Забирко Виталий: другие произведения.

Едят ли инопланетяне кистепёрых рыб?

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Три главы новой повести


   Виталий Забирко
  
  
   Едят ли инопланетяне кистепёрых рыб?
  
  

Муравью не дано предугадать,

где ступит нога человека.

  
  
  
   Глава первая
  
  
   -- Степановна! -- зычно позвал кто-то и застучал кулаком в дверь. -- Степановна!
   Я оторвал голову от подушки и спросонья не сразу понял, где нахожусь. За дверью услышали скрип кровати, стук прекратился, и экспрессии в басе убавилось.
   -- Степановна, просыпайся, помощь нужна!
   В темноте размеренно тикал будильник, в комнате было холодно, за обледенелым окном серело. Как минимум, ещё час мог бы поспать... Хотя, вряд ли. Огонь в буржуйке давно погас, и минут через десять сам бы проснулся от холода. Я сбросил полушубок, которым укрывался поверх одеяла, сел на кровати, поёжился, растёр ладонями замёрзшее лицо. Затем нашарил на столе спички, чиркнул и зажёг фитиль керосиновой лампы.
   Будильник показывал половину седьмого -- по графику до товарного поезда почти два часа. Значит, вот оно -- началось...
   -- Степановна, скоро ты?
   За дверью притоптывали, под ногами поскрипывал гравий.
   Я не ответил. Спал в одежде, и особо собираться было нечего. Достал из-под кровати валенки, сунул в них ноги в шерстяных носках, надел полушубок, нахлобучил шапку и шагнул к двери.
   У порога приплясывал на морозе полноватый мужчина небольшого роста в джинсах, лёгкой курточке с поднятым воротником, вязаной лыжной шапочке. Руки он держал в карманах, голову втянул в плечи, широкоскулое лицо было красным, на вислых усах искрился иней. А посреди переезда тёмной громадой в предрассветных сумерках застыл грузовой пикап с погасшими габаритными огнями и фарами.
   -- Наконец-то! -- обрадовался шофёр, шагнул навстречу и осёкся. -- А... А где Степановна?
   -- Тебе Степановна нужна или помощь? -- неприветливо буркнул я.
   -- Помощь, помощь! -- торопливо заверил шофёр. -- Видишь, на рельсах заглох? Того и гляди, поезд пойдёт, врежется, а мне потом всю жизнь выплачивать за машину.
   Судьба машиниста тепловоза его не волновала.
   -- И как ты ухитрился застрять именно на рельсах? -- покачал я головой.
   -- Что? -- растерялся шофёр, подозрительно посмотрел на меня и неожиданно вскипел: -- Поработаешь с месяц, поймёшь, как здесь застревают! Ты хоть знаешь, что надо делать? Степановна научила?!
   -- Невелика премудрость, -- пробурчал я, прошёл к металлическому ящику у переезда, отпер ключом дверцу и поднял жалюзи над лебёдкой. С вопросом, как шофёр ухитрился застрять на рельсах, я перемудрил. Аккуратнее надо. -- Куда машину тащить? Туда, сюда?
   -- А тебе повылазило?! -- продолжил кипятиться шофёр. -- Не видишь, что ли, куда ехал?!
   Пикап ехал из города на завод, и перетаскивать машину через переезд нужно было от нас.
   Я глубоко вздохнул, опустил жалюзи и принялся запирать ящик с лебёдкой.
   -- Ты... Ты чего делаешь?!! -- окончательно взбеленился шофер.
   -- Запираю лебёдку, -- спокойно пояснил я. -- А ты потом попытайся доказать в суде, что застрял на переезде за час до проезда поезда, а не за пять минут, как буду утверждать я. Для большей достоверности сейчас и шлагбаум опущу.
   -- Да ты...
   -- Не ори, -- осадил я шофёра и направился к шлагбауму. -- Шестёрок здесь нет.
   Он хотел броситься на меня, но, сравнив наши габариты, одумался.
   -- Не, мужик, постой... -- принялся увещевать он. -- Извини, что наорал... Замёрз, как цуцик... Помоги машину с переезда сдвинуть, а?
   Я сделал вид, что извинений мало, и начал опускать шлагбаум. Глаза у шофёра забегали, лицо стало обиженным.
   -- А давай я тебе заплачу? -- неожиданно предложил он.
   Вид у него был жалкий. Как бы ни переборщить, отстаивая своё достоинство.
   -- Платить не надо, -- буркнул я в сторону. -- За работу зарплату получаю. Будешь по-человечески обращаться, и я буду по-человечески.
   -- Буду, буду... -- поспешно заверил он. -- Ещё и заплачу... Сколько ты здесь зарабатываешь... Гроши... Разве не понимаю?
   Замёрзшими пальцами он принялся неуклюже копаться в кармане. Я усмехнулся, покачал головой и поднял шлагбаум.
   -- Двести рублей хватит? -- заискивающе предложил шофёр, протягивая деньги.
   Я посмотрел ему в глаза и раздельно произнёс:
   -- Если не спрячешь бумажки, то снова опущу шлагбаум и тогда никакие просьбы и уговоры не помогут. Тебе понятно?
   -- Понятно, -- закивал он, поспешно запихивая деньги в карман.
   По-моему, он уже ничего не понимал. По глазам было видно, что больше всего ему хотелось побыстрее стащить пикап с рельсов и уехать.
   Я снова отпер ящик с лебёдкой, надел брезентовые рукавицы и подал шофёру конец троса.
   -- Перекинь на той стороне через блок и прицепи к машине, -- сказал я и не удержался, чтобы не съязвить, возвращая долг сторицей: -- Знаешь, как это делается?
   -- Знаю, знаю, -- обрадовался шофёр, и я понял, что мой ответный выпад пропал вхолостую.
   Он схватил трос, потащил через пути к блоку, подвешенному на мощной железобетонной треноге, и через минуту крикнул:
   -- Готово!
   Я покрутил ручку лебёдки, натягивая трос.
   -- Отойди в сторону!
   -- А что мне сделается? В первый раз, что ли?
   Я распрямился и нахмурился.
   -- Отойди от греха подальше.
   Шофёр понял, что могу снова заартачиться, и поспешно отошёл от троса к обочине.
   Поставив на лебёдке самую мощную передачу, я принялся крутить ручку. "Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю", -- утверждал Архимед, но у меня его формула почему-то не работала. Переезд, как и положено, был выше полотна асфальтового шоссе, казалось, подтолкни машину, и она сама скатится, ан нет. Трос натянулся до звона, ручка вращалась всё туже, словно машину тащили не с горки, а в гору, и она никак не хотела сдвигаться с места. Будто примёрзла к рельсам.
   Устав, я бросил крутить, перевёл дух, рукавом вытер испарину со лба, посмотрел на пикап. По рессорам никак не скажешь, что машина перегружена.
   -- Она не на ручном тормозе? -- поинтересовался я.
   -- Обижаешь, начальник! -- отозвался шофёр. -- Ты крути, крути. Сейчас сдвинется!
   Я недоверчиво покачал головой и взялся за ручку лебёдки двумя руками. Трос начал позванивать, будто в нём рвались струны, но после нескольких тугих оборотов ручка пошла легче.
   -- Двинулась, родимая! -- радостно возвестил из-за переезда шофёр.
   Пикап накренился вперёд, сползая с железнодорожного полотна, но всё равно двигался с трудом, будто его кто-то держал. Однако стоило задним колёсам миновать последний рельс, как машину словно отпустили. Трос провис, пикап съехал по уклону и по инерции покатился далее. Загорелись фары и габаритные огни, зафырчал мотор.
   -- Ты куда!? -- заорал шофёр, на ходу вскочил в кабину и нажал тормоз. Но мотор на всякий случай не выключил.
   Я распрямил натруженную спину, повёл плечами, затем стащил рукавицы и посмотрел на горящие ладони. Н-да, работа здесь не для белоручек...
   Шофёр выбрался из кабины, смотал трос и принёс.
   -- Ну, спасибо! -- искренне поблагодарил он.
   -- Ну, пожалуйста, -- сказал я, пожимая протянутую руку.
   -- Игорь, -- представился он. -- Можно просто Гарик.
   -- Клим, -- в свою очередь назвался я. -- Можно просто Клим.
   Ирония не дошла до шофёра.
   -- И каким ветром тебя сюда занесло, Клим? Подменяешь Степановну, или..?
   -- Или. Рассчиталась Степановна.
   -- Понятное дело, -- покивал Игорь. -- Здесь никто долго не задерживается. И ты тоже не останешься.
   -- Поживём, увидим, -- неопределённо ответил я, наматывая трос на барабан лебёдки.
   Игорь недоумённо пожал плечами.
   -- Не пойму тебя, Клим, -- сказал он, -- что может делать здоровый, крепкий парень в глуши за гроши? Неужели приличной работы найти не можешь? С зоны освободился, и нигде на работу не берут?
   -- В тюрьме не сидел, под судом и следствием не был, -- сказал я, закрывая ящик с лебёдкой на ключ. Жёстко сказал, тоном, исключающим дальнейшие расспросы. Небылицы плести не стоило. Лучше не врать по мелочам, можно запутаться.
   -- Дело личное, -- поджав губы, согласился Игорь.
   -- Вот именно.
   -- Посменно работаешь? По неделям?
   -- Да. Неделю я, а следующую неделю -- я. И так всё время.
   -- Без выходных? -- удивился Игорь, в очередной раз подтверждая, что шуток он не понимал и принимал всё за чистую монету. Да и какие, в общем-то, шутки? Так и было на самом деле.
   -- Обещали по воскресеньям подмену присылать, -- сказал я, не став больше иронизировать, -- но только на день. Чтобы мог в город съездить, в баню сходить, продуктов закупить.
   -- Степановна тоже так работала, -- покивал Игорь. -- Не позавидуешь...
   -- Ты и не завидуй.
   Он помялся и неожиданно предложил:
   -- Я через день в заводскую столовую продукты вожу. Могу и тебе что-нибудь привезти, меня не убудет. Степановна заказывала...
   Отходчив был шофёр фургона и не помнил зла после перебранки.
   -- Спасибо, не откажусь, -- поблагодарил я.
   -- Что привезти?
   -- Кое-чем уже запасся... -- раздумчиво сказал я и посмотрел на служебный домик у переезда, на профессиональном языке железнодорожников именуемый будкой. -- А пару буханок свежего хлеба не мешало бы. И килограмм сахара. Холодно здесь, только чаем спасаюсь.
   -- И всё?
   -- Пожалуй, всё. Ах, да, банки три кошачьих консервов.
   -- Кошек любишь?
   Я поморщился и неопределённо повёл плечами. К домашним животным я относился равнодушно.
