Я запомню.
   - Что будешь пить? - Коннери направился к бару, взял бокал.
   - Капельку бурбона. Нет... лучше водки.
   Коннери кивнул. От водки нет запаха, поэтому ее можно пить и в рабочие дни. Если бы я работал в конторе, которая внимательно следит за своими сотрудниками, я бы выбрал водку, подумал Коннери. Даже без мартини.
   Или вообще бы бросил пить... нет, это не вариант.
   Слишком подозрительно.
   Стакан. Несколько кубиков льда. Долька лимона. Водка.
   Со стаканом в руке Дреппер сел в кресло (скрип желтой кожи), положил ногу за ногу. Отпил немного, поморщился. Красивый, опасный, в темных очках. Форменные брюки морской формы (и не жарко ему?) задрались, Коннери увидел носки в мелкий квадрат, уходящие в начищенные, пылающие от света из окна ботинки.
   - Задернуть шторы? - спросил Коннери. Дреппер вздрогнул, поднял голову.
   - Если можно.
   Коннери прошел упругим шагом, потянул за шнур -- с легким перестуком латунных колец шторы сошлись, погрузив номер в полумрак. Прежде чем повернуться, Коннери проглотил крошечную розовую таблетку. Черт, как же завтра будет болеть голова! Потом подошел к бару и от души плеснул себе бурбона.
   Разговор предстоял долгий.
   - Так значит, русские разбудили Старого Дядюшку? - Коннери повернулся к американцу, посмотрел в непроницаемое черное пространство очков. - Зачем им это понадобилось?..
  

* * *

   Цвет воды в бассейне вызывал ощущение, что туда вылили ярко-синюю краску и размешали.
   Коннери спустился на специальном лифте. На агенте был белый купальный халат с эмблемой отеля и черные обтягивающие плавки, на ногах резиновые шлепанцы. Папку с документами он оставил в номере...
   Черт возьми, у него осталось не так уж много времени. Стоит провести его с пользой.
   У нас, поправляет Коннери себя. У нас осталось мало времени. Если американцы правы, если этот боксер с больными покрасневшими глазами прав... Времени совсем нет.
   У нас, у всех, есть только несколько дней.
   Так что не будем его терять.
   Он скинул халат на шезлонг, вдохнул полной грудью, разбежался и нырнул. Плавно вошел в воду.
   Бббух. Вууу.
   Гул в ушах.
   Давление воды на тело. Прохладное касание пресной воды.
   У самого дна Коннери развернулся и открыл глаза. Повис в голубой глубине, как в невесомости, едва двигая руками и ногами.
   Он висел в невесомости и смотрел, как гибкие женские тела врезаются в воду. Взрыв пузырьков, словно миллион шариков ртути. Красиво. Коннери медленно моргнул. Вид под водой был замечательный. Гораздо лучше, чем там, на поверхности...
   Здесь, под водой, проблем не существовало. Нет, сэр, никаких проблем. Никаких Дядюшек. Никаких русских. Только красивые гибкие женские тела...
   И солнечный свет, играющий на них.
   Нет ничего прекраснее плавных обводов женского тела. В воде особенно...
   Тот, кто этого не понимает, по-видимому, и рожден с лоботомией.
  
  

