# Глава 22

Аноним Кикиморра

В которой прошлое законченное оказывается настоящим продолженным.

## Глава 22.


Пробуждение у меня тяжёлое: Азамат всё-таки укрыл меня всем чем мог, так что я теперь чувствую себя изрядной лепёшкой.

Самого Азамата, впрочем, рядом нет. Неужто всё-таки свалил гулять один? А я-то вчера расстаралась его убеждать, как он мне важнее всего на свете! Нет, он, конечно, и правда важнее, чего уж там. Все познаётся в сравнении, и теперь я начинаю понимать, что с Кириллом меня не покидало ощущение необязательности: мы могли и не встретиться, или встретиться и разойтись, а вот решили пожить вместе, а могли бы и не решить. А если бы со мной что-то случилось, нашлась бы другая... Правда, случилось-то с ним, а другой нашёлся у меня, хоть и нескоро -- но и это по-своему показательно.

К Азамату же я принайтована намертво. Не знаю уж, если вдруг я исчезну, его выгонят снова или как? Но проверять не буду. Если поначалу мне ещё казалось, что его бы любая землянка с руками оторвала, то теперь понимаю, что нет. Меня хватило вчера на то, чтобы не поссориться с ним из-за бормол и его бесконечной покорности судьбе. Я легко меняю свою жизнь в соответствии с условиями, могу сорваться с места, могу осесть на чужой планете за много миллиардов световых лет от дома, лишь бы цель оправдывала. Конечно, почти любая земная женщина могла стать ему женой. Но я ещё и могу быть с ним счастлива.

Ну да ладно, утренняя рефлексия никогда не была моим сильным местом, как, впрочем, и всё утреннее, так что стоит уже пойти выяснить, куда это мой драгоценный и единственный подевался. Может, хоть зайдёт за мной посреди своей прогулки, если уж с утра не усидел.

Однако стоит мне выйти на лестничную площадку, как тут же становится стыдно: никуда Азамат без меня не ушел, он просто завтрак готовит. И очень кстати. Я скатываюсь по ступенькам, существенно приободренная.

В кухне довольно дымно, но дело вовсе не в том, что Азамат что-то упустил, просто муданжская еда в принципе довольно часто так готовится, всё в дыму и чаду.

-- Привет, -- жизнерадостно кричит он мне от плиты, где что-то ужасно шкворчит. -- Ты как раз вовремя, сейчас уже всё будет!

-- Давно ты встал? -- подхожу ближе.

-- Часа два назад, -- он прерывается на утренний поцелуй. -- Ты меня и правда вчера укатала, как и грозилась. Не замёрзла?

-- Ничуть. Я бы даже сказала, что пара этих перин, которые не перины, была лишней. Ты меня греешь лучше любой печки, -- я падаю за стол в мягкое кресло, всё равно Азамат мне не доверит сервировку.

-- А, так это я уже когда встал, тебя укрыл. Утром как раз холоднее всего, потому что печка остывает.

Он раскладывает в две пиалы что-то кашеобразное, пахнущее мясом и молоком.

-- Погода сегодня отличная, -- говорит. -- Мокро, конечно, но солнечно. Я выходил до калитки, когда молочник проезжал, вот, молока купил... Там просто всё сияет! Так что прогулка должна быть приятной.

-- У меня прогулка будет приятной уже потому, что ты сияешь, -- говорю, пробуя загадочное варево. Оно практически гомогенное и похоже скорее на подливку, чем на самостоятельное блюдо, но довольно вкусное, о чём я не забываю сообщить.

-- Куда ты хочешь сходить первым делом? -- спрашивает Азамат, молниеносно расправившись со своей порцией.

-- Можно подумать, я знаю, куда тут можно сходить. Я думала, мы просто погуляем, разведаем местность.

-- Хорошо, -- широко улыбается он. -- Тогда, наверное, начнём с высокой стороны.

-- С какой?

-- Ну, та половина Ахмадхота, в которой мой дом, находится на возвышении. А по другую сторону от дома Старейшин -- низкая сторона. Вот, Щедрый хозяин там стоит.

-- Хм. А есть какая-то разница, где жить?

-- Небольшая, -- пожимает плечами Азамат. -- На низкой стороне больше трактиров, шумнее, и за ней космопорт, так что в любое время суток ездит кто-нибудь. Здесь потише.

-- А чего их тогда различать, если почти никакой разницы?

-- Ну как, между ними ведь река...

-- Погоди, ты же говоришь, граница по дому Старейшин проходит.

-- Нет, граница проходит по Ахмадмирну, а дом Старейшин стоит на мосту, ты разве не заметила?

Изо всех сил напрягаю память, пытаясь воссоздать окрестности этого самого дома. Помню плитку под ногами. Но вот реку...

-- Мост очень широкий, -- усмехается Азамат, -- а по краям много кустов, так что ты могла перил и не заметить. Думаю, оттуда и стоит начать осмотр.


На улице и правда очень солнечно, и черёмухой пахнет ещё сильнее, чем вчера. Сад вокруг дома представляет собой смешанный лес, в котором половину деревьев я никогда в глаза не видела, несмотря на все матушкины старания натащить на дачу экзотики со всех концов вселенной. Я опознаю дуб, сосну и пихту, а в среднем ярусе агаву и какой-то боярышник. Под ногами блестит круглыми листочками что-то ползучее с маленькими белыми цветочками вроде вьюнка.

Дом у нас жизнерадостного рыжего цвета и покрыт такой же блестящей черепицей, как дом Старейшин.

-- Это чешуя морского дракона, -- гордо сообщает мне Азамат. -- Ловить их -- дело опасное, зато уж если поймаешь, два дома можно покрыть. Кстати, я ведь не продал излишки... можно будет использовать.

Мы выходим на расквашенную залитую солнцем радиальную дорогу, на которую из-за заборов свешиваются ветви диковинных деревьев, частично увешанные сморщенными прошлогодними фруктами. Азамат срывает несколько больших бордовых ягод с ближайшей грозди, что-то вроде фиников, протягивает мне. Они оказываются ужасно сладкими, как это бывает с перезревшими фруктами, но Азамат ест их с таким блаженством на лице, что мне сразу становится ясно: вкус детства. Будем считать, я тоже в восторге. Мне вообще Азамат особенно сильно нравится, когда довольно улыбается, он от этого сразу делается ужасно родным.

Лавируя между лужами в колеях и валами жидковатой глины по обочинам, мы движемся вдоль очаровательных пряничных домиков, припрятанных за деревьями с разноцветной листвой. Запах черёмухи смешивается с запахами других рано цветущих деревьев и кустов, кофе и острого жареного мяса. Пару раз Азамата окликают знакомые, он отвечает на приветствие, но разговоров не начинает, да и окликнувший, разглядев его поближе, пятится прочь.

Радиальные улицы пересечены кольцевыми, и вместе они образуют кварталы со стороной в три-четыре дома. Через три таких квартала от нас обнаруживается открытый рыночек на лужайке под сенью пеканов.

-- Замечательно, очень хорошо, -- бормочет Азамат, проходясь вдоль рядов. -- На обратном пути обязательно сюда зайдём.

Впрочем, он тут же подходит к ближайшему лотку и покупает у лучезарного бурого и кряжистого лотошника корзинку фруктов. У кого-то витаминный голод, похоже.

