Завольский Дометий Валерьевич: другие произведения.

Падение Кунсткамеры

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Ввстречу пожеланиям трепетных читателей, текст очень сильно переработан ради большей понятности происходящего - с самого же начала
    Продолжение следует

  Падение Кунсткамеры
  роман
  
  Входит череп Командора.
  
  Давид Самойлов
  
  Но дни идут. Уже стихают грозы.
  Вернуться в дом Россия ищет троп.
  
  Игорь Северянин
  
  Просцениум
  До Падения. Реконструкция
   До стойбища путь оставался неблизок - а что в этих краях окаянных близко? Ни ног, ни сапог не хватит, занесла ж нелёгкая! Досадно кругом глядеть: земли-то сколько - а всё холодная, мерзлотная. Зимы лютые, а лето хоть и короткое, да жаркое и сухое. Что ж тут посеешь, чтобы прокормиться? Кому такая земля сдалась! Разве что Николе, этот ровно сам из неё вырос: и продовольство достанет, и песен своих знает - ровно по писанию какому. У Арефия песни все давно повышли, даже новую, про омулёвую бочку, заводить надоело. А Никола всё по-своему поёт. Жаль, не по-нашему. Веселее было бы.
   - А теперь о чём поёшь? - спросил Арефий от скуки.
   - О лодке-птице, - сказал Никола, совсем сощурясь от солнца, уже высокого. - Она как бочка. В ней каменные тойоны по небу плавают.
  Арефий перекрестился:
  - Черти, что ль?
  - Черти в озере. А каменные тойоны на горах. С горы на гору на лодке-птице переправляются, а потом в гору уходят.
  Арефий усмехнулся, поправляя берданку:
  - Да на Урале этих каменных тойонов - хоть в лукошко собирай! Только в бочках не летают. Обычная людь: рудокопы, анжинеры всякие.
  - Каменные тойоны людей обходят, - сказал Никола. - Встретишь их - пропадёшь. Люди пропадали.
  - Так мало ли отчего люди пропадают! - усумнился Арефий. - Один на медведя угодил, а другой наутёк - и ногою в нору. В чертей верю, а в тойонов не верю.
  - Белый царь - сам тойон, - сказал Никола. - А то чёрные тойоны. У них чёрный царь. Однажды война будет.
  И тут случилось такое, что у Арефия подкосились ноги. Погожее летнее небо взревело, и с запада на восток над ними пронеслась грохочущая бочка - огненная.
  Вершины лиственниц качались, как перед грозой. Арефий приподнялся, выплюнул таёжный сор и прошептал:
  - Верю!
  - Это не тойоны, - сказал Никола. - Тойоны другие.
  Дрогнула земля. С востока задуло. Гром пришёл нескоро.
  
   
   Предвестие: После Падения
  По всему житийному руслу моему я понуждаем то кратко ответствовать, то пространно повествовать о падении Кунсткамеры. В какой-то мере - ибо сам я случился участником событий, описанных ниже, - участником, но, разумеется, не свидетелем. Инакоже - ибо жизнь я посвятил (подвигнутый своим невольным задействием в том потрясении, анекдотическом и страшном) изучению политических переворотов, приёмов работы с людскими массами, роли случая и высших (или нижних) сил в истории. Меня вопрошают не лишь об историческом смысле падения Кунсткамеры (он, сколь ни спорь, огромен и необратим, что стало зримо в первые же годы) - ко мне обращаются, вызнавая, насколько события романа и его герои соответны подлинным (как будто я был свидетелем!). Ясно, что с кем-то из персонажей мне встретиться не довелось. Кого-то я не узнал достаточно. Однако смею судить, что именно дипломат Вележский и Машенька (архитектор Мария Станиславовна) явлены с портретным сходством, хотя читатель может счесть их образы гротескными. Прочие же образы, даже сугубо реалистичные и исторически узнаваемые, при той или иной доле документальной правды, всё же суть плоды сочинительского воображения, без коего читателю предстал бы не роман, а только хроника падения Кунсткамеры.
  
  Платон Гелле,
  Сиятельный кавалер ордена Грифона,
  Вице-президент Таврической академии наук,
  14 августа 2099 г.
  
   
  Из коричневой тетради. Стр. 1-15
  Наружностью хозяин походил на поэта Блока, если бы не кудрявые волосы. Наверное, со стороны мы смотрелись театрально. Я ещё не сменил зелёного сюртука на походный мундир, к чему вскорости все пришли. Хозяин же, в чёрном сюртуке, с чёрными кудрями, неплох был бы в роли злого гения, и сумрачная комната располагала к сюжету с неожиданными злодействами, роковыми тайнами гроба и проч.
   - Курс окончили с отличием, - принялся перечислять хозяин. - Проявляли взвешенное любопытство к новшествам техники.
   В этом не было никакого секрета. Однако хозяин продолжал:
   - ...Включая синематограф. Следите за театром. Причём жалеете, что романические страсти вытесняются психологией, а театральная машинерия отживает свой век. И вправду, синематограф её убьёт. В литературе всегда искали авантюрных сюжетов, но Майн Риду предпочитали Жюль Верна, а Рубакину Фламмариона. К чему бы это?
   - Откуда вам известно? - спросил я дерзко, ведь это пахло, как бы сказали в то время, шпионством.
  - Вы много и с пылом распространяетесь о своих пристрастиях, - улыбнулся хозяин. - А люди запоминают эти характеристические черты и выдают, что слыхали от вас, и в мысль не беря, что вы собственную прямоту можете принять за чужую бесчестность. Впрочем, я и сам справлялся, и ваши товарищи и даже начальство здесь ни при чём.
  - Кто вы? - спросил я, видя, что тут и вправду не без шпионства.
  - Я не имею чина, - отвечал хозяин. - Я не имею учёной степени, хотя состоял вольнослушателем при нескольких университетах. Можете называть меня бароном. Это и вправду единственное моё звание - и то не моя заслуга. Да и мало ли баронов в Европе!
  - Вы поляк? - спросил я, имея основания.
  - Скорее, итальянец. Я итальянский подданный, но предпочитаю, чтобы меня называли австрийцем.
  - Вы из Триеста?
  - Из Венеции. Прекрасный, но уже умерший город. И подозреваю, что Австрия вскоре будет так же мертва, как ныне Венеция.
  Я видел, что хозяин говорит правду, но в каждом его ответе есть издёвка, перекочевавшая, так выразимся, в его ответы из самой его жизни. Но зачем начальство позволило этому частному лицу пригласить меня и дало знать, что это по сути приказ? Мне подумалось о полиции.
  ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ
  ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ
  Хозяин правильно понял мою заминку и вновь огорошил меня своими познаниями:
  - Вы замечательно способны. Физически и умственно вы опережаете большинство сверстников. Немудрено, что и в корпус, и в училище вас принимали на год раньше положенного срока. А если учесть, что в метрике дата вашего рождения искажена ещё на добрых полтора года - вы просто, как говаривают немцы, чудо-ребёнок! Хоть я понимаю, что ваше скорейшее взросление было в интересах вашей матушки, находившейся в весьма затруднительном положении. Примечательно, что при своём компанействе, при любви к романическим тайнам, уж не говоря, что вам приходилось несладко среди великовозрастных, считавших вас за недомерка, вы молчали об этой невинной подтасовке. Это полезное умение.
  - Откуда...? - пролепетал я и вспомнил об английском романе 'Загадка песков', где говорилось о раскрытии германских шпионов, заброшенных в Англию (в те годы написали бы 'засланных'). В голове промелькнула дикая мысль: что, если это шпион, обманувший начальство училища, или помыкающий им, как своими сообщниками? Следом возникла новая мысль: что этот человек намерен делать со мною? Уж конечно он не кинет меня в подвал, нажав пружину, и не прикажет с места в карьер воровать секретные бумаги и кидать бомбы.
  - Я придерживаюсь принципа, - пояснил барон торжественно: - Знать лишь то, что не запрещено. Ведь ваша семейная тайна никаким законом не охраняется? Так вот, помимо тайн, за проникновение в кои следуют неприятности, подобные всем известному делу Дрейфуса, в мире немало и других. Любопытство к ним не вызовет ревности ни у одной из контрразведок. Вам быстро разонравились пампасы. Это для вас мелко, не многим интереснее, чем жулики на парижских бульварах. Вам интересны были капитан Немо, Робур-покоритель, низвергающийся в тартарары юноша Пим, осьминоги на треногах, свалившиеся на головы англичанам. Вам интересны фантазии символистов о далёком будущем. Есть ещё фантазии социалистов, но мы поговорим о них в другой раз.
  Барон в самом деле знал всё, о чём сказал, и, вероятно, многое другое.
  Мы так и стояли друг напротив друга, в сумраке. Не знаю, употребил ли он в тот раз известный мне потом магнетизм или попросту мастерски выстроил сцену. Однако чувства мои словно застуденевали, да поймёт меня читатель.
  - Согласились бы вы служить со мною? - спросил барон доверительно.
  - Кому? - изумился я, вновь почуя, как во сне, опасность. - Австрия, при всём политесе, нам более не союзник. Италия теперь союзник Австрии.
  - Сомнительный союзник, - весомо сообщил барон. - И разве я предложил бы вам служить кому-либо, кроме вашего Государя ? Меня знают по всей Европе. И не только. Но к вашей стране у меня особое чувство. Я не случайно говорю по-русски так свободно. И приложу все усилия, чтобы наши державы не стали врагами.
  Я попросил уточнения:
  - Вы говорите об Австрии?
  - Об Италии! - воскликнул барон, удивив меня, но прибавление объяснило его резкость: - Я же сказал, Австрия скоро будет мертва, как ни печально... Вот Италии в начавшемся веке уготовано славное будущее, хоть, разумеется, не столь грандиозное, как вашей стране. Нам следует держаться вместе. А ваше правительство пошло мне навстречу. Дядя вашего Государя - чуть не сказал 'кузен', они же почти ровня! - вник в моё предложение. Конечно, к тому располагают необъяснённые покуда происшествия, встревожившие ваши полицейские и военные власти. Но я должен признать: Его Императорское Высочество зорок и смел, хотя люди такого рода всегда инертнее нас, и не важно, принцы крови они или выборные.
  Барон увидал, что меня натуральным образом смутило это странное 'нас', и объяснился:
  - Не тревожьтесь, подпоручик! 'Мы' - это не анархисты и не масоны. Мы - это господа 'по своей надобности', как написано у г-на Гоголя. Англичане выразились бы 'джентльмены'.
  - Напоминаю, - сказал я, отнюдь не желая задеть барона, а единственно из острословия, - что у г-на Гоголя 'по своей надобности' путешествовал мошенник.
  - А сам г-н Гоголь, - насмешливо отвечал барон, - по своей надобности проживал в Италии, езживал в Иерусалим и сочинял по своей воле. Впрочем, с вас никто не снимает принесённой недавно присяги, а я, в свою очередь, возлагаю на себя определённые обязательства, поступая в государственную службу. Но служба наша будет до того своеобычна, что нам придётся быть куда больше господами по своей надобности, чем иным господам беллетристам.
  - Вы предлагаете мне полярную экспедицию? - предположил я, вспомнив перечисленные книги и общеизвестные стремления героев различных держав, хотя всё спутывали упомянутые 'происшествия'.
  - Не исключаю, что мы посетим и эти области, - барон подошёл к окну и раздёрнул шторы. - Экспедиций на наш век достанет.
  Помню, стоял ещё светлый летний вечер, в небе висела планета. Барон поднял руку, словно указывал на небо.
  - Итак, ваши полицейские и военные власти встревожены ночными полётами неизвестных дирижаблей. И вот, после одного доверительного разговора решено учредить особое столоначальство, или отделение. Я думаю назвать его 'Персей'.
   