Глава 9

Застава Ильича

   - Мама сказала, что вы здесь.
   Она застала его врасплох -- Синюгин вздрогнул, поднял голову. "Пигалица", подумал он в который раз. Сестра Каленова стояла в дверях комнаты, наклонив голову, тонкая шейка -- беззащитная, выражение лица -- с таким, наверное, выражением ходят бойцы группы специального назначения во время учений, когда застигают врасплох очередной вражеский штаб. Вот и все, товарищ условный противник Синий. Синюгин мысленно взвыл. Опять вспомнилось небо над степью Казахстана -- небесная растрескавшаяся эмаль старинного медного кувшина. Синюгин понял, что старается не смотреть в лицо пигалицы прямо, отводит взгляд, словно вокруг столько интересного, прямо некуда глаза девать.
   - Товарищ капитан Синюгин!
   Он повертел головой. Новый, с иголочки, китель сидел на нем еще непривычно. На днях, не слушая возражений, его взяли в оборот и отправили в Военторг на Новом Арбате -- да не одного, это было бы полбеды, а с мамой лейтенанта Каленова -- фельдмаршалом Машенькой, как в шутку называл ее генерал-майор Варрава. Ох, и получили втык продавщицы роскошного военного магазина! Ох, и забегали.
   Мари, Маринелла -- посвященная морю, так ее называл старший брат, лейтенант Каленов. Которого, кстати, Синюгин с приезда почти не видел -- лейтенант вел светскую жизнь, мало пересекающуюся с обычным времяпровождением капитана. Пару раз Каленов собирался вытащить Синюгина на некие вечеринки, но каждый раз тому удавалось отвертеться. Ясно же, что ничего хорошего из этого не выйдет. Каленов неплохой парень, но -- очень уж избалованный. Синюгин каждый день продолжал заниматься, делал по утрам зарядку, бегал вдоль Москвы-реки -- кажется, он даже начинал любить этот город, когда мерно дышал его голубовато-розовыми рассветами. Изредка проезжала поливальная машина -- Синюгин махал шоферу рукой, тот махал в ответ. У них двоих было гораздо больше общего, чем у Синюгина с семьей генерал-лейтенанта Каленова, в квартире которого капитан вынужденно обитал уже вторую неделю.
   Хорошие люди, но -- другие.
   Сначала Синюгин ждал отправки на Кубу на следующий же день. Читал книги, которые нашел в обширной (куда там их дивизионной!) домашней библиотеке Каленовых, по истории и природе латинской америки -- некоторые были изданы еще до революции; Синюгин старательно продирался сквозь строй "ятей" и твердых знаков, изумлялся хитрым южноамериканским животным, вроде броненосца или тапира. Читал статьи из брошюрки. Бешеная эксплуатация рабочего класса... и прочее.
   Учебник испанского языка оказался не так полезен, как Маринелла.
   Мари.
   Синюгин мысленно чертыхнулся.
   - Товари Синюгин, вы еще здесь?
   Капитан мысленно застонал и поднял глаза от книжки.
   - Одевайся, - скомандовала пигалица.
   - Чего? - Синюгин озадаченно уставился на Мари (Маринелла, посвященная морю, бывают же имена), почесал гладко выбритый подбородок. Вещей у него с собой не было -- срочный вызов, поэтому генерал Каленов подарил ему немецкую бритву "золинген", из трофейных, которая была острее его старой, советской, настолько же, насколько Москва отличалась от провинциального городка, в котором Синюгин родился и вырос. Синие дали, - у Синюгина на мгновение закружилась голова. Снова бы оказаться там, я бы его ни на какую Москву не променял. Променял бы, подумал он спокойно и ясно, что мне теперь тот город? Теперь я хочу Кубу.
   Где тропическое солнце выжигает черный узор на человеческих смуглых телах.
   Где звучат ритмы барабанов.
   Где ром -- кубинская водка, и сахарный тростник.
   Где...
   - Уснул?! Одевайся! - Мари прикрикнула с совершенно отцовскими интонациями. - Чтобы через пятнадцать минут...
