# Смнм - Глава 8

Аноним Кикиморра

Весёлая компания на камушках сидит

## Глава 8.


Дома подозрительно тихо. Порыскав по комнатам, устанавливаю, что девчонки там нет. Вот зараза мелкая, нельзя на час оставить с дедом! Кидаюсь к Старейшине, дескать, так и так, нету нигде.

-- Так она в клуб ушла, -- невозмутимо объясняет он, приподнимаясь на подушках.

-- В какой такой клуб? -- моргаю. Они чего, такие маленькие уже посещают этот гадюшник?!

-- Ну как какой, детский. Грамоте учиться.

-- А-а, в школу, что ли? -- облегчённо догадываюсь я.

-- Не-ет, -- смеётся Старейшина. -- В школу парни идут с двенадцати лет. А это просто детский клуб, они там играют, учатся, поделки мастерят, сказки слушают...

-- Ах вот оно как. А кто их учит?

-- Ну, Ирих ходит к Старейшине Асундулу и его жене, а так вообще обычно какая-нибудь пожилая чета, у которой свои дети уже все взрослые, устраивает клуб для соседских. Родители им за это подарки дарят, а дети иногда и по хозяйству помогают.

Мне всё это живо интересно, надо же знать, где и у кого будет учиться моё чадо. Не лететь же ему на Землю за образованием...

-- А как ребёнок впервые попадает в клуб?

-- Да как, приходит и всё.

-- В любой?

-- Обычно в ближайший, но можно и в другой какой, если, скажем, друзья там. Ну и, конечно, кто с певчими именами -- отдельно, а кто с глухими -- отдельно.

-- А их по-разному учат?

-- Конечно, певчие-то потом могут в школу пойти, так что их больше учат всякой мудрости человеческой, а простых людей учат руками работать, ну и грамоте-счёту, конечно.

-- Так выходит, на Муданге все читать умеют? -- несколько удивляюсь я. Для такой дикой культуры это довольно странно. На Тамле, например, грамотных процентов двадцать, а на Эспаге и того меньше.

-- Ну да, -- задумывается Унгуц. -- Разве что безродные не умеют, потому что кто ж их учить будет... А так все. А чего там, буквы-то запомнить, они же простые.

Это в чём-то правда. В муданжском языке всё пишется, как слышится почти без исключений, а буквы -- это просто таблица умножения. Они бывают гласные и согласные (что, очевидно, очень важно для муданжской культуры). Гласные поизящнее, согласные погрубее. Буквы А и Т -- основные. С помощью разных хвостиков, петелек и надстрочных украшений они превращаются во все остальные буквы. При этом один и тот же хвостик на разных буквах значит одно и то же. Например, кружочек над буквой делает П из Т и О из А, а галочка слева превращает Т в Д, П в Б и так далее. В итоге азбука выглядит как таблица, где к стандартному элементу в каждой строчке прибавляется всё больше значков. Азамат мне даже показывал какую-то математическую игру, где надо на доске с этой таблицей расставлять фишки так, чтобы все значки в закрытых клетках составляли в сумме какое-то магическое число. В общем, разновидность судоку.

Я вынуждена прервать интересный разговор, потому что звонит Азамат уточнить какие-то такие подробные детали про мой будущий дом, что я даже не знаю, с какого конца над ними задуматься. Обещаю подумать минут десять и перезвонить, а для стимуляции хозяйственной мысли иду вниз раскладывать по местам покупки. Их много, они вкусные, и меня это несказанно радует. Наконец, набив холодильник и отчаявшись принять хоть какое-то решение, перезваниваю мужу. У него там на заднем плане крики, лязг и стук молотка. Чувствую, жилищный вопрос тут решается быстро... Азамат обещает сегодня быть дома к обеду. Надо же что-нибудь ему вкусненькое приготовить...


К Унгуцу я снова поднимаюсь час спустя, заготовив полуфабрикаты для обеда.

-- О, Лиза-хян, -- радуется он, награждая меня ласкательным суффиксом, -- Как же мне тут скучно одному, ты не представляешь! Да ты, небось, сейчас опять меня пилюлями напихаешь и ускачешь куда-нибудь?

