Кандель Феликс: другие произведения.

Очерки времён и событий из российских евреев

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
Оценка: 8.00*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Евреи в России.


  -- ФЕЛИКС КАНДЕЛЬ
  -- ОЧЕРКИ ВРЕМЕН И СОБЫТИЙ ИЗ ИСТОРИИ РОССИЙСКИХ ЕВРЕЕВ
  -- (До второй половины восемнадцатого века)
   НАУЧНЫЙ РЕДАКТОР МАРК КИПНИС
   Ассоциация Тарбут"
   Иерусалим
   1988
   ESSAYS OF TIMES AND EVENTS From the History of the Russian Jews (Till the 2nd Half of the 18th century)
   Автор приносит глубокую благодарность профессорам Иерусалимского университета М. Занду и Ш. Эттингеру за их ценные замечания и поправки при работе над этой книгой.
   Оформление -- Марк Капчиц
   Литературный редактор -- Анна Ясиновская
   В книге использованы фрагменты народной резьбы по камню с еврейских надгробий Восточной Европы.
   No 1988 Felix Kandel
   No 1988 Russian edition "Tarbut"
   All rights reserved
   Эта книга -- популярный рассказ об истории евреев, что в разные времена жили на разных территориях, которые в начале двадцатого века входили в состав Российской империи.
   Эта книга написана не историком, но литератором, который прочитал много работ на эту тему, рассеянных по книгам и журналам, восхитился, огорчился и опечалился и решил пересказать другим.
   Повествование в этой книге доводится до второй половины восемнадцатого века, то есть до того момента, когда после трех разделов Польши сотни тысяч евреев Украины, Белоруссии, Польши и Литвы стали подданными Российской империи. Поэтому можно сказать, что эта книга -- как бы введение в историю российского еврейства.
   Эта книга не претендует на научные открытия, она не ставит своей задачей что-либо доказать или кого-либо опровергнуть. В истории российских евреев (как, впрочем, и в истории любого народа) есть много неясного и много спорного, разные ученые предлагали и предлагают свои теории и объяснения, связанные с появлением и проживанием евреев на территории бывшей Российской империи, -- мы же не будем вступать с ними в споры или вдаваться в такие подробности, которые затруднили бы нашу задачу.
   А задача наша -- повторяем -- популярный рассказ об истории российских евреев, век за веком, событие за событием: жизнь еврейская во все времена -- среди народов, что заселяли эту территорию, среди событий, которые там происходили.
   В разные времена приходили евреи на эти земли, разные события случались в их истории, гигантские расстояния отделяли их друг от друга -- евреев Бухары, к примеру, от евреев Польши, были у них разные традиции, и говорили они в быту на разных языках, -- но один это народ, и одна вера, и один общий язык -- иврит, на котором они молились, и один Бог, которому они служили -- в радости и в горе.
   Еврейский историк Семен Дубнов в конце девятнадцатого века призвал евреев России к изучению собственной истории. Это он предостерег: нельзя жить настоящим и стремиться в будущее, не осмыслив прошлого. Это он призывал: "Итак, пойдем и будем работать! Работа наша будет происходить на почве прошедшего, но жатва ее будет всецело принадлежать настоящему и будущему... Покажем, что мы -- русские евреи -- не только ветвь "наиболее исторического" народа, но что мы сами имеем богатое прошлое и умеем ценить его. Народ-старец, убеленный сединами, умудренный многовековым опытом, имеющий поистине беспримерное прошлое, -- неужели такой народ может отворачиваться от своей истории?"
   "Пойдем и будем работать"...
   Иерусалим, 1988 год.
  -- ОЧЕРК ПЕРВЫЙ
  -- Кто мы. Как называем сами себя. Как называют нас другие. Когда пришли на эти земли.
   1
   Прежде всего -- как же мы называем сами себя и как называют нас те народы, среди которых нам приходилось и приходится жить.
   Евреи -- называемся мы по-русски, "еврей" -- записано в сегодняшних советских паспортах, и это название восходит через византийское -- "эврэос" к древнегреческому -- "эбрайос", а отсюда уже недалеко и до коренного еврейского самоназвания -- "иври".
   "Иври" -- это слово на языке иврит, встречается в Торе не один раз. Вот, например, когда враги захватили в плен Лота, племянника Авраама, сказано: "И пришел один из уцелевших, и известил Аврама..." -- написано "Аврам га-иври", что означает по-русски -- Авраам-еврей. И Йосефа, сына Яакова, называет Тора -- "иври", еврей Йосеф. И Моисей (Моше) в Египте заступился за одного несчастного, которого избивал египтянин, и назывался этот несчастный -- "иври", еврей. И еще сказано в Торе, что если есть у тебя раб-еврей -- "иври", то шесть лет он может быть рабом твоим, а на седьмой год его следует непременно отпустить на свободу. Потому что он, как и ты, "иври" -- еврей. И в книге пророка Ионы, когда корабельщики спросили его во время бури: кто ты? из какого народа? -- ответил им Иона: "Иври анохи" -- "я еврей".