   -- Наследство от Степановны осталось. Не выгонять же?
   -- Приблуда? -- удивился Игорь. -- Неужто её Степановна не забрала?
   -- Не захотела.
   Брови Игоря взлетели вверх, и он недоверчиво уставился на меня.
   -- Как это -- не захотела? Да Степановна в Приблуде души не чаяла!
   -- Кошка не захотела, -- пояснил я. -- Исцарапала Степановну, вырвалась и на крышу взобралась. Кошки не к людям привязываются, а к месту обитания.
   -- Ну-ну...
   Игорь скептически скривил губы.
   -- Если не сочтёшь за труд, -- попросил я, -- зайди на заводе в железнодорожный цех и напомни, что у меня уголь кончается, топить нечем. Пусть подбросят, а то рассчитаюсь. Я согласился за гроши работать, но не замерзать.
   -- Зайду. Ещё чего-нибудь?
   -- Пока достаточно.
   -- Тогда поеду. -- Игорь махнул рукой. -- Счастливо оставаться, Клим.
   -- Счастливо доехать, Гарик.
   Шофёр прошёл к пикапу, сел в кабину, тронул машину с места, и я проводил её взглядом. Вот и появился у меня первый приятель на новом месте работы.
   Солнце ещё не взошло, но уже рассвело, и перед глазами предстала безрадостная панорама. После долгой оттепели в начале марта снег сошёл, но затем опять ударил мороз, и серая бугристая степь выглядела безжизненной. Но если на юге кое-где виднелись голые редкие кустики да остатки пожухлой травы, то весь север, засыпанный отвалами кирпично-рыжей породы с циркониевого рудника, был похож на мёртвую марсианскую поверхность, на которой никогда ничего не росло со дня сотворения мира. Не зря местность называют Суходольской пустошью. Удручающую панораму дополняли три ветхих полуразрушенных домика вдоль полотна железной дороги, метрах в пятидесяти от переезда. Не удивительно, что поля не вспахивают и здесь никто не живёт: естественный радиационный фон в степи в два раза выше нормы, а на отвалах породы -- в три-четыре. В такой местности хорошо снимать фильмы об атомной катастрофе: есть небо, есть изувеченная земля, есть восход солнца, а человечества нет. По железнодорожной ветке -- подъездным путям к химико-металлургическому заводу редкоземельных элементов -- составы ходили два раза в сутки, а по шоссе проезжало максимум десяток машин. Раньше на переезде шлагбаума не было, и поставили его исключительно потому, что иногда на рельсах у машин непонятно почему глох мотор, а автоматическая сигнализация упорно не желала срабатывать при приближении поезда. Да и поставили шлагбаум только после того, как поезда четыре раза сбили на переезде машины, причём в последний раз заводской автобус с вахтовой сменой.
   Я прошёл к переезду, осмотрел рельсы, постучал по ним валенком, но ничего необычного не обнаружил. Трудно искать то, о чём понятия не имеешь.
   С юго-востока, со стороны непаханого поля донёсся далёкий рокот, похожий на звук реактивного самолёта. Он то стихал, то усиливался, но ни самолёта в небе, ни инверсионного следа я, сколько не вглядывался, не увидел. Странно, в общем-то, километров на пятьдесят в этом направлении нет никаких поселений и лётных воинских частей. Рокот оборвался на высокой ноте, так и не перейдя в сотрясающий воздух пушечный удар, которым сопровождается преодоление самолётом звукового барьера. Вместо этого налетел резкий порыв ветра и взмахнул над асфальтом промёрзшую пыль.
   Я прищурился и прикрыл лицо ладонью, чтобы не запорошило глаза. Вспомнилось: "Вот такие странные звуки, доктор Ватсон, доносятся иногда со стороны дартмутских болот..." Болот в степи не было, да и я не лорд Баскервиль. Но проклятие над Суходольской пустошью висело, правда, оно не имело никакого отношения к мистике. Проклятие как результат бездумной техногенной разработки месторождения циркона.
   Пыльный шквал улёгся, я убрал руку от лица и зябко повёл плечами. Надоели холода -- конец марта, а зима что-то задержалась... Пойду-ка, чаю попью, согреюсь, заодно и протоплю будку. Называть домом утлое строение, собранное из частей заброшенных хибар неподалёку, язык не поворачивался.
   Угля в мешке осталось максимум на пару дней, но экономить я не собирался. Пусть снабжают, если наняли на работу. Работа, конечно, не пыльная, но и платят соответственно.
   Загрузив в буржуйку щепу, я положил сверху пару угольных брикетов, поджёг щепу и закрыл заслонку. Однако когда хотел поставить на плиту чайник, оказалось, что воды в нём на донышке, а в ведре вообще нет. Придётся идти к колодцу. Пора привыкать к жизни без удобств. Предки же наши как-то жили? Авось, выживу и я.
   Колодец находился возле заброшенных хибар. От первой хибары остался только фундамент (именно её разобрали на части, когда строили железнодорожную будку), во второй провалилась крыша, были выбиты двери и окна, зато у третьей имелись двери, и даже стёкла в рамах сохранились целыми, хотя и пыльными. Удивительно, как здесь не похозяйничали мародёры. Двери и рамы им не нужны, их добыча -- металлические ручки, навесы, скобы, которые можно сдать в металлолом. И с колодца ни цепь, ни ворот никто не снял. В то, что Степановна смогла бы отстоять у мародёров цепь с колодца, верилось с трудом. Точнее, совсем не верилось. Скорее, всё гораздо проще: для мародёров с машиной слишком мелкая добыча -- пока сюда доберёшься, бензина сожжёшь больше, чем за металл выручишь, а пеша сюда от города далековато -- почти тридцать километров.
   Цепь на вороте была длинной, метров тридцать, если не больше, а зеркало воды в колодце из железобетонных колец не просматривалось. Очередная странность -- в колодце любой глубины вода на дне всегда видна... Если, конечно, она там есть. Я бросил ведро в колодец, цепь размоталась полностью, но всплеска воды не донеслось. Однако когда стал крутить ворот, почувствовал, что ведро полное. Очередная странность -- эхо в железобетонном колодце должно быть изумительным.
   Доставая воду, я разглядывал уцелевший домик. Степановна рассказывала о нём всякие небылицы, но я, сколько ни всматривался, подтверждений её рассказам не находил. За пыльными окнами было темно, замшелое крыльцо окружало нетронутое сухотравье, а дверь выглядела так, будто её не открывали лет двадцать и она намертво вросла в проём. Не верилось, что здесь мог кто-то жить. Разве что привидения.
   На удивление, вода в колодце оказалась чистой и прозрачной. Я вытащил ведро, закрыл колодец деревянной крышкой и понёс воду в будку.
   Пока отсутствовал, помещение прогрелось. Долго ли комнатке три на четыре метра прогреваться? Поставив ведро с водой в угол, я снял полушубок, повесил на вешалку. Затем задул керосиновую лампу. Дурные привычки: оставлять свет -- нужно искоренять. Керосин следует экономить...
   Взгляд непроизвольно остановился на электрической лампочке, словно в насмешку свешивающейся на шнуре с потолка. Из-за убыточности электрифицировать железнодорожную ветку никто не собирался, тем более тянуть линию электропередачи к будке. Зато телефонную линию провели, но толку от телефонного аппарата с ручкой магнето чуть ли ни времён изобретателя Белла не было никакого. По словам Степановны, разобрать, что говорили на другом конце провода, можно только через пятое на десятое.
   Я поставил чайник на плиту, и капли воды зашипели на раскалённом металле. Одеяло на кровати зашевелилось, и из-под него высунулась морда беспородной серой кошки.
   "Вот, зараза, -- подумал я, -- всю ночь со мной под одеялом спала, а когда вставал, и не подумала вылезти. Ждала, пока в комнате станет тепло. И как только не задохнулась?"
   Кошка выбралась из-под одеяла, уселась на кровати и строго посмотрела на меня громадными недобрыми глазами.
   -- Значит, тебя Приблудой зовут? -- спросил я.
   При упоминании клички уши кошки шевельнулись, но взгляд по-прежнему оставался пристальным и недобрым. Не желала она привечать незнакомца на своей территории.
   -- Нравится тебе, не нравится, -- назидательно сказал я, -- но жильё тебе придётся делить со мной.
   В этот раз кошка и ухом не повела, продолжая смотреть сумрачно и неприязненно.
   Налив в рукомойник воды, я почистил зубы, умылся. Затем расстелил на столе газету, достал из тумбочки хлеб, колбасу и приготовил пару бутербродов. Кошка принюхалась и уставилась напряжённым взглядом на стол. Но голос не подавала, будто считала ниже своего достоинства выпрашивать еду.
   Я отломил кусочек хлеба от бутерброда и бросил на пол. Кошка лениво спрыгнула с кровати, подошла к хлебу, обнюхала, но не притронулась. Пренебрежительно тряхнула лапой, одарила меня уничижающим взглядом и с достоинством удалилась за печку. Мол, пахнет колбасой, но не колбаса. Отнюдь не дура досталась мне в наследство.
   -- Какая ты Приблуда? -- усмехнулся я. -- Аристократка...
   Хотел дать колбасы, но передумал. Домашним животным потакать нельзя -- от рук отобьются и на голову сядут, как в переносном, так и прямом смыслах.
   -- Запомни, -- строго сказал, -- хозяин здесь я, а не ты. Пока не научишься просить, ничего не получишь.
   Из-за печки не донеслось ни звука. Насчёт того, кто тут хозяин, у кошки имелось иное мнение.
   Засвистел чайник. Я насыпал в кружку растворимый кофе, сахар, налил кипяток. Но только присел за стол и взял бутерброд, как несмело тренькнул телефон.
   Я недоверчиво покосился на аппарат, но он молчал. Однако стоило поднести бутерброд ко рту, как телефон тренькнул раз, второй, а затем, разохотившись, требовательно заверещал. Да так, что тяжёлая трубка заходила ходуном на длинных рогах.
   Отложив бутерброд, я придвинул старинный аппарат ближе, покрутил ручку магнето, снял трубку и гаркнул фразу, которую до колик хотелось произнести с тех пор, как увидел первобытное чудо:
