# Глава 19

Аноним Кикиморра

В которой вершится суд.

## Глава 19.


Утром мы оба нервничаем и оба это тщательно скрываем. Не знаю, как у меня, а у Азамата получается плохо. Пялится в иллюминатор пустым взглядом, зубы чистит минут двадцать, наверное, да ещё и личное пространство у него вдруг некстати увеличивается: обниматься мы не хотим, мазаться тоже, и вообще, давай опустим стенку, переодеться надо. Ну, необмазанным он от меня не уходит, и так вчера пропустили, хотя в ванне я, конечно, его всякими гелями полила, но это не то же самое. И всё-таки, как только я заканчиваю втирание, он мгновенно закрывается у себя, не успеваю и глазом моргнуть. Прекрасно. Самое то, что нужно, ага.

Что ж, мне ничего другого не остаётся, как брести на завтрак в гордом одиночестве. К счастью, никто не обращает внимания на мою кислую рожу, поскольку все увлечены мыслью, что вечером уже будем дома. Никто -- кроме, конечно, Алтонгирела.

-- Дай угадаю, -- говорит он с мрачным ехидством, когда я падаю напротив, -- закрылся и никого видеть не хочет?

Я даже не отвечаю, только строю рожи. Надо думать, это типичная реакция на стресс. Ладно, кому что. Я на нервах вышиваю, Сашка покупает бытовую технику, Кирилл зачем-то во всех комнатах свет включал и ругался, если я выключала... ну, а Азамату, значит, одному надо побыть.

-- Ладно, -- отмахивается Алтонгирел, -- это максимум до обеда. Потом надо будет собираться, и его всё равно задёргают.

Киваю, в принципе, я так и думала, что долго ему там не просидеть. Набираюсь духу и говорю Алтонгирелу:

-- Нам вообще с тобой поболтать бы.

-- О чём? -- пожимает он плечами.

-- О том. Я так понимаю, всё будет сегодня?

Он кивает, чешет подбородок. Потом снова пожимает плечами, даже два раза подряд.

-- Ладно, приходи после еды, поболтаем, если тебе это от волнения помогает.

Закатываю глаза -- ну почему ему вечно нужно выставить меня ипохондричкой? Его что, в детстве какая-то женщина обидела, что он теперь нас всех так люто ненавидит? Однако после завтрака послушно плетусь за ним.

-- Я, собственно, не знаю, о чём с тобой говорить, -- сообщает он мне, зайдя в каюту и закрыв за мной дверь. -- Азамат тебе нужен, это я понял. Ты ему -- тем более, это и джингошу ясно. Девка ты в принципе неплохая, хотя и с закидонами, но совесть есть, ещё бы пользоваться научилась... Именем ему, опять же, подходишь. Плохо, конечно, что ты командовать любишь, а Азамат слишком послушный. Надо тебе посмирнее стать, хотя бы задачу такую перед собой поставить. А дальше уж -- что боги решат.

-- Это, конечно, прекрасно, -- говорю, -- что я так завидно выгляжу в твоём описании, но мне как-то интереснее, как будет происходить церемония. Где это будет? Сколько будет народу? Сидя, стоя? Что надо будет делать?

Алтонгирел делает такое лицо, как будто ему вместо старших курсов вуза предложили попреподавать в дебильном интернате.

-- Это будет в доме Старейшин в Ахмадхоте. Старейшины будут все, то есть восемнадцать человек. Ещё я, ты и Азамат. Будем сидеть на циновках, и не вздумай вскакивать, это невежливо. А делать надо будет, что Старейшины велят.

-- Ну хоть примерно? Там же, наверное, каждый раз более-менее одно и то же?

-- С чего ты взяла? -- поднимает бровь Алтонгирел. -- Азамат, мягко говоря, необычный человек, а ты-то уж и подавно. Нет, дорогая, у вас будет полный эксклюзив, и даже если я и знаю некоторые элементы, тебе о них рассказывать не стану, ты инопланетянка -- так и должна оставаться в неведении.

-- Неужели ты совсем не хочешь нам помочь? -- вздыхаю я.

-- Я могу хотеть чего угодно, но не собираюсь подделывать волю богов. Если им ваш брак на руку, то всё у вас пройдёт гладенько, а если нет, то не склеится, как ни мухлюй.

М-да, толку от него не добьёшься. Ну ладно, чему быть, тому не миновать, хоть оно дерись. Так я ему и дала миновать, ага.

-- Эй, Лиза, -- окликает меня Алтонгирел с опаской, -- не вздумай угрожать Старейшинам. Боги любят смиренных, набей себе это в трубку и скури.

На этом он меня выставляет за дверь, а я ещё долго размышляю, правда ли во всеобщем есть такая пословица или это калька с муданжского.


Вышивания у меня нет, так что я сажусь за вязанье, врубив по буку бесконечный мистико-детективный сериал. Какая-то у меня жуткая невезуха на свадьбы: одна вообще не состоялась -- Кирилл сделал предложение, а через месяц его не стало; вторая -- силком, третья вот... нервотрёпка сплошная.