   "Иври" -- в буквальном переводе это означает "пришелец с той стороны", и еврейская традиция трактует это как "пришелец из-за реки Евфрат". "Аврам га-иври" -- Авраам-еврей -- пришел в Ханаан с севера, из-за Евфрата, он первым назван в Торе этим именем, -- но Авраам в то же время был и потомком Эвера: "Эвер", "иври" -- очень близкие созвучия, не отсюда ли глубинный смысл этого слова?.. Как известно, у Ноя было три сына: Сим, Хам и Яфет. От Сима пошли семиты, и правнуком Сима был Эвер, сильный своей верой в единого Творца Вселенной. Поэтому-то, возможно, и потомок Эвера, последователь веры Эвера в единого Бога называется "иври" -- еврей.
   Есть у нас и другое название по-русски -- иудей. Так было записано когда-то в паспортах евреев Российской империи, в графе "вероисповедание" -- "иудей". Слово "иудей" восходит к еврейскому самоназванию -- "иегуди". У Яакова, праотца нашего народа, было двенадцать сыновей, родоначальников двенадцати колен Израилевых. Одного из сыновей Яакова звали Иегуда, и его потомки назывались "иегудим". Потом так стали называть жителей Иудейского царства в отличие от жителей Израильского царства. После падения Израильского царства названием "иегуди" стали обозначать национально-религиозную принадлежность вне всякой связи с какими-либо территориальными границами. "Иегуди" -- иудей.
   Есть у нас и другие самоназвания: "бнэй Исраэль" -- сыновья Израиля, "исраэль" -- Израиль, "бэйт Яаков" -- дом Яакова, праотца нашего народа, -- но в русском языке были употребительны два названия: еврей и иудей. И изредка еще, в прежние времена, называли нас в России -- "израэлиты". Все эти русские названия произошли от соответствующих древнееврейских самоназваний: "иври", "иегуди", "исраэль".
   Стоит отметить, что эти же наши самоназвания вошли практически во все языки мира -- с некоторыми звуковыми изменениями, характерными для каждого языка. К названиям "иври", "иегуди", "исраэль" восходят английские Hebrew, Jew, Israelite, немецкие Hebraer, Jude, французские Hebreu, Juif, Israelite, итальянские ebreo, giudeo, испанские hebreo, judio, португальское judeo, польское zyd. Эти же коренные слова -- "иври", "иегуди", "исраэль" -- присутствуют и в языках евреев, что жили прежде и живут сегодня на территории бывшей Российской империи. Ашкеназы называют себя на идиш -- "иди"; бухарские евреи называют себя на евречско-таджикском диалекте -- "яхуди", "исроэл"; горские евреи на татском языке -- "джухур"; грузинские евреи на грузинском языке -- "эбраэли", "исраэли"; крымские евреи, крымчаки называют себя на крымчакском диалекте крымско-татарского языка -- "срэл балалары" или "бане исраэл"; лахлухи -- есть и такие евреи, выходцы из Иранского Азербайджана и Курдистана -- называют себя на новоарамейских диалектах -- "сраэль", "удэ".
   И все оттуда, от этих самоназваний -- "иври", "иегуди", "исраэль".
   Есть у нас и еще одно название, которым нас иногда называют по-русски: жид. Вместе со словом "иудей" оно восходит к греческому -- "иудайос", а оттуда уже к знакомому нам слову на иврите -- "иегуди". Жид -- это древнее общеславянское название еврея, которое существовало в русских летописях и даже в русском законодательстве до конца восемнадцатого века и не носило прежде обидного смысла. Жид -- как презрительное название -- относится уже к девятнадцатому веку.
   И вот несколько примеров -- из русских источников.
   Одиннадцатый век, из устава времен князя Ярослава: "Аще кто с бусурманкою или с жидовкою блуд сотворит..., от церкви да отлучится и от христиан, а митрополиту двенадцать гривен".
   Пятнадцатый век, из поучений митрополита Зосимы: новгородские еретики "хвалят жидовскую веру, поносят и хулят Иисуса Христа, сына Божия, и Богоматерь, и называют иконы идолами".
   И восемнадцатый век, из частного дневника: "Через Красный Кабачок проехал почтой из Ревеля в Петербург голицынский придворный жид Липман".
   Кроме названия "жид" существовало еще и название --"жидовин": чаще всего в былинах, в народных песнях, сказаниях и поговорках.
   Еще что же то за богатырь ехал?
   Из этой земли из Жидовския
   Проехал Жидовин -- могуч богатырь...
   Сыра мать земля всколебалася,
   Из озер вода выливалася,
   Под Добрыней конь на колена пал...