-- Да надо сходить с Оривой позаниматься, -- говорю. -- А вечером тут буду. Э-э-э... Ирих скоро из своего клуба придёт?

-- А кто ж её знает? -- пожимает плечами Унгуц. -- Если там интересно, то нескоро. А иногда скучно бывает, так через час приходит. А чего же ты вечером дома? У тебя ведь тоже клуб должен быть.

Я строю противную рожу. Получать нагоняй от Унгуца не хочется, но не скрывать же, в самом деле... Да и может, он не будет ругаться...

-- Я решила больше туда не ходить. Я свой клуб организую, прямо тут, в гостиной.

Унгуц смотрит на меня, как под гипнозом, потом медленно качает головой.

-- Бедный Алтонгирел, -- неожиданно выдаёт он. -- Измучаешь ты его совсем.

Проморгавшись, я решаю прояснить этот момент.

-- Вообще-то Алтонгирелу совсем не обязательно обо мне беспокоиться. Я его своим духовником не назначала, или как там у вас это делается... Я бы с удовольствием выбрала на эту роль кого-нибудь с более широкими взглядами.

-- Ишь ты, -- усмехается Унгуц. -- Духовника она захотела с широкими взглядами. Духовники, моя дорогая, нужны, чтобы волю богов приводить в исполнение в точности, и следить, чтобы правил никто не нарушал.

-- Хотите сказать, они все такие? -- упавшим голосом протягиваю я.

-- Да Алтонгирел для своего возраста, можно сказать, мудрый. Остальные-то попроще будут. Широта зрения, она, знаешь, с годами приходит. Вот кому хотя бы лет пятьдесят, те дальше видят, понимают, для чего правила нужны, а когда ими можно пренебречь для общего блага. Но только тогда они уже Старейшины, а не личные духовники своих приятелей. Мудрых людей на всех не хватит, они должны планету в руках держать. А среди молодых тебе искать нечего, только хуже найдёшь. Алтонгирел-то вон какой дальнозоркий оказался, тебя с Азаматом свёл.

-- Да ни шакала он нас не свёл! Он меня собирался за кого-то другого выдать, а как узнал, что у меня имя певчее, то пришлось мне предоставить выбор! Вот я и выбрала! Я, понимаете, а не он!

Унгуц покровительственно усмехается в бородёнку.

-- Я тебе, Лиза, назидательную историю расскажу. Вот назвали меня при рождении таким именем дурацким. Даже родители смеялись. А уж в клубе, да в школе вообще спасу не было. Я всё ходил к Старейшинам и выспрашивал, за что же мне такое имя? А они молчком. Так я себе решил, тогда же, в детстве, мол, надо так жизнь прожить, чтобы в старости меня позвали в Старейшины, вот тогда не отвертятся, скажут. И это мне, как видишь, удалось. Как стукнуло мне сорок годочков, призвали меня на Совет и говорят, дескать, Унгуц, изрядно ты послужил отчизне, давай, принимай посвящение. А я отнекиваться. Дескать, у меня дел полон дом, куда мне ещё тут судьбу планеты решать. А дело было под новый год, и в тот год ни один человек ещё в столичный Совет не вступил. Но есть же правило, что каждый год надо Совет пополнять, а то ведь старики, умирают часто... Так они меня давай уговаривать. А я такой им и говорю, мол, приму посвящение, если скажете, за что меня так назвали в детстве. Тут старший духовник улыбается так весело и протягивает мне бумаженцию, а там написано, дескать, сына Унгала Белоглазого назвать Унгуц, ибо из него выйдет хороший Старейшина или хороший вор, так вот чтобы дорогу не спутал, повесить ему приманку. Видишь, Лиза, боги-то, они всё знают наперёд. Плохой духовник, который богов не чувствует, он бы тебе выбора не дал, да и вообще с этой женитьбой не затеялся. А Алтонгирел, я думаю, много усилий приложил, чтобы вас свести, даже если он сам так не думает.

Я не могу сдержать смех. Да уж, против собственной воли Алтоша за нас порадел, это точно.