   -- Алло?! Смольный на проводе!
   На противоположном конце растерялись.
   -- Гм... Какой ещё Смольный? Фамилия такая? Мне Клим нужен.
   Слышимость, вопреки утверждению Степановны, оказалась прекрасной, и я сразу узнал голос начальника железнодорожного цеха Евсюкова, принимавшего меня на работу. Но отступаться от розыгрыша не собирался.
   -- Вам, батенька, какой Клим нужен? -- скороговоркой выпалил я и для большей убедительности скартавил: -- Во'гошилов? Е'гёмин?
   -- Э-э... -- вконец растерялся Евсюков. -- Вас что там, двое? И кто из вас кто?
   -- Во'гошилов -- команда'гм Пе'гвой конной а'гмии, Е'гёмин -- ст'гелочник подъездный путей химико-металлу'лгического завода. Тоже нех'геново звучит, не п'гавда ли, батенька?
   До Евсюкова наконец дошло, что его разыгрывают, и он сорвался:
   -- Ты чем там, на рабочем месте, занимаешься?! Дурью маешься?
   -- А что? -- невинно поинтересовался я.
   -- А то, что поезд...
   Голос Евсюкова неожиданно прервался оглушительным треском, и я непроизвольно отстранился от трубки.
   -- ...Тебе понятно?
   -- Нет, -- честно признался я.
   -- Что непонятно?!
   -- В трубке трещит, ничего не разобрать.
   -- Повторяю, поезд...
   В трубке снова оглушительно затрещало, но я предусмотрительно держал её подальше от уха.
   -- ...Ясно?!
   И тогда взорвался я:
   -- А если ты сегодня не доставишь сюда уголь для печки, то считай, что я уволился. Ясно?!
   -- Алло! -- закричал Евсюков из трубки. -- Алло?! Ни черта не слышно! Алло, Клим, куда ты пропал?!
   Телефон, будто живой, пропускал пустопорожнюю болтовню, напрочь отсекая полезную информацию. То ли нрав у него был зловредный, то ли обиделся на кого-то за что-то. Не удивительно -- человек на такой работе может волком взвыть, что тогда с аппарата взять?
   За окном раздался далёкий гудок тепловоза, и я понял, что хотел сказать Евсюков. Поезд с завода вышёл на час раньше обычного времени. Товарные составы -- не пассажирские, ходят не по расписанию, а по графику, который составляется каждый день.
   -- Всё понял, -- буркнул я и, не дожидаясь ответа, понял ли Евсюков, что я понял, бросил трубку на рычаг.
   Когда надевал полушубок, телефон зазвонил снова, но я не подошёл. Низкий гудок тепловоза раздался ближе, я схватил со стола кружку с кофе, выскочил за дверь и поспешил к шлагбауму.
   Солнце взошло, но не добавило радости в окружающую панораму. Всё та же унылая серая степь на юге, пыльно-рыжие отвалы породы на севере, каменистый косогор за спиной, пустынное шоссе. Я опустил шлагбаум и, прихлёбывая кофе, стал поджидать поезд.
   Гудок раздался совсем близко, и наконец из-за рудничных отвалов показался тепловоз, неторопливо тянущий товарный состав. После столкновения с автобусом машинисты теперь сбрасывали скорость у переезда, не очень-то доверяя шлагбауму. Шлагбаум -- шлагбаумом, а береженого и бог бережёт.
   Состав подошёл к переезду, и из кабины тепловоза выглянул помощник машиниста. Продолжая прихлёбывать из кружки, я поднял в знак приветствия свободную руку.
   -- Принимай уголёк! -- крикнул помощник и один за другим сбросил на насыпь три плотно упакованных мешка. -- Счастливо!
   Кричать вслед я не стал, улыбаясь, покивал головой, помахал рукой. Спасибо Игорю, шофёру фургона, оказался на редкость обязательным человеком.
   Погромыхивая на стыках рельсов, по переезду катились цельнометаллические пломбированные вагоны. На тормозной площадке каждого второго стоял солдат с автоматом. Стратегический груз. Некоторые сплавы завода редкоземельных элементов многократно превышали стоимость урановых стержней, но мало кто это знал. Вряд ли знали и солдатики взвода сопровождения, а если и знали, то это было им до лампочки. Молодым солдатикам-первогодкам в заношенных бушлатах с поднятыми воротниками и в плешивых шапках-ушанках было холодно. Чтобы согреться, они притопывали на площадках, и глаза у всех были пустые и равнодушные. Им хотелось в тепло, сытно поесть, сладко поспать... Пацаны, что с них взять? Год назад один такой голодный, продрогший до костей солдатик спрыгнул с вагона и подался в степь. Дезертировал. Пётр Семёнович Карпухин. Петя-Петенька, как, причитая, со слезой в голосе называла его безутешная мать, Зинаида Ивановна Карпухина. До сих пор парня найти не могут...
   Стоп, оборвал я себя. При теперешней должности знать всё это мне не положено. И в мыслях не имел права держать информацию о Пете-Петеньке, тем более, о содержимом железнодорожного состава.
   На тормозной площадке последнего вагона курил сигарету долговязый старшина-контрактник в новеньком офицерском полушубке. Этот знал, что за груз сопровождает взвод. Старшина смерил меня оценивающим взглядом, пренебрежительно ухмыльнулся и щелчком отправил в мою сторону окурок.
   Я никак не отреагировал. Назвался шестёркой, терпи. Это для шофёра фургона я не шестёрка, а на железной дороге ниже стрелочника никого нет. Стрелочника, у которого на переезде и стрелки-то отсутствуют... Нет на железной дороге должности смотрителя переезда, но поскольку работать здесь за зарплату сторожа никто бы не стал, а работы путевого обходчика я не знал, то меня определили на должность стрелочника.
   Подождав, пока хвостовой вагон не скрылся за косогором, я допил кофе, поднял шлагбаум. На перегоне вновь установилась тишина и статическая безжизненность. Но то ли от выпитого кофе, то ли от взошедшего солнца стало теплее. Весна всё-таки.
   Подходить к мешкам с углем я не стал -- никуда не денутся. Да и как нести мешок с кружкой в руке? Позавтракаю, тогда и перетащу. Спешить некуда, времени у меня предостаточно. Вагон... гм... Я посмотрел вслед скрывшемуся за холмами поезду. Вагон и маленькая тележка.
   Когда я вернулся в железнодорожную будку, кошка сидела у печки и тщательно вылизывалась.
   -- Гостей ждёшь? -- поинтересовался я.
   Приблуда и не подумала оторваться от своего занятия. Будто дверь не открывалась, и никто не входил. Явно не для меня умывалась. Я для неё был не гостем, а недоразумением, непонятно почему занявшим место хозяйки.
   Сняв чайник с плиты, я налил в кружку кипятку, прошёл к столу... И только тогда понял, какого "гостя" ждала Приблуда. Бутербродов на столе не было. Точнее, хлеб остался, зато колбасу будто корова языком слизала. Знаю я, что за корова тут завелась!
   Я резко развернулся к кошке, но удержался и не плеснул кипятком. Сам виноват, что оставил бутерброды на столе, и нечего срывать злость на неразумной твари.
   -- Слушай-ка, животное... -- строго сказал я. -- У одного стрелочника была кошка. Он её... гм... не любил. Она стащила кусок колбасы. И он её... гм... В общем, смотри, Приблуда, стрелочник может оказаться ничуть не лучше служителя культа.
   Как же, так она и слушала! Закончила умываться, подошла к двери, села и уставилась на ручку пристальным взглядом, как будто пыталась повернуть её посредством телекинеза. Выступать в роли "телекинеза" я категорически не пожелал. Пусть попросит, тогда открою. Надо же контакт как-то налаживать?
   Голоса кошки я не дождался. Она посидела-посидела, гипнотизируя ручку, и наконец-то соизволила повернуть ко мне голову. Взгляд у неё был многообещающе мрачный, как у царственной особы, готовой четвертовать слугу за то, что без слов не умеет предугадывать господские желания.
   Я торопливо прошёл к двери и открыл. Пусть гадит на улице, а не здесь. С неё станется.
   Вальяжной походкой Приблуда пересекла порог и продефилировала за угол. Н-да... На вид -- невзрачная, беспородная, а ведёт себя так, будто чистейших голубых кровей. Неужели придётся быть у неё в вечном услужении? Невесёлая перспектива.
   Повесив полушубок на вешалку, я подошёл к столу, брезгливо сдвинул в сторону хлеб, с которого кошка стащила колбасу, приготовил новые бутерброды и сел завтракать. Ко всему надо привыкать -- и к выпендрёжу кошки, и к неторопливой размеренной жизни смотрителя переезда. То бишь стрелочника.
   Под лучами утреннего солнца морозные узоры на оконных стеклах начали подтаивать, потекли, и сквозь них проявилась искажённая, меняющаяся на глазах панорама безжизненной степи. Вот такой у меня телевизор, а о настоящем нечего и мечтать -- сигналы спутниковой связи здесь искажаются куда значительней, чем степь за льдистым окном. Естественно, что и компьютер, и мобильный телефон тут не работают. Даже обычная телефонная связь и та...
   Стоп, вновь поймал я себя на недозволенных мыслях. Откуда это может знать стрелочник? По статусу не положены ему такие знания. Телефон чудит сам по себе, а как пользоваться мобильником, тем более компьютером, я и понятия не имею! Гм... Не должен иметь.
   Позавтракав, я вымыл под рукомойником кружку, свернул газету с крошками и испоганенными кошкой кусками хлеба и засунул свёрток в буржуйку. С мусором здесь проще, чем в городской квартире. Должен я находить хоть какое-то преимущество в жизни на отшибе? Пусть и весьма сомнительное, учитывая, что клозет на улице. В доисторические времена преимущества были ещё сомнительней: "Ну и что, что волосы у нас грязные? Зато сколько в них вшей!" Меня передёрнуло. На вшей я был категорически не согласен. И на блох тоже, которых могла занести кошка, хотя, по заверению Степановны, их у Приблуды отродясь не было. Но я Степановне не верил: блохам всё равно каких кровей кошка -- голубых, не голубых... К тому же, судя по кличке, "отродясь" кошку Степановна не знала. Впрочем, и я Степановну в глаза не видел, только видеосъёмку бесед с ней.
  