   Синюгин очнулся. Вернулся с Кубы, где шел по песку и смотрел, как океанские волны накатывают на берег, а перед ним ложились на песчаную поверхность тени кокосовых пальм.
   - Э... зачем? - поинтересовался он.
   - Сегодня вечером ты будешь моим кавалером, - сказала Мари (Маринелла... лла... лла).
   Наверное, на лице Синюгина отразилось что-то, лучше описывающее его мнение, чем он мог бы выразить словами.
   - Дурак! - сказала пигалица. Большой рот дернулся. Прежде чем Синюгин успел что-то ответить, она повернулась и исчезла за дверью. Легкие шаги процокали куда-то вглубь огромной квартиры. Синюгин повертел головой -- воротник нового кителя показался твердым и острым, как край бронелюка. Да уж, поговорили. Нет, Синюга, не разевай роток... или что-то подобное.
   Надо бы догнать пигалицу и извиниться. Синюгин почесал затылок. Черт, что я здесь делаю вообще? Я должен быть на Кубе, где в горах партизаны поют песни о свободе. Среди книг библиотеки генерала Каленова была та, на испанском, с дарственной надписью. Синюгин учил испанский -- по самоучителю и с помощью Маринеллы, но пока еще мало что понимал. Книга была со стихами. Одну фразу Синюгин запомнил надолго:
   La patria es ara y no pedestal.
   "Родина -- это алтарь, а не пьедестал". Сильно сказано.
   Сказал это Хосе Марти, "солнце латиноамериканской свободы", как называли его в предисловии. Синюгин начал находить удовольствие в чтении, даже в чтении предисловий. Иначе он совсем не понимал в стихах. А с предисловием становилось понятно, что в стихах этого Марти нужно было искать.
   Пигалица снова вернулась в комнату, Синюгин моргнул. Мари была непредсказуемая, это точно. И смешная.
   - Хватит ржать, - велела пигалица. Большой рот ее -- Синюгин удивился, что находит это интересным -- дернулся. Зубки были ровные и красивые. Синюгин невольно вспомнил о своих и поморщился.
   Ну, буду улыбаться, закрыв рот. Что делать. Авось не заметят.
   - А то что? - с интересом спросил Синюгин.
   - А то... - пигалица двинулась к нему. Синюгин наклонил голову набок, усмехнулся. Пигалица двигалась легким балетным шагом с выворотом ступни -- видимо, раньше занималась танцами. Живая. Синюгин, всегда в первую очередь подмечавший как люди двигаются, порадовался за нее -- Мари двигалась... хорошо. Слегка угловато, но упруго и женственно. С прошлой своей пассией Синюгин познакомился в сельском клубе - и то только потому, что краем глаза заметил великолепное движение, еще даже не видя саму девушку, но уже видя, как она идет - от бедра.
   - А то я тебя... укушу!
   Вот теперь Синюгин засмеялся по-настоящему.
  - Синюгин!
  - Что?
  - А теперь - по-испански, пожалуйста.
  - Мари! Зови своего кавалера обедать.
  Синюгин мысленно вздрогнул и, неизвестно почему, втянул голову в плечи. Пигалица скользнула по нему быстрым, словно взмах крыла буревестника, взглядом и - вдруг взвилась, словно ей соли на хвост насыпали:
  - Он мне не..!
  - Я не... - начал Синюгин. И замолчал. Они с Пигалицей посмотрели друг на друга.
  Мария Ивановна обвела их обоих взглядом, полным скрытого ехидства.
  - Обожаю, - сказала ·фельдмаршал Машенька? невинным голосом: - ...мольеровские ситуации...
  - Я не... - опять начала пигалица, остановилась.
  Синюгин промолчал.
  - ...и Шекспировские паузы, - закончила Мария Ивановна. - Пойду, что ли... перечитаю сонеты. My mistress eyes are nothing like the sun... Coral... is far more red than her lips red...
  И вышла.
  - Ее глаза на звезды непохожи... - сказала пигалица. Большой рот дернулся. - Нельзя уста кораллами назвать... Ты знаешь этот сонет, Синюгин?
  Пришлось признаться, что нет.
  - Эх, товарищ капитан Синюгин. И Шекспира вы не знаете. О чем с вами вообще можно разговаривать?