  Начало Падения
   Генеральный директор Треста тугоплавких металлов Евгений Револьтович Маузер вновь поднатужился угадать, куда попал: под землю или под воду? Сидел он за столом овальной формы, в помещении, от паркетного пола до невысокого потолка обитом деревянными панелями, вроде шоколадок. Такие же имелись у самого Евгения Револьтовича в новой приватной столовой. Слева от него сидел Аркадий - вице-премьер Аркадий Иннокентьевич Гонорьев. Было видно, что Гонорьеву кисло.
  Окон не было. С ячеистого деревянного потолка светила тускловатая люстра. Ещё в комнате стояли две тумбы: с чьим-то бюстом одна (в смысле, с головой, прикрытой отчего-то платочком), а другая с кофеваркой. На стенке, что напротив, красовался щит - расписной, навроде рыцарского герба четвертинками, с девизом непонятными загогулинами. И ещё в углу стоял начальничий стол.
  Сам начальник сидел не за ним, а за овальным - тоже напротив Гонорьева и Маузера. Был он седым, длиннолицым, сухопарым и вообще походил то ли на английского лорда из кино, то ли на дворецкого из анекдотов, то ли на учителя истории и географии в Жениной-Маузеровой школе. Всё бы ничего, но костюм гражданина столоначальника насторожил бы не только Гонорьева. Ни столоначальнику, ни лорду, ни дворецкому, ни, тем более, учителю истории и географии Шульману как-то не шло сидеть в кабинете в навороченной куртке - чёрной стёганой, типа мотогоночной. То есть куртка этому старому типу шла, сидела на нём, как на молодом, но через плечо вдобавок мерцала серебристая портупея, а на отложном воротнике в серебряных петличках блестели по три рубинчика, огранка 'груша', она же 'капля' (ненастоящие, конечно - Маузера на такие рубинчики, настоящие, уже разводили). Гонорьеву эти рубинчики не понравились особенно - это уж Евгений Револьтович просёк.
   Тут позади открылась дверь, через которую они входили. Маузер с Гонорьевым обернулись, и Гонорьеву стало совсем не по себе. Во-первых, Мстислав Сергеевич переоделся и сменил нормальный серый костюм с обязательным красным галстуком на серый с красным, но уже не знаешь, как называется. В этом костюме он бы мог сыграть Гамлета. Или Фауста. Или этого самого, как его, чёрта... Во-вторых, за Мстиславом Сергеевичем вошёл такой же, как гражданин столоначальник - тоже в чёрной кожуре с петлицами и портупеей, но с птичьей головой. Маузер-то удивился, но не испугался - он такие маски видал вблизи - то ли в Италии, то ли в Бельгии. А вот Гонорьева тряхнуло конкретно. Птичья голова легонько кивнула. Маузер заметил, что столоначальник ответил ей тем же, а лицо у него погорчело, как у брошеного.
  - Начинаем, господа! - объявил Мстислав Сергеевич и уселся рядом с Евгением Револьтовичем, а другой, с птичьим носом - рядом с Гонорьевым.
  Гонорьев потешно закорячился, но понял, что это маска, и продышался. Маузер хмыкнул. У птички в петлицах были не рубинчики, а подешевле - аметистики. Но эти может и настоящие. А на плече серебром был вышит меч или кинжал. С крыльями на крестовине и глазом на конце рукоятки.
  Маузер шутки ради зыркнул на Гонорьева зверем: мол, куда ж ты меня завёл, Аркадий? Вопрос этот Евгения Револьтовича волновал всерьёз, но Гонорьев опять закоракорился, так что Маузеру на душе потеплело.
  - Готовность номер один! - объявил Мстислав Сергеевич, и столоначальник повернулся в профиль, кося на стену со щитом (профиль у него был и вправду географический, шульманский - и птичья маска ни к чему).
  Кусок стены со щитом отъехал, как положено в старом кино. Оттуда показался чёрно-жёлтый, огромный, вылитый король Фальстаф. Голова у него была запрятана в чёрное: чёрный берет с лохматыми щупальцами, чёрная маска - даже глаз не видно.
  Мстислав Сергеевич и остальные местные встали по стойке 'смирно'. Маузер и Гонорьев присоединились.
  - Аиу! - проскулили местные (тут уж Евгению Револьтовичу осталось промолчать).
  Фальстафище кивнул головным букетом и пошёл к столу. Шёл он без палки, но подшаркивая - ноги уже не ахти, артрит или вены. Следом ковылял старичок пониже, потощее, в коричневой хламиде, в капюшоне, из-под которого виднелся подбородок маски. Опирался он на дюралевый костыль.
  Столоначальник заботливо устранил с дороги стул и подставил его под зад Фальстафищу. Хламиднику пришлось управляться своими силами, бренча костылём.
  Фальстафище проговорил басовито и скрипуче, а главное - с сильным акцентом, непонятно каким:
  - Имею надежду, вам удобно!
  Гор ответил:
  - Аиу утара Тускуб!
  Чёрно-жёлтый со старческим урчанием опустился на стул. Остальные последовали его примеру.
  Заговорил Мстислав Сергеевич деловым, обыкновенным и даже развязным тоном, не особо вязавшимся с пышными оборотами:
  - Ваше старшее высокопревосходительство, позвольте представить наших гостей: Евгений Револьтович Маузер, очень богатый человек, директор Треста тугоплавких металлов; Аркадий Иннокентьевич Гонорьев, тоже человек небедный, вице-премьер. Евгений Револьтович, Аркадий Иннокентьевич, перед вами президент Коллегии внешних сношений в Правительстве Ея Величества его старшее высокопревосходительство...
  - Тускуб! - прогудело из-под чёрной маски.
  Гонорьев нетвёрдо произнёс:
  - О-очень приятно! - и все, похоже, поняли, что ему не так уж удобно.
  - Рад! - энергично вставил рыкливый Маузер.
  Мстислав Сергеевич прибавил совсем уже скороговоркой:
  - И его превосходительство комиссар первого ранга тайной службы Ея Величества Витаутас Розенштейнбергис, виднейший специалист по междупланетным делам!
  Евгений Револьтович понял, что над костылястым можно и пошутить, начальству это понравится, и сказал:
  - Я просто огончарован!
  И был вознаграждён движеньем века Мстислава Сергеевича и тихим порском из-под птичьей маски.
  - С господами полковниками вы познакомитесь позже, - продолжал Мстислав Сергеевич. - Всему своё время.
  Птичья маска нагловато вставила:
  - Я догадываюсь даже, с кем первым!
  Голос маски был тоже низок и сипловат, но Маузер почуял, что это женский голос. По фигуре, правда, не разберёшь - фигура крепкая, но не тяж, а костюмчики эти форменные делают номер второй или третий неотличимым от мужской груди. Вон у седого полковника фигура один в один такая же.
  Президент коллегии загудел из-под бархата-парчи:
  - Довольственны, господа?
  - Лучше некуда! - подтвердил Маузер, показав отличные крупные зубы и безграничный оптимизм. - Настоящие дела делаются между первыми лицами. Ну, вторыми.
  Мстислав Сергеевич улыбнулся, одобрив.
  - А я недоволен! - горестно произнёс Аркадий Иннокентьевич. - Мы гибнем. Цезарианство завело нас в трясину великодержавного мракобесия. Опора на тёмные массы и вековые традиции типа 'я начальник, ты дурак' привела к злокачественному перерождению элиты. Необходимо резать.
  - Ужасы ты какие говоришь, Аркадий! - шутейно врезал Маузер, видя, что Мстислав Сергеевич не против. - Да, мы в глубокой расщелине - ау-у! Но в моей доктрине социал-корпоратизма нет места никакой резне. Только любовь. Посмотрим, что прочней.
  Аркадий, как всегда, ляпал лишнего: вытащи его из кабинета - дурак же дураком!
  - Это ужасные люди! - съябедничал Гонорьев с натуральным страхом. И прибавил с надеждой на понимание: - Они все юдофобы!
  Чёрно-жёлтый ответил вразбивку:
  - Это меня наверняка не туширует!
  - Это нас точно не касается! - перевёл, для полного понимания, Мстислав Сергеевич, и под птичьей маской заклекотало.
  Полковник с лицом и Розенштейнбергис в капюшоне сидели, как замороженные.
  Президент Коллегии внешних сношений уставился на Гонорьева неприметными окулярами:
  - Вам стыдно и страхолюдно?
  - Да! - кивнул Гонорьев. - И о прогрессе в этой стране быть не может речи, пока стыд, покаяние и скорбь не станут уделом каждого с детства. Как говорят в цивилизованных странах, каждого мужчины, женщины и ребёнка. Пока дети не будут первым делом складывать из кубиков слово 'СТЫД'.
  Маузер заметил про себя, что совесть - лучший канцероген и на будущее надо подумать, не избавиться ли от Гонорьева. Впрочем, в жизни Аркадий Иннокентьевич ни от чего хорошего не отказывался, особенно если хорошее предлагал Евгений Револьтович.
  И тут его старшее высокопревосходительство поднял руку в чёрном бархате и как будто собрался пальцем поразить на карте неприятеля - только вот карты перед ним не имелось.
  - Господа, вы сами раскололи, что инерционность массы погубляет всё незаурядственное. Жизненная сила потеряна по ветру. Вы знакомы с госкомстатом смертей и рождений. Вы постигаете, что новая кровь племенных кочевников только продлит агонию сивилизации и умножествит ваши страстомучения. Вы должны разрушить Город.
  Гонорьев подсигнул пионером:
  - Я всегда выступал за перенос столицы с одновременной чисткой элиты! То есть ротацией.
  Мстислав Сергеевич пояснил:
  - Его старшее высокопревосходительство говорит о системе, веками складывавшейся вокруг Города. О государстве и - шире - о цивилизации. Не так ли, кавалер?
  - Так именно, - подтвердил президент коллегии. - Этой сивилизации приходит глазовидный финиш. Но вы, господа, способны с нами на перезапуск. Мы обоюдно ухватимся за больного человека Евразии во имя прогресса и довольствия как вашего, так и вселенского.
  Маузер мгновенно понял, что дело пахнет двадцаточкой, а то и пулькой. Или шарфиком. С другой стороны, ребята они серьёзные и говорят, в общем, дело. Возражение: Лев Давидович, Сан Саныч Гондольер и многие другие тоже думали, что всё на мази, само пойдёт - а вот фиг, не помогла заграница. С третьей стороны, на какую заграницу они понадеялись? 'Не верь союзникам! Союзники - сволочи'. А этих как будто и нет в природе. 'Свет иного мира'. Против них не органы нужны, а 'Секретные материалы' - все же смотрели, да? 'Истина где-то рядом'. А перевод-то неправильный. Не 'рядом', а, извините за выражение, 'вовне'. И против этого вовна у наших приёма нет.
  - Помогите нам! - с чувством попросил Гонорьев. - Во имя разума!
  - Это вы нам! - Тускуб уставил палец на промежуток между гостями, иначе Гонорьеву стало бы вовсе скверно от персонального доверия. - Итого. Понадевавыемся... Нет, понадеваемся на вашу подмогу. Ибо вы сыны отчины и дедины, не так ли? От этого не отмочалишься. В решальный момент за вами придут. А каждый момент отсель становится в потенции решальным. Вас будет окуривать мой неэкономный задний местоблюститель.
  - Заместитель! Просто заместитель! - спешно поправил Мстислав Сергеевич. - Непосредственный! Курировать!
  - Так точно, задний запросто-меститель, - неуверенно согласилась актиния (это Маузер припомнил, на какую морскую живность похожа в берете голова президента коллегии). - Мой задний за-ме-сто-блюститель - он просто гениус, это скажу по нём без ложной скорости. Вы обязательны показывать ему послушание.
  Установилось молчание.
  - Ага... - вырвалось у Маузера.
  Тускуб утробно произнёс колодезным голосом:
  - Цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!
  - Работа предстоит адова! - ответила птичья маска и заклекотала, так что Гонорьев рыпнулся к Маузеру.
  Тускуб и Розенштейнбергис с охами поднялись и ушаркали в проём, за вновь отъехавший кусок стены. Полковники дали генералитету фору, а потом проследовали туда же - сначала птичья маска, а за ней печальный лорд, похожий на учителя истории и географии Шульмана. Проём закрылся.
  - Могу ли я выйти? - полушёпотом спросил Гонорьев.
  - Можете, - кивнул Мстислав Сергеевич. - Но через месяц у вас начнутся крупные неприятности. А через полгода вы будете отвечать наряду с коллегами на вопросы Особой следственной комиссии. Эмигрировать не советую.
  - Я про туалет! - поспешно отоврался Аркадий Иннокентьевич.
  Мстислав Сергеевич серой перчаткой указал ему на боковую комнатку. А Маузер кивнул на рыцарский щит, украшавший дверь, за которой скрылись остальные:
  - Я посмотрю?
  - Смотрите.
  Самым занятным в щите была золотая четвертушка с оливковой обнажённой женщиной, ниже пояса переходившей в нечто вроде радужного морского конька. На шее у неё висели два шарика - апельсиновый и коралл. Мстислав Сергеевич вместе с Маузером подошёл к расписной штуковине и разъяснил:
  - Нижняя часть символизирует Пернатого Змея, обозначающего Талцетл. Женский торс - как вы понимаете, это Магр, царица Тумы. В серебряном поле золотые врата - что геральдически было бы неверным, однако золотой цвет, в данном случае, является натуральным. Чёрное поле, усыпанное звёздами, бронзовое яйцо, летящее по диагонали - внизу один полумесяц, вверху два. Голова спящего негра натурального цвета в червлёном поле. Щит увенчан шлемом магацитла с короной Уру. Намёт - это скальп Су-Хутам-Лу.
  - А что тут написано? - Маузер тазом указал на резную ленту под щитом.
  - Значение девиза утеряно, - с сожалением ответил Мстислав Сергеевич. - А если дословно, здесь написано: 'Я высек это на холмах, и месть моя во прахе скалы'.
  
  
  
   
  Часть первая. Элементы
  
  Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых
  и не стоит на пути грешных,
   и не сидит в собрании развратителей.
  Псалтырь, 1:1
  
  
  Круглый стол, или Глава 1,
  в которой два старых друга
  с тревогой встречают недавнего знакомого
  
  - Решайте сами, положение у вас отчаянное! - настаивал повелительный первый. - Протянете до первой встряски, а там - чк! - съедят.
  - Предположим, лично я соглашусь... - запинался второй. - Но за других не ручаюсь!
  - Думаете, им лучше? - съёрничал первый.
  - Да все мы на вулкане голым ежевичником... П-пардон...
  - Можете выражаться, - позволил милостиво первый. - Вы меня устраиваете.
  Второй шумно перевёл дыхание и осторожно высказался:
  - Подозреваю, по кочкам понеслось не без вашей помощи...
  - ...В яблоках и звёздах! - вклинился низкий женский голос.
  - Не стоит грешить на внешние силы! - отрезал первый. - Сами виноваты.
  - Другой бы счёл такое подозрение за комплимент! - сдерзил от обиды второй.
  - Я в комплиментах не нуждаюсь, - красиво произнёс тиранический первый. - Так, и что другие?
  - А поверят ли они? - жалобно вопросил второй. - Это же какая-то ф-ф... фантастика... б-безумие! В голове не укладывается...
  - Понимаю, - согласился первый. - Государственному человеку лучше слыть вором, чем безумцем. Но кто ж играет стеклянными картами?
  - ...Разобьёт и порежется! - хохотнула женщина (она, похоже, была пьяна).
  - Для начала предлагайте коллегам народную версию, - пояснил первый. - Просто народную, - он словно улыбнулся за кадром. - В двух-трёх оболочках, разумеется.
  - Марсу угодно, чтобы мы - своими силами?
  - Несомненно. Спасение нужно заслужить. Я мог бы обойтись и без вашей помощи - лишь немного подождать. Но к чему это, особенно вам? Вас-то не простят. Да и луна растёт, а это много хуже для всех. Дайте знать. До встречи.
  Женщина интимно прибавила:
  - Не бойся, Анна, до скорого! - и заклекотала.
  Звякнула посуда, стукнул стул, и стихло.
  