Мы доходим до площади с домом Старейшин, и теперь, при свете, я вижу, что он и правда стоит на очень большом мосту. Ахмадмирн в этом месте шириной метров сто, а мост почти квадратный, так что получается практически туннель. Парапеты невысокие, мне до пояса, и по обеим сторонам все заросли кустами и лианами. Мы перегибаемся через бортик, чтобы посмотреть на чёрную воду со слепящими белыми солнечными бликами, над которой колышутся бороды пунцовых листьев какого-то ползучего растения. Чуть слева от меня на бортике сидит гигантский лазурный зимородок и даже не думает меня бояться.

-- Здесь под мостом, где темно, водится одна потрясающе вкусная рыба, через пару недель можно будет ловить, когда отнерестится, -- с энтузиазмом рассказывает Азамат.

-- А вы все сами себе еду добываете или всё-таки можно где-то купить? -- озадачиваюсь я.

-- Можно, конечно, -- пожимает плечами Азамат. -- Но это значит признаться, что ты плохой охотник. Да и потом, если своими руками добыть, то как-то вкуснее...

Мы спускаемся с моста на пологий низкий берег и ещё с полчаса гуляем вдоль воды на приятном ветерке. Я всё в том же полумеховом пальто, но под него надела штаны, и теперь очень рада: скакать по кочкам в юбке мне совершенно не улыбается. Азамат с таким смаком уписывает фрукты, что я тоже соблазняюсь и присоединяюсь. Бледно-жёлтые сморщенные груши оказываются похожими на очень сладкую тыкву, а серые персики -- скорее на хурму. Азамат рассказывает, что разновидностей этой хурмы на Муданге очень много, практически в каждом саду она какая-нибудь другая, такой большой разброс. На дне обнаруживаются и вовсе безумные плоды: длинные скрученные спиралью стручки цикламенового цвета. Азамат называет их обезьяньими серьгами. Внутри у них большие сладкие горошины. Азамат легко ломает пальцами твёрдые стручки, а мне это не под силу.

Выбравшись из речной долины, мы зигзагами ходим по низкой стороне города. Здесь и правда много едален, и все они в форме каких-нибудь тварей: свернувшейся змеи, сидящего волка, быка, барана, даже сурка. На самой окраине обнаруживается один трактир -- Азамат говорит, что новый, он его не помнит -- так тот вообще в форме какой-то мифической твари вроде барса с крыльями. Проходя мимо него, Азамат вдруг притормаживает и показывает мне на что-то на дорожке к двери.

-- Видишь тень?

На дорожке и правда есть тень, как будто от человека. Она лежит неподвижно, потом как будто поворачивается и движется мимо нас через дорогу и в глубь города. Я принимаюсь вертеть головой, пытаясь понять, что же её отбрасывает.

-- Не ищи, -- усмехается Азамат. -- Это была тень бога. Он тут прошёл пару часов назад, судя по следам, а тень, как всегда, забыл. Хотя бывает и наоборот, тень вперёд забегает.

Я открываю было рот что-то сказать (убей не знаю, что), но тут из дверей трактира выходит Старейшина Унгуц, тот самый, которому мы обязаны состоявшимся браком.

-- А, Азамат-сынок, -- радостно говорит он. -- Жену свою погреть зайди. Со старым Унгуцем вместе чайничек чаю выпить...

Азамат кидает на меня вопросительный взгляд, и я ожесточённо киваю. Этого деда я из своей чашки поить готова. Как скажет, так и будет.


Интерьер заведения, носящего гордое название Лесной демон, мало отличается от Щедрого хозяина, только заправляет там могучий молодец, раскрасневшийся от жара плиты. У него недлинные вытравленные до мутно-жёлтого волосы, убранные со лба повязкой, и жиденькая бородёнка, как будто нарисованная.

Старейшина Унгуц располагается полулёжа за одним из столиков -- судя по промятым подушкам, он только что отсюда встал. Хозяин, оказавшийся вблизи ещё больше, чем я думала, чуть ли не выше Азамата и намного шире, приносит огромный чайник из местной зелёной глины, расписанный ковылём. Азамат снова вынужден заказать ещё один для меня, потому что в этом оказывается гармарра, а мне ещё рано баиньки. Наш сморщенный дедок что-то говорит, и Азамат усмехается, но переводить отказывается, дескать, мужская шутка. Я сильно сомневаюсь, что в природе существуют мужские шутки, которые наш зав. отделением не успел мне рассказать за обедом, ну да тем более нет смысла вытягивать из Азамата, что там про меня Старейшина сказал.

Наш пожилой сотрапезник возлежит, пожёвывая полоску сушёного мяса, разглядывает меня.

-- Алтонгирел не сам догадался, -- наконец изрекает он. -- Земляне по чужой указке не женятся.

Я улыбаюсь, довольная, что хоть кто-то понимающий тут есть. Унгуц качает головой, бормочет:

-- Ишь ты, какие нынче богам бормол угодны. То всё смирение да покорность, а тут нате вам, зверюшку дикую впустили. Перемены грядут, да-а...

Азамат неуверенно поглядывает на меня и пытается что-то возразить, но Старейшина отмахивается.

-- Знаю всё, знаю, чужие люди, чужие мысли... Но нам за себя думать надо...

Он ещё что-то бухтит под нос, я ничего не разбираю, потом запускает руку в длинный карман штанов и достаёт резную фигурку -- нераскрывшийся бутон какого-то диковинного цветка.

-- На вот, -- говорит, протягивая мне, -- ты ведь это вчера не нашедши искала.

Я принимаю бутон двумя руками -- этому жесту вежливости нас преподаватель в колледже обучил. Старейшина усмехается, а Азамат смотрит на меня растроганно, как будто понял обо мне что-то великое и прекрасное.

-- Будет твоей бормол коллекции началом, -- говорит Унгуц, поднимаясь в сидячее положение, скрещивает ноги и наклоняется над столом ко мне. Он довольно щупленький дедок, сидя даже не намного меня выше. Его сморщенное лицо обрамлено сахарно-белыми волосами и бородой, в которые кое-где вплетены серебристые шнурочки. -- Бормол, -- говорит он наставительно, -- каждый у себя держит, в руки другому не даёт. Случись пожар в доме, бормол вынесешь, -- он задумывается ненадолго, потом добавляет, -- ну, можно муж вынесет. Другим не даришь, незнакомым не рассказываешь. Дома поставишь в только-ты-бываешь комнате. Вернёшь дарителю, -- он наставительно поднимает палец, -- страшнейшее оскорбление. Особенно от тебя: равно как боги отвернулись.

На этом он решает, что его миссия как наставника выполнена, и заваливается обратно на подушки, кивнув Азамату, чтобы налил ещё гармарры. Я рассматриваю бутон: он сделан невероятно изящно. Узкие лепестки скручены в спираль, листочки завёрнуты кудряшками. Прожилки на дереве проходят как раз так, что получаются прожилки на лепестках.

-- Очень красиво, -- говорю осторожно. -- Спасибо вам большое.

Старейшина смеётся, а Азамат, улыбаясь, протягивает мне свеженаполненную пиалу.