Хорошо хоть, Унгуц не ругается за клуб. Но вот что от Алтонгирела я никуда не денусь -- вот это плохо. Хотя... кто знает, если эти их боги так хитро всё устраивают, может, Алтоша тоже зачем-то нужен? Или это меня пытаются заставить что-то делать? Тьфу, пропасть, не хватало ещё головой повредиться на религиозной почве.


Орива воспринимает мою идею о собственном клубе без особого энтузиазма.

-- Да я вообще не большая мастерица, -- пожимает она плечами.

-- Вот и поправишь это!

-- Кабы я хотела, я бы научилась, а так уж очень это всё женское, скучное... А вы будете что-нибудь про целительство рассказывать за работой?

-- Конечно, почему нет? Не молча же шить! И всякое обучающее видео буду ставить.

-- Тогда я за! -- мгновенно светлеет лицом Орива. -- А кто ещё будет?

-- Да пока только мы втроём, у меня больше подруг нету... Хотя... -- тут мне в голову приходит мысль, за которую Алтоша мне точно эту самую голову откусит, но духовника бояться -- за порог не ходить, я так считаю. -- Слушай, а ты не против, если с нами ещё парень будет? Он просто давно просился поучиться шить, а всё никак не складывалось...

-- Парень -- шить? -- изумляется Орива. Потом догадывается: -- А-а, это такой смешной мальчик, который у вас бывает иногда? С завитыми волосами, да? Он ведь, кажется, пара Алтонгирела?

-- Он самый.

-- Хм, надеетесь, что Алтонгирел к вам меньше прицепляться будет? Ладно, я не против. С этим парнишей ещё веселее будет.


Азамат и голубцы поспевают одновременно, так что я очень горда собой. Азамат весь сияет -- видимо, созидательная деятельность приносит ему много удовольствия. Он стаскивает Унгуца вниз, на диван, и вручает ему какие-то книги и вещи, которые удалось вынуть из-под завала.

-- Тут в прихожей всё лежит, и одежда, и всё. Только кухню совсем погребло, а так даже немного мебели уцелело. Сегодня уже всё разобрали, завтра отстраивать начнём, -- бодро рассказывает он, уплетая обед. Голубцы мне удались, даже при том, что капусты тут нет, и её пришлось заменить каким-то местным салатом.

-- Так это ты там всё утро торчал? -- интересуюсь. Я как-то думала, он уже за мою стройку взялся...

-- Я торчал на разработках. Это где стройматериалы берут. Заодно заказал всё, что будет нужно для твоего дворца, -- он подмигивает. Сейчас поем и полечу туда, надо же пастухов предупредить, что всё это приедет. Не волнуйся, дней за десять управлюсь.

-- Так быстро?! -- обалдеваю я. -- Я думала, пару месяцев...

-- Ну, это если б я был один, а мне ж никто не мешает нанять рабочих.

-- А как же твои тренировки? Ты сегодня не занимаешься?

-- А не с кем. Все, кто на тренировки ходят, заняты на Старейшинском доме. Конечно, после обеда можно было бы, но ведь устали все, толку не будет. Ничего, передохнут, в голове уложится, там и быстрее пойдёт.

-- Ну ладно, ты вообще сегодня домой-то вернёшься?

-- Вернусь, правда, к ночи. Ой, Лиза, там ещё остались эти забавные пирожки или как ты их называешь? Припаси мне на ужин, а? Ты ведь вечером в клуб, а я только приду и упаду после всех этих разъездов.

Я открываю рот и набираюсь духу, чтобы объяснить про клуб, но тут Азамату кто-то звонит, и он вскакивает из-за стола и принимается собираться, одновременно что-то отвечая в гарнитуру. Ладно, пусть развлекается, если ему так нравится.


Азамат уезжает, зато приходит целитель, которому передали, что Старейшина Унгуц здесь. Он осматривает пациента с таким видом, как будто за студенткой проверяет, и мне это очень неприятно. Над экзоскелетом он надолго зависает, не зная, что сказать. Зачем эта штука нужна и как устроена, ясно с первого взгляда, а вот почему муданжцы сами не допёрли такое сделать... хи-хи. После этого он прогнозирует полгода лежания и принимается перечислять средства от пролежней, но я его быстро затыкаю. Нечего мне тут пациента обезнадёживать.