  - Что скажешь, майор? - старший задал типовой вопрос, но с личной досадой. - Про Каренину я понял. Но вот кого называют 'Марсом'? Это что - служба, секта, ложа? Что за ёперный театр?
  - Не знаю... - уклонился от напора Фламмешверт. - Может, корпорация?
  - Какая? Чем занимается? Шоколад наш отжать хотят? Разве не отжали ещё? Чего ещё у нас не отжали? А 'Луна' - это что, враждебная фирма по карамелькам? Замах-то какой! На самогó вышли! А он сидит, как цуцик, и кивает. И ведь, обрати внимание, ничего больше; всё, что есть - по чистой случайности записано. Ну и откуда они, такие красивые взялись, как месяц из тумана?
  - Если ничего нет, значит, положено, чтобы ничего не было, - рассудил Фламмешверт.
  - Думаешь, не лезть? А? - старший спросил по-приятельски, без начальственного рыканья и служебного задора. - Или надо лезть? Это ж не шутки, майор! Ты ж сам вчера на Бронной видел: если Чуков стал не нужен, если Чукова можно - то кого ж из нас нельзя?
  - Держите в уме и продолжайте в том же духе, - посоветовал Фламмешверт, давая понять, что в свою очередь и сам становится старшим. - Будем считать, что этот разговор не имеет смысла. Я думаю, смысл скоро проявится. Такое время настаёт.
  
  * * *
  Стояла вторая половина февраля - время, быть может, не самое утомительное и тоскливое, но полное ожиданий худшего. В самой сердцевине Города, среди крупичатых снежных куч и дорогих автомобилей, среди кирпича, белёного и стильно ободранного, за мало кому интересными витринами, подсвеченными ради раннего вечера, понемногу бурлило блестючее событие. Иные участники события даже не вполне разбирались, по какому поводу сборище. Главное, нужно было подвернуться под камеры и напомнить друг другу о своём существовании и статусе.
  Отойдя в сторонку, тихо беседовали двое: мужчина в сером ворсистом костюме, с едва ли не единственным на всех галстуком - алым, проросшим из-под вальяжного жилета, и женщина в толстом жакете поверх тонкого платья, в очках с оправищей, словно выдавленной из тюбика с сапожным кремом. Женщина была интересна окружающим. На неё косились, оценивая надетое, а то и подмигивали фотовсполохами. Многих канальски привлекал недавний шрам на её скуле, порезанной при скандальных обстоятельствах, - но и то хлеб. На мужчину в сером если и поглядывали, то из-за женщины. Он был чуть моложе средних лет, если на оные приходится начало увядания, и внешность его была чуть занятнее заурядно-благообразной, если считать незаурядностью выпуклый лоб, аккуратную чёрную бородку и острый нос - актёрам за такой достаются завидные роли.
  - Предельно расширьте первую группу, - негромко изрекал он, гипотонически стыло, но оттого ещё весомее и настойчивее. - Вторую предельно сузьте по указанному принципу. Дайте публикацию по теме и загоните в топ. Это всё.
  Женщина выглядела плохо и безвкусно, чтобы считать её молодой и стильной, но хорошо и дорого, чтобы просто назвать её потасканной и вульгарной. Фамилия у неё была зарубежная, звучная и полезная в деле, а близкие знакомые звали её 'Сяська'.
  - Может, скинете мне дорожную карту по мылу? - сказала она, перекладывая сумочку из руки в руку.
  - Что? - так же глухо переспросил он со злым высокомерием, плохо запрятанным в насмешку. - Как? По-русски!
  - Лист активностей. То есть бумажку, чего делать. По электронке.
  - А вот этого не надо! - произнёс он быстро и властно, словно шаркнув стеком. - Если нужно, встретимся лично. Надеюсь, вы поняли, до какой степени не следует распространять лишние сведения в электронном виде и распространять их вообще?
  Он был живее женщины, бедно игравшей непослушным лицом и мусолившей сумочку. Но в нём чуялась механичность иного, более высокого порядка.
  - Да, - закивала женщина. - Если это критично, инсайд исключается. Но зачем вам эта деребня?
  - Интересы большого бизнеса, - улыбнулся он и прибавил, то ли утверждая, то ли спрашивая: - Вы понимаете, что такое интересы большого бизнеса...
  Она показала, что понимает - на своём жилистом горле.
  - Именно, - подтвердил он. - Всегда и везде. Силенция.
  - Реальные интересы? - интимно спросила она, уткнув пластмассовый ноготь в сонную артерию. - Хотелось бы залокалить ваши таджеты, чтоб не лохануться мимо контекста...
  Что последнее значит приблизительно: 'Дяденька, прости убогую! Чё делается-то?' - он понял исключительно по трепету двойных ресниц.
  - Оптимизация, - насмешливо произнёс он волшебное слово, вновь заставив её закивать. - Но говорите же, чёрт вас всех возьми, по-русски!
  Она затрясла гуталиновой оправой ещё энергичнее и напомнила:
  - Мы раньше давали наших звёзд в пакете с западными селебритиз, чтоб у наших читателей создавалось вкусовое ощущение интегрированности в глобальную элиту и присутствия на мировых пати...
  - А теперь будет наоборот. Полная изоляция. Здесь больше нет никаких звёзд - голая тьма. И она продлится до тех пор, пока ваши люди не научатся делать правильный выбор. Чтоб эти читатели, как выражаются в ваших кругах, зачесали репу. Жестоко?
  Жестокость женщине нравилась, и по-настоящему интегрированной она считала себя, но никак не своих читателей и персонажей; однако рассудительно сообщила:
  - Мы имеем риск оказаться как бы в изгойском положении...
  - Никаких "как бы"! - он чуть повысил голос и снова стих. - Не окажетесь. У читателей не будет выбора. Ваши коллеги согласились.
  - Все?
  - Страшно узок ваш круг в этой стране. И всё равно лишнего лучше никому не знать. Если к вам будут обращаться обладатели слишком длинных языков, - я говорю не только о желающих вызнать лишнее, но также о готовых посекретничать с вами, - советую немедля доводить эти факты до моего сведения. Разумеется, назначив личную встречу. И не забывайте обо всех делах, что зависят от Валентина Алексеевича. Спрыгивать на ходу не советую.
  Женщина с глубоким пониманием поманула налаченной головой. Валентина Алексеевича касались дела одного рода - уголовные. И дел такого рода вокруг неё в последнее время образовалось неприятно много и даже до странности. Никак не заминалось дело с дочкиной аварией. Племянника подпутали с веществами (она была уверена, что его запросто бы взяли с настоящими, но эти ему подбросили). Наконец, открылось древнее дело о квартире, своевременно добытой для мамы. Владельца, впавшего в ранний маразм, уплотнили совершенно законно, выкупив комнатку - долю заклятой сеструхи, а что он помер во время ремонта, со своим барахлом втрамбованный в две похожие на крысиную нору смежные комнаты, - так надо было вести здоровый образ жизни. Разумеется, она и рассчитывала, что скандальный лузер быстро помрёт - не отселять же маму в коммуналку с этим мешком дерьма! Разумеется, у неё были всякие запасные варианты, а инсультного маразматика затеребили вполне намеренно. Доказать это было невозможно. Только теперь отыскались какие-то правовые сомнения по выкупу второй, маразматической половины из собственности города в частную. И вообще появилась идея, не возбудить ли уголовное дело о чём-нибудь совсем нехорошем...
  Мужчина улыбался. В нём была загадка.
  Женщина огляделась и, обнажив чересчур белые зубы, спросила:
  - Что я буду за это иметь?
  - То, что потеряют они, - отвечал он уверенно. - Не тревожьтесь лишнего. Нескольких селебряных звёздочек, - он улыбнулся собственной шутке, но до женщины не дошло, - я же вам подкинул? Второй список есть, и он будет шириться.
  - Мы не можем строить фейс-политику изданий на пёрсон-листе из трёх лиц не первой актуальности! Кого мы сделаем фронтфейсом обложки в четвёртом номере?
  - 'Придут иные времена, взойдут иные имена', - пообещал чернобородый. - За нами не заржавеет. Золото не ржавеет. Всё случится быстрее, чем вы ожидаете. Мы работаем с молодёжью. Дней через десять или даже раньше у вас будет новый список. Идеологически выдержанных исполнителей, - прибавил он с улыбкой. - Кстати, следующее сборище вы организуете исключительно для таковых. Безыдейных, впрочем, тоже пригласим, но по особому списку. Нам нужны люди, способные пойти далеко...
  Женщина мелко закивала, но по сторонам оглянулась с видимым сожалением, подозревая, что некст сейшен окажется уже не торт. А пока что лучшие люди были на месте, почти все пришли. Она поднялась на мысках, не щадя клювоносых туфель, и отметила в голос:
  - Не вижу Теи!
  - Тея не любит сниматься... - пояснил он и прибавил: - Позвольте мне тоже откланяться.
  - Вы снова без колёс? - угадала она. - Вы любите всё извращённо-трэшевое!
  - Здесь пять минут пешком. До встречи.
   Напоследок он допил забытый в руке бокал и обвёл собрание внимательным взором. Чем-то знаменитая девушка захлопала для него тройными ресницами. Он одобрительно сощурил веки и удалился.
  
  * * *
  Развязавшись с обязательными делами и удрав с необязательных, Виктор Петрович Беспамятных, седой профессор-геолог, ощутил себя до того молодым и радостным, что без усилий поднялся по лестнице на третий этаж. В его доме такая высота сошла бы за пятый.
  - Не спешите! - прикрикнул с верхней площадки Рябúнович, старый заботливый друг.
  - Я так живу! - ответил рослый и длинноногий Виктор Петрович.
  В несколько шагов он одолел последний пролёт и пожал небольшую руку Анатолия Григорьевича своей долгопёрой рукой.
  - Ещё не началось! - заулыбался сквозь очки доцент Рябинович.
  Профессор Беспамятных огляделся. В коридорах по обе стороны от площадки было многолюдно, будто в невероятно уже далёкие времена застывшего времени, и даже позднейшая вывеска у каптёрки, с революционным полосатым флагом, совсем облупилась, хотя была куда моложе, чем дружба Беспамятных с этим этажом.
  
  * * *
  С давних, поросших косматой пылью времён Институт резонансной конфабулионики находился на втором этаже, а Институт семантики и эпистемологии - на третьем. Вернее, бывший доходно-конторский дом в Железоколпачном переулке был разделён между прародителями обоих институтов, когда ни про конфабулионику, ни про эпистемологию никто и слыхом не слыхал.
  Но с тех самых пор семантики считали резонансников людьми грубыми и близкими опасных тайн, а резонансники именовали соседей сверху 'трепологами'. Однако это не мешало институтским приятельски болтать, покуривая на лестнице. Случалось, дружественные семантики затёсывались в резонансные застолья, а конфабулионщики посещали занятные доклады и конференции, проводившиеся эпистемологами. Бывали даже совместные походы, турниры весёлых и находчивых и праздничные вечера с обоюдными сюрпризами и поздравленьями.
  Крикогубый поэт, приглашённый обоими коллективами разом, первое отделение великолепно прокощунствовал у резонансников, на записки же отвечал и вываливал щедрые десерты у конфабулионщиков, а в ближайшей журнальной подборке опубликовал стихотворение о том, что в Красноколпачном переулке нет проблемы физиков и лириков, но нет и пошлой беспроблемности.
  А раз коллективы обоих институтов удостоились почти равной выволочки за концерт возмутительного и беззаконного барда. Одним из попавших под раздачу оказался кандидат физматнаук Рябинович, с таким треском не ставший самым молодым во всей конфабулионике доктором, что плюнул на это дело раз и навсегда. Зато именно к Анатолию Григорьевичу Рябиновичу, как ни к кому из резонансников, стремились эпистемологи и народ из других учреждений на семинары - тоже довольно беззаконные и возмутительные, но отчего-то никогда не пресекавшиеся.
  
  * * *
   Генерал Арефьев пальцем стряхнул с пиджачного лацкана крошку от сушки, потёр монументальную лысину и округлым баритоном ответил успокоительно в трубку:
  - Да какие утечки, Игорь Октавьевич! Всё ж определено. Расследование по номеру первому под особым контролем. А второго и не было. По первому будут масенькие сливчики. А мы что? А мы ничего. Слухами земля полнится. Слух слухом вышибают. Это уж не по моей части. Это пускай коллеги разбираются. Если вы сказали 'нецелесообразно' - значит, нецелесообразнее некуда. Ага, есть такое мнение, кто ж с вами спорит! Дураков нет. И про эволюционеров помню! Да, про эволюционистов. Да, в сугубо личном порядке. Спасибо, Игорь Октавьевич, до связи!
  Арефьев повесил трубку, выбрал из вазочки сушку, формой казавшуюся пожёстче других, вспомнил анекдот про сопромат, раздавил её в кулаке и сказал негромко сам себе:
  - Фигня какая-то начинается!
  
  * * *
  В гулком дощато-клеёнчатом зале две белые фигуры в сетчатых масках ожесточённо хлестались рапирами, распространяя в воздухе свист, звон, сопение и солёную влагу. Тот, который пониже, пощуплее и сопел потоньше, с издёвкою запутал соперника издевательскими финтами и несколькими неакадемическими приёмами уронил его на колени. Победитель отсалютовал побеждённому, с фырканьем снял маску и оказался дамой средних лет с гладким шляхетским лицом и насмешливыми близорукими глазами.
  Поверженный неприятель тоже снял маску и, не подымая пепельно-седой головы, спросил:
  - Юлия, где твой кинжал?
  Победительница с укором ответила:
  - Я не Ирэн и побеждённых не добиваю, - голос у неё был низкий, но всё равно мальчишечий.
  Помилованный поднял глаза. Он был заметно старше - на много учебных лет и ещё на что-то важное, - но почти так же свеж, с моложавым узким лицом.
  - Подымайтесь, идальго! - приказала Юлия и заложила оружие под мышку.
  Побеждённый покорился и сделал к даме решительный шаг, но возникла помеха:
  - Евгений Маркеллович, нам пора! - глядя в телефон, сообщила коренастая девушка с чёрным ёжиком и небольшой азиатчинкой в глазах, прежде мирно месившая в углу многопудовую грушу.
  - Хорошо, Зумрут! - откликнулся Евгений Маркеллович.
  Девушка подтянула сползшие в атаках боксёрские трусы и отправилась преображаться.
  - Наши галактики расходятся? - Юлия простёрла руку для поцелуя.
  - Поеду выбивать деньги, - Евгений Маркеллович с цветком перевёрнутой рапиры направился к дверям, сопровождаемый лёгкой, несмотря на широкую спину, Юлией. - Кукурузники заслужили свой миллион.
  - Я к Лене, - в свою очередь сообщила дама. - Будем ковать золото.
  - Увидимся? - он был уверен в ответе.
  - Где? - она уставилась недоумённо в его благодушное лицо.
  Евгений Маркеллович возмутился:
  - Разве ты можешь не придти и бросить нас?
  - Отчего 'нас'?
  - Меня с ребёнком!
  - Отрадно, что ты наконец-то начал думать о детях!
  Они рассмеялись - не столько над этими язвительно-глуповатыми словами, сколько над тем, что знали о себе - так радостно, что зал в их глазах вместо зеленоватых ламп осветился настоящим солнцем.
  