   Далее в былине сказано, что Добрыня не стал воевать с Жидовином, а выехал навстречу ему сам Илья Муромец. Долго они дерутся -- палицами, саблями, копьями, врукопашную, поначалу Жидовин, вроде, одолевает Илью: "сел нахвалыцина на белы груди, вынимал чинжалище булатное, хочет вспороть груди белые", -- но в конце концов Илья Муромец побеждает Жидовина и так комментирует эту битву: "Ездил в поле тридцать лет, -- говорит Илья своим товарищам, -- этакого чуда не наезживал!.." Уж не сохранила ли эта былина память о тех временах, когда славянам приходилось сражаться с сильными и могучими хазарами, Хазаринами-Жидовинами, что исповедовали иудейскую религию?..
   Этот Жидовин присутствует не только в русских, но и в сербских, и в болгарских былинах. В одном славянском предании сказано, что жиды -- это первые люди на земле, которые вылезли из земли, как грибы. Высокие и дородные, они ходили по земле, спотыкаясь, падали и не могли больше встать. Они не боялись ни грома, ни молнии, когда начиналась гроза, клали себе на голову камень и приговаривали: "Каменная у меня голова! Что ты со мной поделаешь?" Легенда говорит о них: когда Бог увидел, что они такие никудышные, спотыкаются, падают, не могут снова подняться. Он их извел, -- и этих жидов не стало...
   За прошедшие века накопилось множество русских пословиц, поговорок и примет о евреях. Достаточно пролистать словарь и собрание пословиц и поговорок В. Даля, чтобы понять, как выглядели мы, евреи, в глазах того населения, среди которого нам довелось жить. И вот некоторые из них:
   Господь и жидов манной кормил.
   Цыган да жид обманом сыт.
   Жиды как шмели: все за одного стоят.
   У мужика грудь никогда не зябнет, у жида -- пятки, у ляха -- уши. Православного обманет цыган, цыгана жид, жида грек, грека -- черт.
   Из двух котлов жидов черти одного армянина выварили. Девка с полными ведрами, волк, медведь и жид -- добрая примета.
   В 1989 году в Советском Союзе проводилась очередная всеобщая перепись населения. Каждому гражданину страны выдавался опросный лист, который он должен был заполнить. И в графе "национальность" 1 миллион 450 тысяч человек записали -- еврей. 1 миллион 450 тысяч определили себя как евреи, хоть и жили они в том момент в разных частях Советского Союза -- с разными обычаями и с разными разговорными языками.
   Ашкеназы -- составляют сегодня 95 процентов от общего количества евреев Советского Союза. Это, в основном, евреи России, Украины, Белоруссии, Молдавии и Прибалтики. Ашкеназы -- это потомки тех евреев, что жили в средние века на территории теперешней Германии, в особенности -- по берегам Рейна. Затем они стали селиться в Польше и Литве, потом они попали в Россию, но название "ашкеназы" сохранилось и по сей день. Когда-то евреи называли Германию -- "эрец Ашкеназ", а отсюда и ашкенази -- это немецкий еврей или потомок немецкого еврея.
   Названию "ашкеназы" противопоставляется название "сефарды", которое обозначает определенный еврейский культурный комплекс, сложившийся в Испании и Португалии в средние века. В Советском Союзе почти нет сефардов, лишь малое количество -- в Молдавии. Но в СССР живут восточные евреи, которых иногда неверно называют сефардами. Восточные евреи составляют около пяти процентов от общего количества евреев Советского Союза, и среди них -- бухарские евреи, горские евреи, грузинские евреи, крымчаки и лахлухи.
   Бухарские, или среднеазиатские, евреи получили свое название оттого, что большая их часть до завоевания Россией Средней Азии жила на территории Бухарского эмирата. Сегодня бухарские евреи живут, в основном, в городах Узбекистана и Таджикистана.
   Горские евреи живут в Азербайджане, Дагестане, Кабардино-Балкарии и Чечено-Ингушии. Многие из их предков, вероятнее всего, эмигрировали в давние времена из Северного Ирана и поселились среди местного татоязычного населения.
   Грузинские евреи -- живут в Грузии, преимущественно в городах.
   Крымчаки -- небольшая еврейская община, что жила прежде в Крыму, а теперь рассеяна по разным районам Советского Союза. В годы Второй мировой войны нацисты убили около восьмидесяти процентов крымчаков, и теперь их осталось около двух тысяч.
   Лахлухи -- выходцы из Иранского Азербайджана и Курдистана -- переселились в конце девятнадцатого -- начале двадцатого века на Кавказ, живут теперь в Тбилиси и в Алма-Ате: их около полутора тысяч человек.