-- Ничего подобного, -- говорю. -- Дней через семь забегаете. У матери моей матери такой перелом был, а она вас постарше, и ничего, через месяц на работу вышла.

А дальше, поскольку у обоих стариков глаза на лоб лезут от идеи, что моя старая бабка должна работать, приходится быстро соврать, что она ведёт детский клуб. На самом деле она университетский профессор, но ведь разница только в возрасте учащихся, по сути...


Потом я предоставляю старикам общаться между собой, а сама пишу сообщение Эцагану. Звонить я не хочу, а то ведь он живёт с Алтонгирелом, и тот может докопаться, кто и зачем звонил, и тут же примчаться в гневе. А я пока к этому не готова. Вот соберёмся вечером с Оривой и моей новой знакомой, они местные, помогут мне свою позицию отстоять хоть перед целым Советом. Одна я, конечно, тоже справлюсь, но перенервничаю, а мне это сейчас в особенности вредно.

Эцаган отвечает моментально, заглавными буквами и с большим количеством сердечек до и после текста. Общий смысл этого печатного вопля сводится к тому, что он с радостью придёт. Ну вот и чудненько.

С тёткой с базара (надо будет как-нибудь осторожно поинтересоваться, как её зовут, а то уж очень неудобно) мы договорились, что вместо платы за уроки она будет здесь ужинать и что-то прихватывать домой мужу, а то он тоже по вечерам занят, и получается, что ужин готовить некому. Так что я убираю в холодильник обещанные Азамату голубцы и принимаюсь за приготовление ужина. И как они живут тут, если женщины не готовят?..


Эцаган является первым. При нём огромная спортивная сумка, в которую он видимо сгрёб все швейные принадлежности, какие у него были. Физиономия сияет, а кудри в особенности тщательно уложены. Можно подумать, на свидание пришёл. Я немедленно приставляю его к делу -- отволочь задремавшего Старейшину обратно наверх, а то нечего ему в нашем клубе делать.

-- А что, Лиза, -- говорит он, спустившись, -- вы доделали то, что вязали на корабле?

-- Да давно уж, и отправила маме. Это ведь ей свитер был.

-- Ах да, точно, вы ведь, кажется, говорили. А с тех пор вы больше ничего не мастерили?

-- Да так, пару гизиков сплела... Я ведь всё надеялась, что меня научат в клубе, а эти курицы ни на что не способны.

Эцаган рассеянно кивает. Видимо, бесполезность столичных дам -- ни для кого не секрет, это только я всё узнаю на собственном опыте.

-- И как, ваша мама была рада? Наверное, здорово, что вы ей посылаете вещи так издалека. Редко кто родителей так любит.

-- Да моя мама была настолько заинтригована историей с бормол, что она тот свитер и не заметила!

Приходится объяснять Эцагану, каким местом моя мама имеет отношение к этой истории. Вообще, я ей тогда в пылу мести так размашисто пообещала всё объяснить, хотя на самом деле не имела ни малейшего желания это делать. Она бы стала долго возмущаться и призывать меня к действиям, которых я совершать не могу и не хочу, потому что это может задеть чувства Азамата. А объяснять про чувства маме тем более не стоит, потому что она считает, что у мужиков их нет, а если есть, то это размазня, а не мужик. Впрочем, она вообще противоположный пол не жалует. Так что пришлось выдать ей скорректированную версию, что, дескать, встретила тут того дядю, который меня от джингошей защищал, а он меня не узнал, так что и понадобились бормол в качестве доказательства. В общем, ни разу не соврала, и на том спасибо.


Орива является через полчаса, а следом за ней собственно наша наставница. Я не была уверена, спокойно ли она отнесётся к присутствию Эцагана -- тётка-то она разумная, но мало ли... Однако её внимание в первую очередь привлекли гобелены на стенах -- те самые, что в первый вечер привёз Арон.