  * * *
  Профессор Беспамятных огляделся. Кроме доцента Рябиновича, который полжизни был незаменимым Анатолием Григорьевичем, а до того ещё добрым Толей, по-настоящему знакомых пока не появилось - только виденные в разное время лица.
  Кто-то сказал, что генералище Чуков казался вечным, однако ж и его час пришёл, как и полагается, после продолжительной болезни или там скоропостижно - ещё объявят. Рябинович об этом уже слыхал и успел поразмыслить о своём отношении к покойному генерал-полковнику. Отношение было философским. Злость на этих людей у Анатолия Григорьевича давно повыдохлась. Беспамятных же генерала Чукова не любил уже скорее за позднейший отрезок биографии, но тоже зла не держал.
  Пожав о Чукове плечами, первым делом друзья обсудили свежий слух о том, что американцы, если новости не врут, собрались привлекать к суду за отрицание очевидного и несомненного глобального потепления. Рябинович полагал, что это здешняя клевета и демагогия и там ничего подобного быть не может. Беспамятных же отвечал, что подобное запросто может начаться не только там, но и здесь.
  Девочки, по виду студентки-филологи, делились усвоенными знаниями:
  - ...Как возникают? Например, мамашка траванула приёмную дочку, решила: кранты котёнку, - а та проблевалась и очухалась. Отсюда и пошли все сюжеты о мёртвой царевне...
  - Не думаю, что будет очень интересно... - признался Рябинович.
  Рослый профессор Виктор Петрович высказался вполголоса и пригнувшись:
  - Да уж, у Бляхера с Русскиным часто выходит не только глупо, но и скучно... Но всё-таки послушать не мешает. Уж не думал, что кого-то по-прежнему волнует "чистая хронология". Сколько ж лет её турзучат?
  - А я на прошлой неделе видел по телевизору анонс, - прибавил к известному Анатолий Григорьевич. - В какое-то время повторяют старую передачу про это дело. Вроде и продолжение досняли.
  - Так и я по радио недели две назад слыхал, - с сомнением ответил Беспамятных. - Сам Формовский выступал - бородатый. И ещё сторонника с собою привёл. Говорили, что Александр Невский - сказочный герой.
  - Ну, не без того... - согласился с бородатым Рябинович.
  - Но всё ж таки сомневаюсь, что круглый стол в институте созвали, припомнив "чистую хронологию" из-за передачи, - закруглил идею профессор. - Тут либо тенденция, либо Русскина с Бляхером шандарахнуло...
  Речь велась об экстравагантной теории, некогда соткавшейся словно из воздуха перемен - вопреки надеждам, удивительно спёртого, "как будто тухлое разбилось яицо" (как говаривал Виктор Петрович). Впрочем, семена теории (вернее, неуловимые споры) заранее пробудились после долгого сна. Быстро мутировавшие поколения причудливых организмов чавкали смутной питательной средой.
  Всё началось в позапрошлом веке. Способный, образованный обильно, но без порядка, молодой человек из особенных не удовлетворился тремя годами отсидки за безуспешную пропаганду взятия справедливости и, наконец, попался по-крупному. Витиеватое обвинение состояло в том, что особенный молодой человек сотоварищи покушался на существующий строй и жизнь Известного Лица. Лицо это страшно обрыдло решительно всему мыслящему населению и справа и слева, включая самого себя, навечно расщеплённого. Было ещё основное, немыслящее население. Оно и стало причиной раздора. Все старались его осчастливить, кто как мог. Лицо не находило себе места, доводя мыслящих доброхотов до крайности.
  Смягчающим обстоятельством для молодого человека послужила полная неизвестность его конкретной вины. Только по прошествии многих лет открылось, что однажды он держал в руках контакты бомбы, должной взорвать железнодорожное полотно под поездом Известного Лица. Отягчающим обстоятельством стал внезапный вожделенный успех его особенных товарищей, достигнутый, в том числе, благодаря его запирательству в отчаянной верности. К удаче молодого человека, ни в чём определённом его обвинить не смогли, а потому жизнь ему оставили - по крайней мере, во временнóм отношении. В пространственном её ограничили высотой, шириной и длиной камеры.
  Оказавшись в прискорбнейшем положении, он учудил такое, что аукнулось в грядущих веках и даже аукнулось векам давно минувшим. Для начала он поступил, как обычно поступает любой грамотный человек, чтобы не сойти с ума, притом необязательно русский. Он хватился, чего бы почитать. Ему предложили только французскую библию.
  С горя он вчитался в то, к чему никаких тёплых чувств не испытывал. И случилось чудо - не чета перстощупным чудесам Гуттенберга и Уатта, но сопоставимое с прозрениями Коперника и Левенгука, без которых не было бы ни борьбы Пастера, ни вдохновений Кибальчича, так рано перехваченных верёвкой. Но 'грядущий за мною сильнее меня', как выразился один собирательный персонаж. Во имя этого грядущего прорубаются пути в сердцевину вещи и во вселенную. Теперь открывалась дверь в прошлое, способное, быть может, научить кратчайшему пути в будущее. Картина грозного видéния, которой мракобесы век за веком стращали друг друга, на поверку оказалась остроумным шифром.
  Узник стал беседовать со священником и лишний раз убедился в силе знания и убожестве шлаков умственной жизни. Со временем ему позволили читать по-настоящему и писать. Всё прояснялось. История из соляной кашицы превращалась в блестящий кристалл. Торжествовал порядок. Человечество меньше, чем за две тысячи лет, пробежало от каменной дикости до него, запертого, но по-прежнему познающего мир. И вот уже он, сидя в камере, выдумывает полёт на луну, что получается почему-то куда скучнее многословных выкладок, уничтожающих басни об Иудее и Риме.
  Как счастливы те, кто может выглянуть на луну, когда вздумается, кому видимо целое небо, а не обрезок в окошке камеры, кто видит мир, а не одни пожелтелые книги и не тетрадные страницы, покрытые каракулями! Много ли напишешь от руки, когда мысль так сложна и разрастается во все стороны? Что понимают в жизни университетские сказочники, которые плетут о бардах, сочинявших в уме илиады? о писцах, перебелявших тома каллиграфическим почерком? о рабах, тесавших камень бронзой? о воинах, разводивших в пустыне костры без дров и спичек? о городах на голом каменье? о философах, невесть кому нужных, когда лопата и сапоги нужнее? наконец, о ничтожестве и тупости, что раз от раза приходят на смену великолепию людей и вещей? Чушь! Единожды достигнутое уже не утрачивается. Примитивное не приходит на смену сложному, гениальное не вытесняется идиотским. Поумнев, человечество более не глупеет. Мы сражались не столько за справедливую власть над чёрной землей и чёрными фабриками, сколько за всеблагий свет, за прогресс, и наши жертвы не были напрасны! С каждым нашим вздохом подымается в гору проклятый Сизифов камень и никогда уже не сорвётся вниз! История всего человечества куда разумнее и добрее, чем наша собственная судьба, и мы страдаем, чтобы никто и никогда больше не страдал...
  Но история оказалась, по правде говоря, редкой дрянью, зато судьба смилосердничала. Империя дала трещину - по мненью прогрессивных потомков, запоздалую и неспособную выпустить достаточно пара, чтобы предотвратить катастрофу. Постаревший узник вывалился наружу со своими самодельными томами, где было много добропорядочной посредственности и неблагонадёжной (то есть модной) экстравагантности.
  Затем прогремел долгожданный взрыв - быть может, и необязательный, избежный, но радетелей прогресса, верноподданных солнца, вожделевших нагой свободы, поначалу порадовавший, швырнув им на сердце охапку подснежников... Империя с грохотом рассыпалась и с хрустом собралась во что-то непонятное. Он занимался делом, множеством дел, а между делами продолжал писать, печататься и беззлобно браниться.
  Итак, Рим - это Византия. Древняя Греция - это Византия при крестоносцах. Возрождение - это Зарождение. О христианстве слабонервным клерикалам читать вообще не следует (но где их скоро найдёшь, клерикалов?). Древние цивилизации понадобились антикварам и мадам Блаватской для денег.
  Потом разные художества перестали одобряться. Он, словно пчёлки, бесхитростно воспетые дамой Тэффи, трудился и ждал, когда же будут напечатаны последние тома, но так и не дождался. Его звали Николай Морозов, а жертву - Александр Освободитель.
  Время шло, и трещины побежали уже по непонятному новообразованию. В мыслящих кругах распространялась болезнь под тропическим названием 'ажажа' и другие, сходные по симптомам.
  Про него вспомнили. Его идеи были подхвачены и перепроверены в том эренбурговском духе, когда пьяный вновь и вновь сам себе показывает фокус, удивляется и долго простодушно смеётся. Византийцы превратились в австрийцев, австрийцы - в русских, русские - в ордынцев. Затем оказалось, что земля начинается от Кремля, Испания и Китай - в принципе, одно и то же царство, а потрясения Реформации, опричнины и Смуты подозрительно похожи на бучу, разразившуюся в Варшавском договоре и братских республиках.
  Что самое удивительное, мало кто прочувствовал злободневность обновлённой теории. Одним, кому было до слёз обидно за державу, больше по душе приходились менее затянутые и более смачные сочинения, а людей, способных вникнуть в графики (включая и самих теоретиков), уже ничто, кроме изящества построений, не занимало. Без сомнения, тогда ещё водились люди, способные пыл гнева объединить со страстью к точному знанию, но большей их части за державу и за себя оказалось обидно аж до инфаркта...
  
  * * *
  - Ой, Анатолий Григорьевич! Ой, Виктор Петрович! - пожал обоим руки Иван Васильевич Русскин, директор Института семантики и эпистемологии, нежный человек с блаженной улыбкой, но тяжеловатый в административном смысле. - На обсуждении берите слово!
  - Мне тема не близка... - признался Рябинович.
  - А я совсем не поклонник, - предупредил Беспамятных. - Боюсь, как бы кого не обидеть.
  - Говорите, говорите, вам всегда найдётся, что сказать!.. - закапал сиропом Русскин.
  Оба не прочь были выступить после докладов. Рябинович полагал, что вопросы и выводы по теме у него образуются. У Беспамятных кое-какие мысли давно имелись - правда, он их подзабыл, но, послушав, сразу бы вспомнил. Друзья любили всякие аномалии, феномены и загадки с тех самых пор, когда поняли, что всё из ряда вон выходящее, габаритное, острое, фактурное и непредсказуемое стало неразрешимым дефицитом. На втором этаже, в Институте резонансной конфабулионики Рябинович создал тогда неформальный, но весьма популярный семинар, где можно было узнать и поспорить об ошарашивающих событиях и ошеломляющих гипотезах (в том числе, не попадавших на страницы 'Антологии таинственных случаев' или рубрики 'Удивительное рядом' журнала 'Инженер и человек').
  О вкусах не спорили, ставили всякие сообщения - и такие, к которым относились априорно скептически. Но даже о неправдоподобных вещах интересно было послушать и поговорить. Как ни странно, никакие силы открыто не вмешивались в дела семинара, но однажды из стола Рябиновича исчез толстенный, лет семь собиравшийся том протоколов. К счастью, вскоре за тем неприятности такого рода и вовсе прекратились - как оказалось, ибо наставало время иных неприятностей, и по справедливости от богов требовалось хоть какое-то послабление. Воспользовавшись оным, Анатолий Григорьевич и Виктор Петрович учредили Советское добровольное общество по признанию аномальных явлений, засветившееся в телепередаче 'Необъявленный визит', выпустившее четыре сборника 'Там, за гранью', переименовавшееся в Рутенское, учредившее газету 'Новые небеса' и ввиду естественной убыли членов давно уже сдавшее дела бородатой молодёжи из общества 'Косморама'. 'Новые небеса' по-прежнему выходили и продавались даже в метро, но заправляли ими чужие и лихие люди. Беспамятных в такие 'Небеса' и заглядывать брезговал, а Рябинович (только для денег) писал туда (под псевдонимом Ярослав Чивонибин) исторические статейки, ужимая старинные, знакомые наизусть публикации из 'Антологии таинственных случаев'. Правда, в изданиях вроде 'Пролетарской правды' или 'Федеральной почвы' и кое-где на телевидении о Добровольном обществе ещё не совсем забыли, и друзей привлекали высказаться, если нужен был комментарий не про порчу и сглаз, а по чему-нибудь старомодно-аномальному.
  А уж высказаться при случае умели оба, читали славно и в спорах поднаторели. Виктор Петрович в жизни был прям и громогласен, а лекции читал немного сбивчиво, порою оговариваясь или вставляя "так сказать", которого не с кафедры от него никогда не слыхали, но в родной Академии недр и залежей слыл одним из лучших лекторов, ибо знал, о чём говорит. А доцент Рябинович в обычной жизни высказывался негромко и будто с некоторым сомнением, зато рокочущие лекции выдавал цицеронисто, словно ростом при этом равняясь с Беспамятных. "Как с броневика!" - говорили о нём когда-то, хоть ему такое сравнение было не по нутру. 'Да ну, страшный был человек...' - отвечал он порою тем, кому доверял (раз или два серьёзно ошибившись).
  При этом на семинарах никогда не случалось неразрешимых ссор, и даже посрамлённые в невежестве и лжи уходили с них довольными компанией. Если, конечно, не считать прошлогоднего инцидента с Хошимином Степановичем Кудесником, приехавшим из Салогорска доказывать, что Город построили большевики, и нарвавшимся на правнука одного из архитекторов добезцарёвой эпохи. Да и не в Рябиновиче была причина, и не в широкоплечем потомке (вопреки полуспортивному стилю он оказался приятнейшим молодым человеком, переводчиком; правда, военным). Напросился на выведение за шкирман сам тошнотворный Хошимин Степанович, происходивший из особого штамма людей. Такие вмешиваются в дело, с которого даже нечего украсть, и потому начальством оставленное для простых смертных, и безвозмездно губят его.
  