К счастью, на обед Азамат-таки вылезает из берлоги, хотя и почти не ест. Алтонгирел на это смотрит крайне неодобрительно, видимо, тоже считает, что голодный желудок в ответственном деле не подмога. Так что я в очередной раз пренебрегаю его заветом сидеть смирно, отбираю у Азамата рулькуhttp://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A0%D1%83%D0%BB%D1%8C%D0%BA%D0%B0, которую он уже четверть часа меланхолично и безрезультатно гоняет по тарелке, нарезаю маленькими кусочками, потом раскладываю по краю так же нарезанный сыр с зеленью -- и принимаюсь канючить, дескать, съе-е-ешь кусочек, ну ма-а-аленький, ну пожа-а-алуйста. В итоге я преуспеваю: скорее всего, Азамату просто перед командой неудобно становится. Алтонгирел корчит рожи, стараясь не улыбаться, чтобы не одобрить ненароком мои действия. Зато я хотя бы спокойна, что муж накормлен. А то мышц вон сколько, а жира -- меньше, чем на мне, кажется. При таком сложении не есть -- это над собой издеваться, я считаю.

Потом начинаются сборы. Азамат мечется, надо ли ему вещи паковать, и Алтонгирел советует оставить пока -- чтобы не сглазить. Дескать, не говори гоп. Я решаю тоже последовать его совету: во-первых, страшно лень шевелиться, а во-вторых, пусть лучше Азамат почувствует лишний раз, что я с ним заодно, куда он, туда и я, и прочие сентиментальности. Общение у нас не клеится, тем более что Азамат бегает по всему кораблю, разбирается, что выгружать, а что оставить из трофеев, рассчитывает премиальные (у них заведено перед прилётом на родную планету делить оставшиеся бюджетные деньги между собой, на случай, если кто-то пропустит следующий вылет) и занимается прочими с виду полезными делами. Мне быстро надоедает путаться под ногами, так что я снова сажусь вязать и постигать путь смирения. Ничего, немножко осталось. Сегодня вечером всё решится.


Второй пилот всё ещё валяется у меня в кабинете, но лечить там больше нечего. Рука у него ожила, омертвевшая кожа слезла. Я выдаю ему крем с витаминами, пластырь и выписываю восвояси. Всё-таки удобная штука эта их регенерация, быстро выздоравливают. Потому, наверное, и медицина такая чахлая, что спрос невелик.

Азамат вызывается сам посадить корабль, и первый пилот покидает мостик с напускной галантностью, дескать, пожалуйте, Азамат-ахмад, всё для вас, не буду мешать воссоединяться с родиной. Я же наоборот решаю, что норму по смирению на сегодня выполнила -- по крайней мере, до визита к Старейшинам, -- и нарушаю уединение супруга под предлогом, что никогда в жизни не видела, как звездолёт садится на планету. Это, кстати, правда: земные машины слишком большие, их вообще не сажают, а до поверхности добираются на шаттлах размером с небольшой самолёт.

Экраны-иллюминаторы показывают мне со всех сторон горы. Слева от нас за них уже начинает заходить солнце. Мне кажется, что оно немного странной формы, и, присмотревшись (благо экран не передаёт настоящей яркости), я понимаю, что солнца там два, большое и маленькое, они просто так близко расположены, что сливаются в одну фигуру.

-- У вас два солнца? -- спрашиваю я прежде, чем вспоминаю, что Азамата лучше не отвлекать.

-- Да, -- отвечает он. Как ни удивительно, но он, кажется, успокоился. -- Мы их называем Солнце и Присолнышек. Он удобный, за полсуток как раз описывает полный круг вокруг большого солнца. Легко время определять.

Действительно, и правда удобный. Я немедленно проникаюсь уважением к этой неразумной звёздочке, которую угораздило закрутиться вокруг другой.

Итак, вокруг нас плоскогорье, а за ним ещё чуть-чуть видна какая-то зелень -- и это в первые дни весны.

-- А там сейчас холодно? -- внезапно озадачиваюсь я. До сих пор как-то не задумывалась об этом, а тут ведь одеваться придётся... А у меня тёплая одежда-то есть вообще? На Гарнете меньше двадцати двух в принципе не бывает.

-- Там градусов двести восемьдесят по Кельвину, -- задумчиво отвечает Азамат, аккуратно выводя ручку манипулятора, чтобы мы продолжали ровненько снижаться. В атмосфере-то ветер, все дела...

-- А... в Цельсия не переведёшь?

Он даже поворачивается, чтобы смерить меня насмешливым взглядом, потом жмёт на что-то, и в углу экрана высвечивается табличка: "Температура у поверхности 283К".

-- Значит, десять, -- снисходительно переводит мне Азамат. -- Вот уж не штука посчитать.

-- Я никогда не помню, сколько вычесть надо, -- отмазываюсь. -- А вы всегда по Кельвину считаете?

Мало мне было градусников с Фаренгейтом, ага...

-- Кто на инженера не учился, вообще не считает в градусах. А при строительстве кораблей в кельвинах удобнее мерить.

Мы продолжаем спускаться, я уже различаю на склонах редкие деревца, что-то хвойное. Однако в блузочке в десять градусов не выйдешь, придётся что-то искать. Со вздохом оставляю Азамата рулить и отправляюсь одеваться.


Перекопав шкаф, прихожу к выводу, что из тёплого у меня только дарёные меха, которые я все сложила в один общий мешок, потому что доставать в ближайшее время не планировала. Но не знаю... На плюс десять... в мехах... Да и вообще, а вдруг старостам не понравится, решат, что выпендриваюсь... Нет, надо это всё согласовать.