  
  
   Глава вторая
  
  
   Полушубок я надевать не стал, шапку тоже. Переобулся, сменив валенки на ботинки, надел лёгкую куртку и вышел из будки. Несмотря на яркое солнце, сквозь куртку пробирал морозец, но таскать мешки с углём в полушубке было бы неудобно. Как и в валенках.
   Спустившись по насыпи к мешкам, я поставил их на попа и только примерился взвалить один на плечи, как из-за спины кто-то вежливо поинтересовался:
   -- Помощь не нужна?
   От неожиданности я замер в полусогнутом состоянии. Словно прострел хватил в пояснице. Мгновение назад никого не только поблизости, но и в обозримом пространстве не наблюдалось. Мужской голос был молодой, доброжелательный, но у меня по спине пробежали мурашки. Когда водитель фургона затемно разбудил меня, и пришлось стаскивать с рельсов непонятно почему застрявший фургон -- это ещё не было началом. Это было предвестием начала. А настоящее начало -- вот оно...
   Я медленно распрямился и повернулся.
   На щебёнчатой насыпи стоял парень лет двадцати в одних шортах. Голубых и каких-то странных, но что в них странного, с первого взгляда я разобрать не смог. Прямо-таки "морж", решивший с утра пораньше искупаться в проруби. Либо эксгибиционист -- прекрасно сложённый, белокурый, голубоглазый... Однако ни одна из версий не подходила. Для "моржа" никаких водоёмов в округе не было, разве что колодец, а эксгибиционист выставлять на показ своё тело мог только мне. Невелика аудитория.
   Сразу слов не нашлось, молчание затягивалось, и мне почему-то показалось, что парень может ждать моего ответа бесконечно долго. Он приветливо улыбался и смотрел на меня небесно-голубыми, под цвет шортов, глазами. И ему совсем не было холодно -- цвет тела был естественным, а не кирпично-красным от мороза; босые ступни стояли на остром щебне так, будто попирали паркетный пол или, на худой конец, ухоженный газон.
   -- Гм... -- прочистил я горло, но спросить, кто он, не решился. На сбежавшего из армии в прошлом году Петю-Петеньку Карпухина он не походил -- Карпухин был худосочным, болезненным брюнетом с карими невыразительными глазами. -- Значит, помочь хочешь?
   -- Да.
   Парень лучезарно улыбнулся, словно оказание помощи было для него единственным смыслом жизни.
   -- За деньги, или как? -- не поверил я улыбке.
   Тень недоумения скользнула по его лицу, будто он не знал, что такое деньги.
   -- Просто так... -- не очень уверенно, растягивая слова, сказал он.
   -- Ну, если просто так... -- Я нагнулся к мешку, рывком взвалил на плечо, распрямился. -- Тогда бери.
   Парень сбежал по насыпи.
   -- Один, два?
   Я подбросил тяжёлый мешок на плече, устраивая поудобнее.
   -- Получится два, бери два, -- с сарказмом предложил я.
   Парень наклонился, опрокинул мешки, приложил к ним ладони, а когда распрямился, мешки оторвались от земли, будто приклеились к рукам. Причем мешки не преломились пополам, свешиваясь концами вниз, как у меня через плечо, а, словно надутые воздухом, висели этакими мини-аэростатами. Создавалось впечатление, что парень не столько держит их на весу, как удерживает, чтобы не взмыли в небо.
   -- Куда нести? -- спокойным тоном поинтересовался он.
   -- В будку, -- буркнул я, стараясь ни голосом, ни мимикой не показать, что такой способ поднятия тяжести для меня в диковинку. Но во рту пересохло.
   -- Куда? -- не понял парень.
   -- Туда, -- махнул я рукой.
   Парень всем видом продемонстрировал, что из вежливости пропускает вперёд, но мне категорически не хотелось, чтобы он шёл за спиной вне поля зрения. Мало ли какой сброд может ошиваться в степи?
   -- Иди. Я за тобой.
   Он кивнул и легко зашагал вверх по насыпи, словно нёс не два тяжёлых мешка, а две пушинки, и острый щебень был нипочём босым ногам. Я двинулся следом, увязая в щебёнке, и лишь тогда обратил внимание, что щебень под его ногами не скрипит, не осыпается, словно парень невесом. Чёрные пятки так и мелькали, но чернота не была грязью. Чернота была абсолютной, угольной, из-за чего возникало подозрение, что это необычайно плоская подошва сандалий без ремешков, каким-то чудом прилепленная к ногам. Настолько плоская, что... Стоп. Наконец-то я понял, что странного в его штанах. Ни складок, ни оттенков полутеней не было на голубых шортах, и они тоже выглядели двухмерно плоскими, как в телевизионной передаче, когда квадратами закрывают лица людей, не желающих себя афишировать. Хотел иметь здесь телевизор? Получи!
   Когда я выбрался с насыпи на твёрдую землю, парень уже подходил к будке. Брикеты угля ёрзали в мешке, давили на плечо острыми углами, я косился под ноги, чтобы не споткнуться, поэтому не заметил, каким образом он, держа в руках по мешку, открыл дверь. Может, сама открылась? А затем и закрылась за ним... И ещё мне показалось, что парень не отбрасывает тени. Мешки отбрасывают, а он -- нет, будто его тень сконденсировалась под ногами в угольно-чёрные подошвы. Не парень, а этакое привидение, рискнувшее объявиться на людях при солнечном свете. В бестелесности я его подозревать не мог -- привидения мешки не поднимают и не носят. Всё, на что способны привидения -- проходить сквозь стены, двери... Или те же мешки. Это, конечно, если верить в потусторонние силы. Я в загробный мир не верил, зато стрелочник был обязан.
   Когда я ввалился в будку, парень, продолжая держать на весу оба мешка, стоял посреди комнаты и с любопытством оглядывался.
   -- Куда ставить? -- спросил он.
   Я отодвинул его в сторону, прошёл за печку и с облегчением сбросил мешок с плеча. Тяжеловата ноша. Правильно сделал, что надел куртку, в полушубке бы запарился.
   -- Ставь сюда же, -- сказал я, выбираясь из-за печки и старательно отводя взгляд. Не хотелось видеть, каким образом он будет обращаться с мешками. Жонглировать, как воздушными шариками, либо...
   -- Так? -- поинтересовался он, и я непроизвольно обернулся.
   Мешки, включая мой, небрежно сброшенный на пол, стояли за буржуйкой аккуратной шеренгой. И когда он только успел их поставить? Причём настолько плотно -- мне казалось, что все три никоим образом не могли поместиться за печкой.
   -- Нормально, -- кивнул я.
   Как ни старался удержать себя, но взгляд невольно мазнул по голубым шортам. Всё верно -- ничего мне не показалось. Плоский неровный квадрат, как в порнофильмах, прикрывающий срам и бёдра. Этакая новейшая разработка трусов от Dolce & Gabbana. При виде таких дольчиков вся гламурная тусовка кипятком бы писала, стремясь заполучить аналогичные.
   -- И для чего тебе это? -- наивно поинтересовался парень, указывая на мешки.
   Меня охватило раздражение. Спрашивал он искренне, будто взаправду был гламурным мальчиком, досконально разбирающимся в белье от Dolce & Gabbana, но понятия не имеющим, что такое печное отопление.
   -- Для чего, для чего... Печку топить!
   Парень растерялся. Недоумённо повертел головой, остановился взглядом на буржуйке, но понимания на лице не прибавилось. Он нагнулся, открыл заслонку.
   -- Эту?
   -- Эту!
   -- Зачем?
   Более глупого вопроса я в своей жизни не слышал.
   -- Затем, что на улице холодно. Ты не заметил?
   Он как-то странно повёл плечами. То ли непонимающе, то ли стесняясь своего непонимания. Словно извиняясь за то, что... Н-да, если голым расхаживаешь по морозу, то вряд ли понимаешь, что такое холод.
   -- Примитивное устройство... -- пробормотал он, закрывая заслонку.
   -- Какое есть! -- отрезал я.
   -- А хочешь, я тебе новую печку поставлю? Её ничем топить не надо.
   Голубые глаза лучились искренним желанием сделать для меня что-нибудь, подарить, облагодетельствовать. Желание было столь безгранично искренним, что невольно напрашивалось сравнение с пациентом сумасшедшего дома. Не просто с умственно неполноценным, а ещё и филантропом.
   Не верил я ни в его сумасшествие, ни в искренность его филантропии и потому ушёл от прямого ответа самым радикальным образом.