   Совсем крохотная группа евреев, потомков насильственно обращенных в ислам в середине восемнадцатого века, живет в Бухаре. Их называют "чала", что в переводе с таджикского означает "ни то, ни се". Их предки оставались тайными евреями, формально исповедуя ислам, а многие из них записаны сегодня в паспортах узбеками или таджиками.
   В Литве, Западной Украине и Крыму живут караимы -- иудейская секта, возникшая среди евреев Вавилона в восьмом веке новой эры. Их около трех с половиной тысяч, и сегодня российские караимы -- в отличие от караимов Востока -- в большинстве своем не считают себя частью еврейского народа.
   Вот такие мы разные, российские евреи, и Россия не сразу и не вдруг познакомилась с нами. Это был долгий период, растянувшийся на многие века, пока сотни тысяч евреев не оказались на территории Российской империи. И бывали периоды, когда евреи уходили от преследований и селились на тех землях, которые затем подпадали под власть русских царей. И бывали периоды, когда Россия расширяла свои границы и обнаруживала на занятых территориях вместе с коренными народами, их населявшими, еще и евреев.
   Во второй половине прошлого века Россия заняла территории Средней Азии, и часть среднеазиатских евреев стала подданными русского царя. В первой половине прошлого века Россия распространила свою власть на Кавказ и Закавказье, и ее подданными стали горские и грузинские евреи. В 1812 году, после присоединения Бессарабии, очутились в России бессарабские евреи. Крым -- 1783 год -- вошел в состав Российской империи, и крымские евреи -- тоже. 1772--1795 годы, три раздела Польши -- и огромные количества евреев Белоруссии, Литвы, Польши, Украины и Курляндии оказались на русской территории. Но и до этого, еще раньше, евреи-купцы приезжали торговать в Россию, -- если их, конечно, туда впускали. Евреи-одиночки приезжали в Россию работать -- врачи, аптекари, мастера разных ремесел, и некоторые из них приживались и оставались навсегда, а некоторых изгоняли или убивали. Но бывали на этой территории и такие периоды, совсем уж в давние времена, когда не было еще Российской империи, не было еще Московского княжества, не было Киевской Руси, а евреи уже приходили на эти земли и поселялись там. В Средней Азии, к примеру. В Крыму. И на Кавказе.
   В 722 году до новой эры могущественная тогда Ассирия завоевала Израильское царство, захватила его столицу Самарию и угнала затем в полон многих жителей -- в Ассирию, в Мидию. Это было первое в нашей истории массовое переселение евреев с их земли, первое изгнание.
   В 586 году до новой эры вавилонский правитель Навуходоносор завоевал Иудейское царство, взял после долгой осады Иерусалим, разрушил Храм и увел в Вавилонию большинство жителей.
   Разные еврейские общины мира до сего дня ведут отсчет от этих двух событий в нашей истории, считая себя потомками тех изгнанников: евреи Аравии, Йемена, Персии, Бухары, Кавказа, Испании, Франции, Германии, Китая.
   Были затем на нашей земле греко-сирийские завоеватели, и они тоже угоняли пленников. Было Великое еврейское восстание против Рима, разрушение римлянами Второго Храма -- в 70 году новой эры, и новый угон пленников; было потом восстание Бар-Кохбы, и выселение евреев с этой земли после подавления восстания в 135 году, -- так начиналось и так продолжилось расселение евреев по землям и странам, от одного правителя к другому, затихая во времена благополучные и возобновляясь во времена гонений.
   Многие научные теории пытаются объяснить и доказать, каким образом, когда и откуда пришли евреи в Южную Русь, в северное Причерноморье. Были туда пути из Вавилонии -- через Кавказ. Были пути из Хазарии -- в Крым, в южные русские степи. И были, конечно, пути из Греции, Рима, Византии -- на причерноморские земли, где основывались их колонии.
   Во времена Гомера греки еще не решались плавать по Черному морю: это была для них граница обитаемой земли, берега моря считались негостеприимными из-за дикости их народонаселения, -- и море называлось тогда аксинос (негостеприимным). В восьмом веке до новой эры там появились первые ионические колонии, выяснилось, что можно жить и на этой земле, -- и море стали называть -- евксинос (гостеприимным): отсюда и прежнее название Черного моря -- Понт Евксинский, то есть гостеприимный океан.
   Греки основали крупную колонию Ольвия в устье Буга -- в седьмом веке до новой эры. Они основали Пантикапею -- возле теперешней Керчи, Фанагорию -- возле Тамани и другие поселения по берегам моря и внутри страны. Вслед за греками шли римляне, потом -- византийцы. Оттуда, из северного Причерноморья, вывозили хлеб, рыбу, воск, мед, кожи, меха, шерсть, лошадей и рабов. Туда привозили масло, вина, одежду, произведения искусств. Евреи-купцы приходили вместе с греческими, римскими, а затем и византийскими поселенцами и оседали в узловых транзитных пунктах на главных торговых путях Южной Руси, в том числе, очевидно, и на пути "из варяг в греки", и передвигались по этим путям, основывая свои общины. Это был медленный исторический процесс, в большинстве случаев не зафиксированный в хрониках, -- на северных берегах Черного моря, на открытой дороге между Европой и Азией, в сложных условиях перемещений и столкновений гигантских людских масс, когда один народ вытеснял народ другой с этой территории или подчинял себе его остатки.