И я снова иду приставать к Алтонгирелу. Интересно, он когда-нибудь будет от меня бегать, как я от него раньше?

Он уже закончил паковаться, сидит на чемоданах, смотрит на меня с немым вопросом в глазах, почему меня в детстве не утопили.

-- Пойдём подберёшь мне, что надеть, -- непреклонно сообщаю я.

Он закатывает глаза, но идёт. По дороге ворчит, что, дескать, я неспособна усвоить простые истины, сказали же, что мои хлопоты ничего не изменят. Угу, знаем-знаем, в школе вон тоже говорили, что формы нету, поэтому приходите, в чём хотите. А потом: треники -- дурной тон, а на джинсах коленки пузырями, иди переодевайся в приличное. Нет уж, я своим представлениям о приличном давно не доверяю.

Как выясняется -- правильно делаю. Первым номером Алтонгирел категорически запрещает мне надевать тамлингское платье.

-- Ты землянка, вот и одевайся, как землянка!

-- А зачем подчёркивать мою крутизну? -- удивляюсь. -- Мне казалось, в этом как раз вся проблема...

-- Ты меня позвала, чтобы спорить? Надевай земную одежду, только не штаны, я тебя умоляю, Старейшины ведь пожилые люди, могут и помереть от такой радости...

Перекапываю шкаф второй раз и раскладываю на кровати все наличные юбки. В конце концов Алтонгирел однозначно указывает на синюю годе. Потом аналогичным образом мы подбираем блузку. В итоге я собираюсь щеголять в водолазке и вязаном блейзере. Вроде бы всё эстетично, но я начинаю чувствовать себя старой девой...

-- Теперь самое интересное, -- говорю. -- У меня нет никакой верхней одежды.

-- А что, все меха ты выкинула? -- мягким, исполненным ненависти голосом спрашивает Алтоша.

-- Нет, вот они в мешке, но я не знаю, что из этого можно носить...

Духовник деловито вытряхивает содержимое мешка на кровать третьим слоем и принимается копаться в разноцветных чужих шкурах. Вспоминаю, как Азамат тогда про готовку говорил... зарезать, ошкурить... надеюсь, мне не придётся это наблюдать, не говоря уж о том, чтобы самой... Я рыбу-то живую не беру никогда.

-- Во-от оно, -- радостно говорит Алтонгирел. -- Я же помню, что Азамат брал что-то подходящее.

-- А ты с ним ходил, что ли?

-- Часть времени, -- уклончиво отвечает духовник. Держит передо мной пальто за плечики. Коричневая кожа, короткие широкие рукава, подбитые мехом, длиннющее, и ниже колена тоже сплошной мех.

-- Это для запекания ног? -- спрашиваю.

-- Это чтобы сидеть мягко было, идиотка, -- миролюбиво сообщает Алтонгирел, вешая пальто на спинку кровати. -- Говорил же, на полу, на коленках сидеть придётся.

Ну ладно, будем считать, что это он обо мне позаботился. А ещё лучше -- что это был Азамат. Дальше я получаю строгую инструкцию надеть оба хома и "не выпендриваться", не хамить Старейшинам и ему в их присутствии, не упоминать, что работаю, и вообще всем своим видом выражать, как я хочу быть хорошей женой, что бы это ни значило. Ни на одно собеседование на работу я никогда так не готовилась.

Прибредаю обратно на мостик, с непривычки волоча ноги под тяжестью настоящей кожи и меха, когда Азамат как раз только-только нас посадил. Сквозь атмосферу все всегда медленно ползают, не знаю уж, почему.

-- Как ты благородно выглядишь, -- говорит он мне с огоньком в глазах. Похоже, на смену нервам пришёл азарт. В данной ситуации это хорошо. -- Пошли на выход.

-- Понесёшь мой хом до места? -- прошу. -- А то, я боюсь, карман оторвётся.

-- А что ж ты маленький-то?..

-- Алтонгирел сказал оба.

-- А, ну если Алтонгирел сказал...

Все эти маленькие разговорчики кажутся мне последними попытками зацепиться. Вроде как с одного корабля на другой переброшены пара канатов, а между ними место пустое, вот и пытаемся его паутинкой затянуть, чтобы хоть что-то было. Внезапное внимание к детали: а как он вот это слово произносит, с какого конца он начинает строить фразу, какими жестами себе помогает? Как выбившиеся из косы пряди елозят по воротнику куртки, в какую сторону стоптаны ботинки, совсем ли чёрные глаза или всё-таки можно отличить зрачок от радужки?..

Мы проходим мимо столовой, и Азамат оказывается между ней и мной, а я хотела взять с собой бутылочку воды, потому что на нервной почве всегда хочу пить. Я ещё даже не успеваю ничего озвучить, только поднимаю руку и беспорядочно шевелю в воздухе пальцами, но он вдруг отходит, освобождая мне проход.

-- Ты чего? -- я даже удивляюсь.

-- Я думал, ты хочешь зайти на кухню, нет?

Я смеюсь. Неужели мы можем друг другу не подойти?


Впрочем, нервничать оказывается ещё рано. Мы вытряхиваемся из тёплого светлого звездолёта на горное плато, открытое всем ветрам. По одну сторону гор два солнца тонут в море травы, но нам, конечно, надо на другую, где всё серое и безжизненное, и только какие-то огонёчки вдали видно.