   -- Тебя как зовут? -- наконец-то решился спросить. Прямые вопросы о происхождении не рекомендовались, но другого выхода я не видел.
   В глазах парня мигнуло, будто он переключался с одной программы на другую, губы растянулись в несмелой улыбке. Я подобрался, ожидая чего угодно, но ничего особенного не случилось. Напрасны оказались мои опасения. И не только мои.
   -- Петюня, -- нараспев сказал он и улыбнулся шире.
   Я подобрался, надеясь, что моя настороженность не проявилась на лице. Петюней в раннем детстве называла дезертира Карпухина бабушка по материнской линии. Конечно, мало ли каких Петь называют в детстве Петюнями, да и во внешности голубоглазого парня не было ничего общего с Карпухиным. Но я знал, что в данном случае зрению доверять нельзя.
   -- Петюня, так Петюня. -- И в мыслях не было насмехаться над по-детски ласкательным именем здоровенного парня. -- А меня Климом зовут.
   Хоть и подмывало, но язык не повернулся назвать себя "Климуней". Даже Климушкой, как звали в детстве.
   На моё имя Петюня никак не отреагировал, как будто его знал.
   -- Так как насчёт новой печки? -- снова спросил он, и я понял, что от идеи фикс: облагодетельствовать меня -- он не откажется.
   -- Помещение казённое, поэтому ничего за собственные деньги переустраивать не собираюсь, -- отрезал я.
   -- Какие деньги? -- изумился Петюня, всего пять минут назад на насыпи изображавший, что понятия не имеет об универсальном платёжном средстве за товары и услуги. -- Зачем деньги? Всё за так, от щедрот души.
   "От щедрот души" меня добило, но не убедило в бескорыстии Петюни. В показной душевной доброте непременно скрывается корысть. Всегда.
   -- Как хочешь, -- уклончиво ответил я, давая понять, что в никакие долги залезать не намерен.
   -- Хочу, -- заверил Петюня с довольной улыбкой и снова оглядел комнату. -- Тесно у тебя тут.
   Я отступил к окну, сел на стул.
   -- Меня устраивает.
   Он посмотрел так, будто заглянул в душу, и недоверчиво покачал головой. Нет, не только моё имя знал Петюня. Знал он обо мне гораздо больше, чем я мог догадываться.
   -- Попросторнее бы надо, -- несмело предложил он.
   -- Надо, -- не стал я возражать. -- Но что есть, то есть.
   -- Если надо, то будет.
   Петюня улыбнулся так, будто ради исполнения моего желания готов раздвинуть стены.
   -- А это что? -- указал он на лампочку.
   -- Лампочка.
   -- Зачем?
   -- Чтобы ночью освещать комнату.
   Он шагнул вперёд, стал под лампочкой, задрал голову.
   -- А как она работает?
   -- Она не работает. Электричества нет.
   -- Почему? -- безмерно удивился Петюня.
   Я мог начать объяснять, что собирались провести электричество, да так и не собрались, но ответил гораздо проще:
   -- Вот и я думаю, почему?
   В глазах Петюни опять что-то мигнуло, будто он снова прочитал мои мысли. Он хмыкнул, протянул к лампочке руку и, не касаясь её, повертел вокруг колбы растопыренными пальцами.
   Лампочка загорелась сама собой.
   -- Она так должна работать? -- наивно спросил он.
   -- Так, -- проглотив ком в горле, кивнул я. "Нельзя ничему удивляться, ничему, ничему..." -- заезженной патефонной пластинкой крутилось в голове. Науке известны люди, обладающие естественным электрическим потенциалом. И среди животного мира подобные аномалии не редкость: электрический скат, электрический угорь... Но здесь было явно что-то другое. А затем в мыслях наступил сумбур. Почему-то представилось, что комната начинает расширяться во все стороны, видавшая виды никелированная кровать превращается в модную тахту, обшарпанный конторский стол покрывается полировкой, стул подо мной модифицируется в удобное кресло, сама собой, как лампочка под потолком, загорается керосиновая лампа...
   -- Кофе не хочешь? -- пытаясь выкарабкаться из непонятного наваждения, я переключился на первую подвернувшуюся тему.
   Петюня глянул на меня, и наваждение тотчас прекратилось, будто это было его воображение, и он понял, что сейчас не читает мои мысли, а транслирует свои.
   -- Спасибо, нет, -- отказался он и смущённо отвёл глаза.
   У меня отлегло от сердца. Не хотелось поить его кофе, я и предложение сформулировал таким образом, чтобы он отказался. Когда что-нибудь предлагают с частицей "не", девяносто процентов отказываются, а без "не" -- девяносто процентов соглашаются. Азы контактной психологии, которыми успешно пользуются опытные мошенники.
   -- Пора мне... -- невнятно пробормотал Петюня и покраснел, снова прочитав мои мысли.
   Больше всего мне сейчас хотелось остаться одному, и как я не пытался скрыть своё желание, ничего не получалось. Известный парадокс: невозможно не думать о белой обезьяне, когда это строго-настрого запрещено. Даже если белую обезьяну в глаза никогда не видел.
   -- Пора, так пора, -- согласился я, не двигаясь с места. В голове проскользнуло: "Скорей бы!" -- и я попытался задавить эту мысль образом белой обезьяны. Тоже, в общем-то, выход. Клин клином вышибают. Обезьяна получилась на зависть -- огромная, безобразная, непомерно волосатая, с голым розовым пузом. На всю ширину пуза красовалась фиолетовая татуировка: "Скорей бы!"
   Петюня совсем сник. Он глянул на меня больными, как у побитой собаки, глазами, окончательно стушевался, уголки губ обидчиво изогнулись. Здоровый парень, а проявление чувств как у пятилетнего ребёнка. Эффект Каспара Хаузера -- интеллект с зачатками воспитания на фоне отсутствия общения. Дезертир Пётр Карпухин под это определение не подходил ни по одному из пунктов, но скоропалительные выводы делать не стоило. Всё могло быть.
   -- Пойду я... -- промямлил Петюня и исподтишка бросил на меня по-детски умоляющий взгляд. Ему в такой же степени не хотелось уходить, как мне хотелось остаться одному.
   -- Иди.
   Вставать со стула и открывать перед ним дверь я не собирался. Пусть уходит сквозь дверь, или она сама перед ним откроется. Но он открыл дверь рукой и когда шагнул через порог, сгорбившийся и расстроенный, я сказал:
   -- До свиданья.
   Он замер на пороге, затем обернулся.
   -- То есть ты не против, чтобы я приходил? -- с надеждой в голосе поинтересовался он.
   -- Отнюдь, -- искренне заверил я и в этот раз не погрешил против истины. Для того здесь и находился, но на сегодня было предостаточно. Хорошего -- понемножку. Тем более, трансцендентного, сомнительно вписывающегося в рамки определения "хорошего". Как бы ни сорваться.
   -- Тогда до скорого! -- повеселел Петюня. Он уловил мою искренность, хотя не мог знать подоплёки -- что-что, а её я сумел запрятать глубоко в сознание.
   Дверь закрылась, и он ушёл. Шагов слышно не было, будку он обогнул не со стороны окна, а со стороны глухой стены, но я твёрдо знал, что Петюня не остался стоять у двери. Будто я вдруг обрёл дар видеть сквозь стены и наблюдал, как он прошёл по тропинке к колодцу, миновал две разрушенные хибары, прошагал, не поломав ни единой былинки, сквозь сухотравье у крыльца третьей и канул в дверной проём. Но как он вошёл в хибару с мутными от пыли окнами, я понять не смог. То ли открыл дверь рукой, как только что в будке, то ли она сама открылась, то ли прошёл сквозь неё, как сквозь сухотравье.
   И лишь когда способность видеть сквозь стены сгинула без следа так же внезапно, как и появилось, я обратил внимание, что лампочка под потолком продолжает гореть. Я уставился на неё и принялся ждать, когда она погаснет. Ждал минуту, две, пока не начали болеть глаза, а она всё горела ровным светом и не думала блекнуть, несмотря на то, что концы провода на стене, где должен находиться выключатель, были закорочены. Тогда я встал, взял полотенце и выкрутил лампочку из патрона. Но она по-прежнему продолжала гореть ровным светом, хотя спираль была разорвана и трепыхалась. И полотенце я напрасно использовал -- лампочка оказалась холодной.
   Не представляя, что с ней делать, я повертел лампочку в руках, затем завернул в полотенце и спрятал в ящик стола. С глаз долой.
  