-- Чужаки по-муданжски говорят второй раз слышу, -- говорит Старейшина Азамату, -- но всё смешно.

-- А вы ещё кого-то знаете, кто муданжский выучил? -- спрашивает Азамат.

-- Молодой был, на Гарнете работал, -- пожимает плечами Унгуц, -- там один восемь-языков-знал парень был. Наш язык от меня учил. Как-то имя-то его... Вайен-чин.

-- Валентин? -- ошеломлённо переспрашиваю я.

-- Да-а, да-а, так, -- кивает Старейшина.

-- Это мой учитель, -- говорю. Ибо вряд ли в мире есть два Валентина, знающих муданжский язык. Правда, насчёт восьми языков я про нашего препода не знаю, ну так я про него вообще почти ничего не знаю, если вдуматься.

-- О! -- хохочет Старейшина. -- Боги мне задолжали!

И снова покатывается, чуть не давясь, выставляя напоказ полный рот крепких, здоровых, рыжеватых от курева зубов.

Мы с Азаматом весело переглядываемся: кажется, на сей раз он точно так же, как я, ничего не понимает.

-- Почему Старейшины так странно говорят? -- задаю давно мучащий меня вопрос. -- Я легко понимаю, когда ты или Алтонгирел говорите по-муданжски, а эти совсем по-другому слова ставят...

-- Это потому что всеобщий очень сильно на мозги садится, -- говорит Азамат. -- Считается, что у тех, кто его выучивает, личность меняется. На муданжском ведь всё главное в конце, и можно очень долго говорить, и в это время решать: сказать правду или нет, о будущем или о прошлом, согласиться или возразить... а во всеобщем с главного начинаешь, вот и получается, что думать надо очень быстро. Старейшинам же ничего быстро делать не пристало, поэтому у них речь очень правильная. А мы, наёмники, косноязычные.

-- А разве ты не можешь говорить, как Старейшины? -- спрашиваю. Как-то обидно думать, что Азамат по местным меркам косноязычен.

-- Могу, конечно, -- улыбается он. -- Не зря же я книжник. Так и Старейшина Унгуц всеобщий знает, а говорит правильно.

Я чувствую, что краснею. Что-то я не сообразила, что раз он на Гарнете работал, то и на всеобщем понимать должен. Могла и подождать с идиотскими вопросами.

Унгуц, впрочем, смотрит на меня благодушно, потягивая свою гармарру.

-- Азамат ведь у меня учился книжному делу, -- спокойно говорит он на всеобщем, почти без акцента. -- Я же его первым начал и всеобщему учить. Я бы предложил тебя поучить муданжскому, но думаю, Азамат и сам справится.

Азамат слегка кланяется, и я тоже. Старейшина снова долго смотрит на меня изучающим взглядом, потом вдруг говорит Азамату:

-- Ты бы с ней на игры сходил, похвастался.

-- А что, игры ещё идут? -- оживляется Азамат.

-- А как же! Конные уже прошли, а сейчас бои. После обеденного отдыха четверть будет. А завтра уже лучники... Сходил бы, о себе напомнил. Ты как Непобедимый в любое время в игру вступить можешь.

Азамат поворачивается ко мне, и я сразу понимаю, что он готов хоть сию секунду туда помчаться. Ещё бы, так страдал, что нет достойного противника...

-- Ты не против, если мы после обеда... -- начинает он, и мне даже смешно делается.

-- Конечно сходим, можешь и не спрашивать, я знаю, что ты хотел на игры попасть.

Азамат целует меня в висок, а Старейшина только посмеивается, глядя на нас.


До начала четвертьфинала ещё три часа, так что мы отправляемся домой, чтобы пообедать и переодеться. Мне полагается нацепить что-нибудь подороже и покрасивее, а Азамату -- спортивное. Унгуц проходится с нами до дома Старейшин, и я обнаруживаю очевидную практическую пользу от высокой стороны города: сзади в дом можно войти без лестницы, там порог вровень с землёй. Мы же идём дальше и по дороге заходим на тот рыночек, который обнаружили утром, закупаемся там ещё горой фруктов, чомой, сыром и тушкой ягнёнка, на которую я предпочитаю не смотреть, чтобы не портить себе аппетит. Я понимаю, конечно, что молодое мясо вкуснее, но...

Азамат весело насвистывает, подготавливая ножи для ошкуривания, и я решаю, что на кухне мне сейчас делать нечего, так что пока отправляюсь фотографировать сад для маменьки.

Сад у нас, по моим меркам, просто прекрасный: много тенистых деревьев, из них довольно большой процент со съедобными плодами, а под ногами плотная низкая травка, на которой можно посидеть и полежать. А главное -- ничего не надо полоть! Хотя некоторые кустики я бы подстригла, да, особенно колючие.

В саду довольно зелено, потому что многие деревья тут явно не сбрасывают листву на зиму. Листья сплошь крупные, тёмные и блестящие, а под ними висят сморщенные прошлогодние плоды, которые никто не убрал. Многие деревья увиты какими-то дикими родственниками тыквы, ипомеей и ещё всякими лианами. У белых цветочков в траве длиннющие малиновые тычинки, как выставленный язык. В одном углу сада обнаруживаю сгущение белых цветочков, которые опознаю как дикий лук. Надо сказать Азамату, а то он его купил, а ведь есть свой...

Когда возвращаюсь в дом, ягнёнок утрамбован в булькающий котёл, и я вздыхаю с облегчением. Поскольку Азамат всё ещё чем-то занят на кухне, я приношу туда же бук и сажусь перекидывать маме фотки.

-- У нас там лука целая делянка, -- говорю. -- Можно не покупать.

-- Да? Это прекрасно. Надо только проверить, не выродился ли... за столько лет.

От мамы пришло письмо, что она довязала свитер (вот это я понимаю, скорость! Видимо, азарт разобрал).

-- А где, -- спрашиваю, -- у вас тут почта?

-- А как раз рядом с игровым полем. Слушай, точно, надо ведь твоей матушке куклу отправить.

-- Ага. Да и от неё тут посылочка ожидается. Номер туннеля скажи?..


После еды мы быстренько собираемся. Азамат вспоминает, что не сунул вчера стирать свою рубашку моего изготовления и очень сокрушается по этому поводу -- на игры положено являться в самом нарядном и только на месте переодеваться в спортивную форму. Утешаю его, как могу, а сама тихонько строчу маме сообщение на телефон, чтобы поскорее отправляла, потому что уже нужно.

Меня полагается одеть во всё самое яркое, чтобы издалека заметно было. Я чувствую себя немного выставочным экспонатом в музее игрушек, но уклад есть уклад, а я действительно хочу, чтобы Азамату все позавидовали. Так что послушно наряжаюсь в оранжевую водолазку с синей юбкой и белый полушубок, в котором, конечно, слишком жарко, но там ведь придётся долго сидеть под открытым небом, лишним не будет.


К месту игр мы едем на машине на север. От города это недалеко, минут пять всего, но Ахмадмирн там уже намного шире, наконец-то видно, что это великая река. Наша цель -- огромное поле в локальной впадине, на естественных склонах которой установлены плетёные сиденья, как у Азамата в прихожей. Мы проезжаем вдоль края впадины до подножия восточных гор, где и выходит почтовый туннель. Вбравшись из машины, подходим к неприметной пещерке. Оттуда вдруг раздаётся поток страшных проклятий.