-- И как мы отсюда? -- спрашиваю, кутаясь поплотнее в пальто. Может, ещё не поздно сбегать за всеми остальными меховыми изделиями?

-- По канатной дороге, -- отвечает Азамат, повысив голос, чтобы было слышно сквозь ветер. Я чуть в обморок не падаю.

-- Я там окоченею! -- в ужасе кричу я.

Он мотает головой.

-- Кабинки закрытые и с подогревом!

Ну ладно, уломал. Позволяю отвести себя по долблёной лестнице на несколько метров вниз, в серые сумерки, где посадочная площадка канатной дороги. Она, видимо, функционирует всё время, по крайней мере, не останавливается, чтобы впустить пассажиров, так что Азамат подсаживает меня в подъезжающую кабинку (мне высоковато), а сам залезает, когда мы уже почти отплываем от площадки. Кабинки рассчитаны на четверых, но мы уезжаем вдвоём, не знаю уж, как остальные.

В кабинке действительно быстро становится тепло. Азамат для меня поворачивает регулятор температуры на несколько делений. Свет очень яркий, из-за него ничего не видно снаружи. Не могу сказать, что я в данный момент способна любоваться пейзажем, но я замечаю тоскливый взгляд, которым мой дорогой смотрит за окно, и предлагаю выключить свет.

Мы спускаемся почти вертикально, и я боюсь смотреть вперёд, ибо там должна открываться бездна. Хорошо хоть кабинки не как тот лифт на Гарнете, не совсем прозрачные, а то бы я до низа не дожила, наверное.

Потом скала немного наклоняется, и начинаются сосновые заросли. Сосенки тут крошечные, максимум метра три в высоту, и такие же лиственницы. Растут они довольно плотно, макушками шаркают по дну кабинки.

-- А как вы грузы транспортируете? -- спрашиваю. Не в кабинках же, правда...

-- На лифтах под гору, а оттуда монорельсом по туннелю, -- объясняет Азамат, не отлипая от окна. -- Но это медленнее, чем по канатной, к тому же тут виды...

Виды меж тем подрастают -- теперь мы прём над полноразмерным сосновым лесом. Огоньки вдалеке немного приближаются и начинают напоминать город, тем временем сумерки сгущаются всё сильнее, и теперь внизу уже не различить цветов, только чёрные контуры. Посреди города и в обе стороны от него, особенно влево, я вижу какой-то блеск.

-- Это река, -- объясняет Азамат. -- Ахмадмирн, наша великая праматерь, с водами которой все мы вышли на свет из недр...

Он явно настроен на лирический лад и продолжает нести что-то мифологическое, местами переходя на муданжский, а местами и вовсе напевая. Я ныряю ему под мышку и прижимаюсь к нему виском где-то в районе нагрудного кармана, слушая, как наполняются и сжимаются его большие лёгкие, и стараюсь впитать этот ритм в подкорку, чтобы жить дальше в согласии с ним.

Я начинаю чуять запах своих духов -- Алтонгирел заставил попрыскаться одними из дарёных. Это странно, потому что обычно я не чую тот аромат, который на мне, и оттого всегда боюсь переборщить. Кажется, это и произошло, потому что запах вдруг становится ужасно сильным, я принимаюсь вертеться и обнюхивать себя -- как же так вышло, что вдруг почуяла?

-- Слушай, -- говорю, -- это от меня так?..

-- Черёмуха, -- с блаженной улыбкой идиота отвечает Азамат. -- Весной в столице всегда цветёт черёмуха. Ты удачно выбрала духи, в запахе черёмухи всё счастье весны. Из зимней стужи прочь мы вышли без потерь...

И он снова принимается что-то напевать, прижимая меня поближе. Какое это странное сочетание: ночь, горы, холодный ветер, огни впереди, густой запах цветов и басовитое мурлыканье над ухом -- мне кажется, эта картина будет вспоминаться мне теперь всякий раз при слове "надежда".


Мы вытряхиваемся из кабинки прямо на дорогу, и я очень радуюсь, что надела сапожки -- грязь под ногами та ещё.

-- Не в лужу? -- заботливо спрашивает Азамат. У него не было особенно времени смотреть, куда я спрыгиваю из шустрой кабинки.

-- Не более, чем везде вокруг, -- пожимаю плечами.

Половина команды уже здесь, другая следует за нами, но нам никто, кроме Алтонгирела не нужен, а он прибыл первым. Они с Азаматом обмениваются решительными взглядами, и мы снимаемся с места, а с нами примкнувший Тирбиш.

Собственно, эта дорога, как мне объясняют, окружает город, и от неё через более-менее равные промежутки идут радиальные улицы, а в центре всего как раз и стоит дом Старейшин. В муданжском языке это здорово устроено: всякие слова типа "дом", "человек", "зверь", "работа" могут присоединяться к чему угодно в качестве пояснения. Например, "устройство человек" -- механик, "спать мебель" -- кровать, и так далее. Вот и "Старейшины дом" мало чем отличается от, скажем, "куры дом", то есть курятник.

Дома вокруг одно- и двухэтажные, построенные, как мне объяснили, из самана. Они очень забавные, как игрушечные, все такие закруглённые с углов, с балконами и нишами в неожиданных местах.