  
  
   Глава третья
  
  
   В дверь заскреблись, как будто ко мне занесло очередного трансцендентного гостя, но я быстро вернулся в реальность и понял, что скребётся Приблуда. Совершила утренний моцион, замёрзла и захотела в тепло. Надо бы её проучить, заставить помёрзнуть, пока не подаст голос, но мне сейчас было не до дрессировки. Наоборот, обрадовался возвращению кошки -- всё-таки обычное живое существо без каких-либо аномальных способностей. Скребётся, а не стучится, подобно вещему Ворону из Аида. С другой стороны, скрестись могут не только кошка с мышкой. Медведи гризли прекрасно соскребают кору с дерева, кожу с лошади и скальп с нерасторопного охотника. Конечно, их ареал -- Северная Америка, но почему бы здесь не оказаться трансцендентному гризли? Место подходящее... После самосветящейся лампочки и чудо-дольчиков Петюни я был готов поверить во что угодно. Даже в то, что трансцендентный гризли может скрестись столь деликатно -- без прогиба двери и леденящего кровь рёва. На то он и трансцендентный.
   Но за дверью всё-таки оказалась Приблуда. Никакая не трансцендентная, а самая обычная кошка. Беспородная, но с великосветским норовом. На меня она, как всегда, не глянула: царственным взглядом окинула помещение и с чувством собственного достоинства ступила через порог.
   -- Заходи быстрее, тепло не выпускай! -- сказал я и бесцеремонно задвинул её в комнату дверью.
   Приблуда недовольно скукожилась, замерла у порога и вдруг в мгновение ока превратилась из домашнего животного в дикого зверя. Шерсть встала дыбом, глаза загорелись, пасть ощерилась, и кошка яростно, с клекотом брызжа слюной, зашипела.
   От неожиданности я отпрянул к столу, но Приблуда шипела не на меня. Скребя когтями половицу, она пожирала расширенными глазами пустоту в центре комнаты, будто Петюня оставил на этом месте видимый для неё, но невидимый для меня фантом. А затем кошка прыгнула. Молотя по воздуху передними лапами, она метнулась от порога до кровати и шлёпнулась на постель. Когти зацепили шерстяное одеяло, полетели клочья, но это не остановило кошку, и она снова прыгнула, пытаясь поймать что-то невидимое посреди комнаты. Мне показалось, что в этот раз ей удалось зацепить фантом, и из-под когтей полетели ошмётки. Извернувшись, Приблуда приземлилась на пол, вскочила на задние лапы и с диким мявом принялась полосовать воздух передними. Совсем взбесилась.
   -- Хватит! -- рявкнул я, но это не помогло. Тогда я схватил валенок и запустил в кошку.
   Валенок помог. Он смёл Приблуду к двери, и она замерла под валенком неподвижным серым комком. Но не успел я испугаться, что прибил кошку, как она вскочила и попыталась юркнуть за печку в свой любимый уголок. Наткнувшись на мешки с углём, она взвыла, полосонула по ним когтями, заметалась по комнате и в конце концов забилась под кровать, откуда потом долго доносилось то шипение, то угрожающее ворчание. И мне почему-то казалось, что ворчит она не на меня, не на валенок, а на что-то непонятное посреди комнаты. И на мешки, на которых Петюня оставил след своих рук. Напрасно утверждают, что нет индикатора трансцендентных явлений. Вот он, да какой! Никому не пожелаю попасться ему под горячую руку... то есть лапу.
   Я нагнулся, подобрал с пола клочок, вылетевший из-под когтей кошки в момент атаки невидимого фантома. Ничего трансцендентного в нём не оказалось -- обычный клочок валяной шерсти. Зацепился за когти, когда Приблуда драла одеяло, а слетел посреди комнаты. Н-да, если она в таком состоянии прыгнет на голову, то отодрать её можно будет только со скальпом. Чем не гризли?
   -- Слушай, Приблуда, -- сказал я, -- а давай я тебя переименую? Будешь ты теперь Гризли... Ты как к новому имени относишься?
   Из-под кровати донеслось недовольное ворчание.
   -- Жаль, -- вздохнул я.
   Ворчание из-под кровати стало глуше. Что-что, а своё достоинство кошка отстоять умела.
   Анализировать события не имело смысла -- слишком мало фактов, чтобы прийти к какому-нибудь разумному заключению. Факты надо накапливать до такой степени, чтобы иметь возможность, соединив их, как пазлы, по полученным фрагментам представить мозаичную картину. Если не целиком и полностью, то хотя бы в первом приближении. Поэтому, чтобы не забивать голову пустопорожними размышлениями, я решил переключиться на повседневные заботы. Ничто так не приводит мысли в порядок, как рутинная работа по дому. Пусть мой дом на сегодня -- железнодорожная будка, жить в ней предстояло не один день, и чистоту в помещении следовало поддерживать. Почистить от золы печку, подмести... Да мало ли обиходной работы найдётся? Носки, в конце концов, постирать.
   Бросив клочок одеяла на тлеющие в буржуйке угли, я взял из-под рукомойника тазик с грязной водой, открыл дверь... И едва не был сбит с ног выскочившей из-под кровати кошкой. Она прыгнула на скамейку, с неё на подоконник, с подоконника на притолоку открытой двери, откуда махнула на крышу и была такова.
   Выплеснув воду на обочину шоссе, я посмотрел на крышу. Приблуды на переднем скате крыши не было. Н-да, напугали животное... Представив на своём месте Степановну, я понял, почему она рассчиталась. От унылого и безжизненного пейзажа вокруг впору было удавиться, словно я подвергался облучению инфразвуком, вызывающим угнетённое состояние и беспричинную тоску. Небольшая тучка, единственная на небосклоне, надвинулась на солнце, резко похолодало, как всегда бывает ранней весной, и на душе стало ещё пакостнее. Хоть волком вой... Точнее -- кошкой шипи. Ничего, суицидальные настроения мы пересилим, мы с ними разберёмся. Начну стирать носки, куда тоска денется.
   С косогора донёсся звук мотора, и на дороге показался заводской автобус с вахтовой сменой. Автобус спускался медленно -- шофёры, как и машинисты тепловозов, относились к переезду с предубеждением. Когда автобус подкатил ближе, шофёр жестом -- помахав указательным пальцем туда-сюда -- поинтересовался, прошёл ли поезд. Я стыдливо спрятал тазик за спину и свободной рукой махнул на юг. Шофёр на мои манипуляции с тазиком не отреагировал. Не до улыбки ему было. Он кивнул, что понял, и поплевал через левое плечо.
   От трансцендентности откреститься невозможно, тем не менее, автобус, переваливаясь с одного рельса на другой, благополучно миновал переезд, и шофер, определённо повеселев, поддал газу. Из выхлопной трубы вырвалось облачко сизого дыма, и автобус быстро скрылся за отвалами породы циркониевого рудника. А я стоял, изображая из себя дурака с пустым тазиком, и смотрел вслед автобусу завистливым взглядом, как и положено стрелочнику, прозябающему на отшибе цивилизации.
   Именно так, с плевков через плечо, рождаются суеверия. Если бы автобусу было суждено застрять на рельсах, то ни плевки не помогли бы, ни двадцать человек вахтовой смены не сдвинули бы его с места. Лебёдка -- другое дело, она бы сдвинула, утром убедился. Архимед в механике знал толк.
   В будку возвращаться не хотелось, стирать носки тоже. Я прошёл к двери, поставил тазик на скамейку и решил осмотреть окрестности. Вчера прибыл сюда в сумерках, так что самое время ознакомиться с территорией. Местность я изучил едва ли не до камешка, но исключительно по видеоматериалам, теперь же предстояло ознакомиться воочию. Заодно и себя показать -- мол, появился новый стрелочник, ни сном, ни духом ни о чём не подозревающий. Знать бы только, кому себя буду демонстрировать... Уж точно не Петюне.
   Я пошёл вокруг будки след в след за Петюней. Глупо вспомнилось: "Обозревая окрестности Онежского озера, отец Онуфрий обнаружил обнажённую Ольгу..." Так, служителем культа я себя представлял, когда читал нотации кошке, а под обнажённой Ольгой, надо понимать, подразумевается Петюня. Нет уж, спасибо, лучше останусь Климом, а Петюня пусть остаётся Петюней. С трансцендентностью я готов смириться, но не со сменой сексуальной ориентации.
   На пыльной тропке к колодцу были видны старые следы Степановны, мои свежие от валенок, когда ходил по воду, зато следы босых ног Петюни отсутствовали, словно он шёл не по земле, а парил по воздуху на своих чудо-грязных подошвах. Это я уже видел на щебёнчатой насыпи, этим меня не удивишь. Как там в мистике: след простой, след вынутый? Наши со Степановной следы простые, а Петюни, надо понимать, вынутые? Вынули его следы, вот их и нет...
   Из глубины памяти всплыли данные о чёрных следах, но я мгновенно задавил их уничижительными сентенциями: "Чушь ты городишь. Но чушь правильную. Именно так должен размышлять стрелочник без стрелки, смотритель переезда. Вживаешься в образ".
   "Только ремарок при этом делать не надо", -- одёрнул меня трезвый рассудок, и замечание было настолько точным и к месту, что я приостановился. Будто не я подумал, а кто-то посторонний вложил в голову эти слова. С другой стороны -- замечание было вполне в моем стиле.
   "Раздвоение личности ведёт к расстройству психики и сумасшествию", -- резюмировал я, настороженно прислушиваясь к рассудку. Но в этот раз он промолчал, оставив меня в неведении, откуда появилась ремарка на ремарку -- во мне или извне. И всё же мой рассудок или рассудок со стороны был прав -- думать надо меньше. Ещё меньше -- размышлять. Всё та же дилемма о белой обезьяне... Никуда от неё не деться.
   Фундамент первой хибары почти полностью врос в землю, "культурный слой", как величают археологи бытовой мусор, скрылся под нанесённой ветром землёй, которая, в свою очередь, заросла бурьяном, за зиму превратившимся в густой сухостой. И это вопреки тому, что прошло всего три года, как сломали хибару и построили железнодорожную будку. Быстро время летит, быстро растворяются в Лете следы человеческого существования. Жили здесь люди, может, всю свою жизнь прожили, в горе и радости, а через три года о них уже никто ничего не помнит.
   У второй хибары, несмотря на выбитые двери, окна и провалившуюся крышу, мусор также отсутствовал, и только на ветке шиповника у разбитого крыльца трепыхался на слабом ветерке пожелтевший обрывок газеты с чёрными паутинками. Из любопытства я снял листок и увидел, что это не газета, а обрывок книжной страницы, да и паутина оказалась не паутиной, а строчками типографского шрифта с оторванного от страницы угла. Словно угол не отрывали, а он испарился, оставив чёрные нити строчек. Разглядеть, каким образом буквы держались друг за дружку, мешал ветерок, поэтому я аккуратно свернул обрывок страницы в трубочку и засунул в карман. Разберусь на досуге. Хитрые китайцы густой краской рисовали иероглифы на зелёных листьях шелковицы, шелковичный червь выедал мякоть листа, не трогая прожилки и краску, и в конце концов дерево оказывалось увешенным шелковичными коконами и трепещущими на ветру иероглифами. Иероглифы перемешивались в немыслимых сочетаниях, и, читая их, китайцы предсказывали судьбу. Возможно, в данном случае с бумагой поступили аналогичным образом, хотя червь-бумагофаг науке неизвестен. Книжный червь, как говорится, совсем из другой оперы.
   Со стороны Суходольской пустоши вновь донёсся рокот. В этот раз в его раскатах не чувствовалось нарастающей мощи турбин реактивного самолёта, готовящегося преодолеть звуковой барьер, -- рокот был умеренный, можно сказать, умиротворяющий и мало похожий на рокот самолёта. Скорее, на утробное урчание гризли, степенно поглощающего добычу. Этакого трансцендентного гризли, ростом с Годзиллу.
   "Дался мне этот гризли, -- досадливо поморщился я. -- Рычит, и пусть себе рычит, насыщается. Не меня же ест? Надо привыкать. Туземцы в Африке не обращают внимания на рычание хищников в ночи, для них это естественный колорит. Правда, в отличие от меня, они знают, кто рычит".
   Рокот медленно сошёл на нет, будто степной монстр насытился и улёгся отдыхать, и я прошёл к уцелевшему домику. Экскурсия начинала не нравиться, но кому я мог предъявить претензии? Трансцендентному гризли? Так он на глаза не показывается. Петюнчику? Ему-то за что, он, наоборот, в лепёшку готов расшибиться, лишь бы угодить. Остается Приблуда, но, похоже, у неё ко мне больше претензий, чем у меня к ней.