-- Не помню, говорил я или нет, -- произносит Азамат, -- но туннель довольно ненадёжный, очень ценных вещей лучше не посылать. Впрочем, если там сейчас у кого-то что-то съелось, то в ближайшие дней десять это вряд ли повторится. Там есть некоторая периодичность.

Пещера довольно большая, и я с облегчением понимаю, что она оборудована, как любая нормальная туннельная почта на Земле или на Гарнете, а именно -- автоматическая. Это значит, что посылать и получать можно в любое время, а не только когда служитель на месте. От выхода туннеля, который припрятан где-то в глубине, по движущейся ленте посылки выезжают в зал, сканеры считывают с них имя получателя и отправляют в соответствующий ящик. Собственно, в зале только ящики и видны, на много метров в обе стороны.

Мы идём минуты две, пока находим Азаматов ящик.

-- Вот ещё одно преимущество гласного имени, -- говорит он. -- Тирбиш полчаса к своему ящику ходит.

Он открывает дверцу -- а там битком набито.

-- Ого, ну тут и барахла... Видно, скопилось за то время, что меня не было. Ладно, давай это пока всё в машину свалим, сейчас нет времени разбираться.

Он кидает монетку в стоящий рядом автомат, получает оттуда большую сумку и сгребает в неё содержимое ящика. Только я открываю рот на тему того, что мамина посылка должна быть где-то тут, как она падает в расчищенный ящик. Узнать её легко -- красный свитер в прозрачном пакете.

-- Во, -- говорю. -- А это тебе от матушки. Примерь-ка.

У Азамата аж глаза на лоб лезут.

-- Ты серьёзно? Боги, да когда ж она успела?..

-- Да она это быстро умеет, если хочет, -- ухмыляюсь я. -- Давай, надень, посмотрим, впору ли.

Свитерок приходится как раз. Матушка всё-таки не удержалась от выпендрёжа с фасоном: широкие рукава длиной в три четверти, а дальше из них торчат более узкие из тонкой пряжи, и то же самое с горловиной, встроенной в как бы открытый ворот. Азамат вертится передо мной ощупывает себя со всех сторон, благодарит матушку бесконечно.

-- Ну вот, -- говорю, -- теперь и одет нарядно, можно идти хвастаться.

Азамат аккуратно складывает упаковку от посылки и вдруг извлекает оттуда открытку:

Дорогому зятю на свадьбу.

Плодитесь и размножайтесь.

Ирма Гринберг.

Азамат закрывает куклу в ящике и поворачивает рычажок на дверце с "приёма" на "отправку". Текст открытки в моём переводе производит на супруга такое сильное впечатление, что он молчит до самой машины, куда мы скидываем содержимое ящика и Азаматову куртку, за ненадобностью. Свитер на солнышке просто огнём горит, матушка моя человек прямолинейный: сказали красный, значит будет такой красный, чтоб светился.

У машины на нас нападает Арон с улыбкой шире бороды.

-- Ты просто посмотреть или участвуешь? -- спрашивает он, пропустив приветствие.

-- Надеюсь, что поучаствую, -- улыбается Азамат, закрывая багажник, в который упихивал посылки. Арон оглядывает его от пояса и выше округлившимися глазами.

-- Какой у тебя... это жена сделала?

-- Мать жены, -- улыбается Азамат.

Арон обходит его кругом пару раз, рассматривая мамино изделие, при этом страшно напоминает павлина в зоопарке, гуляющего вокруг кормушки с новым кормом. Вышагивает так странно, глазом косит, на лице изумление.

-- Невероятно... и пряжа такая дорогая... о прошлом годе мой сосед такую привозил, он на Брогу летает торговать -- так никто не купил, слишком дорого!

Азамат бросает на меня обеспокоенный взгляд.

-- Не волнуйся, -- говорю, -- моя мать состоятельная женщина и очень себя любит. Раз сделала, значит, могла себе позволить.

На самом деле у нас такая пряжа стоит гораздо дешевле чистой шерсти, хотя я их плохо различаю на ощупь, но пусть Арон думает, что вещь и правда дорогая.

Мы наконец-то двигаем на стадион, где уже довольно много народу. Арон откланивается, потому что сидит где-то в гуще людей с семьёй, а мы идём искать места поближе к полю, чтобы Азамату было недалеко идти.

-- А ты правда непобедимый? -- спрашиваю я, провоцируя его на хвастовство.

-- Это просто звание, -- скучно отвечает он. -- Если четыре года подряд выиграть, то на всю жизнь получаешь звание Непобедимого Исполина, даже если больше не участвовать.

У края поля мы натыкаемся на одного Старейшину-духовника в золотом халате и с карманным буком в руках. Азамат подходит к нему записаться на участие. Старейшина окидывает его странным взглядом, но записывает. Тут я замечаю, что нам кто-то машет из второго ряда, -- это Старейшина Унгуц. Эге, и он сюда доехал. Однако важное мероприятие, похоже.

Мы садимся рядом с Унгуцем.

-- Всё-таки выбрались, -- одобрительно улыбается он. -- Молодцы. И хорошо, подобающе одеты. Лизонька, хом наружу вынь, чтобы поверх шубы был... ага, вот так. Мужнин будешь в руках держать и тереть, это на удачу.

Похоже, у меня появился путеводитель в этом диком мире.

Наш разговор заглушает внезапная музыка, а потом на поле выплывают несколько десятков девиц в ярких платьях и забавных шапочках, их ручеёк рисует по полю петли и круги, при этом они всё время делают какие-то выкрутасы руками, так что действительно очень похоже на рябь на воде.

Потом музыка стихает, а вместо неё раздаётся оглушительный вой какого-то духового инструмента, такой, что, по-моему, горы затряслись. Я с перепугу зажимаю уши и вжимаюсь в Азамата.

-- Это просто рог трубит к началу боёв, -- объясняет он, посмеиваясь. Старейшина тоже хихикает.

-- А что ж он такой безумно громкий-то?! -- жалобно блею я.

-- Чтобы в городе все слышали, а лучше и за горами.

-- В этот раз, -- поддакивает Старейшина, -- хорошо дунули. За горами слышно было, я думаю. Хороший знак.

Златооблачённый Старейшина-духовник поднимается на нечто вроде трибуны и зычно оглашает:

-- Великие мужи Муданга, слушай!

Народ вокруг гаркает в одну глотку:

-- Есть слушать!

-- Величайший, сильнейший из сильных, выдвинувшийся из тысячи борцов, преисполненный неубывающей мужественности, вступивший в семью могучих, Тигр Гирелбойгол вызывает борца Шриновча, прославленного народом Исполина, наимогущественнейшего, выдвинувшегося из трёх по три сотен борцов, достигшего расцвета сил и мощи!

Упомянутые граждане появляются из двух шатров по краям поля и орут:

-- Благодарим за честь!

Они сходятся и начинается бой. Вокруг них, почти вплотную, вьются двое в ярких халатах, из-за которых иногда ничего не видно.

-- А что эти двое там делают? -- спрашиваю я нетерпеливо.

-- Они... -- Азамат задумывается, подыскивая слово, -- секунданты. Следят за правилами и наставляют.