У третьего по счёту дома от окружной дороги мы останавливаемся. Это дом Тирбиша. Он заходит внутрь ненадолго, мы видим только силуэты в освещённом, но зашторенном окне, а потом выходит вместе с мужчиной постарше, скорее всего, отцом. Мужчины раскланиваются, обмениваются приветствиями, пока Тирбиш выгоняет машину. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не заржать: представьте себе внедорожник без верха, который растянули вширь почти вдвое, на колёсах от трактора. Мы грузимся внутрь, Азамат ворчит, что с удовольствием прошёлся бы по городу пешком, всего-то час ходьбы до центра, но Алтонгирел ему веско возражает, что он тут не один, а в темноте да по слякоти пусть его враги ходят. Задорная машинка проявляет себя прекрасно: не знаю уж, какая там дорога, но не трясёт вообще, как по озеру плывём.

-- Хорошо справляется, -- говорит Азамат затылку Тирбиша, хлопая по сиденью.

-- Ну! -- охотно соглашается Тирбиш. -- Недаром же я у вас учился!

Дальше я понимаю плохо, но видимо фишка в том, что машину эту Тирбиш собирал сам, а у Азамата их на счету сотни. Интересно, тоже все на скамейки похожи?


И вот мы у дома Старейшин. Это очень простое здание, одноэтажное, прямоугольное, только чуток сглаженное по углам, крыша из какой-то странной блестящей черепицы, окон мало, и они сдвинуты к торцам, а посередине вообще нету. Стоит дом на высоком фундаменте, к дверям надо по лестнице довольно круто подниматься. Как же эти стариканы-то восползают?.. Но времени задумываться у меня нет, да и вообще, стоит переключиться на какие-нибудь более благородные помыслы. Соринку у мужа из волос вынуть, например, типа внимание проявить. Хом у него взять, напялить.

Он искательно заглядывает мне в глаза, я сжимаю его руку, мы синхронно делаем глубокий вдох и ныряем в двери.

В доме тепло, даже душновато, и смердит какими-то благовониями. Я ожидала чего-то в таком духе и запаслась леденцами от головной боли, которая у меня всегда начинается от всяких ароматических палочек. Брат в детстве на основе этого делал вывод, что я настоящая нечисть.

Азамат не дрожит, ещё не хватало, но движения у него дёрганые, неуклюжие. Войдя, мы оказываемся в маленьком тамбуре, где положено оставлять обувь. Мужикам-то хорошо в носках, а я что-то не подумала... и духовник не сказал ничего, конечно. Такие сапоги, как у меня, с мягким ворсом внутри, лучше теплоизолируют если между ними и ногой ничего нет, тогда и нога не потеет, вот я носков и не надела. Ну ладно, буду босиком, хоть не запарюсь в пальто, может быть. В противоположном ото входа конце тамбура отодвигается занавеска, из-за неё выходит молодой человек в традиционном халате и приглашает нас внутрь. Кстати, Алтонгирел тоже вырядился, да и Азамат мою рубашку надел, а с гизиком он так и не расставался.

За занавеской длинная зала, и мы оказываемся прямо в центре. Мебели тут почти нет, только вдоль торцовых стен комоды, а под дальней от нас стеной на возвышении на больших подушках восседают все восемнадцать Старейшин. Они все действительно выглядят старыми. Половина из них носит жидкие длинные бороды и усы, переплетённые лентами и гизиками и унизанные бусами (в том числе, кажется, драгоценными), другая половина -- чисто выбритые. Практически все седые, причём абсолютно белоснежной сединой. На них богато вышитые халаты, яркие штаны и длинные мягкие сапоги, на некоторых ещё те самые шапки с башенкой посередине. Комната ярко и равномерно освещена жёлтыми лампами, встроенными заподлицо в потолок.

Азамат и Алтонгирел (а Тирбиш с нами не вошёл) поясно кланяются, и я повторяю за ними, поскольку не получаю никаких других инструкций.

-- Азамат Байч-Харах, -- скрипуче говорит сидящий напротив меня огромный дед с золотой цепочкой в бороде.

Азамат делает два шага вперёд и садится на колени.

-- Алтонгирел, ученик Изинботора, -- называет дед. Алтонгирел тоже идёт вперёд, но занимает место не рядом с Азаматом, а у ног одного из бритых Старейшин поближе к левому краю, красивого, статного и не очень старого ещё мужчины. И тут же принимается ему что-то нашёптывать. Тот кивает и громко говорит:

-- Элизабет Гринберг.

У него такой сильный муданжский акцент, что я еле опознаю своё имя. Иду вперёд и сажусь рядом с Азаматом, дико озираясь -- а вдруг я должна что-то другое сделать? Но вроде нет.

Старейшины принимаются перешёптываться, потом дядя напротив меня (видимо, местный церемониймейстер) спрашивает:

-- А это твоё имя -- что?

Я с некоторым трудом соображаю, что он хочет получить значение. С надеждой гляжу на Азамата, но он не реагирует, смотрит перед собой, хотя вроде не в прострации.

-- Азамат, -- шепчу, -- ну поговори с ним!

Он только коротко мотает головой. Алтонгирел смотрит на меня, как на убийцу. Вот подонок, мог бы заранее предупредить, что разговаривать нельзя! Ладно, будь проклята конспирация.

-- Элизабет, -- говорю неверным голосом, -- божья клятва, -- в муданжском языке удобно, что непонятно, кто кому поклялся, потому что этого я в своё время так и не удосужилась выяснить. -- Гринберг -- зелёная гора... это просто место... происхождение...