-- Боги, старьё-то какое! Да разве ж в такие стены можно приличных людей пускать? А ещё богатый дом! Куда ж ты, хозяйка, смотришь?

Я пытаюсь что-то возразить, дескать, откуда мне знать, как эти гобелены выглядеть должны, если я ни в одном жилом доме тут не была? И вообще, это временная мера...

-- Так, ясно, вот с гобеленов и начнём, -- прерывает меня эта бурная женщина. -- Ты вот, парниша, давай-ка быстренько рамки нам сделай, деревяшки-то в хозяйстве найдутся?

Мы с Эцаганом вламываемся в Азаматову мастерскую и откапываем там несколько деревянных брусьев, из которых он быстро и ловко сооружает четыре больших рамки с надпилами по двум сторонам, как зубья расчёски.

Когда мы спускаемся, дамы внизу уже распотрошили мои и Эцагановы запасы материалов и нашли там подходящие нитки.

-- Ну вот, -- говорит наша наставница. -- Теперь натягиваем основу...

-- Погодите, -- говорю. -- Может, мы как-нибудь друг другу представимся? А то мне очень неудобно, что я не знаю, как к вам обращаться...

-- А чего неудобно? Давно бы уж выдумала, как меня называть. Ну, если воображения не хватает, зови меня Орешница, так меня на рынке кличут. Кудряша я знаю, тебя саму все зовут Белая, остаётся только этой девочке кличку надо придумать.

-- Есть у меня кличка, -- тут же отзывается Орива. -- На островах меня Задирой кличут, за то, что в детстве дралась много... -- добавляет она чуток сконфуженно.

Орешница смеётся, Эцаган демонстративно отсаживается подальше, старательно изображая на лице испуг. Урок продолжается.

Через некоторое время я осваиваю методику, хотя продвигается дело небыстро. Орешница-то уже сантиметров двадцать сплела и нас всех четыре раза обежала и поправила, а мы пока тормозим. У Оривы выходит несколько лучше, потому что она в детстве этому уже училась.

-- Ну ладно, -- говорит наконец Орешница. -- Суть вы поняли, теперь надо узоры выплетать. Не лысую же тряпку на стену вешать... Давай, рассказывай, хозяйка, какие узоры делать будем?

Я сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть, что мне нравятся олешки с большими рогами. Хватит с меня бормол, теперь пока не узнаю, по какому принципу эти узоры вообще делаются, ничего не скажу. Примерно в этом смысле я и высказываюсь.

-- Э-э, да ты ж как дитя малое, не знаешь ничего, -- осознаёт Орешница. -- Да-а, тебе и правда учителя нужны, сама не освоишься. Ну давай на первый раз сделаем что-нибудь обычное, что в каждом доме на гобеленах изображают. Например, небо и землю. Уж это-то ты видела?

-- Я, может, и видела, только не знала, что это небо и земля...

-- Ну, они такие, -- Эцаган с Оривой принимаются объяснять, маша в воздухе руками, -- тут круг, тут квадрат, там солнце, здесь вода.

Орешница тяжело вздыхает и прохаживается вдоль висящих на стене старых гобеленов.

-- Вот, иди смотри, самый простой рисунок.

Я подхожу. Самый простой рисунок не содержит в себе ни круга, ни квадрата, не говоря уж о прочих прибамбасах. Это что-то типа гигантского цветка из четырёх лепестков, тычинки которого завязались узлом в экстазе, а по углам выросли трусы.

-- И где тут земля и небо? -- несчастным голосом взываю я.

Все трое кидаются объяснять хором, так что приходится их затыкать, чтобы выслушать Орешницу.

-- Вот круг посередине, в нём крест и точка, видишь? Это солнце, а точка -- Присолнышек. Крест указывает дни равноденствия и солнцестояния. Дальше, четыре угла видишь? Это земля. Ну и что, что не квадрат, но ведь четыре угла! Теперь, видишь тут змею? Это вода.

-- Так змея или вода? Я вижу тут рельсы!

Орива покатывается со смеху, наставница вытирает пот со лба.

-- Змея означает воду. А изображается как лента с поперечными полосками. Теперь понятно?