-- Это называется "тренеры", -- поправляет Старейшина на всеобщем. -- Хорошо, конечно, что ты много слов знаешь, но иногда надо быть проще, сынок.

Азамат смущённо улыбается, но мне кажется, ему нравится тон Унгуца. Впрочем, неудивительно, если родной отец такой моральный урод, то умный и добрый учитель его легко замещает.

Бой кончается неожиданно быстро: юноша в звании Тигра до Исполина ещё не дорос и проиграл. К нам подходит очередной человек-в-халате и намекает Азамату, что пора идти в шатёр разминаться.

-- А вы не его тренер? -- спрашивает он у Старейшины.

-- Куда мне, -- хохочет Унгуц. -- Я-то уж плесень старая!

-- Так что же, вы без тренера? -- обращается озабоченный халатоносец к Азамату. Тот смущённо пожимает плечами.

-- Нет, сам разберусь...

-- Да ладно! -- перебивает Старейшина. -- А Алтонгирел на что?

-- А я ему не говорил, что буду на играх.

-- А то он сам не догадался! Уже полчаса как в шатёр вошёл, иди давай.

И Азамат так и двигает прочь, небрежным жестом бросив мне хом. Приходится поймать мужа за карман штанов, вернуть и нагнуть -- как же не поцеловать на удачу?! А то, что потом все вокруг на меня квадратными глазами смотрят, так это бесплатное приложение.

Но вот он ушёл, а я сижу со Старейшиной, смотрю бои. Честно говоря, не то чтобы мне было сильно интересно, я только радуюсь, что они обходятся практически без травм. А ещё я понимаю, что до Азамата этим всем далеко, потому что я прекрасно вижу их движения, а когда Азамат с Алтошей махались, ничего я не видела. Сижу позёвываю, в общем, развлекаюсь только титулами борцов. С первого ряда на меня то и дело оборачивается какой-то дед. После третьего невероятно долгого и нудного боя дед не выдерживает и спрашивает:

-- Чего ты, женщина, сидишь тут вообще, если так скучно?!

Я слегка обалдеваю от такой постановки вопроса, но решаю не откусывать голову сразу же.

-- Муж участвует, -- выговариваю мучительно. -- Пришла посмотреть.

Всё-таки мне очень тяжело пока говорить на муданжском. Понимать-то понимаю, но как только нужно заговорить, мигом забываю всю грамматику и половину слов.

Дед разворачивается на сиденье так, чтобы получше меня видеть.

-- Это ты Азамата жена? -- спрашивает. Я киваю. -- И как он?

-- Как он -- что?.. -- моргаю.

-- Он спрашивает про здоровье, -- поясняет Унгуц. -- Это целитель.

-- Тот целитель, что его лечил? -- уточняю. Старейшина кивает. Так, главное, не взорваться.

-- Хорошо он, -- цежу сквозь зубы. -- Очень хорошо. Хотя не вам за это спасибо.

-- А я что? -- удивляется он. -- Я его спас! А что шрамы -- так с этим я ничего поделать не могу.

-- Конечно, -- шиплю я, -- Расправить кожу, чтобы не загибалась, было совершенно невозможно! Зашить -- в голову не пришло!

Не знаю уж, насколько я действительно сказала то, что хотела, но горе-целитель от меня отшатывается.

-- А чего ты за него вышла, если так не нравится моя работа? Исправить решила, что ли? -- он имеет наглость рассмеяться. Ну погоди же...

-- Да, -- киваю, -- решила. Это долго, конечно, зато потом все ко мне лечиться пойдут. И все деньги мои будут.

Теперь уже и целитель, и Старейшина на меня как-то странно смотрят.

-- Так про Эцагана -- это не байки? -- спрашивает Унгуц, кивая куда-то назад. Присмотревшись, замечаю в той стороне одиноко сидящего Эцагана, который со скучающим видом наблюдает за боем. -- Ты и правда целительница?

-- Правда, правда, -- киваю. -- И лучше многих.

У местного лекаря вдруг загораются глаза:

-- Целительница?! С самой Земли?! -- он встаёт коленями на лавку, поворачиваясь спиной к полю. Вокруг начинают шипеть, что мы мешаем. -- Научите меня, как вы лечите!

-- Я этому десять лет училась, -- выдавливаю, проморгавшись.

-- Ничего! -- заверяет он, -- Я ещё десять лет проживу, мне Старейшины обещали, правда же? -- он поворачивается за поддержкой к Унгуцу. Тот кивает, усмехаясь. Я ещё ничего не успеваю сообразить, когда Старейшина кладёт мне руку на плечо и говорит по-отечески:

-- Не ссорься с ним, Лиза. Учить его, я думаю, бессмысленно, старый слишком, зато вы можете вместе книги про целительство писать, чтобы другие могли пользоваться. Я думаю, боги предвидели, что от тебя тут будет польза.

-- Я вообще-то собиралась практику открыть, -- говорю.

-- Откроешь, -- заверяет меня Старейшина. -- И целитель Ндис тебе поможет. Без его, э-э... рекомендации всё равно к тебе никто не пойдёт. Я вот всякое повидал в жизни, но женщина-целитель -- это даже для меня слишком. Так что ты не спеши, освойся сначала, язык подучи... Опять же, Ндис тебе расскажет названия болезней. Ты, главное, не кипятись. Раз уж Азамата принимаешь с его уродством, то и нас прими.

Ндис всё это время смотрит на меня пожирающим взглядом, и я понимаю, что есть один только способ от него отделаться.

-- Ладно, -- говорю. -- Старейшина меня убедил. Я с вами поработаю.

Ндис осыпает меня благодарностями и возвращается на место, лицом к полю. Там как раз объявляют новую пару борцов, и титулы у них такие длинные, что я вся извожусь, пока доходит до имени -- но нет, ни один из них не Азамат. Господи, какой же длины у него титул, если они по нарастающей?..

-- А-а, -- внезапно говорит Старейшина, -- это навсегда. Эти двое равны, пока один не споткнётся, так и будут кружить. Скучища.

Я несколько падаю духом.

-- Ну расскажите мне пока, кто тут ещё есть примечательный, -- прошу его. А то, наверное, спать неприлично, вон как народ скандирует вокруг.

Старейшине моя идея нравится, он садится повыше на сиденье и оглядывается.

-- Ну кто... Вон, видишь, тётка сидит?

-- Та, что из Щедрого хозяина?

-- Она, она. С ней две девчонки-официантки, видишь?

-- Ага, одну из них вчера уже видела, ту, что потолще.

-- Тебе надо со второй познакомиться. Тоже очень самостоятельная девка. Приехала из такой глухомани, сказать страшно, а замуж нейдёт, хотя вьются вокруг неё изрядно. Я думаю, вы с ней сдружитесь, две белые вороны.

Указанная ворона, впрочем, вполне чёрная. Этакая чернобровая красавица с длиннющей косой, сидит, орехи какие-то щёлкает. Ну что ж, с виду на человека похожа, можно и пообщаться.

-- Она хотела в ученицы к повитухе пойти, -- продолжает Старейшина, -- а та говорит, слишком красивая ты для этого. Я, говорит, буду тут стараться, учить тебя, а ты выскочишь замуж -- и поминай как звали. Не взяла её, в общем. Смотри, может, она к тебе пойдёт?