Господи, как же меня колбасит! Ещё никогда не было так страшно говорить на чужом языке. Кроме обычных страхов "а вдруг что неправильно" тут ещё и сознание вины, что обманывала мужа... конечно, меня никто не спрашивал, понимаю ли я муданжский, но это хилая отмазка...

Кошусь на Азамата -- а он на меня со своей фирменной удивлённой улыбкой, даже немного умилённой. Решил, что я специально несколько слов выучила, что ли? Ладно, потом будем разбираться. На Алтонгирела старательно не смотрю.

Старейшины, впрочем, принимают моё знание языка как должное -- ни тени удивления. Самый крайний справа дедок, сморщенный, как изюм, карябает что-то в толстом ежедневнике. Остальные откидываются назад в свободных позах и некоторое время изучающе на нас смотрят. Я потихоньку беру Азамата за руку. Смирение -- смирением, но вдруг они решат, что я не хочу за него?

Один из Старейшин, бородатый и какой-то особо ухоженный, хмыкает и качает головой.

-- Азамат, -- говорит он, -- бормол у тебя изменились?

Муж мотает головой. Старейшина кивает. Этот язык голов мне несколько приелся, но он хотя бы понятный в отличие от загадочных бормол.

Старейшина подзывает ученика, который провожал нас внутрь, и говорит ему что-то неразборчивое, тот идёт к одному из комодов у стены, выдвигает и вынимает верхний ящик и подносит его нам. В ящике бешеная прорва деревянных статуэток-игрушек, изображающих всё на свете, примерно как Азаматова собственная коллекция, только раз в десять побольше.

-- Вызывай, -- говорит Старейшина. Азамат немного роется в гремящих деревяшках и извлекает три предмета: книжку, саблю и старика с посохом. Раскладывает их перед собой.

Старейшина кивает и поворачивается ко мне:

-- Вызывай.

Ну, я понимаю, что надо выбрать фигурки. Но по какому принципу?! Сформулировать это по-муданжски я не смогу, даже если вспомню все слова и правильные формы, просто потому что слишком нервничаю, и голова не варит. Так что я только беспомощно разеваю рот и растопыриваю ладони, дескать, спасите, не понимаю ничего.

Старейшина с золотой цепочкой сжаливается:

-- Тебя описывают бормол выбери.

Ох, что-то я прослушала на уроках в колледже... Ладно, поищем бормол, которые "меня описывают". Что я им о себе хочу сказать? Что я буду хорошей женой. Что требуется от хорошей жены? Дети, вестимо. Роюсь в статуэтках, но детей не нахожу. Ни люльки, ни коляски, ни бутылочки, ничего даже отдалённо напоминающего о ребёнке. Правда, там есть некоторые предметы, которые я не могу соотнести с реальностью, но их выбирать я боюсь. Ладно, что ещё нужно от жены? У них женщины не готовят, это мимо. С любовью тоже туго, да и как они её изобразили бы? Сердечком? Кстати, сердца даже как органа тут нет. Из одежды нахожу шапку и сапоги, но подозреваю, что они значат что-то ещё... Боже мой, тут так всего много, я могу что-то просто не найти, даже если оно есть! И уже так долго роюсь, и уши у меня красные, я чувствую, и это меня так злит, прям щас расплачусь! Нет, тихо, девочка, смирение, сказали тебе! Ищи.

На глаза попадается подушка. Такая, на которой сидят. Вышитая (это прямо прорезано), со вмятинкой посередине. Что ж, и то хлеб. Подушка -- это удобство, уют, утеха, постель, в конце концов. Правда, может, тогда уж кровать... но ещё полчаса искать -- нет уж, они меня выгонят. И так вон некоторые зевают, Алтонгирел лицо руками закрыл. Блиииин, я такая дура...

Ладно, подушка. Едем дальше. Будем исходить не из того, что я хочу сказать, а из того, что есть в наличии. Вот вижу зонтик, полуоткрытый. А у Азамата старик с посохом. Ну, резво вспоминаем Библию, в каком-то детективе попадалась цитата про жену... "опора спокойствия его"... Конечно, где Библия, а где Муданг, но всё-таки древний текст, архетипический. Тем более зонтик, не просто тросточка. Можно и как защиту от невзгод понять. Короче, пойдёт.

Осталось всего один. Господи, а лучше, боги, вы, эти, муданжские боги, подкиньте что-нибудь уже, а? Так, ещё раз, у Азамата старик, меч и книга. Ну, меч -- это не ко мне, разве только как фаллический символ... но нет, спасибо, искать тут ножны я не буду, все идут лесом, это уже слишком. Старик -- опять же, посох, а что он ещё может значить? Кроме нужды в опоре? Старость -- мудрость, так? И книга. Надо бы что-то с книгой... Вон Алтонгирел не верил, что мне может быть интересна книжка, значит, это будет сильная отличительная черта, да ещё и наша с Азаматом общая. Он -- книжник, я тоже с образованием, у них это диковинка, но у нас общие интересы... О! Вижу книжку. Ура! Есть!

Гордо и с великим облегчением выкладываю из ящика книжку. Она поменьше, чем у Азамата, но это вполне логично, он всё-таки специалист, да и старше.

Голова у меня совсем ватная, а ведь это ещё наверняка не конец. Соберись, девочка, это тебе не экзамен на международный сертификат, который можно сдать на будущий год. Это на всю жизнь.