  * * *
  - Радикальное средство от скуки -
  Ваш мотор, небольшой ландоле.
  Я люблю ваши смуглые руки
  На эмалевом белом руле...
  - читала в кружке посреди коридора высокая и крепкая крашеная блондинка - Иветта. Расписная газовая хламида и облегающие штаны были совсем не для зимней улицы, даже если скрыть их под шубой, но убийственные туфли выдавали, что сама Иветта за руль не садится.
  Виктор Петрович, не перебивая, поцеловал Иветте загорелую руку. Ногти её, как и волосы, были цвета слоновой кости, а сильная рука, унизанная золотом, уже немного заморщинилась, как нежная черепашья шея - это было видно и в сумраке институтского коридора, освещённого только жёлтыми лампами из зала и сероватой полоской зимнего подвечерья из двери отдалённого кабинета. Иветтина интеллектуальная подруга, встав на цыпочки, первая чмокнула Витю в щёку, а затем, опустившись на каблуки, сердечно потурзучила Толю.
  Рядом тёрлись: директор Иван Васильевич Русскин, его зам по международным связям и финхозчасти - короче, по всему вкусному - педагогический академик Сдобный, дюжий и неспешный, - и другой заместитель, вертлявый Бляхер, известный либерал и человек до крайности авторитарный, в прошлом году нашумевший проектом срочного перевода русского языка на латиницу, за что был в телеэфире (кажется, даже прямом) обруган самим Честертоном Геваркяном. Иван Васильевич перешёптывался с кем-то в сумраке, остальные слушали с комплиментарной улыбкой.
  Седогривый, ростом с Иветтой вровень, подхватил артистическим баритоном:
  - Я медлила, включивши зажиганье,
  Куда поехать -ночь была шикарна...
  Дрожал капот, как нервная борзая.
  Дрожало тело - ночь зажгла вокзалы...
  Он был не без приятности, но недостаточно лощён для неё, имевшей, кстати, кое-какие основания чувствовать себя здесь по-хозяйски. Видимо, кружок начался с того, что седогривый решил обиходить Иветту, явившуюся с подругой посидеть на умном.
  Иветта, не слишком подкованная в поэзии, дослушала и хохотнула.
  Некто помоложе, пониже, с бородкой (на прошлой конференции - по Толкину - читавший доклад о безрелигиозности сеттинга Средиземья), сказал, что у того же автора найдутся гораздо более важные и актуальные мысли, и прочёл задорно - будто, не сняв пиджачка, швырялся камнями в стекло:
  - Понятно, бог был невидим.
  Только треугольная чайка
  Замерла в центре неба,
  Белая и тяжело дышащая, -
  Как белые плавки бога.
  Седогривый сверху стукнул бородатого по плечу, то ли одобряя, то ли напротив - порою так отвечают на ядрёный анекдот, рассмеявшись и устыдившись. Иветта бородатого не одобрила, зато Бляхер одобрил явно, Сдобный скорее одобрил, и один худощавый, долговязый, в чёрном в обтяжку, решил подхватить чужой успех:
  - Марсиане в застенках Генштаба
  И содействуют следствию слабо,
  И коверкают русский язык:
  'Вы в мечту вековую не верьте,
  Нет на Марсе ничто, кроме смерти,
  Мы неправда, не мучайте мы'.
  Иветта глядела на него с недоумением, вероятно, застряв ещё на первой строчке. Вдобавок ей не понравилось, что у чернорубашечника не густы волосёнки, а дыхание не свежо. Замдиректора Бляхер оскалился и вскинул к макушке сжатый кулак - то ли заслоняясь от угрозы, то ли готовясь ударить. Кое-кто из слушателей сделал шаг назад, затерялся в сумерках, и поэтический кружок заметно поредел. Улыбчатый Сдобный во мгновение ока покислел, точно лимон-каннибал, и с удивительным проворством протиснулся за спины тех, кто и так отступил. Седогривый и молодой бородатый, простодушно заслушавшись, готовились усмехнуться, но директор института Иван Васильевич нагрянул на тощего чернорубашечника и зарокотал:
  - Что вы себе позволяете!
  - Это явный экстремистский полунамёк! - с опозданием разродился Бляхер, потрясая задранным в рот-фронте кулаком и уставившись на кулак с удивлением: как же это он задрался?
  Чернорубашечник замялся, и все, кроме Иветты, отшатнулись, потому что из-за спины Русскина появился затянутый в костюм и галстук молодой человек, роста одного с чернорубашечником, но раза в два шире.
  - Какие проблемы? - грохнул он, и все, кроме Иветты, отшатнулись ещё дальше.
  Чернорубашечник скукожился и быстро убрался. Русскин, заминая неловкость, мило заулыбался Иветте, но та смотрела не на него. Иветта в упор обменялась взглядами с крепким молодым человеком, а тот, признав её понимающий взгляд, перевёл его на мужскую фигуру поодаль, как раз перечёркнутую тусклым уличным светом. Беспамятных и Рябинович, оглянувшиеся на замешательство, увидали то же, что Иветта - алейший, особенно яркий среди темноты, яркости почти спектрального распада, галстук.
  В зале закашлял микрофон. Отзвуки заскакали по морёным панелям, покрывающим стены зала и коридора. Согласно легенде, панели эти достались будущим семантикам и конфабулионщикам, когда генетики оказались мухолюбами-человеконенавистниками. По коридору в зал побрели слушатели, на ходу продолжая беседовать обо всякой всячине и суете сует: о новых ценах на проезд, о грозящем обоим институтам выселении, о неприметном росте производства и явном падении нравов, об ушибленных славянофилах и отмороженных западниках, об удачно пристроившихся детях и бедствующих родственниках, о том, что ультрамариновому движению, недавно бравому и довольно массовому, видимо, приходит конец, о новой выходке сюрбольшевиков, и о перспективах бездиоксинового мусоросжигания, с которым отчего-то носятся, как с писанной торбой. Кто-то сказал, что в США, то ли в Конгрессе, то ли в Сенате, завели разговор о том, что пора бы карать отрицальщиков глобального потепления. Замдиректора Бляхер заметил, что у нас и подавно следует карать за злостное отрицание очевидных цивилизованным людям вещей. Говорили также о том, что с легкомысленного миллиардера Гондольера взята подписка о невыезде, что в его 'Экзелянсбанке' изъяты компьютеры и калькуляторы, что чья-то дочь, учащаяся в музыкальной школе, лишится гондольеровской стипендии 'Белая ромашка' и что в зарубежной прессе намедни были опубликованы страшные письма Софы Шухер, мадам Хокань и композитора Лужина с призывами обрушить на тоталитарные Содом и Гоморру огонь, воду и медные трубы Иисуса Навина.
  
  * * *
  В зале было скучно. Круглого стола достаточного диаметра в институте не нашлось. Институтские и гости уселись в обычных (разве что по-хорошему старых) откидных креслах перед четвероугольным столом президиума, кафедрой-трибуной и доскою с надписью 'Открытые перспективы 'чистой хронологии''. Места в президиуме заняли Русскин, Сдобный и Бляхер. Иветта с подругой уселись в первом ряду и принялись подкрашиваться.
  После нудной вступительной речи директора Ивана Васильевича ('ЧХ в гуманитарном дискурсе: опыт постановки вопроса') последовало выступление кандидата филологических наук Любошитовой ('Фразеологическое наполнение семантологических текстов ЧХ'). Тридцатилетняя пухленькая блондинка в ладном жакете и коралловом ошейничке, хорошая дочь, жена и даже мать, после возвращения с мужем и ребёнком из Испании слегка поднатужилась, перелистала свою диссертацию по проблеме зауми в Джойсовых 'Улиссе' и 'Финнегане' и выдала несколько страничек о том, что в книжках по 'чистой хронологии' напечатано одними большими буквами. Таковыми там обыкновенно печатаются слова, значение коих, как полагают авторы (математик Неверенко с инженером Формовским), следует решительно переосмыслить. Любошитова деликатно не коснулась сути сих лингвистических опытов, и лишь разобрала употребляемые Неверенко и Формовским вольные литературные обороты. Едва ли не полдоклада было посвящено словосочетанию 'путешествовать по карте'. Доклад получился сносный, но совершенно бессмысленный.
  После Любошитовой на кафедру поднялся доктор философских наук Погребищенко ('ЧХ как опыт квазикоррекции социокультурного мифа: корреляция нарративно-источниковых мифологем доинформационного века и креативно-продвинутых текстов информационной эры'). Доклад начинался признанием полного отрыва 'чистой хронологии' от реальности и завершался уходом автора в солипсизм. Погребищенко нечасто подымал над кафедрой усталые мутные глаза. Он картавил, заикался и дёргал шеей. Галстук у него был повязан наизнанку, а молния на штанах не застёгнута.
  Профессор Беспамятных, насколько можно тайком, подвигал, чтоб размяться, ногами, по-лосиному длинными. Сидеть ему было тесно. Он завидовал маленькому Рябиновичу - доцент вольготно полулежал в кресле, засунув ноги под передний ряд и ничуть не мешая этим седогривому соседу спереди.
  'Если и дальше пойдёт такая же чушь - встану и уйду, - подумал Виктор Петрович. - Пирожков надо в резонансной столовой купить - десяточек. Главное, чтобы песочные с изюмом остались - Кате они нравятся, а с яблоками она и сама напечёт - ещё от Старопанского целый короб остался'.
  Профессор начал озираться по сторонам - пригнувшись, чтоб его бестактные движения были не так заметны. Публика собралась предсказуемая: потёртые и усталые научные сотрудники, местные и пришлые, несколько хорошо одетых женщин с усталыми лицами - бывшие научные сотрудники, а ныне вялые офисные птицы, пара красивых, дорого одетых женщин с личиками капризно-любопытными - научные сотрудники и по совместительству жёны более-менее обеспеченных людей.
  Ещё в зале находилось несколько человек молодёжи обоего пола, в странных костюмах. Но тех, кто побывал в Институте семантики и эпистемологии на прошлогодней конференции, это уже не могло удивить. Правда, сегодняшние были без шнурков на лбу и вообще одеты почище и подороже - в какие-то кожаные куртки с кольчужными эполетами и прочей арматурой. У одного хромированные лесенки на рукавах напоминали Рябиновичу то шевроны дяди-старшины, то металлофон - об него Рябинович намедни со звоном споткнулся, разворотив неприступные внуковы флеши. Глаза у броненосцев, независимо от пола, были подведены, как у танцоров, исполняющих половецкие пляски.
  Двое присутствующих показались Виктору Петровичу не вполне уместными. Один сидел на последнем ряду и производил какие-то пассы над новейшим телефоном. Это был кудрявый, слегка длинноволосый блондин, переходящий из комсомольского возраста в бальзаковский. Лицо конфетное, веки и губы, красиво говоря, виновато-порочные. Жёлтые, как макароны, волосы спускались из-за розовых с мороза ушек на пиджак, блестящий, как новенький чёрный автомобиль. Рубашка цвета чуть пожелтевшего тетрадного листа расчерчена бледными линиями в среднюю клетку. Галстук цвета докторской колбасы. На лице - напыженный сплин, вроде начёса на плешь или нашмяканной на прыщи пудры. Сквозь тухловатую гримасу пёрло что-то злобно-школьное, сиплое и односложное. В унылом и неладном собрании он презирал каждое шевеление, каждый звук, но почему-то не уходил и, будто бы привычно, сидел, не выдавая себя.
  Погребищенко продолжал мямлить. Его речь оживлялась лишь приступами отчаянного заикания. Виктор Петрович разбирал только самые важные термины, часто повторявшиеся: 'транс... транс... цедентный', 'транс... транс... цецедент... дентальный', 'гегегенезис гногнозиса' и 'дидидидискурс'.
  'Вó бедолага! - подумал Беспамятных. - Хоть бы слова подыскал попроще и закруглился поскорее!'
  Второй странный сидел на одном ряду с Виктором Петровичем - с краешку. Их разделяло несколько пустых кресел с задранными сидениями и две красивые аспирантки, распространявшие тонкие ароматы по всей розе ветров. Этот, похоже, переступил кризис среднего возраста, так и не избавившись от перезрелой скуки во взоре. Замечательный мушкетёрский профиль: длинный хитрый нос, прищуренные тёмные глаза, высокий лоб с залысинами, чёрные короткие волосы, аккуратная эспаньолка. Белейшая, не для жизни, рубашка под серым ворсистым костюмом-тройкой. Прямые углы воротничка стояли почти параллельно полу. Петля алого галстука была приоткрыта от затылка до горла и навевала мысли о гильотине и неутешительных итогах, вершащих прекрасные порывы.
  'Журналюга, - подумал профессор. - Скорее, телевизионщик, какой-нибудь продюсер. Хочет сделать фильм обо всей этой хренотени. Вылезут всякие Кудесники, будут заморачивать народу мозги - и без того замученные, залитые всякой дрянью. Тьфу, чёрт!'
  Скучающий гильотинированный запрокинул голову (держалась она превосходно!) и набросил тонкую руку на спинку переднего кресла. На его пальцах Виктор Петрович увидал два золотые перстня с крупными камнями - искрящейся под лампами красной шпинелью и скупым тёмно-ранжовым сердоликом.
  Профессору стало холодно. Человек с эспаньолкой скосил на него глаз. Беспамятных кивнул, с трудом шевельнув занемевшей вдруг шеей. Мстислав Сергеевич приветливо улыбнулся.
  