Вот этот подход мне нравится гораздо больше. Я и сама уже думала, что я делать буду, если сама заболею. Пожалуй, идея взять ученицу мне нравится.

Старейшина меж тем продолжает сканировать окрестности на предмет интересных людей.

-- А вон, гляди-ка, кто приехал! -- удивлённо восклицает он вдруг. Потом как-то каверзно хихикает: -- Вот обалдеет-то, когда Азамата увидит!

-- Кто?

-- А вон, видишь, справа в первом ряду старик в зелёной шапке? Это отец Азамата.

Я аж через Старейшину перегибаюсь, чтобы посмотреть на это чудо природы. Он очень высокий -- даже отсюда видно, как он возвышается над сидящими рядом мужиками. Классические бело-седые волосы, борода с бусинами, орлиный профиль прямиком из вестерна. Одет ярко, глядит высокомерно. Мой сверлящий взгляд, видимо, приобретает материальные характеристики, потому что папаша вдруг оборачивается и смотрит на меня, приподняв бровь, дескать, вам чего?

А мне уже ничего, потому что я его узнала. Это он был на том корабле, это он меня заслонял от джингошей, это он подарил мне горстку игрушек, это на него так похож Азамат, когда улыбается и кажется родным...

Я откидываюсь на спинку сиденья, невидящим взглядом уставившись на поле.

-- Ты чего? -- вопрошает Старейшина. Я решаю развеять всё тут же.

-- А он... тоже в молодости на Гарнете работал?

-- Кто, Арават? Нет, он всегда был охотником... На Гарнете бывал пару раз, но даже не снизошёл до выучивания всеобщего, а уж после того, как джингоши на него напали, вообще не высовывался с Муданга.

-- О-о, -- говорю я как бы удивлённо, -- джингоши напали?

-- Ну да, было такое дело... Он сопровождал мальчишек, у которых отцы на Броге работают, а матери на Муданге живут. У нас ведь принято, как говорить научился, к отцу переселять. И корабль перехватили джингоши, отбуксировали почти до самого Гарнета, потом на какой-то другой корабль их перегнали, земной, что ли... Арават потом эту историю столько раз рассказывал, что у всех уже уши замылились. В общем, взяли их в заложники, а у джингошей представления никакого, сами-то плодятся, как крысы. Так они когда заложников берут, обычно, ребёнка какого-нибудь убивают и отправляют на родину, дескать, платите, а то всех так пришлём. Арават всё пытался их уговорить, чтобы детей не трогали, чтобы его убили, он ведь уважаемый человек, переполох будет не хуже. Ну а пока он там препирался, какая-то девчонка пролезла на мостик и увела корабль чуть не до самой Земли, а с оставшимися на борту джингошами Арават быстро разобрался, тоже ведь с двадцати лет Непобедимый Исполин. Потом, когда вернулся, всех детей с этой девчонкой сравнивал, смогли бы они так выкрутиться или нет. А потом Азамат... вот тоже, нашёл время выслуживаться... ну, ты знаешь, как его ранило-то?

-- Сказал, гранатой... -- выдавливаю я, изо всех сил стараясь слиться с местностью.

-- Да уж, гранатой... -- невесело хмыкает Старейшина. К счастью, на меня он вообще не смотрит, а продолжает рассказывать. -- Джингоши попытались захватить Сирий, это город у нас такой, на севере. Там месторождение платины большое. А Азамат как раз там был по какому-то делу, вечно у него на всякие катастрофы нюх. Там, в Сирии, большой такой дворец стоял, от старого императора остался, чудаковатый был мужик, в Ахмадхоте жить не хотел... Так, к чему я... Да, дворец этот. Когда Сирий обороняли, женщин и детей согнали внутрь, а сами стояли под стенами. И долго стояли ведь, уже и припасы кончились, и вода. А во дворце фонтан. Ну вот, Азамат, как самый молодой, кто там случился, таскал им воду от фонтана. И вот он был как раз внутри, а джингоши перешли в атаку, и один возьми да и кинь гранату. И ведь гранатка-то была такая, знаешь, для космических боёв, чтобы людей поубивало, а обшивку не попортило, а то если разгерметизация... в общем, понимаешь, слабенькая. Но попала ровно во дворик, где фонтан, а водой такие гранаты не тушатся. Дворик -- колодец по десять локтей стороной, и полным-полно тёток с младенцами. Они как начали вопить, что тут бомба, остальные, что за дверями были, двери быстренько и заперли, все ж о себе думают. Ну и что парню делать оставалось?.. -- Старейшина замолкает, накручивая кончик бороды на палец. Тяжело вздыхает, потом продолжает: -- В общем, привезли его в Ахмадхот, еле откачали, опять же, Ндис что мог, сделал. И тут является Арават, весь под впечатлением от земной девочки. Она-де всех спасла, а на самой ни царапинки. А тут ему собственного сына предъявляют... в таком виде...

Я всё-таки не могу удержаться и всхлипываю, так что Старейшина отвлекается от рассказа и переключается на меня. Зря он это, так себе зрелище, должно быть.

-- Э, Лиза, ты чего?

Я смотрю на него и молчу, иначе разревусь в голос. Выразительно смотрю. Он хмурится, а потом вдруг тихонько ахает:

-- Ты, что ли... это ты и была?

Я только киваю.

Не знаю, что он мне собирался сказать, но очередной бой на поле кончился и ведущий зарядил объявлять титулы следующих борцов, причём там уже пошли такие слова, что я и близко не понимаю, что они значат. Когда список растягивается на вторую минуту, Старейшина сообщает мне:

-- Вот, сейчас будет Азамат.

Я спешно вытираю лицо и стараюсь успокоиться. Призраки прошлого не должны омрачать настоящего и всё такое.

Из ближайшего шатра выходят Азамат с Алтонгирелом, напротив них останавливаются противники. Трибуны снова принимаются скандировать, но имени мужа я не слышу. Ладно же, сейчас исправим. Надо ведь мне куда-то эмоции стравить. Набираю побольше воздуху и принимаюсь орать, в одном ритме с остальными, но другое имя. Голос у меня громкий, зато противный, и на фоне общего басовито-мужского гула я выгодно выделяюсь. Азамат находит меня взглядом и кратко улыбается. В непосредственной близи от меня болельщики начинают обескураженно затыкаться -- спорить боятся, что ли? Целитель оборачивается ко мне, смотрит недоумённо, а потом присоединяется. Где-то за спиной я различаю голос Тирбиша. Что ж, неплохо для начала. Кошусь на папашу: он отчётливо побледнел и упорно смотрит на поле, сжав губы. Так-то тебе.

Бой начинается, и я, как и в тот раз, перестаю видеть Азамата, хотя противник у него не такой шустрый. Я тереблю в руках Азаматов хом под самым подбородком, чтобы видно было, а к моему голосу присоединяется всё больше народу. Не проходит и минуты, как противник оказывается навзничь в песке, и тренер помогает ему подняться. Я перехожу уже на чистый визг, хотя и понимаю, что это была лёгкая победа. Борцы расходятся до объявления следующего. Пока ведущий излагает бесконечные титулы (а он вынужден повторить Азаматовы с начала), я тихонько кропаю маме сообщение на телефон:

Мама, пришли мне срочно резные статуэтки из прозрачного шкафчика на кухне.