  
   Прежде, чем Синюгин нашелся с ответом, раздался звонок в дверь.
   - Гостей тут принимают? - раздался из прихожей знакомый зычный голос. - Или в следующий раз приходить?
   Мария Ивановна оживилась, как девчонка. Глаза заблестели.
   - Ванечка! Проходи, проходи. Сейчас будем обедать.
  
   * * *
   - Так, орел, - сказал генерал-лейтенант Варрава. - Мне тут на тебя жалуются.
   Синюгин выпрямился. Кто жалуется? Неужто Мария Ивановна -- Машенька -- которую этот высоченный седой красавец боготворил? В затылке появилось странное ощущение -- не робость, но -- стыд. Где, когда, как?!
   - Виноват, товарищ генерал, - сказал Синюгин.
   - Ты мне эти армейские штучки брось, - сурово сказал Варрава. Голубые глаза генерала простреливали Синюгина насквозь, как всякую сволочь времен Гражданской в Испании. - Виноват он... ты еще не знаешь, в чем виноват! Физиономию проще и отвечай по-человечески. Я тебя зачем сюда определил на постой? Чтобы ты мне тут любовь да апельсины всякие разводил?!
   Синюгин готов был провалиться сквозь землю. Сквозь все перекрытия дома на Котельнической набережной, до самого подвала, фундамента и дальше.
   Дурачка надо выключить. Усилием воли Синюгин заставил себя выломиться из стойки "смирно, я исполнительный идиот".
   - Не знаю, товарищ генерал, - сказал он. Прямо посмотрел в глаза Варравы. - Вы мне не говорили.
   - Ты мне не ерничай, - Варрава бровями отразил Синюгинский "вылом" и неожиданно вздохнул. - Отвечай как на духу: было?!
   Пигалица, подумал Синюгин.
   - Про любовь в первый раз слышу. Апельсины были, да.
   - К-какой молодец.
   Синюгин готов был провалиться сквозь землю.
   - Ты почему мою племяшку обижаешь? - спросил Варрава и тем самым ввел капитана в ступор. "Племяшка" -- это, видимо... ну уж не Мария Ивановна, точно. Что? Пигалица? Где я ее обижаю?
   Маринелла, Маринелла. Посвященная морю.
   - Я обижаю?! - возмутился Синюгин. - Когда?
   Варрава в упор посмотрел на капитана, и тот замолчал.
   - Что-то я, смотрю, ты больно все отрицаешь, - сказал генерал. Синюгин дернулся. - Ну-ну, шучу. С испанским у тебя как?
   Пришлось признаться, что пока очень средне. Впрочем, какие тут знания за неделю?
   - Плохо, Синюга, - сказал генерал. - До войны осталось все ничего, а у тебя даже языка нет. А специалистов мне не дают.
   - До войны? - Синюгин прикусил язык.
   Куба.
   Генерал-лейтенант Варрава вздернул брови. Красавец ошеломительный. Чудо-богатырь. Герой двенадцатого года.
   - До войны, капитан. Но это только между нами. Должно остаться. Секретного допуска у тебя нет, а делать его нет времени.
   "Значит, настолько все серьезно?" Синюгин вдруг понял, что его извечная привычка -- сейчас прорвемся, а поживем потом, может оказать ему плохую услугу.
   Что, если никакого "потом" не будет?
   Синюгин кивнул в сторону кухни, где раздавался голос хозяйки квартиры.
   - Ма... - он хотел сказать "Машенька", но спохватился и в последний момент исправился. - Ма...рия Ивановна знает?
   Варрава покачал головой. Серебряные генеральские кудри качнулись вокруг высокого, красивого лба.
   - Тогда... как?
   - Никто не знает. Группа тридцать действует на свой страх и риск. Считай себя снова в составе группы. А сейчас... - Варрава посмотрел на часы. - Ух! Шесть тридцать одна. Заболтались мы. Иди утюжся, капитан.
   - Что?
   Синюгин этого никак не ожидал. Как же война?
   - Война-войной, а обед по расписанию, - сказал генерал. - И вообще, она началась еще три года назад. Ладно, долго рассказывать, да и не надо тебе этого пока знать. Иди собирайся, Маринелла ждет. У вас же сегодня вечер танцев или как это теперь называется? Выход в свет. Великосветский бал. Наташа Ростова и родственники. Как-то так.
   - Э... - сказал Синюгин. - Но...
   Варрава выпрямился. Высокий, на голову выше Синюгина, статный. Ему бы в театре играть... Советской армии, он даже на огромной сцене не потерялся бы. А голос...
   - Это приказ, - произнес генерал своим дворянским красивым голосом. - Поступаешь в распоряжение и все такое. Смотри, чтобы... что я тебе говорю? Все этим мальчикам... - генерал поморщился. - В общем, Вальтер Скотта читал? Айвенго?
   - Так точно.
   - Вот и отлично. Теперь ты - рыцарь. Вперед, капитан. А потом -- Куба, мулатки и революционные песни... Чтобы с девочки ни один волос, понял? Задача ясна?
   - Так точно, товарищ генерал! - отчеканил Синюгин. И уже тише: - Все будет в порядке, можете на меня положиться.
   Варрава повеселел.
   - Другое дело. Кругом! Шагом -- арш!
  
  
  Продолжение следует...
  Поделиться ВКонтакте
  
  
  
  

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Атаманов "Серый ворон.Прорыв в Пангею" О.Пашнина "Оляна.Игры с артефактами" И.Котова "Королевская кровь.Сорванный венец" В.Медная "Принцесса в Академии" В.Кучеренко, Е.Алексеева "Как обрести счастье,невзирая на родственников" Л.Алфеева "Аккад ДЭМ и я.Призванная" В.Чиркова "Трельяж с видом на море.Свет надежды" Н.Жильцова "Колодец Мрака" С.Бакшеев "Тайная мишень" В.Крабов "Колдун.Из России с любовью" О.Шермер, Д.Снежная "Дела эльфийские,проблемы некромантские" И.Эльба, Т.Осинская "Школа Сказок" А.Демченко "Воздушный стрелок.Учитель" О.Романовская "Академия колдовских сил.Прятки с демоном" К.Зимняя "Жена на полставки" О.Куно "Графиня по вызову" Е.Никольская "Золушка для снежного лорда" Н.Лебедева "Крысиная башня" М.Михеев "Не будите спящего барона" Г.Гончарова "Против лома нет вампира" А.Доронин "Поколение пепла" А.Одувалова "Академия для строптивой" Т.Коростышевская "Белый тигр в дождливый вторник" А.Джейн "Северная Корона.По звездам" С.Лыжина "Валашский дракон" А.Большаков "Целебные силы нашего организма" А.Гринь "Тиоли"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"