  * * *
  - Вот возьмём советский герб - слева молот, справа серп... - начал Хошимин Степанович Кудесник, энергоинформационный академик из Салогорска.
  Беспамятных, не желая верить этакой неприятности, заупокойно протянул:
  - А-а-апять Кудесник заплатанной вылез...
  - Сейчас нарвётся на скандал! - уверенно предположил Рябинович. - Он же радикально сокращает 'чистую хронологию'!
  Салогорский уникум Хошимин Степанович Кудесник и вправду в прошлом не дружил с буквою 'чистой хронологии', предлагая свою, чистейшую. Но теперь, убедившись на личном болезненном опыте, что Город, видимо, всё-таки был построен не в ХХ веке, а несколько раньше, Хошимин Степанович подвергнул свои научные взгляды ревизии.
  - Что мы имеем исконно хорошего среди всего наносного плохого? - вопрошал Хошимин Степанович. - Мы имеем вековую мечту нашего народа об Орде... Что значит 'ис-конно'? Значит 'из конных', то есть из ордынцев, конных наших воинов, защитников. Недаром для атлантистов 'щит' - ругательство. Боятся они наших щитов - славянских, то есть каких? Славных, правильно. У них там БАКТ(е)ряне, МИД(л)яне - людишки мелкие или средние, как картошка. Понятно, да? А мы СЛАВяне. А что значит 'наносное'? Кто-то, я слышу, говорит 'привнесённое'. Так, да не так. Если 'ис-конное' - это ездить самим оконь, одвуоконь, со щитом, то 'на-носное' - это носить-таскать, не перетаскать на себе. Опять же, что такое 'кур-носый'? Скажут, носом не вышел, обидно. А это славянский свободный человек, он больше одной куры в руках не носит, ему не нужно, он человек оконный...
  - Пожалуйста, по существу! - сдержанно указал терпимый Бляхер.
  Хошимин Степанович поправил галстучек под бородой (по другой версии он был без бороды и в водолазке, но ни Беспамятных, ни Рябинович опять не запомнили, как он выглядел, и признавали, что Кудесник разом похож на сотню себе подобных) и перешёл к основному по теме 'ЧХ и ис-коренение ордынского нас-ледия'. Зал оживился. Основная публика словно лимон куснула или почуяла, что отсидела ногу. Зато кольчужная молодёжь и красивые женщины перестали втыкать в телефоны.
  - Что такое 'нас-ледие', 'нас-ледство'? - спрашивал Хошимин Степанович. - Это кем внедрённый термин? Теми, кто хочет, чтобы наше всё истаяло, как лёд. С корнями. Отсюда и нападки атлантистов-гольфстримщиков на вечную мерзлоту. Им не нравится славянский лёд, который не тает. Они даже слово какое придумали? 'Мерз-лота'. Мерзко им. А что им по нраву? Так называемая европейская зима, как в Нью-Йорке, с дождиком.
  - Как в Майами! - крикнула с места красивая женщина.
  - А вот майя-первомайя с нашими славянскими пирамидами трогать не надо! - строго сказал Хошимин Степанович. - Я тут в прошлый раз уже рассказывал, как ордынские, славянские памятники прямо здесь, в двух шагах разрушали пособники гольфстримщиков во главе с самозванцем Львом Троцким, то есть Царём Троицы, который на самом деле кто? Брон-штейн, то есть камень-защита, как бы антоним, негатив нашего славянского щита. Деревянного щита, который романовские немцы-историки, что подделали нашу историю, любили называть червлёным. То есть каким? Червяками источенным. Опять же, что они подделали? Скажете, летописи? Не было до романо-немецкого завоевания никаких летописей, будь они прокляты! Были славянские веды, славяно-веды. А стали лето-пúси.
  Беспамятных и Рябинович совершенно точно помнили, что в прошлый раз Кудесник рассказывал, как большевики, выразители чаяний ордынского большинства, после победы над романо-германскими интервентами построили на Кулишках новую столицу, и лишь тридцать лет спустя Городу придумали 800-летнюю историю.
  Однако Хошимин Степанович, видимо, понял, что не там искал ордынское начало.
  - Вот, как я уже сказал, советский герб - слева молот, справа серп... - на доске с краю от кафедры покорно высветился заваленный набок земшар с пшенично-кумачовой гирляндой. - Что мы на нём видим? Землю. А ещё? Солнце. А ещё? Красную звезду мы видим! Это что? Это Марс кровосмесителя Богданова, который провокатор Малиновский, разработавший впротивовес народной самоорганизации в Орду немецкую теорию военного коммунизма...
  Беспамятных с Рябиновичем почувствовали потребность возразить, что основателя института переливания крови большевика Богданова-Малиновского никак нельзя назвать кровосмесителем, что провокатором его товарищи записали совсем другого Малиновского, меньшевика, и теорию военного коммунизма разработал вообще третий... Даже Русскин и Бляхер, ко многому привычные, начали напряжённо перешёптываться.
  - Пшено! Гнать его нужно! - сказал седогривый. - Мы такую лабуду слушать не подписывались.
  - Так что же хотели сказать нам этим гербом большевистские красноатлантисты? - вопросил Хошимин Степанович.
  Слушатель инженерно-технической породы весьма отчётливо произнёс:
  - Поставить бы тебя, власовца, к стенке...
  - Они почему поставили Марс над Землёй? - продолжал Хошимин Степанович. - Они как бы хотели нам сказать: 'Светит незнакомая звезда'! Мы-то знаем, какой литературный власовец написал: 'На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы'!
  Теперь инженерно-технический слушатель согласился:
  - Знаем! Солженицын!
  Сдобный с кривоватой улыбкой посоветовал Кудеснику:
  - Вы, голубчик, пожалуйста, вернитесь на землю!
  Под самым ухом профессора льдистый голос негромко изрек:
  - Он меня утомляет...
  Профессор осторожно глянул на Мстислава Сергеевича. Тот сидел неподвижно, уставившись на кафедру, но Беспамятных краем глаза уловил смыкание губ и движение пальцев вокруг шпинели.
  - Этой элите, - второе слово Кудесник выговорил, вертя презрительно конечностью, - нужно было, чтобы мы, значит, были оторваны от дома. Не снова, а всегда. И таскались бы от звезды до звезды, чтоб Землю испанским крестьянам отдать. В первых изданиях слово 'Земля', если кто не знает, печатали с большой буквы, а потом Сталин это дело прекратил. То есть элита посмеялась над вековой мечтой народа, который скинул романо-немецкий царизм зачем? Чтобы восстановить Орду. Зачем? Чтобы жить на своей земле оконь, а лучше двуоконь, а не безлошадником. А эта элита подсунула ему мечту о Японии рабочих и крестьян. И красную звезду. А могла бы ещё голубую.
  - Расстрелять бы тебя, власовца, вместе с Солженицыным! - вновь довольно громко произнёс технический слушатель.
  Однако Хошимин Степанович только-только раскочегарился:
  - А почему дальше, когда, извините за выражение, была похерачена, от слова 'перечёркивать', вековая народная мечта о конной и оружной славянской Орде и были убиты Григорьев, Миронов, Махно и другие атаманы-молодцы, когда огромные народные деньги были вбуханы от Японии до Англии, эта элита стала кликать Марс уже не красной, а всего-навсего оранжевой планетой? Потому что эта элита была не ордынской, не большевистской по форме - а романоменьшевистской по содержанию! Земля под народными ногами должна была скакать красным петухом, чтобы покой нам только снился. А этой элите - для себя и своих детей - нужна была не горячая красная звезда первопроходцев, а теплопрохладная оранжевая планета. Это была антиэлита, или, иначе говоря, а-элита!
  Экран с советским гербом погас, а за спиною Хошимина Степановича появился давешний крепыш в распёртом мышцами костюме. Он завернул Кудеснику руку, и оба исчезли за экраном.
  - Красно-коричневый Шариков! - выговорил Бляхер, отдышавшись - похоже, от речей Кудесника ему стало нехорошо.
  Иван Васильевич Русскин, и сам заметно протрепетавшийся, объявил по-свойски, успокаивая всех:
  - Мы его исключаем из числа приличных людей...
  Сдобный, незаметно утекший во время конфуза, вернулся за стол президиума и отломил коллегам по валидолине.
  С пыхтением и скрыпом через вполне свободный проход к кафедре протолкался Андрюша Сахаров, бляхеровский аспирант, которого Бляхер с гордостью величал третьим академиком Сахаровым, а многие другие за глаза называли попросту Диабетом. Эти многие недолюбливали Андрюшу не за душевные качества (которых за ним никто, в общем, не подмечал), а за совершенно бессознательную, природную противность. Она не сводилась к наружности (Андрюша был не толстым, не обрюзгшим, а каким-то опухшим), не ограничивалась очёчно-свитерковой затруханностью, а была сродни активной противности Кудесника. Но тихой нелюбви Андрюша в упор не видел (как не видел уймы других вещей самого разного характера - от чужих ног на своём пути до всего, что противоречило бляхеровской теории неизбежной, скоропостижной и всеобщей латинизации алфавитов). Через плечо на Андрюше висела сумка с эмблемой древнего медицинского конгресса. Из сумки торчали жёваные тетради.
  - Противный тип! - шепнул профессору Беспамятных оживившийся Мстислав Сергеевич, несерьёзно сложив рупором костисто-вытянутые кисти рук, хорошо вылепленные, как у пианиста.
  Виктору Петровичу захотелось вступиться за Андрюшу, но тот, забравшийся на кафедру, высморкался перед микрофоном и загнусавил, в конце каждой фразы давая 'петуха', будто речь велась в китайском кукольном театре.
  Доклад Сахарова 'ЧХ и проблема абортивно-постимперского менталитета' был крайне зол. Андрюша уличал несчастного академика Неверенко в попытках натравить красно-коричневых на весь цивилизованный мир. При этом он перевирал и без того путаные доказательства чистохронологов. Пропавшего без вести Хошимина Степановича он обозвал 'представителем гнидомассы'. Рябинович потихоньку подтвердил, что Кудесник и вправду гнида, но профессор Беспамятных неодобрительно шикнул, согласившись с седогривым - мол, не тухлому Сахарову булькотать о массах.
  Мстислав Сергеевич плавно повернулся вполоборота к аспиранткам и профессору и дельно поделился с ними:
  - Низкий уровень, тяжёлый случай...
  - Не-ет... - еле слышно для Беспамятных простонал Рябинович, увидавший, кто обращается к Виктору Петровичу. А профессору наконец-то стало в полной мере не по себе, ибо поверилось бы и так не сразу, да ещё Кудесник мешал сосредоточиться на мысли о правдашности встречи и по-настоящему замурашиться.
  - У вас иное мнение? - улыбнулся Мстислав Сергеевич, уловив на диво стон Рябиновича.
  Маленький доцент издал растерянный писк, означавший, видимо, признанье двойки, что туз идёт.
  - Согласен! - жёстко одобрил Мстислав Сергеевич.
  Сидевший перед Рябиновичем седогривый обернулся и сказал:
  - Это вообще не уровень, Мстислав Сергеич...
  Потрясённые встречей, друзья сразу потеряли нить Андрюшиного выступления, но те, у кого Беспамятных потом осведомлялся, утверждали: пересказывать, что произносил Андрюша, было бы почти бесполезно. (А Рябинович узнать и не пытался и в ответ на касание профессором этой темы только вздрагивал и вбирал голову в плечи по самые очки).
  Микрофон протрубил по-слоновьи и захрипел.
  - Вот ещё пример неправильных, реакционных умозаключений академика Неверенко! - в обличительном азарте Сахаров слишком сильно тряхнул головой и чуть не уронил свои перископы. - Он доказывает, что Куликовская битва происходила в Городе, на основании того, что на территории Донского монастыря очень много костей. Он даже не догадался задать себе вопрос: а что если это кости людей, расстрелянных коммунистами?! - Андрюша аж прихрюкнул от восторга.
  Седогривый сосед рассмеялся. Послышались и другие смешки. Друзья переглянулись, и каждый понял, что другому вспомнилась прошлогодняя конференция в этом же зале: "Tolkien forever: генезис и актуальная феноменология мифологемы альтернативной реальности Средиземья". Тогда, в начале прошлой осени докладчики вели речи двух родов: одни рассказывали о предмете так, будто бы нисколько не сомневались в его существовании, а другие говорили о чём угодно, лишь бы не по делу. Впрочем, границы и законы этого чего угодно были довольно чётко заданы. Например, небезызвестная мадам Хокань завершила свою речь конкретным указанием на то, что "Мордор должен быть разрушен", чем удостоилась аплодисментов небезызвестной Софы Шухер, снизошедшей до института. "Ишь, раньше желали, чтобы мы салазки отбросили, - заметил сегодняшний седогривый сосед. - А теперь, значит, когда нас уже другие закапывают, решили в пику им опроститься". Он тут же напомнил сидевшим поблизости, что Кларнетина Джезказганова стала Кларой Хокань не без участия мужа, но это напоминание показалось одной хорошо одетой даме страшно неприличным. Она заскандалила, потребовала у президиума, чтобы седогривого удалили за фашизм, и, не найдя понимания даже у Бляхера и Софы Шухер, убежала сама, громыхая каблучищами, а профессор Беспамятных снискал аплодисменты, сказал, что, наверное, это от каблуков она такая злая.
  В общем, прошлый сезон, по мнению Беспамятных и Рябиновича, обернулся к ним - таким уже осенним, доживающим октябрь - урожайно щедр на приключения. И хотя завершился сезон жутковато, когда старая мечта давних друзей о встрече с неведомым сбылась, представьте, самым неожиданным образом, но и этот нутротряский поворот оказался вроде бы просто приключением, совершенно обошедшимся и целиком оставшимся в прошлом - как обоим верилось до сей минуты.
  Андрюша тем временем понёс едва разборчивой скороговоркой совсем уж выдающееся:
  - Неверенко хочет показать, что история человечества короткая и шовинистическая, а она длинная. Много длиннее, чем думают коммуно-коричневые православные фундаменталисты. Современная наука доказывает, что люди появились пятьсот миллионов лет назад. Время от времени разные группы их деградировали. Так появились членистоногие, рыбы, динозавры, индрикотерии... - трубил в нос Андрюша, стуча кулаком и брызгая слюнями.
  - У него короткое замыкание, - констатировал Мстислав Сергеевич.
  - Дуся милая, закругляйтесь! - намекнул Сахарову Сдобный.
  - А такие, как Неверенко, и все красно-коричневые тоже деградируют! - взвизгнул Андрюша и вдруг, не отложив лохматой рукописи, принялся бешено чесать кулаками голову.
  - Можно подумать, что он паспорт потерял, - заметил Мстислав Сергеевич. - Тогда бы я, пожалуй, не удивился. Да-а, плохо дело...
  Тут Сахаров, шурша смятыми бумажками, повис на кафедре и задёргался, пуская на паркет белую пену вроде верблюжьей и вскрикивая:
  - Он коммуняка! Он шовиняка! Они все гнидомасса!
  - Тебя бы, гадёныша, на полгодика в психушку! - шёпотом сказал седогривый.
  - А то не за дело сажали? - громко произнёс инженерно-технический гражданин.
  Юные зрители неприятно залязгали кольчугами.
  - Спокойно, это индивидуальное! - по-председательски твёрдо пояснил Бляхер.
  - Дайте человеку досамовыразиться! - по-председательски уклончиво отшутнулся Сдобный.
  Русскин, уверенный, что микрофон отключается нажимом на какую-то пимпочку, нажал и растерянно сказал остальным триумвирам (в самый микрофон):
  - Надо бы укольчик, а то ведь он и бритвочкой...
  После этих слов какой-то даме стало дурно; из возникшего в зале смятения выскочил студенческого безобразного вида юноша - тощий, во многоопытных джинсах, серой рубашке с бело-голубым шевроном и с плохо стоящим ирокезом на давно неполотой голове.
  Едва не отпихнув сердобольных членов президиума, занятых эвакуацией Андрюши, новый герой влез на кафедру и, не дожидаясь ошалевшего Русскина, сам принялся объявлять себя:
  - Я - Костян 'Бомбюк' Ширков. Для непродвинутых родаков объясняю: 'Бомбюк' пишется в кавычках.
  - По-русски так не пишется, - неодобрительно сказал седогривый, обернувшись к Виктору Петровичу. Беспамятных согласился.
  - Я во такой член Ультрамариновой партии! - заявил Ширков. - Лидер молодёжного крыла, редактор сайта 'Ультрамариновая партия Рутении энд Мировой ультрамаринéц'. Автор повести 'Хана предкам', она ещё называется 'Кранты родакам'. Автор заявлений 'Мочи фашизюг и коммуняк!' и ещё 'Заделаем общество свободы!'. Автор статей 'Конец дурки. Мировая война за демократию' и ещё 'Последние приколы тоталитариздени'. Солист группы 'Дурь' и бывший гитарист группы 'Топор в спине'.
  - Сколь густо титулованная особа! - восхитился Мстислав Сергеевич.
  Инженерно-технический слушатель бормотал себе под нос:
  - Всех бы вас, власовцев, с киркой на уран, с отвёрткой на плутоний, и Шухеров, и Цукеров! Кто пулю не словит!
  Зал впал в столбняк. Одни, успокоенные упоминанием весьма и весьма либеральной Ультрамариновой партии, всё же опешили от наглости и экзотики, другие, не смекнувшие, с кем дело, принялись гадать, будут ли выпускать в туалет и чем закончится штурм. Хозяйственный замдиректора Сдобный плюхнул болтающего головой Андрюшу за стол президиума, тот плюнул на зелёную суконку - Русскин и Бляхер порскнули в стороны. Ширков торжествовал, и череп на его рукаве довольно скалился. Такого балдежа лидер молодёжного крыла, должно быть, не испытывал со времени последнего концерта группы 'Дурь', бесславно крякнувшей из-за идейно-финансовых непоняток. С презрением Ширков осмотрел опрокинутых слушателей и с официального тона перешёл на панибратский:
  - Чё-то я не пойму, чё вы на этого Неверенко наезжаете? Как будто коммуняки собрались. Пускай чуваки прикалываются, как кому прикольно. А чё там было на самом деле, мне ваще по барабану. Ультрамариновая партия и особенно её молодёжное крыло выступает за полную свободу прикола. А если кто будет становиться свободе поперёк...
  - Что-что? - не расслышал Рябинович. - Какого канала?
  - Они грозятся всех ссылать в Елец, - пояснил седогривый. - Ничего, ручонки коротки!
  