Азамат выходит второй раз и примерно так же легко укладывает прошлогоднего финалиста. Ко мне уже присоединилась добрая половина болельщиков -- поняли, кто в курятнике петух, я смотрю. Папаша делает вид, что его происходящее никак не касается. Ничего, погоди, скоро коснётся.

После третьего боя Азамат даже не уходит в шатёр. Стоит на поле, маску снял, медленно поворачивается, окидывая взглядом трибуны.

Ведущий откашливается, а Унгуц вдруг покатывается со смеху:

-- У него уже язык отсох твоего мужа объявлять!

-- Желает ли кто-нибудь, -- с расстановкой начинает ведущий, -- вызвать на бой...

И дальше следуют все титулы с самого начала плюс упоминание о трёх свежих победах. Самое ужасное -- это что по окончании тирады никто не вызывается, и Унгуц совсем заходится от смеха, потому что ведущий вынужден повторить вопрос три раза, если никто не вызовется.

После второго на поле всё-таки выходит какой-то дядя, вот этот точно крупнее Азамата, самый настоящий Исполин.

-- Ишь ты, -- комментирует Унгуц, -- кто пожаловал. Он ещё до Азамата Непобедимым был, только улетел наёмничать надолго. Интересно, интересно...

Целитель снова поворачивается к нам:

-- Они ведь никогда не бились, правда же?

-- Не-ет, -- отвечает Унгуц, -- Они на год разминулись.

Несчастный ведущий наконец прорубается сквозь бесконечные титулы обоих борцов и объявляет начало боя. Сперва оба стоят неподвижно, осматривают друг друга то так, то этак. Потом внезапно в центре поля возникает смерч, Алтонгирел от греха в сторонку отходит. Старейшина Унгуц следи жадными глазами, он-то, наверное, различает, что там происходит. Трибуны притихли, какое уж тут болеть.

Мутное пятно внезапно разделяется, Азамат отъезжает назад, поднимая из-под ног тучи пыли. Однако быстро тут земля просохла на солнышке. Могучий противник расставляет ноги пошире, и через секунду я уже опять ничего не различаю, а тут ещё от мамы приходит ответ, что она всё отправила, но жаждет объяснений. Подождёт.

Второй раз клубок расцепляется, когда старший Исполин слегка запутывается в ногах, но удерживается и не падает. Азамат, мне кажется, запыхался, но я прямо отсюда чувствую, как ему нравится сам процесс. Старейшина закусил кончик бороды и машинально пожёвывает.

Что происходит дальше, я не совсем понимаю, то ли на Старейшину отвлеклась, то ли ещё что, но Азамат, видимо, напал неожиданно не только для меня -- и великан-противник загремел на обе лопатки в пыль.

Боже, что тут началось. Народ ринулся с трибун на поле с дикими воплями, Азамат затерялся где-то в толпе. Смотрю на Старейшину в ужасе, он только похохатывает:

-- Не бойся, не разорвут. Это, деточка, признание. Ты сиди, они ещё четверть часа его поздравлять будут, а потом ещё благословение, призы, всякое прочее... можешь сходить поесть, в общем. К мужу тебе всё равно не пробиться, а в шатёр и нельзя женщинам.

Мне несколько обидно, что не могу сразу пойти Азамата поздравить, но с другой стороны... а куда это папаша линяет? Нет уж, погодите-ка.

-- Я сейчас, -- бросаю Старейшине и мчусь наверх, а потом на почту. Ключ от ящика Азамат мне отдал вместе со всеми личными вещами, теперь только имя отыскать... ага, вот он, А-за-ма-т, четыре буковки. В ящике меня дожидается фирменная упаковочная коробочка с почты, что около маминого дома, вся такая в ирисах. Бормол все в ней. Перебираю их ещё раз напоследок. Рыба с драконьей мордой, женщина за пяльцами, воин с мечом, кошка, ветка туберозы, мешочек, распираемый изнутри монетами. Как я любила играть с этими фигурками. Думала, что получила их от хорошего человека. Кирилл как-то раз в приступе демагогии стал меня убеждать, что невозможно совершить такое доброе дело, чтобы никому от него не стало хуже. А я ещё приводила в пример, вот, я же совершила...

Всё это проносится у меня в голове мимолётом, когда я уже бегу наружу. К счастью, дорогой свёкор ходит медленно, я перехватываю его в самой толпе на краю трибуны -- и становлюсь на дороге.

-- Здравствуй, -- говорю, когда он поднимает голову посмотреть, кто это ему пройти мешает. Он хмурится, оглядывает меня.

-- Ты ещё кто?

Я молча протягиваю ему горсть бормол, а когда он не берёт их, просто хватаю его руку и вываливаю фигурки ему на ладонь. Он смотрит на них озадаченно, перекатывает между пальцами. Вокруг нас образуется небольшая толпа зевак: как же, грозная землянка встретила отрёкшегося отца свежего Исполина!

На лице Аравата отражается узнавание и он поднимает взгляд и тут же весь озаряется той самой родной улыбкой, которую в такой точности унаследовал от него Азамат, мне даже больно становится где-то внутри.

-- Это ты та девочка! -- восклицает он совершенно Азаматовым голосом, и я не знаю, чего мне стоит не заплакать. Он протягивает мне обратно свои бормол, они соблазнительно светятся на солнце рыжеватым деревом.

-- Я жена Азамата, -- говорю я медленно и чётко, и каждое слово падает, как камень мне же на ногу. -- Мне не нужны твои подарки. Ты недостоин своего сына.

Вона какое слово вспомнила, когда припекло. Ну всё, не стоит дожидаться, пока он сообразит, что мне ответить. Разворачиваюсь и ухожу сквозь расступившуюся толпу. Тишина, не знаю, когда успевшая повиснуть, прорывается шепотком. Я могу быть уверена, что завтра весь Муданг будет в курсе моего жеста. Спускаюсь вниз к полю, где толпа начинает потихоньку отхлынывать от шатра. Ноги у меня довольно деревянные.

Старейшина Унгуц сразу замечает моё далеко не радостное настроение и аж привстаёт.

-- Что ты сделала?

-- Я сделала ваш бормол по-настоящему первым в коллекции, -- отвечаю легко.

Он опускается обратно на сиденье со вздохом.

-- Ты знаешь... -- произносит он после паузы. -- Арават не такой уж плохой человек...

-- Вы одобряете, что он отрёкся от Азамата? -- рявкаю я. Мало мне сегодня было разочарований в людях!

-- Нет, конечно, -- пожимает он плечами. -- И всё же он сделал много хорошего в жизни.

-- Ну так я его жизни и не лишаю, -- выдавливаю я со слезами в горле. -- Просто подумала, будет иронично, что именно я не в восторге от его решения.

-- Лиза, -- окликает меня подошедший Тирбиш. -- Так это правда, что вы и есть та девочка, про которую...

Я кратко обнимаю его, потому что он такой хороший и наивный, потом вытираю слёзы и иду к шатру ждать Азамата. Старейшина Унгуц бормочет мне в спину, что мой бутон начал раскрываться слишком быстро.


