# 2_Трепетные чувства

Светлана Викторовна Журавлева

Для шестнадцатилетней Оли, жаждущей творческой самореализации, неожиданная влюбленность, как гром среди ясного неба. Она никак не может решить, это благо или зло для нее.

Глава вторая. Трепетные чувства


Зима подходила к концу. Снег в городе уже был покрыт сажистым грязным настом, и мама говорила, что весна нынче придет раньше.


Несмотря на свежий запах талого снега на улицу идти не хотелось, серые, бурые, коричнево-черные тона города приводили Олю к неизменной меланхолии. Но в дни, когда в окошке маминой спальни поутру появлялся кусочек синего неба, тут же скучающую над журналами и тетрадками Оленьку гнали дышать воздухом.

Чтобы иметь возможность дальше предаваться своим мечтам, она пулей одевала полушубок и ботики, не дожидаясь, пока мама Фрося натянет на себя чулки, калоши, фуфайку, жилетку и чего-то еще, Оля выскакивала из дома, пробегала темные, грязные поперечные переулки, прячась от няни в соборном парке.

Под черными ветками высоченных деревьев на еще белом снегу бесились галки, они несдержанно кричали и чего-то требовали у прохожих и друг у друга. В кустах спящих прутиков сирени чирикали невидимым гвалтом воробьи.


Здесь было много птиц и птичьих разговоров, и они оживляли этот светлый уголок Петроградки. Но эта болтовня не могла помешать Оле вести свои внутренние наблюдения за новым чувством, и она наслаждалась его развитием.

Как сладко щемило сердце, когда она думала об Александре! Но уже три дня она не видела Жанну и ничего не могла узнать о нем.

Все три дня мама и мамка Фрося раздражали своей непроходимой глупостью, а проницательного отца Оля избегала сама. Но вот завтра предстоит праздничная служба, и, если, Жанна опять не пропустит ее, то уже к вечеру Оля будет знать, кто такой Александр Точъ.

И от этих мыслей думы вчерашней девочки поползли в потаенное женское "Что надеть?"


Раскидывая снежок от львиной лапы скамейки промокшим у носка ботинком, Оля совершенно не заметила, как по дорожке к ней приковыляла Ефросинья:


- Олька! Ты куды делася? Я тебе грю-грю, глаза подымаю, а тебя и... тю-тю, нету. Только дверка бултыхаеца от ветру-то твоего.


- Да? А я думала, ты следом идешь... - соврала Оля.


- Я испугамшись, сначала - во двор; потом думаю, к реке... Ну, нет! Знамо дело, в садочек опять поперлася. И вона - ты!

- Мама Фрося! Я же просила! Что за "поперлася"? Пришла, пошла, ушла... Ну как так можно? Тут же тебе не Замогилье твое! - Оля опять стала раздражаться от присутствия няни.


- Да-да, дочка, запомню.... Ну так ты тут эта... Сидеть будете? - спросила Ефросинья. - Софья Алексевна за молоком посламши (Молочник - ирод, кислятину припер!). Я, тоды, сгоняю до Большого, а ты сидите, тоды?


- Хорошо Фросенька, я тут тебя и подожду, домой вместе пойдем, - уже ласково сказала Оленька.


Удаляясь, няня недовольно бормотала обидчивые слова в адрес своей воспитанницы. Но Оля никогда не обращала на это внимание, не обижалась и не злилась, у них были такие семейные привычки.


Проводив маму Фросю взглядом Оля продолжила мысленно готовить к завтрашнему свой гардероб. Она сама того не заметила, как в пасмурной атмосфере ее головы появились светлые, уже совсем весенние цвета. Синий атлас, зеленый шифон, туфли из-за границы ожидающие своего часа в гардеробной всем своим радужным очарованием; канареечная брошь, колье из мелких, но ярких изумрудов, белые вуали, черное кружево, красный бархат и модная темно бордовая лента на шею из самого Парижа...

Сердце ее забилось часто и гулко, ей показалось, что она слышит его по всему своему телу, да так громко, что стало даже жарко, а белье стало невыносимо тесным и колючим. Вдруг она осознала, что подбирает гардероб уже не на службу, а на ту вероятную встречу, которой ей очень хотелось. Оле стало стыдно от своей мысленной смелости. И чтобы колокольня не услышала громких ударов ее возбужденного сердца, девушка бегом помчалась по темному коридору Церковной улицы обратно домой.


Этим днем Ефросинья с Олей не разговаривала. Бухтела, обиженно вздыхала, но Оле помогала молча, показывая своим видом, что очень расстроена, что та ее не дождалась.


- Сегодня у тебя кто-нибудь будет? - спросила мама за обедом.