   Греческий историк Геродот -- со ссылкой на поэта древних времен Аристея -- писал, что на северных берегах Понта жили киммерийцы, севернее их -- скифы, еще севернее -- исседоны, потом аримаспы -- одноглазые люди, за аримаспами грифы стерегли золото, и совсем уж на севере расположились блаженные гипербореи. Что правда в этих рассказах, а что вымысел -- решайте сами, но вот вам названия исторических народов, которые действительно прошли через южнорусские степи, завоевывая и, в свою очередь, завоеванные: скифы, массагеты, исседоны, киммерийцы, агатирсы, невры, будины с гелонами, сарматы, бастарны, гунны, аланы, авары, хазары, угры-мадьяры, черные болгары, утугуры с кутугурами, касоги с ясами и печенеги с половцами, -- и где-то там, среди них, в этом безумном водовороте войн, пленений и перемещений народов жили и евреи, такие от всех отличные -- посреди язычников: со своим единым Богом и со своими традициями.
   Грузинская и армянская исторические традиции относят появление евреев на Кавказе к шестому веку до новой эры, когда Навуходоносор разрушил Иерусалим и угнал многих евреев в Вавилонию. В "Истории Армении" Мовсеса Хоренаци -- Моисея Корейского, которая написана в пятом веке новой эры, сказано: "Об армянском царе по имени Храчеай, современнике вавилонского царя Навуходоносора, рассказывают, что он выпросил у Навуходоносора одного из главных еврейских пленников по имени Шамбат, привел его в Армению, поселил там и осыпал почестями. От Шамбата (или Смбата) происходит, по преданию, род Багратуни, чему подтверждением служит то, что Багратуни часто давал своим сыновьям имя Смбат".
   В грузинской летописи "Картлис цховреба" -- "Житие Грузии" -- сказано: "И было... Навуходоносор царь полонил Иерусалим, и гонимые оттуда евреи прибыли в Картли и, обещая платить дань, выпросили у мцхетского старосты землю. И было им дано право поселиться у реки Арагви, у притока, называемого Занави, -- за эту землю и стали они платить дань".
   В старинных летописях, оспариваемых сегодня некоторыми историками, даже сказано, что царский грузинский род Багратиони и царский армянский род Багратуни основаны евреями. В том же самом грузинском летописном своде "Картлис цховреба" об этом написано так: "Семеро братьев бежали из плена филистимлян и, наконец, пришли в Эклеци, где находился дворец армянской царицы Ракаэл. Здесь они вскоре приняли христианство, и трое из братьев остались в Армении. Их внуки и правнуки и сейчас княжат в той стране. Четверо же других решили идти еще дальше на север. Так они оказались в Картли. Один из братьев, по имени Гуарам, возвысился, стал эриставом. Он и является родоначальником грузинских Багратионов".
   В этой грузинской летописи генеалогия Багратионов возводится к библейским Иессею -- Давиду -- Соломону, что и. послужило поводом грузинским царям из рода Багратиони титуловать себя "Иессиан--Давидиан -- Соломонианами". В их гербе изображалась праща царя Давида, при помощи которой он убил Голиафа, арфа царя Давида, а над гербом -- надпись по-грузински: "Божией милостью потомок Иессея, Давида и Соломона царь всея Грузии". И еще -- стих из псалма Давида: "Клялся Господь Давиду; истина -- Он не отступит от нее: "От плода чрева твоего (из сыновей твоих) посажу на престоле твоем".
   Первые достоверные известия о евреях в Крыму относятся к первому веку новой эры. Это две греческие надписи на мраморных плитах, найденные в Керчи при раскопках. В них говорится о том, что некие рабы, получившие свободу, будут находиться под покровительством еврейской общины. И вот одна из этих надписей за 82-й год новой эры: "В царствование царя Тиберия Юлия Рискупорида благочестивого, друга кесарей и друга римлян... я, Христа, бывшая жена Друза, отпускаю в молельне бывшего воспитанника моего, Иракла, свободным раз (и навсегда) по моему обету... и с участием в опеке синагоги иудеев".
  -- ОЧЕРК ВТОРОЙ
  -- Хазары. Хазарский каганат. Принятие иудаизма. Расцвет и гибель Хазарии.