  * * *
  Зал начал пустеть. Распорядительный замдиректора Сдобный искал, кому бы приказать, чтобы выволочь Андрюшу. Седогривый распрощался с соседями, сказав, что всему этому не долго уж осталось. Инженерно-технический слушатель подцепился к нему, объясняя, что нужно стрелять, но сейчас о таком заявить в открытую никто не способен (и Ждан Остроготов тоже).
  Беспамятных и Рябинович сидели, не зная, как уйти.
  - Я так испугалась! - с усмешкой сообщила им Иветта, чмокнула воздух и уцокала в коридор, балансируя с помощью сумки. Умная подруга со своим баульчиком просеменила следом, словно вспомогательный пехотинец.
  Мстислав Сергеевич встал, выпустил двух соседок-девиц и протиснулся к Беспамятных.
  - Здравствуйте, Виктор Петрович, - гладко проговорил Мстислав Сергеевич, садясь рядом с профессором. - Как поживаете?
  - Спасибо, всё хорошо, - так же ровно ответил Беспамятных.
  Рябинович зажмурился.
  - Над чем работаете? - равнодушно спросил Мстислав Сергеевич.
  - Вам виднее, - нахмурился Виктор Петрович.
  Мстислав Сергеевич улыбнулся:
  - Напрасно вы считаете нас некоей всепроникающей нечистой силой. Мне, например, не только неизвестно, но, признаться, и неинтересно, чем таким специальным вы занимаетесь. У вас своя работа, у меня - своя служба. Не думаю, что вы, всякий раз берясь за какую-либо техническую штуковину, боитесь заехать ею по голове кому-нибудь из наших. Точно так же я, имея дело с живыми людьми, нисколько не задумываюсь о том, что где-то на свете есть доктор геолого-минералогических наук Виктор Петрович Беспамятных, который отказался с нами сотрудничать. Никакому нашему устройству Виктор Петрович не повредит, не так ли?
  Виктор Петрович хотел было сказать что-то вроде 'Это мы ещё посмотрим!', но сдержался. Рябинович открыл глаза и ответил:
  - Вот и отлично, Мстислав Сергеевич. Мы вас не знаем, и вы нас тоже не знаете.
  Профессору стало противно от такого малодушия, и Виктор Петрович предпочёл уйти с претензией на отвагу:
  - Скажите, пожалуйста, как поживают Александр Максимилианович и полковник Дзукерман?
  - Служат, - спокойно ответил Мстислав Сергеевич. Он был похож на знаменитость, которая в очередной раз понадкусывала плоды своей славы, уже давно приевшиеся, и, поправляя маску холодной иронии, не особенно скрывает желание послать назойливых поклонников ко всем чертям.
  - Передавайте им привет! - радушно произнёс профессор. - Всего доброго, Мстислав Сергеевич!
  Вдруг Рябинович рассиялся так, что превратился в отражение Русскина, и поддержал друга с неожиданной дерзостью:
  - Новых свершений, шеф!
  Тот опять улыбнулся и бородкою притронулся к галстуку:
  - До встречи!
  У друзей икнуло в животе, и на негнущихся ногах они направились к выходу.
  В коридоре Беспамятных и Рябинович миновали надпись, ими прежде не замеченную. На латунной табличке, привинченной у дверного косяка, вырезано было:
  ЦЕНТР ИНТЕРЛИНГВАЛЬНОЙ
  КОММУНИКАБЕЛЬНОСТИ И КООПЕРАЦИИ
  А пониже, на золотистой пластмассе, чёрными буквами значилось:
  Вице-президент
  ГОР
  Мстислав Сергеевич
  Рябинович припомнил:
  - Президентом подписывается Русскин...
  - Океанолог... - произнёс в пустоту Виктор Петрович. - Знаем мы таких океанологов...
  Океанологов знавали оба, и Рябинович - даже получше профессора. Но Виктору Петровичу случилось раз на международной конференции разговориться с одним включённым в группу океанологом. Виктор Петрович сделал выводы, а потом, в туалете, из любопытства изучив устройство дверных ручек с защёлками (в Союзе, такие, увы, не продавались), поворотом перочинного ножа запер океанолога в кабинке. Если вдуматься, в уборной сложные сквозные замки совсем ни к чему.
  
  * * *
  Зал почти опустел, и лишь у президиума вокруг Русскина, Бляхера и Погребищенко сохранялись вяло дискутирующие кучки. Студентки делились острыми впечатлениями от Андрюшиной презентации:
  - Экстремальная жесть!
  - Я умер и превратился в портал!
  Сидеть продолжали только Гор и кудрявый конфетный блондин, погружённый в экран телефона. Мстислав Сергеевич вылез в проход и подошёл к блондину.
  - Владимир Юрьевич, не так ли? - спросил радовзорый Гор (похоже, страсти вспыхивали в нём от соприкосновения с людьми, но гасли скоро, и взгляд его мерк).
  - Да, Владимир Адамов, депутат... - не подымаясь, ответил блондин, вздув на щеках презрительные желваки.
  - Бывший, - уточнил Гор и подал руку. - Мстислав Сергеевич. - (Володя встал и неуверенно ухватил припомненного Гора за пальцы). - Пройдёмте! - Гор кивнул на выход, к начальскому напору подмешав немного 'dolce'.
  - Не понимаю, зачем ваш центр скинул мне приглашение, - с натужной вежливостью высказал Володя. - И каждый день дублировал, девушки звонили... Это ж ролевичьё бесперспективное! - ощерился он на обстановку, достаточно оглядев чистенького Гора и оценив его как непричастного к деребне гнидомассы.
  - Но вы пришли и сидели... - дольчевато подмигнул Гор (Володю резануло слово "пришли" - своею правдой). - Стало быть, вы очень заинтересованы в любых перспективных предложениях.
  Гор остановился у дверей, пропуская вперёд Володю. Тот объяснил:
  - Ваша девушка с французским акцентом говорила, что серьёзная структура желала бы сделать меня своим представителем.
  Они оказались в коридоре, сумрачном и вовсе тёмном от морёных панелей.
  - Не обольщайтесь! - в спину Володе произнёс Гор. - Считайте, что это пробы.
  - Кастинг? - обернулся Володя с сообразительной усмешечкой.
  - Я не люблю это слово, - остро пояснил Гор. - Оно как будто происходит от славянского 'касть'. Как и 'пакость'.
  - Но перспективы-то есть? - помрачнел, оскользнувшись, Володя.
  - Вы в отчаянном положении, - ответил Гор. - Отчаянное положение всегда перспективно.
  Мстислав Сергеевич отпер непроницаемо пухлую, как диван, кожаную дверь с табличкой Центра и пропустил Володю вовнутрь.
  Светилась лишь длинная лампа на картине над пухлым, как дверь, кожаным диваном, однако было разборчиво, что окна занавешены густо-алыми бархатными портьерами, а стены обиты блестящим шелковистым материалом цвета втёртого в бумагу карандашного грифеля. Посреди комнаты находился круглый стол персон на семь - на девять, а в стене имелась арка в смежную комнату. Гор указал Адамову на уголок дивана.
  В арке показался угрюмо-спортивного вида нелюбитель стихов о марсианах и разговоров об антиэлите. Он заполнил проём, как масло, щедро намазанное на хлеб. Галстук на нём повязан был в золотистый и красный рубчик, весёленький, но даже Володя понял, что и расцветка, возможно, такова, потому что приказ.
  - За время вашего отсутствия никаких происшествий места быть не имело, - доложил широкогрудый и, словно рапорт, подал шефу визитную карточку и лохмато исписанный блокнотный листок. - Двое обращались за разъяснениями о деятельности данного учреждения. После вручения им буклетов, мною было дано указание звонить в указанное время.
  Володе подумалось, что с людьми, у которых такие послушные шкафчики, нужно быть поосторожнее.
  - Хорошо, - кивнул Мстислав Сергеевич. - Подожди меня в машине. С вещами. Подозреваю, теперь мы здесь объявимся не скоро.
  Шкафчик повернулся на каблуках, но уже секунд через пятнадцать снова показался из арки и без разговоров прошагал через первую комнату, чтобы скрыться за дверью - в коротком пальто, нерповой шапке с козырьком и с коробкой нардов под мышкой.
  - А кто другие кандидаты? - спросил Володя неуверенно, когда опустился на сидение, липкое для рук, да и для голых бёдер.
  - Другие отсеяны на предварительном этапе, - отвечал холодный Гор, ладонями за собой опираясь на край стола. - Вы его прошли. Но... - (Володя затряс головой, давая понять, что всё усёк); Мстислав Сергеевич продолжал: - Мы не звери. Вы можете выйти. Но обидно будет не воспользоваться таким блестящим шансом. Пока что вы меня устраиваете.
  - Я вам нравлюсь? - осмелился спросить Володя. - Ну-у... в хорошем смысле?
  - Не могу ответить положительно... - (Жилет обхватывал торс Гора словно латы, и под ним читалась мускульная кираса отнюдь не рядового филолога). - Тем не менее, вы меня устраиваете. Я разыскиваю не червонец, а человека, способного исполнять определённые обязанности, не всегда приятные. Я бы даже сказал, способного сыграть роль, не для всякого ловкую.
  - Я без комплексов! - заулыбался Володя.
  - Конфетку для начала? - Мстислав Сергеевич потянулся назад, а затем протянул Володе вазочку. Даже в сумраке было видно, что в ней лежат разноцветные полупрозрачные конфеты в плёночных обёртках.
  Адамов опешил. Ему вспомнился анекдот про Вовочку, познавшего, что от коньяка болит не только голова...
  Мстислав Сергеевич в улыбке чуть приподнял очерченную чёрным губу и холодным тоном наставил Володю:
  - Привыкайте брать, когда дают. Надеюсь, пить, когда наливают, вы приучены?
  - Я не халявщик! - с достоинством ответил Володя.
  - Никто не требует от вас выискивать дармовщину. Принимайте. Идите навстречу. Нравьтесь. Исполняйте капризы. Иха начала бы с вина.
  - Кто такая Иха? - спросил Адамов, удивлённый не только этим именем, но ухватившийся с конца.
  - Скоро узнаете, - властно пообещал Гор. - Незабываемая женщина, - ("Незабываемых лучше и не знать..." - подумалось Володе). - А теперь вы расскажете нам о себе. Всё. Последовательно.
  Володя попросился:
  - Можно мне уйти?
  - Можно. Только учтите, что чёрная полоса неспроста началась в вашей жизни. Вы, со всеми своими недостатками, нам импонируете. Не хотелось бы, чтобы для столь интересной личности окончательно захлопнулись бы двери... Прямо все-все! - Гор бородкой словно склюнул пару зёрнышек.
  - А что рассказывать? - пролепетал Володя, соображая, что попадос полный. А за что? Володя не Жеребчиков, никуда не совался, и не Гондольер, взять с него нечего, засада-подстава-полярная лисичка...
  - Рассказывайте правду. Всю, как есть, - отвечал Мстислав Сергеевич, подняв лукаво брови. - Теперь вы всегда будете рассказывать всю правду.
  