- Мама! Ты, как всегда! Не бывает у меня никого по субботам! - рассерженно взвизгнула Оля, толкнув, как ей показалось, зажимающий ее сервировочный столик и сверкнув на маму серыми влажными глазами за ее, как ей казалось, вечную безучастность. Приборы в тон детскому визгу звонко лязгнули и затихли, а Софья Алексевна и этого не заметила и спокойно продолжила:


- Аксель говорит... Алексей говорит, папа... Он говорит на Замковом острове... Да что ж это такое! - мама совсем запуталась в старом и новом, но немного подумав, закончила, - У Заячьего острова сегодня будут гуляния. Пойдем?

- Не хочется... - еще больше расстроенная маминой путаницей в голове, Оля уставилась в тарелку.


Она очень не любила рыбный суп, каждый раз об этом говорила и маме, и Ефросинье, и Матрене, но всю зиму по субботам подавался рыбный суп. Собирались к обеду Кирисповы по обыкновению долго, а Матрена всегда спешила с подачей на стол, и в итоге, из супницы в тарелки накладывали холодную студнеобразную жижу с насыщенным рыбно-луковым запахом.

Мама с Фрося с удовольствием его ели, одинаково прихлебывая и покрякивая. А папа все эти месяцы по субботам обедал в городе, как говорил: "Должен же я от вас отдыхать!" Но Оля предполагала, что отец тоже не любил рыбный дух.


- Поехали на Стрелку? - вдруг пришло в голову Оле.


В районе Стрелки Нева напоминала ей Выборгский залив. Она радовалась, когда стоя у самой кромки льда или на краю парапета и глядя налево от крепости, ей казалось, что она видит башенку шестого этажа их дома, и яркое окошко в ней, как тот маяк, который так манил ее в юности.


- Это на правой стороне? - рассеяно и податливо уточнила мать.


- Нет, не доезжая.


- Я, роднулечка, на переправу не пойду, лодочник для меня - хуже извозчика!


- Мамочка, мы по мосту. Биржевой. Длиннющий такой! Мы по нему с папой осенью катались. Не помнишь?


- На трамвай не суйтеся! Мне соседская дворничиха давече грила..., - хотела вставить свои пять копеек Фрося, наливая кипятку из самовара.


- ... Цыц! Фрося! - осадила поставщика городских сплетен Софья Алексеевна, - пей чаечек свой, голубушка! Так мы пешком, Оленька? - уточнила она у дочери.


- Давай прогуляемся. Утром ветра не было, а солнце сегодня! И весной пахнет!


Дамы вышли на Кронверский и не спеша прошли вдоль серого фасада. Во дворе дома за распахнутой настежь чугунной решеткой дворники выгружали из телеги остатки дров. Лошадь в теплой попоне взмокла и от нее валил пар, она ржала и задирала голову, пытаясь выглянуть из-за шор и хоть кому-то пожаловаться, что одета не по погоде.


Пройдя за флигель, таких же наемных квартир, Оля чуть замедлилась у особняка. Дом этот соседний ей очень нравился. Их квартира после переезда была в новоделе, пару лет назад выстроенном, еще с запахом деревянных половиц и крашенных фасадов. По ее мнению там даже лестницы и камины пахнут делами и скупостью, а извивающиеся детали решеток похожи на придавленных дохлых змей.

А вот этот богатый дом был милым и светлым, мансардные окошки походили на окна чистеньких европейских домиков, взгромоздившиеся пятым этажом. Особняк всегда был расцвечен яркими огнями фонарей и цветными отсветами зашторенных окон, будто балы здесь были каждый день. А из каретного двора то и дело выезжали автомобили, как будто там был целый гаражный полк. Да там даже решетка во двор была украшена с изыском! Чугунные изящнейшие ленты, тонкие копья будто из бамбука, а головы то ли львов, то ли драконов огрызалась на прохожих. Но последних это не пугало, и народищу там шастало!.. Тьма!


Оля безуспешно задирала голову, пытаясь рассмотреть обаятельный мансардный этаж, ей очень хотелось поделиться своим впечатлением:


- Красивый дом, правда?

- С этой стороны тротуара его не видно. Надо из парка смотреть. - заметила Софья Алексевна, - на обратном пути полюбуешься, - и улыбнувшись добавила, - может, миленькая моя, уже связи заведешь? Говорят, тут аптекарь какой-то живет, будешь каждый день красоту свою разглядывать, и нам польза - порошки там всякие, сиропы...


Оля покосившись на мать, сжала губы, чтобы не вспылить из-за этой шутку, похожей на грязный намек пользе успешных браков. Не хотелось ей портить только начатую прогулку. Но она опять удивилась, что какие-то факты мать знает, помнит и грубо пользуется, а какие-то ускользали от ее понимания, замещались и путались. И это было так близко друг к другу...