   1
   В середине четвертого века новой эры на Восточную Европу обрушились гунны, видом своим поразившие европейцев. Историк того времени описывал их: коренастые, безбородые, "безобразные, похожие на скопцов", "приросшие к коням", они постоянно "кочуют по разным местам, как будто вечные беглецы" и "сокрушают все, что попадается на пути". Гунны заняли прикаспийские и донские степи, опустошили Причерноморье, ворвались в Центральную Европу. Их повелителем стал Аттила; это была огромная гуннская империя, которая распалась после его смерти, в 454 году. Племена и народы восточноевропейских степей освободились из-под власти гуннов и стали развиваться самостоятельно, а их имена появились в исторических хрониках тех времен: акациры, барсилы, сарагуры, уроги, савиры, авары, болгары, утугуры с кутугурами.
   Уже с шестого века новой эры появляются в сирийских, армянских, византийских, латинских и китайских рукописях первые сведения о неизвестном до того народе, который поселился на территории Нижнего Поволжья и восточной части Северного Кавказа. А в последующие века есть много упоминаний о них'в арабских и персидских источниках. Арабы в своих летописях называли их -- "алхазар", армяне называли их -- "хазирк", в "Начальной русской летописи" они названы -- "козаре", в еврейской средневековой письменности они появились под именем "кузар", "кузарим". В современном русском языке этот народ называется -- "хазары".
   Византийские писатели тех времен причисляли хазар к тюркским народам. Так же полагали и многие арабские писатели, хотя были среди них и такие, что относили хазар к грузинам или к армянам; а в одном армянском источнике их связывали с китайцами; а в грузинской летописи -- со скифами; были и такие случаи, когда их считали народом, сходным со славянами. К примеру, арабский географ десятого века Абу-Абдалла ал-Мукаддаси писал: "В наружном виде... в хазарах есть сходство со славянами". На самом же деле название "хазары" охватывало многие племена различного происхождения, многочисленные кочевые и полукочевые народы, остатки прошедших через южнорусские степи гуннов, -- и тюркские элементы там преобладали.
   Колыбелью хазар были прикаспийские степи Северного Предкавказья, то есть территория современного Дагестана. Хазары были воинственным народом, еще в шестом веке -- в составе других тюркских племен -- они ходили походами в Закавказье и временно захватывали Грузию и Армению, а персидский шах для защиты от них даже построил гигантскую стену со многими оборонительными башнями. Армянский историк седьмого века Мовсес Каганкатваци описывает их как "безобразную, гнусную, широколицую, безресничную толпу", которая "в образе женщин с распущенными волосами" устремилась в Закавказье.
   Хазарский каганат образовался в середине седьмого века, и его столицей был сначала город Семендер на территории теперешнего Дагестана, а затем Итиль -- на Нижней Волге. В седьмом веке хазары оттеснили на запад, к Дунаю, болгар и захватили приазовские степи. Северное Причерноморье и часть степного Крыма. "Хазары, великий народ... -- писал византиец Феофан Исповедник. -- Овладели всей землей вплоть до Понтийского моря". Так возникла федерация разных племен, которая возглавлялась хазарским (тюркским) родом, и все племена и народы, что входили в нее, пользовались достаточной свободой, вплоть до того, что они могли самостоятельно ходить в походы, заключать свои договоры и принимать ту религию, которую они желали.
   В хазарском каганате было два верховных правителя. Один из них -- главный царь, каган, который всегда принадлежал к одной и той же фамилии знатного происхождения, -- и обычай его избрания описал арабский географ Истахри: "Когда они желают поставить кого-нибудь каганом, то приводят его и начинают душить шелковым шнурком. Когда он уже близок к тому, чтобы испустить дух, говорят ему: "Как долго желаешь царствовать?" Он отвечает: "Столько-то и столько-то лет..." Этот обычай был связан с верой в божественную силу кагана: он сам определял в полузабытьи срок пребывания в его теле этой божественной силы. Если на страну обрушивалось несчастье -- засуха, разорение, поражение в войне, то этого кагана убивали, потому что в нем иссякла божественная сила, -- и вместо него выбирали нового кагана, которому начинали поклоняться. Но фактическая власть в стране принадлежала другому царю -- каган-- беку.
   Хазары входили в контакт со славянскими племенами: поляне, северяне, вятичи и радимичи в разные времена видели у себя хазар и платили им дань. Хазары вели долгие войны с арабским халифатом, и -- как отмечают теперешние историки -- Хазария сыграла важную роль в истории восточноевропейских народов, заслонив их от арабов и выдержав атаки неодолимых прежде арабских армий. Хазария помогла и Византии, потому что оттягивала на себя арабские силы, которые в противном случае угрожали бы Византийской империи. Славяне осели в Приднепровье в конце седьмого -- начале восьмого века, и хазары защищали их с востока от нападений кочевников. К восьмому веку Хазарское государство стало самой могущественной политической и военной силой Восточной Европы, и за защитительной этой оградой могла впоследствии возникнуть и развиваться Киевская Русь. Не будь Хазарии, которая противостояла на Кавказе мощному арабскому проникновению, история Восточной Европы да и, возможно, всей западноевропейской цивилизации могла бы сложиться иначе.