Старейшины тихонько шипят. Те, что подальше сидят и паршиво видят, просят им рассказать, что я выбрала, и им по испорченному телефону передают. Тогда дальние тоже начинают шипеть на вдохе. Не знаю уж, что это значит.

Азамат... Азамат, дико вытаращившись, переводит взгляд с меня на фигурки и обратно, как будто у меня там топор, скалка и череп, как минимум. О-ох как плохо, что я не знаю принятых значений фигурок... Алтонгирел, сука, ты должен был мне это сказать, ведь знал наверняка, что надо будет выбирать! Да и Азамат знал, у него даже с давних пор один и тот же набор есть, всем известный. Боже мой, ну в чём я облажалась, что вы на меня все так смотрите? Ну не знаю я, не знаю, что надо было выбрать!

Ухоженный Старейшина чуть влево от Азамата качает головой.

-- Это невозможно, -- говорит он. Господи, уж не про нас ли?!

Остальные общим гулом соглашаются -- нет, конечно, никак.

Азамат бледнеет и опускает глаза, я вцепляюсь в его руку. Нет, ребята, так не пойдёт, я не верю, вы ещё не закончили! Что это за идиотская соционика?!

Дед с золотой цепочкой в бороде внезапно покатывается со смеху, хлопает себя по коленке:

-- На какую девку позарился! И ведь привёз, не сбежала!

Я уже готова убивать. Сидит, хохочет, козлиной бородой своей трясёт. Остальные поддакивают. Ладно же, давайте я с вами по-вашему...

-- Он мою душу украл! -- выпаливаю. Съели?

Скорее уж подавились. Смех мгновенно умер, но лица их не стали просветлённее, скорее уж нахмурились, как будто я неприличный анекдот рассказала. Азамат на меня смотрит со всей своей высоты, дескать, ты что, брось бяку. Алтонгирел беззвучно артикулирует "спя-ти-ла". Мне остаётся только закусить губу -- в основном, чтобы не вцепиться зубами кому-нибудь в глотку. Вот только заплакать не хватало. Не надейтесь, унижаться не буду.

Ладно, мы сейчас выйдем. У Азамата есть на планете двенадцать часов. Прошло от силы три с момента посадки. Эти Старейшины ведь не живут здесь, они уйдут на ночь. Вряд ли всем скопом, по команде. Значит, можно будет отловить нескольких по одному, поговорить. От мужиков помощи ждать не приходится, но ничего, я сама. Я красивая, гордая, сильная. Попрошу в виде исключения, частным порядком. Предложу полечить... да хоть глаза, линзы-то выдать не штука. А вон тот носом шмыгает. А у этого в животе урчит как-то нехорошо, и держится он за него. Есть чего полечить. Или деньгами. Плевать, что всё это нереально. Утром Азамат улетит, а я останусь и буду ездить им по мозгам, пока не согласятся. Я хорошо играю в клеща...

Азамат пытается стряхнуть мою руку, но я впилась на совесть. Смотрю на Старейшин, жду чего-то. Один мне помахал, дескать, уходи уже. А вы думаете, я могу встать? Прожигаю его взглядом, и он хмурится. Так-то, махать мне тут, старая плесень. Какого чёрта ты мне не даёшь жизни, а?

Я накручиваю себя до того, что уже готова действительно их побить, но тут крайне-правый дед с ежедневником вдруг привлекает общее внимание громким болезненным воплем. Я подскакиваю, в голове проносятся дурные мысли, вот уж с кем поведёшься... -- не призвала ли я на их головы какое-нибудь проклятье? Или это мой шанс пошантажировать почтенный Совет?

Но вопль относился не ко внезапной хвори, а к дыре в памяти. Дедуля шатко поднимается на ноги и ковыляет к комодам, приговаривая что-то вроде "где же это было, где же эт-то бы-ыло, цыпочки-лапочки, листочечки мои..." Он принимается рыться в ящиках, сопровождая свои действия бесконечным количеством свободно льющегося фольклора.

Надо мной вырастает Алтонгирел и тянет за рукав. Сейчас я уйду, как же. Нет уж, не раньше, чем этот дед найдёт, что ищет. И Азамата не отпущу, хоть руку отрывай. Моё. Не трожь. Не трожь, кому сказано! Ты и так мне сегодня всё испортил. Вот получи локтем в коленку. Попадаю в сухожилие, Алтоша еле сдерживается, чтобы не взвыть, губу прикусывает, но отходит. Кажется, кто-то из Старейшин это видел, и теперь по рядам идёт новая сплетня. Азамат несколько безучастно наблюдает за старичком у комода, с тем же успехом можно смотреть на водопад.

А водопад мой тем временем прерывает свой поток речи и с победным воплем (мало отличающимся от первого) извлекает какой-то древнющий документ, обтрёпанный так, что непонятно, как ещё вместе держится.

-- Глядите-ка! -- радостно взывает дедуля к остальным Старейшинам. -- Поглядите, нашёл!

Листочек кочует из рук в руки, оставляя на лицах задумчивое выражение. Старейшины с левого края устают ждать, когда до них дойдёт, вскакивают и подходят сами, заглядывают через плечи... Я начинаю чувствовать, что про нас все забыли.

Наконец наш церемониймейстер поднимает голову, стараясь не отрывать взгляда от загадочного листочка, и бросает нам:

-- Выйдите, нам посовещаться необходимо, мы с вами ещё не решили.