Они пошли в сторону Биржевого моста, наслаждаясь невысоким теплым февральским солнцем. Мимо пролетали автомобили, стуча ободами по брусчатке и оставляя черные клубы ядовитого дыма. Ползли неспешные трамваи, обвешанные, возвращающимися из контор мужчинами в одинаковых пальто. По краям проезжей части не спеша шли друг за другом конные экипажи и пустые товарные телеги.

За Биржей висела темная опухшая и мягкая на вид туча. Казалось, что если ее хорошенько тряхнуть, то она треснет по середине, как ткань на прохудившейся подушке, и полетят по округе снежные перья.

На мосту было видно, что Нева в этом году уже не встанет, тяжелая вода гнала шугу к заливу, закручивала ее вокруг деревянных опор и лепила некрасивые грязные бугры к берегу.

Определенно пахло весной! Протяжный ветер между берегов нес свежесть и чистоту. У Оли на этом просторе что-то екнуло в груди, похолодели пальцы, которыми она придерживала капор, и щекотка принялась по всему телу: пробежала откуда- то из живота в кончики пальцев ног и даже в десны.


Оля шла и улыбалась этому солнцу, этому ветру, туче и приближающимся по мосту курсантам! В первом ряду этой немногочисленной группы молодых ребят она не сразу заметила знакомую залихватскую улыбку. А когда заметила, покраснела и спрятала лицо поглубже в капор. Она поняла, что он ее видел издалека, видел, как она радостно подставляет свою улыбку миру. А что, если он принял эту улыбку на свой счет?!


Это было неловко. Когда группа курсантов поравнялась с дамами, Александр не переставая улыбаться, отдал поклон Оле и также радостно - Олиной маме. Софья Алексевна также радостно поздоровалась с ним в ответ. Она не видела его при первом его посещении дома Кирисповых и явно была заинтересована вниманием такого красавца военного:


- Оленька, представь мне, пожалуйста, своего друга, вижу ты и сама не ожидала его здесь увидеть!

- Александр - кадет чего-то там, Лондовский друг. Жанна его привела в наш кружок на неделе. Теперь он с нами в чтениях участвует, - протараторила Оля вкратце. - Александр, приятная встреча, вы будете у нас опять во вторник? Нынче будет что-нибудь поинтереснее Ломоносова, - обратилась она уже к юноше, понизив голос и расставляя артистично ударения во фразах, как учила Жанна.


- Да, я и так у вас не скучал! Приду. Жанку-то брать? А ваша сестра будет? - спросил Александр по-простецски, кивая в сторону Олиной мамы.


Оля всплеснула руками, она забыла представить маму.


- Софья Алексеевна. Я мама Оли... - представилась сама Софья Алексеевна.


Пришло время смутиться Александру:


- Pardon, madam! Я... вы... прошу прощения, - он смущенно поклонился и побежал догонять своих товарищей, успевших дойти до Мытнинской набережной. Оглянувшись на ходу, он крикнул:


- Я буду у вас, Оля!

Оля опять покраснела и спрятала нос в норковый воротник. Софья Алексевна радостно огляделась, поправила платок и сказала:


- Ну пойдем, "сестренка", может еще кого-нибудь встретим. Твои друзья, скажу, становятся все интереснее и интереснее!


Только сейчас Оля заметила, что ее мама и вправду, молодая, красивая. Ей было слегка за тридцать. Высокая, статная, яркий национальный платок поверх высокого повойника подчеркивал темные брови и совсем молодые синие глаза. Меховой богатый воротник нежно прилегал к широким ее скулам, щекотал чувственные губы. Она была очень привлекательной женщиной, особенно рядом с бледной астеничной Олей, утопающей в черном полушубке, огромном капоре и серой шерстяной юбке теплого платья.


Тревожная радость предчувствия покинула Олю, улыбка спряталась, и большие глаза снова приняли меланхоличный вид.


Дамы обошли Стрелку, поговорили о чем-то неважном, о чем еще могут говорить не имеющие общих интересов подружки, и пустились в обратную дорогу.

Несмотря на то, что прошло всего два часа, как они вышли из дома, солнце скрылось и ветер на мосту усилился. Откуда-то издалека быстро-быстро пролетели мимо несколько крупных снежинок, и почти сразу обрушилась снежная метель. Белый крупный снег горстями летел со скоростью легавой на охоте. Он сбивал с ног прохожих, срывал с них одежду, пытался отобрать их вещи и сбросить в Неву. Мир для пешеходов сжался до полоски в шаг под ногами, все остальное скрывала метель, больно избивая по лицу тех, кто осмеливался поднять глаза.


Для Оли мир сжался в одну болезненную пульсирующую точку в мозгу: "Ко мне ли Александр придет во вторник?"

Она ревновала, ревновала по-взрослому, ревновала зло и ко всем: к Жанне, к маме, даже к тем книгам, которые придет слушать Александр.