Азамат выпадает из шатра раскрасневшийся, да ещё в мамином свитере, от него пахнет фруктовым вином, а в руках корзина со всевозможными сластями. Он демонстрирует чудеса эквилибристики, умудряясь обнять меня и не просыпать сласти. Я, как всегда после стрессов, особенно липуча, и отпускать его не собираюсь, только хом навешиваю обратно. Рядом с ним мне становится сразу намного легче, а то даже мелькала мысль где-то в глубине подсознания, что вдруг он мне станет меньше нравиться теперь, когда я соотнесла его лицо с воспоминанием о его отце. Но нет, слава богу, на том тёплом восторженном чувстве, которое у меня появляется от его улыбки, выходки его папаши не сказались.

-- Я слышал, как ты всех перекричала, -- говорит он. -- Спасибо тебе. Это такая редкость, чтобы женщина на играх активно за кого-то болела...

-- Надеюсь, это не против приличий? -- усмехаюсь. -- А то с меня станется. Но ты и сам всех здорово на свою сторону перетянул, ишь как этого большого дядю сделал!

Азамат смеётся в голос.

-- Да они тут на планете расслабились, я смотрю. Я ведь далеко не всё могу, что мог бы... то есть, ты понимаешь, -- он немного путается в словах. Как же быстро на муданжцев спиртное действует, жуть. -- С такими борцами куда нам джингошей скинуть, эххх.

Мужики вокруг опускают головы, кто понимает на всеобщем.

-- Азамат-ахмад, -- окликает его подошедший Тирбиш, -- а что бы вам не поучить нас, как на корабле бывало? После сегодня-то, я думаю, найдутся желающие.

Его предложение встречают дружным одобрительным гомоном, какой-то тучный мужик у меня за спиной предлагает одно из своих полей отвести под занятие, благо оно так хорошо укрыто между скал, что никто их там не увидит. Подошедший Эцаган тоже загорается идеей продолжить тренировки под руководством капитана и предлагает взять на себя организационную сторону. Я высматриваю у шатра ведущего, подманиваю его поближе и уговариваю составить список желающих принять участие. Если у Азамата ещё и были какие-то возражения, то их смело толпой.

-- Лиза, да тут целый полк, -- шепчет он мне, глядя, как всё больше мужчин, оповещённых о возможности поучиться у "самого Байч-Хараха" стекаются обратно на поле, чтобы записаться.

-- Ну подели их на группы, -- пожимаю плечами. -- И пусть более сильные тренируют более слабых, а ты сиди в кресле да оценивай. Потом, наверняка сейчас многие на энтузиазме запишутся, а потом отпадут.

-- Да нет, я не про то, -- говорит он ошарашенно. -- Справиться-то я с ними справлюсь, но странно, что столько народа вообще хотят со мной дело иметь! Я ведь мало того, что урод, так ещё и не сын своему отцу...

-- Ну, твой отец нынче не в почёте, -- усмехаюсь я.

К нам подходит Алтонгирел, останавливается перед Азаматом и некоторое время просто стоит и смотрит, то на него, то на меня. Потом отводит взгляд и произносит:

-- Ну что же... этот брак принёс более обильные плоды, чем я ожидал. Но тебе, Лиза, надо быть очень осторожной. Все эти люди, что записываются на уроки к Азамату, на самом деле просто хотят оказаться под сенью твоего могущества. И ты должна их не разочаровать.

-- Предлагаешь немедленно научиться убивать взглядом и воскрешать словом? -- хихикаю я.

-- Нет, -- кривится Алтонгирел. -- Но придётся тебе хотя бы первое время поизображать образцовую жену.

-- С этого места поподробнее, -- напрягаюсь я, -- а то я уже договорилась с целителем переводить земные медицинские справочники на муданжский.

Алтонгирел закатывает глаза.

-- Старейшины никогда в жизни тебе этого не разрешат...

-- Старейшина Унгуц это сам предложил! -- перебиваю я.

-- Старейшина Унгуц... -- Алтонгирел сглатывает ругательство. -- Что он тебе ещё предложил?

-- Взять ученицу.

Духовник мотает головой, а Азамат прижимает меня покрепче. Гляжу на него -- он выглядит страшно довольным.

-- Ладно, -- сдаётся Алтонгирел. -- Я уже понял, что Старейшина Унгуц теперь весь твой. Боги с тобой, бери ученицу, переводи свои книжки, только умоляю тебя, ходи в женский клуб, не хами старшим, и пусть Азамат тебе дом построит где-нибудь... подальше.

Когда мы наконец-то вылезаем из ямы с трибунами, неподалёку прямо на траве уже расстелены скатерти и всё уставлено яствами. Азамат щедро раздаёт сласти из своей корзинки, я еле успеваю всё попробовать. К счастью, оно всё не такое сладкое, как на первый взгляд кажется, только очень жирное.

-- Это и весь приз? -- спрашиваю разочарованно, когда корзинка начинает показывать донышко. Я как-то ожидала, что хоть медальку дадут или статуэтку платиновую...

-- Нет, ещё участок земли у дальнего края Дола и табун. Хоть лошадь себе подберу, а то старый мой друг меня не дождался...

Я не придумываю ничего лучшего, как присвистнуть. Однако и правда вестерн, вот и ранчо теперь есть.

Нас усаживают на ковры и подушки в торце импровизированного длиннющего стола рядом со Старейшинами, кормят сырыми фруктами и мясом, потом мясом, тушённым с фруктами, потом ещё в каких-то комбинациях, и всё это под хримгу и фруктовое вино. Впрочем, алкоголь я игнорирую, а то ещё развезёт из-за папаши... не стоит Азамату праздник портить. Да и вообще, кто-то же должен будет сесть за руль.

Под конец застолья начинает темнеть. Азамат уже давно растянулся во весь немалый рост на ковре и пристроил голову мне на колени. Я же каверзно расплела ему волосы и сижу, глажу по всей длине, сколько дотягиваюсь. Он только что не мурчит. Народ вокруг уже даже перестал тыкать в меня пальцами и шушукаться. Кажется, все приняли как должное, что у Байч-Хараха ужасно ласковая жена.

Начались песнопения. Интересно, что бородатые Старейшины принимают в них живейшее участие, и у многих даже вполне приличные голоса. С моей пролетарской точки зрения, гораздо приятнее, чем у профессионального певца, который вместе с музыкантами надрывается. А вот бритые Старейшины рта не раскрывают.

-- А почему духовники не поют? -- спрашиваю сонного Азамата.

-- Ещё бы они запели, -- усмехается он. -- Если духовник поёт, то получается молитва-заклинание, ну знаешь, гуйхалах. А вон тот Старейшина... который нам хомы заговаривал... он и говорить не может, такая в нём сила. Чуть губами шевельнёт, уже чудеса творятся. Любовь богов даром не даётся, знаешь ли.

Ох знаю. И очень надеюсь, что Азамат уже заплатил за сто лет без бед. Я поднимаю лицо к небу и возношу свой собственный молчаливый гуйхалах, чтобы все дальнейшие сражения в своей жизни он выигрывал так же легко, как сегодняшнее. Музыка подхватывает мою просьбу и уносит в темнеющее небо над головами счастливых людей.