   Следы Петюни у третьего домика также отсутствовали, но настораживало другое -- здесь вообще не было ничьих следов. А сухотравье у крыльца стояло такое, что создавалось впечатление, будто в домике никто не жил со времён постройки. То есть никогда. Мало того, и близко к хибаре не подходил. И по рассохшимся ступеням крыльца трудно было определить, топтали ли их когда-нибудь, или они обветшали с течением времени. Войти в дом можно было либо выбив перекошенную дверь, намертво вросшую с косяк, либо сняв её с петель. Либо пройдя сквозь неё, как Петюня, если, конечно, то, что я якобы видел сквозь стены железнодорожной будки, не являлось игрой воображения.
   Идти напролом сквозь заросли засохшего бурьяна я категорически не пожелал -- не велика радость выдергивать из джинсов репьи. А не зацепить ни единой былинки, как Петюня, у меня явно не получится. И проходить сквозь двери я не умел. Поэтому аккуратно обошёл заросли сухотравья вдоль стены дома и заглянул в окошко.
   Сквозь мутные стёкла ничего, кроме пыли на них, рассмотреть было невозможно, и зрение самопроизвольно трансформировало плоскую запылённую поверхность в серую однотонную мглу. Не могу сказать, что мне хотелось заходить в брошенное жильё, и всё же нечто интригующее в серой мгле за окном было. Я с сомнением покосился на ветхое крыльцо. Выдержать меня гнилые ступени, может, и выдержат, а дальше что? Дверь ломать? Дверь ломать я не мог. Всё, что разрешалось -- это пассивное наблюдение и сбор информации без права на самостоятельные действия. "Что дадут, то бери, сам ничего не проси". Унизительное состояние, хуже, чем у нищего. Нищий может стоять на паперти с протянутой рукой и жалостливо клянчить: "Подайте копе-е-ечку...", а ты даже на это не имеешь права.
   Экскурсия окончательно разонравилась, и возникло стойкое, как мания преследования, ощущение, будто не я сам, по собственному желанию, знакомился с окрестностями, а кто-то невидимый водил меня между развалинами хибар. Как леший в лесу. А обрывок книжной страницы, отсутствие следов Петюни, вросшая в косяк дверь выглядели элементами некоего психологического теста. Непонятного теста, отчего он казался глупым. Что от меня хотели, чего добивались экскурсией по близлежащим окрестностям? Чушь какая-то! Когда крысу засовывают в лабиринт, в этом есть смысл, а со мной как?
   К подобному повороту меня готовили, но одно дело -- предполагать, что можешь оказаться в качестве подопытной крысы, совсем другое -- убедиться в этом. С трудом сдерживая раздражение, я круто развернулся и зашагал к железнодорожной будке сквозь сухотравье.
   "Зевс, ты в гневе, значит, ты не прав, -- остудил трезвый рассудок. -- В эксперименте с крысой в лабиринте смысл есть для экспериментатора, а какой смысл видит крыса? Ей жрать хочется, и она злится, что в поисках еды приходится бегать по лабиринту. Нет, чтобы сразу накормить..."
   С Зевсом меня ничто не роднило, зато на рассерженную крысу был похож. Н-да... Знай своё место, стрелочник, не зазнавайся. Я снова представил на своём месте Степановну, и многое стало понятно. Мания преследования... Манечка, в просторечии. Я, подготовленный человек с уравновешенной психикой, и то начал комплексовать, а ей каково было?
   Я остановился у колодца и взял себя в руки. Джинсы по колено были облеплены репьями, в то время как заросли сухого бурьяна у крыльца хибары по-прежнему стояли сплошной нетронутой стеной, будто я не прошёл сквозь них, подобно танку. Или прошёл, но мой след потом кто-то аккуратно "вынул". Такие, значит, дела...
   Единственная тучка на небе продолжала упорно закрывать солнце и явно неспроста. На севере искрились рыжими блёстками отвалы породы циркониевого рудника, на востоке серебрилась на солнце голая серая степь, на западе солнечный свет заливал косогор, и только центр средоточия моего теперешнего местообитания: небольшой участок земли с переездом, железнодорожной будкой, колодцем и заброшенными хибарами -- покрывала холодная тень. Настолько холодная, что лужа выплеснутой из тазика воды у дороги покрылась ледяной коркой, зато на солнечной стороне, за шоссе, на земле виднелись сырые проплешины, будто там, за пределами тени, наступила весна, а в тени продолжалась зима. Ничего необычного для ранней весны, но манечка продолжала упорствовать, что и это не просто так. Я не стал её переубеждать. Начну спорить, и из стрелочника стану пациентом, сменив место прописки. К тому же странности у тени действительно имелись. Граница между светом и тенью была чёткой, а не размытой, как у тени далёкого объекта, и подозрительно неподвижной. Определённо что-то не то с облаком, но я не стал ломать над этим голову. Загадок и без тучки небесной, не желающей странствовать, предостаточно. Одной шарадой больше, одной меньше, какая для подопытной крысы разница? Смысла лабиринта ей не постичь, как ни старайся.
   У двери, на скамейке, рядом с перевёрнутым тазиком сидела скукожившаяся Приблуда. Замёрзла на крыше, слезла и теперь ждала, пока её запустят в тепло.
   -- На солнце не могла выйти, погреться? -- буркнул я. -- Или дорогу перебегать боишься?
   Кошка посмотрела на меня, и я впервые не увидел в её глазах неприязни. А затем вдруг услышал тоненькое-тоненькое, несмелое "мяу". Словно не взрослая кошка мяукнула, а слепой котёнок впервые опробовал голос.
   Я оторопел, а затем расхохотался. Пасмурное настроение как рукой сняло.
   Кошка снова мяукнула тоненько и просительно.
   -- Это совсем другое дело, -- сказал я и распахнул дверь. -- По случаю установления добрососедских отношений рад услужить Вашему Величеству!
   Приблуда спрыгнула со скамейки и величаво вошла в комнату. Никаких признаков беспокойства она не проявляла. Я взял тазик, вошёл следом и закрыл дверь.
   Кошка прошла к тумбочке, села на пол и опять мяукнула. Всё так же тоненько и просительно, но теперь в тоне прорезались требовательные нотки. Ещё непонятно, кто кого дрессирует.
   -- Кушать хочешь? -- спросил я, поставил тазик у порога под стенку и снял куртку.
   Приблуда смотрела таким взглядом, что спрашивать не стоило, но мне хотелось поговорить. Хотелось не меньше, чем кошке есть, а, может, и больше.
   -- Званый обед не обещаю, но кое-что вкусненькое для тебя есть, -- пообещал я, подсел к столу и достал из тумбочки сверток с нехитрой провизией. -- Ты что будешь: хлеб, бутерброд или только колбасу?
   На последнем слове Приблуда мяукнула. Я подозрительно посмотрел на неё.
   -- Хлеб? -- переспросил я.
   Кошка молчала.
   -- Бутерброд?
   Реакция та же.
   -- Колбасу?
   Приблуда требовательно мяукнула, и моя словоохотливость вмиг испарилась, будто её и не было. Домашние животные хорошо понимают смысл некоторых слов на основе выработанных условных рефлексов, но Степановна вряд ли кормила Приблуду исключительно колбасой. Откуда тогда взяться условному рефлексу? Или это манечка никак не утихомирится?
   -- Может, ты и разговаривать умеешь? -- покосился я на кошку, нарезая колбасу.
   Кошка промолчала. И на том спасибо.
   И тут у меня возникло неприятное ощущение, что кто-то пристально смотрит в спину, но я принципиально не стал оборачиваться. Положил нарезанную колбасу в блюдце, поставил на пол и по тому, как кошка набросилась на еду, окончательно убедился, что колбаса от Степановны редко перепадала Приблуде. С зарплатой стрелочника и у Степановны на столе колбаса не часто бывала.
   Наблюдая, как кошка жадно запихивается колбасой, я продолжал ощущать спиной чей-то взгляд. Равнодушный, индифферентный, словно тому, кто смотрел, было всё равно, обернусь я, увижу его, или нет. Я обернулся.
   В углу комнаты никого не было. Но не было и буржуйки -- вместо неё стояла современная электрическая плита. Вот, значит, чей "взгляд" я чувствовал... Когда вошёл, мысли были заняты другим, потому и не заметил плиты, но периферийное зрение зафиксировало изменение в комнате, а сознание трансформировало его в чей-то взгляд в спину. Хорош наблюдатель, который у себя под носом ничего не замечает!
   Плита была новая, добротная, но самая что ни на есть обычная -- из тех, которые шеренгами выставлены в салонах бытовой техники. Сверху тэны, вместо духовки -- микроволновка. Ничего трансцендентного. Разве что работала без подключения к сети. В том, что она сейчас грела помещение, я был уверен на сто процентов, но всё же встал, подошёл и провёл ладонью над блинами тэнов. И ошибся. Тэны оказались холодными, но в комнате было как никогда тепло. Каким-то образом плита всё-таки грела помещение.
   Н-да, такие пироги...
   Кошка покончила с колбасой, обнюхала на всякий случай пустое блюдце и принялась умываться. Подарок Петюни её абсолютно не интересовал. Тоже мне, "индикатор трансцендентности"... Закончив моцион, Приблуда потянулась и неторопливо прошла мимо меня, как мимо пустого места, за печку, в свой любимый тёплый угол. Наелась -- и дружба врозь. И только тогда я заметил, что мешки с углём исчезли, как исчезла, будто её никогда не было, и дыра в стене от дымохода буржуйки.
   "Спокойствие, только спокойствие, -- сказал я себе. -- Займись чем-нибудь, носки постирай... Джинсы от репьёв почисть..." Я запнулся. Репьёв на джинсах не было. Исчезли, испарились без следа, как мешки с углём, как дырка в стене от дымохода. Понятное дело, если поломанные сухие заросли бурьяна у хибары восстановились как ни в чём не бывало, то репьи должны вернуться на своё место. Пусть и с запозданием.
   Чистка джинсов отменялась, оставалась стирка носков, но заниматься ею расхотелось, хотя я был уверен, что сами собой носки не постираются. Как ни услужлив Петюня, но на это он вряд ли согласится. Нет такого пункта в перечне трансцендентных услуг.
   Пройдя к столу, я сел, достал из ящика полотенце, развернул. По-прежнему оставаясь холодной, лампочка продолжала ярко гореть, нарушая все известные законы физики. С минуту я тупо смотрел на лампочку, как вдруг её яркость резко поблекла. Нет, светимость осталось прежней, просто за окном посветлело, и солнечные лучи легли на стол.
   Я не стал выходить из будки и проверять, сама собой ушла тучка или испарилась, подобно репьям с джинсов. Если и испарилась, что дальше? Носки стирать?
   Снова завернув лампочку в полотенце, я спрятал её в ящик стола. Затем аккуратно извлёк из кармана обрывок книжной страницы, положил на столешницу и бережно разгладил, стараясь не повредить паутинки строчек.
   Аккуратничал я напрасно. Паутинки строчек крепко держались за обрывок бумаги, не мялись, не путались, хорошо распрямлялись, ложась на стол ровными рядами. Но, как бы крепко я не сжимал паутинки, они выскальзывали, и при этом я не чувствовал между пальцами ничего, будто сжимал пустоту. Печатные буквы, как и положено, не касались друг друга, и было непонятно, каким образом они держались в паутинке-строчке. В довершение всего буквы текста на паутинках с противоположной стороны не просматривались, а были видны только лицевые, словно я воочию наблюдал математическую двухмерность, имеющую лишь одну сторону, как в ленте Мёбиуса, только обрезанную по формату строки. Очередной артефакт. Здесь, куда не глянь, артефакт на артефакте сидит и артефактом погоняет.