Целую ночь Оленька крутилась, перекидывая свои дурные видения с одной горячей подушки на другую. Не помогала даже открытая форточка. Оля видела темный лес с плоскими тенями, который колол ей глаза, щипал бедра, кусал за руки и выкручивал суставы. Страх был больше боли, а боль - больше страха. А в глубине этих темных, плоско-колючих ощущений горел фонарь маяка, он был глубоко и далеко, казался маленькой яркой звездочкой. Но Оля не стремилась к нему, она, утонувшая в темных терзающих ее чувствах, наслаждалась таким далеким и светлым. Она знала, что тот огонек это Александр...


Утром в воскресенье, увидев на своем лице в зеркале следы ночных переживаний из-за накрывшей ее с головой ревности, она подумала, а стоит ли этот кадет ее чувств, ее красоты? Что в нем такого, что выводит ее из равновесия? Он - военный, а это никак не сходится с ее жизненными стремлениями: "Нет! Он мне не интересен! В нем нет утонченности, творческой яркости, да и интеллекта он не проявляет".


После светлой почти весенней службы Оля успокоилась, настроилась держать строгий пост, не злится и забыть о странном своем помешательстве.

На сходе с паперти, ее нагнала Жанна:


- Дорогая моя, Оленька! Прости меня!

- Бог простит, и я прощаю! И ты прости меня! - рефлекторно ответила Оля, не снижая шаг.


- Прощаю- прощаю! Я так спешила, но на Васильевском задержалась. Там кадеты бузят, я должна была на это посмотреть! Полуголые, пар так и прет от их тел. Они там стенку на стенку устроили, и все поди опоздали на службу! Там какой-то чин из окна канцелярии так орал, даже визжал, как свин. Смеху было на всю линию! Оленька, а ты чего такая серьезная, влюбилась что ли? - вдруг осадила себя Жанна, заметив Олино равнодушие к рассказу.


Жанна была необыкновенно хороша в каких-то светлых мехах и сетках. Модная теперь среди артистов неразбериха фасона только подчеркивала яркий тип ее внешности. И запах! Жанна источала неприлично сладкий для утра аромат бельгийских сладостей, тем неприличнее этот запах казался на паперти в кругу согбенных прихожан, готовящихся к посту.


- Жанна, все в прошлом! Никаких мужчин, никаких страстей, я должна думать только о настоящих ценностях.


- Ну и дура! Прости, Господи! А стихи свои ты как писать будешь, если страсти не знаешь? Как Ломоносов? - прямо сообщила подруге интересная Жанна. При этих словах рядом стоящие примолкли и посмотрели на пару девушек, обсуждающих небогоугодное. Оля тоже несколько оторопела, а жанна продолжила - Для душевных стихов нужны искры, даже пламень, а если ты сейчас пойдешь в монастырь мировую войну замаливать, то будет у тебя только пепел. Им судьбу свою и посыплешь!


Оля оглянулась на серую массу сердитых стариков, заплаканных женщин, юных и унылых воспитанников гимназий. Редкие военнослужащие с напряженными скулами почти все имели видимое увечье. Она хотела спасти их всех, вернуть им кормильцев, мужей и отцов с войны. Просить у Бога мира, но какими словами?

Второй год идет война, столица увядает, ее коробит, она теряет свое величие. Много говорят о плохом. Громко говорят о плохом. Все всех обвиняют. Простая красота жизни опошляется. Оля видела, она чувствовала это на улице, в своих любимых журналах, среди знакомых отца и даже тут у стен храма. Какими страстными речами она вернет людям радость быта, уют семейного очага, всесильную веру в любовь?

И твердость Олиного решения опять пошатнулась. Она должна все знать, чувствовать, слышать, видеть...


- Жанна, у меня нет сил с тобой спорить, - попыталась не показать видимой капитуляции Оля, - приходи во вторник пораньше, если хочешь, поговорим. Собираемся в прежнем составе, если Тонечка не заболеет.


- Ладно-ладно, дорогуша! Я только приведу кое-кого...


- Ах да! Забыла совсем! Вчера Александра встретила, обещал быть.


- Вот что! Ну ты - и шустрая саламандра! С мужчинами значит все в прошлом! Ну, Оленька, посмотрим кто кого! - сказала с улыбкой и без обиды Жанна, - я побежала, вон коляска ждет, сегодня на сцену, в двойке! Надо успеть к прогону...- она звонко чмокнула воздух рядом с Олиным ушком, обдав лицо подруги своим пылким ароматом вафель, и умчалась к Александровскому проспекту.


Оля дождалась замешкавшихся на выходе родителей и под руку с отцом и матерью пошла на воскресный обед. Ефросинья ковыляла позади, переговариваясь с окрестными низкочинными знакомыми, собирая сплетни про всю Петроградку.

Настроение было благостное, на обед все предвкушали обильные блины с жирными начинками. Съесть надо было все успеть сегодня.