Мы с Азаматом выходим в тамбур, а оттуда куда-то вбок, в одну из комнат с окнами. Азамат устало опускается у стены и потирает лицо. Я сажусь рядом. Господи, я вся упрела там в этой духотище. Мы долго молчим.

-- Зачем ты это сказала?

-- Что?

-- Про душу.

-- В моём сознании это хороший довод.

-- Это неприлично говорить при посторонних. Тем более при Старейшинах.

-- Да, я поняла по взглядам. Кстати, спасибо за моральную поддержку, ты столько усилий приложил, чтобы у нас всё получилось.

Понимаю, что глотаю слёзы. Мне кажется, я не доживу до второго приговора. Азамат тяжело вздыхает. Ну да, сейчас будет мне рассказывать, как моё недовольство лишний раз указывает на то, что мы не пара.

-- Лиза, я не могу угадать, что для тебя очевидно, а что -- совершенная дикость. Для этого... нужен какой-то взгляд извне. Мне даже в голову не могло прийти, что ты не будешь знать, что делать с бормол. Ты ведь у меня их видела, мы столько о них говорили...

-- А ты знал, что я понимаю ваш язык? -- перехожу к следующему пункту претензий. Ладно, с фигурками, может, и правда не сообразил. У меня такие случаи с иностранцами в гостях тоже бывали.

-- Нет конечно, я очень удивился!

-- А тогда как ты себе представлял, как я должна общаться со Старейшинами?

-- Я говорил об этом с Алтонгирелом... Он считает, что если боги хотели бы нашего брака, они бы тебе помогли. Так и случилось...

-- Чёрта с два они помогли! Я просто в колледже его учила два года!

-- Боги могут менять и прошлое, -- пожимает плечами Азамат.

Я роняю голову на колени. Господи, да что же это такое. И это первые часы на планете! А он уже такой чужой... Нет, нет, не надо так думать, всё наладится! Он ведь такой хороший, он всё для меня делает, он умный, смелый, сильный, непобедимый и прекрасный! Так трогательно обо мне заботится, и это его такое родное лицо из прошлой жизни, улыбка доброго бога...

-- Азамат, -- говорю, -- ты меня любишь?

Глупо, но нужно.

-- Конечно, -- удивляется он. И неправильно понимает. Чёрт.

-- А душу я у тебя украла?

Опускает глаза.

-- Зачем тебе это?

-- Мне надо знать. Пожалуйста, скажи. Мне это важно.

Я слышала тогда, но это было так ненадёжно...

-- Ну да, -- произносит он, почти не открывая рта. И смотрит на меня с опаской. -- Я знаю, что ты не нарочно...

-- Хорошо, -- говорю. -- Значит, твоя душа у меня, а моя у тебя. И нам никак не распутаться, мы очень крепко связаны вместе. Не забывай об этом, пожалуйста.

Он хочет что-то ответить, но тут нас зовёт всё тот же ученик.

Когда мы входим в зал второй раз, я уже уверена в ответе. Мне шибает в нос затхлый душный запах набитого людьми помещения, но я знаю, что мне недолго предстоит тут быть.

Старейшина с цепочкой откашливается, поглядывая всё в тот же ветхий листочек, который явно ещё сильнее обветшал после такого активного чтения.

-- Мы... решение пересмотреть вынуждены. Забытыми текстами, неправильно решили.

Я сглатываю его грамматику, примерно соображая, что это должно значить. Великий и могучий, да.

Наставник Алтонгирела внезапно взрывается:

-- Неправильно! Это не так называется! Боги нам иное решение навязывают!

-- Слишком громко, -- веско говорит дед с цепочкой, и учитель Алтоши замолкает. -- Голосовать пришлось, -- поясняет он нам.

Ого, да мы тут будем самой популярной сплетней на несколько месяцев, я так чувствую.

-- Так вот, -- продолжает "спикер", -- Старейшина Унгуц великой памятью обладает, древнее пророчество вспомнил. Того пророчества посередине ты написана. Вот, кхм, -- откашливается, приближает листок к глазам. -- Волос витой, плечи узкие, белая жена... э-э... се грозная богиня есть. Так... Это вам не надо... Вот, дальше. Чёрное лицо, однако тёплая душа высокий воин ту жену полу-учит... ну и дальше всё хорошо кончается, а уж как -- не ваше дело. Побыстрее говоря, мы вас поженить должны. Поскольку боги ясно говорят когда, нечего и раздумывать.

Учитель Алтонгирела, а с ним ещё двое, фыркают и ругаются себе под нос, но большинство есть большинство, да ещё и подавляющее.

Старейшина-духовник, всё это время тихо сидевший справа от "спикера" подзывает нас к себе жестом. Мы встаём и подходим. Азамат, по-моему, с трудом держится на ногах. Бритый старик берёт наши хомы в руки, что-то шепчет, еле-еле выдыхая, отпускает -- и они становятся абсолютно невесомыми. Он опускает руки и делает вид, что его вообще тут нету.

Старейшина-церемониймейстер улыбается нам по-отечески и молвит -- вот именно, что не говорит, а мо-олвит:

-- Сту-упайте, сту-упа-айте, и пусть у вас волею богов всё получится.

Мы уходим, оставляя за спиной пятнадцать благословляющих улыбок и светящихся пар глаз.