   Хазары были поначалу язычниками, одним из многих языческих народов Восточной Европы, приносили жертвы огню и воде, поклонялись луне, деревьям, наиболее почитаемому божеству Тенгри-хану, -- и мы бы не упомянули о хазарах в этом повествовании, если бы не одно обстоятельство. В первой половине восьмого века часть хазар Северного Предкавказья во главе со своим правителем по имени Булан (Савриил) приняли иудаизм. В тех местах тогда жили евреи, изгнанные из Сасанидского Ирана, и от них-то, скорее всего, и пришла к хазарам еврейская религия.
   Легенда рассказывает, что хазарскому правителю Булану явился во сне ангел и сказал: "О, Булан! Господь послал меня к тебе сказать: Я услышал молитву твою и моление твое. Вот Я благословляю тебя и умножу тебя, продолжу царство твое до конца веков и предам в руку твою всех врагов твоих". Ангел пообещал Булану власть и славу, если он примет еврейскую религию, и после этого Булан отправился походом на Кавказ и действительно одержал там несколько внушительных побед. Из многих источников известно, что в 730--731 годах хазары одержали крупные победы в кавказской Албании (нынешний Азербайджан), -- к этим годам и приурочивается принятие Буланом иудаизма. Но прежде чем он это совершил, император Византии и правитель мусульман прислали ему богатые подарки и послали ученых мужей, чтобы склонить его к своим религиям. Булан устроил1 диспут, в котором участвовали христианин, мусульманин и еврей, но не принял никакого решения. И тогда он спросил христианского священника: "Как ты думаешь, какая религия лучше -- израильтян или исмаильтян?". На это священник отзетил: "Вера израильтян лучше веры исмаильтян". Тогда Булан спросил мусульманского кадия: "А ты как думаешь, какая вера лучше -- христианская или израильская?" Кадий ответил: "Израильская лучше". И тогда Булан сказал: "Если так, то вы сами признали, что религия израильтян самая лучшая, и потому я выбираю веру Израиля, которая была верой Авраама. Да поможет мне всемогущий Бог!"
   Вся эта история про Булана стала нам известна из письма хазарского кагана Йосефа испанскому еврею из Кордовы по имени Хасдай ибн Шапрут.
   Хасдай Абу Юсуф бен Ицхак бен Эзра бен Шапрут -- или Хасдай ибн Шапрут -- жил в десятом веке в испанском городе Кордова. Это был образованный человек, покровитель наук; он знал прекрасно еврейский, арабский и латинский языки; он изучал медицину и открыл "всеисцеляющее" средство -- корень "фарук", который славился у арабов. Хасдай ибн Шапрут был личным врачом и тайным советником халифа Кордовы Абдар-Рахмана, вел дипломатические переговоры халифата с другими странами и добивался успехов в переговорах "очаровательной речью, сильным умом, большой ловкостью и тысячами хитростей". Он посылал богатые подарки в вавилонские академии, собирал вокруг себя и поддерживал еврейских ученых, скупал на Востоке еврейские книги, -- как говорили тогда: "Хасдай бен Ицхак был среди выдающихся знатоков-законоведов. Он открыл андалузским евреям врата к познанию законов".
   В те времена испанские евреи чрезвычайно гордились своим высоким положением и многочисленными успехами в торговле, в политике и в культуре. Но вместе с тем они зависели от чужих правителей, они были представителями рассеянного по миру и угнетенного народа, у которого нигде не было политической самостоятельности, -- да и католическое духовенство постоянно подчеркивало, что евреи -- презираемый Богом народ и что все их былые преимущества давно уже перешли к христианам. Именно поэтому с таким волнением испанские евреи воспринимали любые слухи о существовании в неведомых краях независимых еврейских государств.
   В конце девятого века объявился в Испании некий человек по имени Эльдад, который утверждал, что происходит из колена Дана, одного из десяти пропавших колен Израиля. Он сообщил, что четыре колена -- Дан, Нафтали, Гад и Ашер -- живут богато и счастливо под скипетром еврейского царя в стране Куш (Абиссиния) за легендарной рекой Самбатион. Это известие поразило испанских евреев и привело их в неописуемое возбуждение. Ведь каждому было известно, что десять израильских колен составляли население Израильского царства, а когда оно было разрушено ассирийцами в 722 году до новой эры, их всех угнали в плен -- в Ассирию, в Мидию, и с этого момента десять колен Израиля как бы исчезли с лица земли. Их искали, о них создавали легенды, время от времени появлялись странные люди, полуавантюристы, полуфантазеры, которые уверяли всех, что они приехали из тех мест, где эти пропавшие колена живут самостоятельно под властью справедливого еврейского царя, -- и им верили, этим людям, потому что очень хотели поверить, что не все сыны народа живут под чужой властью-прихотью. Эльдад из колена Дана сообщил еще о том, что "колено Шимона и половина колена Менаше обитают в стране кузарим, вдалеке от Иерусалима, на расстоянии шести месяцев пути, и они -- многочисленны и неисчислимы, и исмаильтяне платят им дань". Очевидно, Эльдад в своих путешествиях по миру услышал где-то, что в "стране кузарим" живут евреи, а про колена Шимона и Монаше -- это уже его собственное добавление.