  * * *
   Атлетически сложенный субъект в нерповом картузе, выйдя на лестничную площадку, попрощался с дежурным в чёрной спецовке, дежурно пожав ему руку с нашивкой, изображающей скорпиона с веточкой шиповника. Дежурный кивнул: 'Ну, бывай!' - и остался стоять на лестнице, ибо каптёрка с телевизором была занята.
   Расположилась там по-хозяйски Иветта, не пожелавшая идти в директорский кабинет. Иветтина подруга соглашалась с нею, что в каптёрке обстановка без пафоса, как в общежитии, душевная, и узенько, ну как в купе, а с интересным мужчиной так приятно пить шампанское в купе, когда узенько. Иван Васильевич Русскин откупоривал шампанское, с искоркой разлившееся по чехословацким стаканам - наследию не то научных связей с соцстранами, не то невинной предперестроечной коррупции.
   - За наше правое крыло! - предложила тост Иветта.
   Иветтина подруга вспомнила современный стаканам шлягер - как невместно лететь с одним крылом.
   - Как скажете, королева! - согласился Русскин, подымая стакан, и тихо прибавил: - Только с вышестоящими сами!
   - Разрулим! - пообещала Иветта, поспешно охлаждаясь шампанским после душноватого зала. - А Сдобный пойдёт на сухарики. Надоел он мне. Не прокормишь.
   - Но кого? - всей наружностью задумался Иван Васильевич. - Вы ж понимаете, мы для них не имеем никакого значения, а хозяйственник теперь фигура политическая.
   - Ты надо мной не смейся! - напухлив губы, сказала Иветта Русскину уже не как директору учреждения с полезными площадями, а как старому приятелю бывшего мужа. - Мне этот мальчик из зала понравился. Ну, который по телевизору давно мелькал, а в последнее время что-то его не видать. Он ещё в 'Смене века' болтался. То, что нам надо. Болванчиком посадить. А запросы у него сейчас небольшие, договоримся. Ещё благодарить будет.
   - Ты про Гора? - удивился Русскин.
  Иветта вылила себе в стакан оставшуюся четверть бутылки:
  - Нет, про этого... Абрамова?
  
  * * *
  Оказавшись на улице, под нечастым снежком, Беспамятных и Рябинович с удовольствием втянули в себя влажный воздух, приятный, как прохладный металл под разгорячённой ладонью.
  - Но внезапно чёрный ворон
  Примешался к разговорам...
  - продекламировал Виктор Петрович.
  - Это уж вы слишком! - не согласился Рябинович. - Мстислав Сергеевич - не слишком приятное воспоминание, но, слава Богу, не по нашу душу. Но какая уж тут Оза, какое величье бытия?! Всё значительно проще и печальней:
  Что-то шизики в почёте,
  Что-то физики в загоне...
  - Почему же! - возразил Беспамятных, заворачивая за угол, к метро. - Вполне величественная картина - гибель богов.
  - Какая ж от них вонища! - охнул Рябинович.
  - А вы, Анатолий Григорьевич, помнится, надеялись вдохнуть полной грудью, - не столько съязвил, сколько посочувствовал другу профессор. - А ладаном и не пахнет - боги-то языческие, земные. В дохлом виде разлагаются.
  - Ладан - это по вашей части, славянофил вы наш, Виктор Петрович! - безгневно парировал Рябинович. - Я надеялся, что боги чугунные и после грозы хотя бы озоном запахнет!
  Сзади послышались звуки ударов и шумные выдохи бьющих и избиваемого. Профессор и доцент обернулись: трое в кожано-кольчужных доспехах (давешние слушатели) кратко поколотили Ширкова и быстрым шагом направились к дожидавшимся девушкам. Ширков остался скрюченно стоять у стены, держась за печень и хлюпая расквашенным носом.
  - 'Озоном'! Такое амбре развели, что многие даже хлорке рады... - вздохнул Виктор Петрович.
  - Лично я - не очень, - отрезал Рябинович. - Я этой хлорки ещё при покойной 'Софье Власьевне' - вó нанюхался!
  - Кстати, я сейчас только понял! - вставил профессор: - Они же, бедолаги, в начале века тосковали в ожидании Софии!
  Рябинович оценил, но расслабленно продолжал:
  - А из Гора какой чёрный ворон? Тьфу-тьфу... Если не знать, кто он такой, - н-нормальный парень...
  Анатолий Григорьевич резво расправился с дверью в метро, напомнив профессору торжествующего дон Кихота, хоть по росту на эту роль подошёл бы лучше Виктор Петрович. Прямо у входа с рекламного щита на них смутительно взирала модная девушка Люкси Жолобова - в унтах и бикини. Фильм по Люксиному сценарию и с нею же в главной роли назывался "Уже не малолетка, блин!"
  - Не ворон, воробушек, стало быть? - усмехнулся Виктор Петрович. - Как бы этот воробушек не накликал нам хворобушек...
  - Видали заголовок? - Рябинович мотнул головой, указуя дужкой очков на автомат с газетами. - 'История короче... че... чем наши мысли о ней?'
  - 'Че-че'... Тьфу! - Виктор Петрович, некогда писавший стихи, презрительно заморщился. - Сын о журфаке говорит: 'Хорошее дело дневным пенисом не назовут'.
  Косноязычию профессор порой возмущался больше, нежели глупости, собственные речи тоже судил сурово и стихи, кажется, забросил по той же причине.
  Рябинович пояснил, доставая перед турникетом пенсионную карту:
  - Я это к тому, что и в газетах 'чистая хренология'. Но может, и не про 'чистую хронологию', а про этого чёрта... гиперборейцев ищет... фамилия неприличная... про Удода!
  - А вы, Анатолий Григорьевич... - мягко посоветовал профессор: - У вас же ход в 'Госкуранты'? И 'Пролетарская правда' к вам обращалась. Напишите заметку: '"Чистая хронология" опять востребована. К чему бы это?'
  - Уж я и не знаю, к чему бы... - огляделся по сторонам Рябинович.
  Уже знакомая ватага панцирной молодёжи с гаканьем завалилась в вестибюль. Им навстречу с эскалатора вывалила другая.
  - Мы все - Орда! - гаркнул один из поднявшихся.
  Подкрепление миновало турникеты, и кольчужные, побратавшись, направились на улицу.
  - По-моему, ни к чему хорошему, - задумчиво сказал Беспамятных.
  Рябинович встал на эскалатор, обернулся и с улыбкой посмотрел на друга:
  - Вы, Виктор Петрович, прямо Бредбери: 'Чую, что зло грядёт'.
  - Топает, окаянное...
  
  * * *
  Володя перевёл дух.
  - Вы, без сомнения, перспективны, - продолжал Гор. - Ещё?
  Адамов кивнул. Мстислав Сергеевич нагнул к его бокалу горлышко пузатой бутылки с наклейкой "Ptitligua", вновь наполнил его тёмным тугим вином и спросил:
  - Вы знакомы с Евгением Револьтовичем Маузером?
  - Не больше, чем с вами, - весьма литературно ответил Адамов, поднося бокал к солёному от волнений носу. Знатоком Володя не был и разбирался лучше в ценах на бутылки, чем в их содержимом, но сейчас готов был ручаться, что это не виноград.
  - Вы хотели прибавить: "до сего дня", - уточнил Гор. - Впредь от вас потребуется особая точность в изъяснениях. С Маузером я познакомлю вас поближе. Ждите звонка.
  - Я буду работать с Евгением Револьтовичем? - предположил Володя с заметной горечью. Маузер, генеральный Треста тугоплавких металлов, не лез в политику - значит, дело касалось какого-то холуйства. И всегда веселее отбивать бабки фракцией, чем ишачить на хозяина, который с тебя за тебя и спросит. Нашли менагера!
  Гор, с бокалом у виска, надменно сощурился:
  - Научитесь не задавать лишних вопросов, Владимир Юрьевич! Иначе вас могут отчислить.
  Понятливый Володя закивал, выпятив губы, солоноватые от пота и жгучие от вина. Умолкнувший Гор сидел неподвижно, лишь разок неспешно поднеся к губам бокал.
  Не зная, что можно сказать неосудительного, измученный Володя задрал голову и оттопырился от спинки дивана, чтобы рассмотреть висевшую сверху подсвеченную картину в узкой серебристой раме - профиль не то твареголового египетского бога в высокой короне, не то рогатого гада цератопса на фоне ночного неба с пятнами двух лун.
  - Ничего дизайн. А это что за сюжет? Типа из Юрского периода?
  Гор поднял бокал и почтительно произнёс:
  - Это портрет Ея Величества. За Королеву!
  
  * * *
  Выйдя из метро на родимый проезд Гельвеция, Виктор Петрович Беспамятных остановился перед газетным ларьком, освещённым сбоку багряной рекламой ''Технология прорыва': 'Экоград Славянослав''. Всяческих экославян пришлось на сегодня чересчур, до оскомины, а 'Технология прорыва' - это, как понял профессор, книжная серия про перспективные отечественные разработки, но был уже наслышан от коллег, что автор (сокрытый под псевдонимом Святополк Мерло) весьма хамоват, а всё, что касается геологии - полный вздор. На витрине сразу несколько изданий предрекали успех актёру Алексею Муфлонову и фильму "Александр Невский против зомби" в незнакомом профессору жанре "кинопорвастера". Цветная бумага пестрела неосмысленно знакомыми фамилиями и физиономиями, что принадлежали, судя по всему, наиболее выдающимся людям эпохи. Среди них было немало граждан возраста почти школьного. Впрочем, ещё больше было имён и лиц давным-давно втемяшившихся даже профессору, но столь же невразумительных заслуг. Заголовки поражали даже не лексикой, а самой тематикой.
  'Федеральная почва' на первой полосе желала здоровья своему многолетнему автору Степану Белозёрову. Виктор Петрович со вздохом вспомнил весёлого и сообразительного корреспондента Стёпу - тогда ещё безбородого, не бывавшего на Кубе и в Бразилии, не ставшего другом научного флота, почти не написавшего книг и не основавшего школ-клуб 'Друзья парадоксов'. Глядя мимо глупых заголовков и глянцевых лиц, Беспамятных вспомнил и бородатого Степана Емельяновича, популярного писателя, чьи сочинения выходили в пионерских и комсомольских журналах-миллионниках, а двухтомник даже попал в разряд 'макулатурных' дефицитов. Тогдашний Степан Белозёров несколько раз посещал семинар в Институте резонансной конфабулионики, а под занавес эпохи - заседания Советского добровольного общества по признанию аномальных явлений. В 80-е он вёл в журнале 'Инженер и человек' рубрику 'Удивительное рядом', сменив скончавшегося бессменного редактора Фридриха Андрияновича Корсакова, о котором говорили, что он и сам едва ли не инопланетянин. Белозёров, как помнилось Виктору Петровичу, написал предисловие к первому советскому сборнику кого-то из королей ужасов, объясняя читателям, что дети не могут без страшных сказок. Потом Степан Емельянович много чего начинал, но все его саженцы либо засыхали, либо желтели. Его газета 'Под грифом' даже одно время конкурировала с 'Новыми небесами' Добровольного общества, вернее, начисто их побивала. Но газету вроде бы отняли. Книг он писал всё больше, но читателей в природе становилось всё меньше.
  Виктор Петрович Беспамятных скорбно вздохнул ещё разок. Понятно было, когда здоровья желают на первой же полосе - дело худо...
  - "Сегодня в выпуске, - прочёл Виктор Петрович анонс в уголку приличной газеты - 'Госкурантов'. - Научное приложение... Подготовлено при участии Академии наук... Где кадры, решающие всё?" Ну, Магницкий - так в Испании отдыхает. "Бездиоксиновое мусоросжигание и ВВП". Ага, сразу, до небес, и всем будет счастье! 'Срок за отрицание: глобальное потепление приравняют к Холокосту'. Неужто в самом деле американцы за ворминг-диссидентов принялись? Вконец одурели, толерантные... Слава Богу, хоть этого у нас нет! 'ГМО - скоро ли Армагеддон?' Пошляки чёртовы, тошнит уже! "Фальшивая история сдаёт позиции". Вот это уже хорошо! "Проклятие алтайских мумий - мистические события современности". Чёрт знает, что такое!
  
   
  Из коричневой тетради. Стр. 16-17
  Барон при своей исключительной подтянутости, даже странной для штатского, получившего, как я понял, лишь домашнее воспитание и никогда не служившего, имел привычку иногда, словно в полусне, сам с собою произносить несколько слов о том, что его чрезвычайно занимало. Он мог заговорить по-немецки, по-французски или по-итальянски. Смысл этих фраз был всегда прозрачен. Какие-то непонятные для меня поначалу английские поговорки я вскоре нашёл у Кэрролля, которого барон и сам рекомендовал мне изучить. В другой раз он сам, прочтя жуткую балладу Лира наизусть, объяснил мне смысл сорвавшейся с его губ строки:
  He goes, he goes - the Dong with his luminous nose!
  Кажется, единственный раз, уже в конце всего, барон в такую минуту обмолвился по-русски, и слова эти остались для меня загадкой, ибо события закружили нас, как осенние листья. Впрочем, осенние листья летят в одну сторону, а нас раскидало ураганом революции, словно щепки разбитой лодки. Всё же я не писатель.
   Барон сказал: 'Проклятый Сесил опередил нас!' 
   Продолжение следует
Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"