-- Да. А вот тут, с краю, тоже вода?

-- Нет конечно, это странствия.

-- Но ведь тоже лента с полосками!

Орешница хватается за голову.

-- Там полоски за край ленты выходят, -- тихо объясняет мне Эцаган. Орива уже валяется на диване, согнувшись и дрыгая ножками.

-- Ребят, я так не могу! -- взвываю я. -- Давайте вы как-нибудь по порядку мне всё объясните, а?

К счастью в этот момент из детсада, то есть клуба, является дитя, так что мы садимся ужинать, а Унгуцу я отношу тарелку наверх.

-- Вкусный суп, -- несколько удивлённо сообщает Орешница. -- Надо же, догадалась зелени положить.

Зеленью на Муданге называют всю еду растительного происхождения, в том числе овощи и фрукты. Что она имеет в виду, я не понимаю. Совсем тупой меня считает, что ли, после всех этих узоров?

-- Да ты не обижайся, -- хихикает Орешница. -- Просто молодые жёны обычно брезгуют зеленью, потому что это еда для бедных. А ведь она вкусная и полезная.

После ужина мы возвращаемся к изучению узоров. Но теперь я научена горьким опытом и усаживаю гостей рисовать мне узоры одолженными у ребёнка фломастерами. Каждому велено нарисовать все изображения одной идеи, которые он сможет вспомнить. Когда память исчерпывается, бумажки передаются по кругу на случай, если другие что-нибудь могут дополнить. Ирих мы тоже в это впрягаем, она вполне способна рисовать узоры, поскольку в клубе им довольно много этого добра дают для срисовывания. Готовые картинки я собираю, рассматриваю и стараюсь запомнить. Надо будет вообще их засканировать и красиво разложить по папочкам в буке. Для меня это всегда был очень действенный метод систематизации.

Всё идёт прекрасно, только в какой-то момент Эцаган начинает хихикать. Видимо, это занятие кажется ему очень смешным и дурацким. Орива немедленно присоединяется, и они заводят друг друга до того, что начинают давиться смехом. Ирих тоже не отстаёт. Когда и Орешница принимается похохатывать, я понимаю, что пора сворачивать лавочку. И вот тут входит Азамат.

Некоторое время он просто стоит, вбирая взглядом картину: я на полу среди бумажек с яркими узорами, рядом к дивану прислонены несколько рамок с нитками и началом гобелена, на диване Орива с Эцаганом, упав в разные стороны, содрогаются в приступах хохота, пряча лица в подушки; в кресле напротив сидит незнакомая крупная тётка и гулко гогочет, утирая глаза платочком.

-- Это что, эпидемия? -- осторожно интересуется мой супруг.


Просмеявшись и поочерёдно умывшись, мои гости возобновляют прерванное занятие, пока я кормлю Азамата. Ему несколько неудобно перед незнакомой женщиной, что я о нём так забочусь. По идее ведь должно быть наоборот. Но она, почувствовав его смущение, тут же заверяет, что и сама всегда мужа пичкает, чтобы ел дома, а не тратил деньги по тавернам.

-- Мы расчистили плато почти у самого берега, -- отчитывается он между голубцами. -- Ребята там останутся, заложат стены по плану, потом я опять приеду руководить.

-- Ты моё солнышко, жуй давай, -- воркую я. Нет, ну правда, какая прелесть, мужик при деле и доволен собой. Вьюсь вокруг, глажу его по голове. Соскучилась за день вообще-то. -- А мы вот тут пытаемся обучить меня традиционным орнаментам. Не хочешь картинок порисовать? Или устал?

-- Да я понял уже, давай гляну, может, добавлю чего-нибудь.

Поглядев в картинки, он хмыкает.

-- Вы бы хоть договорились, по какому региону рисовать. Вы-то двое здесь всегда жили, а девушка с южных островов. Так у неё сразу три страницы водных символов и ни одной горы. И вот тут, где земля, у всех овцы, а у тебя бизоны, и рог не в ту сторону завёрнут, потому что у вас он не бараний, а козлиный... А Кудряш насмотрелся узоров у приятеля в книгах. Вот эти уже пару веков никто не использует, а вот этот вообще только на одеждах Старейшин изображать можно.