   Из любопытства я начал читать, и текст показался знакомым. Где-то нечто подобное мне встречалось... На первой странице нынешний премьер-министр Великой Британии напыщенно разглагольствовал с трибуны о добропорядочности и благочинности высшего общества, но по стилю написания и хорошему литературному языку было понятно, что это не газетная статья, а художественное произведение. Я дочитал страницу, перевернул листок. Пока премьер-министр витийствовал на высокоморальные темы в палате лордов, его гениталии, живущие отдельно от своего хозяина, предавались разнузданнейшему сексу в грязном сортире припортовой пивной с распоследней шлюхой. И тогда я вспомнил, что это такое. Эпатажный роман Валентина Бескровного, высмеивающий ханжество власть предержащих, с длинным названием: "Индивидуальные особенности сексуальных придатков, которые гуляют сами по себе". Если бы писатель вывел в своём произведении обычных людей с необычными гениталиями, вряд ли бы на роман кто-либо обратил внимание -- мало ли сейчас издаётся порнографии, в том числе и на высоком литературном уровне? Этим и раньше грешили, и за примерами далеко ходить не надо: Апулей, Боккаччо, Пушкин, Лермонтов... Но Бескровный зацепил за живое высокопоставленных политических и религиозных деятелей мировой элиты: президентов США, России, Франции, канцлера Германии, Папу Римского, Генерального секретаря ООН и прочих иже с ними. Казалось бы, ничего нового -- благодаря "Плейбою" и секскиноиндустрии, сейчас никого не удивишь онанирующими священниками и мастурбирующими принцессами, -- однако автор оказался настоящим писателем: все персонажи адекватно ассоциировались с конкретными политическими личностями и, несмотря на гиперболизацию, описываемые события выглядели достоверными. Роман сразу стал бестселлером, и на него ополчились как светские, так и религиозные власти всех стран и континентов. Его оплёвывали специально созданные по этому случаю общественные организации как "наших", так и "не наших", о роман вытирали ноги в прямом и переносном смыслах, запрещали издание, изымали с прилавков, на Западе принародно сжигали чучело писателя, на Востоке чучело забрасывали камнями, тиражи пускали под нож в типографиях, в Интернете закрывали сайты, осмелившиеся разместить текст романа... Но при этом все читали. В общем, судьба романа в чём-то напоминала судьбу его персонажей -- с высоких трибун его гневно поносили, а за кулисами, хихикая, цитировали. Может быть, автору и дали бы Нобелевскую премию, да беда в том, что гениталии шведского короля в романе тоже засветились в самом неприглядном виде. Пока король проводил прием по случаю присуждения Нобелевских премий, его сексуальные придатки стыдливо онанировали, наблюдая, как члены нобелевского комитета садистски извращённым способом разбирались в придорожной канаве с гениталиями очередного претендента на премию мира, согласного на что угодно ради славы и миллиона долларов.
   Смешок вырвался непроизвольно. Чтение как раз для Петюни, глядишь, через пороки общества познакомится и с денежными отношениями. Хотя странно -- Петя Карпухин, несмотря на молодость, и с тем и с другим был хорошо знаком. Неужели простое совпадение имён? Кроме имени, других отправных точек не было, а одна точка, как известно, даёт бесконечное множество проведенных через неё прямых. То есть линий. А в криминалистике -- версий.
   Я перевернул листок, хотел снова скатать его в трубочку, как вдруг заметил, что текст отличается от прочитанного ранее. Это было продолжение романа. Несколько раз я перевернул листок справа налево, а затем наоборот и убедился, что текст на странице меняется как в настоящей книге: в первом случае к концу романа, во втором -- к началу. Нет, не прав я был, когда подумал, что имею дело с обрезанной двухмерной поверхностью кольца Мёбиуса -- книга была замкнута сама на себя где-то вне трёхмерного пространства, проявляясь в руках лишь одной страницей, как цифры на табло примитивного дискового счётчика.
   Больше экспериментировать с листком я не стал. Снова свернул в трубочку, упаковал в полиэтиленовый пакетик и спрятал в ящик стола со смутным чувством горечи, что предъявить обрывок в качестве доказательства многомерности пространства не получится. Врут, когда утверждают, что наука вне политики. Девять из десяти доморощенных академиков не колеблясь и без зазрения совести сожгут артефакт из-за текста. Торжество науки -- понятие неосязаемое, а гранты на исследования, которые выделяют политики, -- весьма материальное. Да и Нобелевскую премию вручает шведский король. Гм... Тот самый, упомянутый в артефакте.
   Трансцендентностью я был сыт по горло, поэтому не стал больше ничего исследовать и занялся повседневной работой. Подмёл пол, почистил картошку и приготовил суп с жареной колбасой, нимало не смущаясь, что тэны на электрической печке оставались холодными, а вода в кастрюле закипала почти мгновенно. По виду электропечь ничем не отличалась от обычной, но работала по неизвестному принципу. И комната, вероятно, отапливалась не печью, а чем-то другим, но что именно имел в виду Петюня под отоплением, я старался не задумываться. Не задумываются же домохозяйки, каким образом работают микроволновая печь или анионитно-катионитные фильтры для очистки водопроводной воды? Они пользуются бытовыми приборами особо не мудрствуя, точно так старался поступать и я, и, вроде бы, получалось.
   Когда я обжаривал колбасу, кошка вышла из-за печки, вспрыгнула на стул, вытянула шею и стала принюхиваться, поглядывая то на сковородку, то на меня. Но голоса не подавала. Отнюдь не баловала её Степановна. Так и не дождавшись просительного мяуканья, я сжалился и дал ей колбасы. Никогда не питал к домашним животным особой приязни, впрочем, как и антипатии, а тут вдруг во мне что-то проснулось. Наверное, потому что никогда не оказывался по-настоящему в одиночестве, когда ни поговорить не с кем, ни... Перед глазами предстал облик Петюни. "А ему здесь каково?" -- подумал я, но тотчас задавил жалость в зародыше. Хватит с меня трансцендентности -- и думать не желаю ни о чём подобном!
   Как ни странно, но "эффект белой обезьяны" не сработал и Петюня сегодня на ум больше не приходил, а если и вспоминался, то исключительно опосредованно. В то же время я чувствовал, как где-то глубоко в сознании тревожным клубком угнездилось понимание необычности ситуации, но вырваться оттуда не стремилось, закапсулировавшись до поры до времени.
   Я пообедал, тщательно вымыл посуду, долго с сомнением изучал подметенный пол и, чтобы чем-нибудь занять себя, вымыл и его. Затем надел полушубок, шапку и вышел встречать состав, следовавший со станции на завод.
   День клонился к вечеру, на небе не было ни одной тучки, а на дороге -- машин. Ну и глухомань здесь... Но шлагбаум я всё-таки опустил. На всякий случай, согласно перечню прямых служебных обязанностей.
   Минут через пять показался поезд. Я помахал машинисту тепловоза рукой, проводил взглядом погромыхивающие на стыках рельсов никем не охраняемые цистерны с азотной кислотой и, только поднимая шлагбаум, вдруг понял, что никоим образом не мог догадаться, когда именно проследует состав. По ориентировочному расписанию он должен пройти на час позже, телефон не звонил, никто не предупреждал... В интуицию я не верил, но зацикливаться на этом не стал, следуя установке: "Сам не проси, но что дают -- бери". Я и взял. Не задумываясь. Как домохозяйка. Степановна тоже кое-что умела, хотя до работы на переезде за ней ничего подобного не наблюдалось. В частности, не мы на неё вышли, а она на нас.
   Вернувшись в будку, я первым делом заполнил рабочий журнал стрелочника, наобум указав время прохождения через переезд поездов, хотя подспудно понимал, что оно точное. К награждению меня чувством точного времени я отнёсся спокойно. Эка невидаль, таких людей и без паранормального воздействия предостаточно.
   Закончив заполнять журнал, я достал из ящика стола скатку технической ваты и принялся конопатить окно -- ночью, когда спал, из щелей так дуло, что пришлось прикрывать голову полотенцем. Сейчас сквозняка не ощущалось -- то ли ветер поменялся, то ли Петюня, организуя отопление, что-то сделал, -- тем не менее, я скрупулёзно конопатил ватой все щели, а поверху заклеивал газетными полосками. Когда стемнело, я зажег керосиновую лампу и возился с окном до позднего вечера, оторвавшись от работы только пару раз -- когда Приблуда попросилась из будки по своим надобностям и когда заскреблась в дверь, просясь обратно. Покончив с окном, подогрел в тазике воду и обмылся по пояс, с грустью осознавая, что нескоро придётся воспользоваться душем. Со слов Степановны знал, что обещанная подмена по воскресеньям в лучшем случае бывает раз в месяц и то на несколько часов в дневное время. Евсюкову приходилось платить большие премиальные, чтобы уговорить очередного путевого обходчика подменить смотрителя переезда хотя бы днём, так как дежурить ночью здесь отказывались наотрез. Вплоть до увольнения по собственному желанию. Естественные человеческие страхи тёмной ночи в глуши. Степановна утверждала, что ночью ей здесь гораздо спокойнее, но никто из работников железнодорожного цеха ей не верил.
   Я тщательно вытерся полотенцем, надел на голое тело полушубок, вынес тазик с грязной водой за дверь и выплеснул на обочину. Ночь выдалась безветренной, безлунной и такой тихой, будто уши заткнули ватой. Глупая ночь, кажется, так говорят на Украине. Впрочем, нет. Глупая -- это когда ночное безлунное небо затянуто облаками и когда, уже по-русски, не видно ни зги. Небо же было усеяно россыпью колючих немигающих звёзд, и были они такими крупными, и было их столь много, как не бывает в средней полосе Европы. Подобное небо я наблюдал лишь в перуанских Андах на высоте пяти тысяч метров над уровнем моря, но и оно уступало по своей грандиозности зрелищу над головой. От сияния звёзд захватывало дух, кружилась голова, вызывая восторженно-щемящее чувство то ли падения в бесконечность, то ли парения во Вселенной. С большим трудом среди массы обычно невидимых из-за толщи атмосферы звёзд я различил и Большую Медведицу, и созвездие Орла, и созвездие Ориона... Наше, всё-таки, небо, никакое не чужое. Вряд ли это была необычная для данной местности рефракция, но что именно -- ломать голову не стоило. Пусть будет ещё один пазл мозаики -- когда-нибудь пригодится и поможет сложить более-менее целостную картину.
   Я вернулся в будку, поставил тазик у стены и закрыл дверь. Словно отгородился от громадной Вселенной, в которую меня то ли приглашали, то ли заманивали, а я, как улитка, равнодушно отвернулся, влез в раковину и занялся своими делами. Приготовил ужин, накормил кошку, сам поел, помыл посуду... Всё делал размеренно, обстоятельно, не торопясь, пытаясь унять щемящее смятение, вызванное грандиозным зрелищем, и успокоиться настолько, чтобы заснуть. Но ничего не получалось -- сна не было ни в одном глазу. Потерянным взглядом я обвёл комнату в поисках какой-нибудь повседневной работы, но ничего не обнаружил. Разве что носки постирать?
   Я постирал носки и, странное дело, почувствовал, как меня вдруг отпустило и начало клонить в сон. Бывает же... Вселенную на стирку носков променял. Эта мысль не вызвала раздражения, наоборот -- блаженную улыбку. Наконец-то смогу выключиться из сегодняшней круговерти и нормально выспаться.
   В комнате было необычно тепло, и я, предвкушая, что сегодня смогу спать по-человечески, разделся до трусов. Но прежде чем лечь, на всякий случай завёл будильник, не очень-то веря, что чувством точного времени меня наделили навсегда. Говорят: бог дал, бог взял. В бога я не верил, но в то, что подарки иногда отбирают, знал не понаслышке. Взять, хотя бы, видение сквозь стены.
   Задув керосиновую лампу, я юркнул под одеяло и уже готов был закрыть глаза, как увидел тоненькую полоску света, пробивающуюся из ящика стола. Только этого не хватало! Лунатизмом не страдаю, но сейчас очень хотелось, болезненно хотелось, чтобы ничто, даже во сне, не напоминало о трансцендентности. Я встал с кровати, зажёг керосиновую лампу, достал из ящика стола завёрнутую в полотенце чудо-лампочку, дополнительно обмотал её технической ватой и вновь запихнул в стол. Затем погасил лампу и с минуту, вытаращив глаза, вглядывался в темноту, но ничего не увидел. Даже свет необычно ярких звёзд не пробивался сквозь обледеневшее окно. Очередная странность, но пусть лучше такая.
   Я лёг, укрылся одеялом и смежил веки. На кровать вспрыгнула Приблуда, аккуратно ступая, взобралась на меня и с урчанием принялась мять лапами одеяло. Я стоически терпел, ожидая, когда она уляжется на моей груди. Но ничего подобного не произошло. Через минуту кошка муркнула, ушла в изножье кровати, помяла одеяло там и улеглась. И тогда я понял, что одеяло на моей груди Приблуда мяла не для себя, а для меня. Это умилило, и благостная улыбка растянула губы. Надо же, признала... Я её кормлю, а она мне постель делает помягче. Напрасно я пытался заставить кошку выпрашивать еду. Что ж это мы, люди, за существа такие, если любим, чтобы братья наши меньшие виляли перед нами хвостами, унижено скулили, вымаливая подачку? Сила сильного в том, чтобы слабый чувствовал себя рядом с ним на равных. И кошки отнюдь не исключение...
   С этой мыслью я и уснул.
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"