Я так понимаю, Азамат называет Эцагана по кличке, потому что считает Орешницу посторонней. Боже, как сложно. И все мои надежды за сегодня постичь значения муданжских орнаментов рухнули...

-- Да ты книжник, что ли? -- ахает Орешница. -- Ну, куда уж мне с книжником тягаться по части узоров! А что ж ты сам-то жену не обучил?

-- Да как-то... незачем было, вроде, -- смущается Азамат.

-- Ну кане-ешна! -- она всплёскивает руками. -- Небось сам только и мечтаешь, чтоб она тебе сорочек нашила, а узоры незачем! И как это у вас, мужиков, получается? Нет уж, давай-ка ты её научи знаки читать, а тогда и за нитки возьмёмся, а то смех один!

На том мы и договариваемся. Я, как обещала, выдаю Орешнице с собой порцию ужина. Эцаган уносит свою рамку, чтобы дома ещё поткать. Спящую Ирих Азамат укладывает на простынку и укрывает перинкой с изображением охоты на запятые, насколько я могу судить.

-- Ты не обиделся на Орешницу? -- спрашиваю его, когда мы ложимся спать.

-- Да нет, чего на неё обижаться? Она всё правильно сказала, это я недодумал. Она и вообще умная тётка. Когда мне было лет семнадцать, мне даже нравилась одна девушка, очень на неё похожая поведением. Но такие женщины бывают только с глухими именами, а это был бы такой скандал...

-- Не мудрено, что тебе такие нравятся. При том, какие у вас тут женщины в норме, тут каждая капля совести на счету.

Азамат усмехается в темноте.

-- Это не в норме, это в столице. Ну, в других больших городах такие тоже есть, но меньше. Просто красивые куклы с гласными именами, из богатых семей, замужем за кошельками. Их не так много на самом деле.

-- Интересно, а тогда почему ты всю дорогу ожидал, что я себя буду вести, как они? И Алтонгирел тоже?

-- А я мало общался с другими женщинами. Ведь до ранения я как раз и был таким кошельком. Богатый, красивый столичный сноб. У меня все невесты были, как твои соседки в клубе. Тут хочешь, не хочешь, а когда с другими не общается, забываешь, что они бывают. Алтонгирел тем более только таких женщин и видел, у него и мать такая была. А ты как богиня или что-то типа того по идее должна ещё сильнее в сторону элиты выделяться. И трудно поверить, что тебе провинциалки с глухими именами ближе, чем аристократки. И, кстати, Орешница ошиблась, я вовсе не мечтаю, что ты мне что-то сошьёшь, потому и не сподобился тебе узоры объяснить. Столичные куклы шьют от скуки, потому что должны и чтобы от мужа чего-нибудь добиться. А к тебе всё это не относится, и я и не думал, что тебе захочется что-то такое делать...

-- Ой, ну не прибедняйся! Ты же знаешь, что я всегда рада сделать тебе приятное. И не расстраивайся из-за узоров. У тебя завтра будет время?

-- Да, после обеда я весь твой.

-- Ну вот, посидим, ты мне всё расскажешь. Ещё Унгуца привлечём, чего он зря место занимает... И не переживай, Орешница всё понимает, Эцаган тебя всё равно уважает, а что там Орива думает, тебе вообще по боку. Давай лучше спать, а то ты такой уставший, что в темноте видно.

Азамат хмыкает мне в волосы и подвигается поближе. Он как-то так умеет обнять, что я прямо чувствую, как я ему нужна.

-- Да, кстати, -- в полусне вспоминаю я. -- Ты действительно не переживаешь, что про меня всякие слухи ходят? Про Тирбиша и так далее?

-- Боги, Лиза, это ты со вчера об этом думаешь?

-- Нет, я просто заметила себе, что надо тебя ещё раз спросить наедине. Вот, спрашиваю.

Он целует меня в макушку.

-- Пока ты так обо мне заботишься, переживать мне совершенно не о чем.