   Хасдай ибн Шапрут знал о рассказах Эльдада из колена Дана и -- как и все испанские евреи -- ожидал этому подтверждения. И вот в середине десятого века он узнал от заезжих персидских купцов из города Хорасана, что где-то на востоке, в далеких степях, существует могущественное иудейское государство. Поначалу он не поверил этим купцам, -- и, действительно, трудно было поверить, -- но вскоре посланцы из Византии подтвердили это сообщение. Есть такое государство в пятнадцати днях пути от Византии, имя ему -- ал-Хазар, и правит там царь Йосеф. "Корабли приходят к нам из их страны, -- сообщили посланцы, -- и привозят рыбу и кожу и всякого рода товары... Они с нами в дружбе и у нас почитаются... Между нами и ими постоянный обмен посольствами и дарами. Они располагают военной силой, могуществом и войсками, которые выступают на войну по временам".
   Это известие о существовании где-то на востоке целого царства, которое живет по законам Моисея, евреи приняли с восторгом. Сразу же решили, что хазары -- это потомки Иегуды, и что таким образом осуществилось библейское пророчество: "Не отойдет скипетр от Иегуды". Даже когда впоследствии выяснилось, что хазары -- это перешедшие в иудаизм идолопоклонники, это не поколебало симпатий к неизвестному народу. Рассказами о хазарах евреи зачитывались в последующие века, существовала разнообразная еврейская литература на эту тему, и переписка Хасдая ибн Шапрута с царем Йосефом занимает в ней почетное место.
   Хасдай ибн Шапрут сразу же написал письмо хазарскому царю: "От меня, Хасдая, сына Ицхака, сына Эзры, из потомков иерусалимской диаспоры в Сфараде (Испании), раба моего господина, царя... чтобы он долго жил и царствовал в Израиле..." Это письмо он направил поначалу с особым посланцем через Византию, но тамошний император полгода продержал у себя посланца и затем вернул его назад, ссылаясь на невероятные опасности, которые подстерегают на пути в Хазарию -- на море и на суше. Скорее всего, в христианской Византии просто не желали способствовать сближению европейских евреев с Хазарским каганатом.
   Настойчивый Хасдай ибн Шапрут решил тогда переправить письмо через Иерусалим, Армению и Кавказ, но в этот момент подвернулась оказия -- два еврея из Загреба, которые и отвезли его письмо в Хорватию, а оттуда его переслали в Венгрию, затем через Русь -- к хазарам. Хасдай ибн Шапрут писал в своем письме, что если сведения о еврейском государстве верны, то он бы и сам "пренебрег своим почетом и отказался от своего сана, оставил бы свою семью и пустился бы странствовать по горам и холмам, по морю и суше, пока не пришел бы к месту, где находится господин мой, царь, чтобы увидеть его величие, его славу и высокое положение, чтобы повидать, как живут его рабы и как служат его служители, и покой уцелевшего остатка Израиля... Как я могу успокоиться и не думать о разрушении нашего великолепного Храма..., когда нам говорят каждый день: "у каждого народа есть свое царство, а о вас не вспоминают на земле". В этом же письме Хасдай ибн Шапрут задавал царю много вопросов -- о размерах государства, о его природных условиях, о городах, о его войске, но самые главные вопросы: "из какого он колена", этот царь, "сколько царей царствовало до него и каковы их имена, и сколько лет царствовал каждый из них, и на каком языке вы говорите".
   Хазарский каган Йосеф получил это письмо, и до наших дней дошли два варианта его ответа: краткая и пространная редакции его I письма. Оно было написано на иврите, и, возможно, что писал его не ; сам каган, а один из его приближенных -- евреев. Йосеф сообщал, что его народ происходит из рода Тогармы. Тогарма был сыном Яфета и внуком Ноя. У Тогармы было десять сыновей, и одного из них звали , -- Хазар. От него-то и пошли хазары. Сначала, сообщал Йосеф, хазары были малочисленны, "они вели войну с народами, которые были многочисленнее и сильнее их, но с помощью Бога прогнали их и заняли всю страну... После того прошли поколения, пока не явился у них один царь, имя которого было Булан. Он был человек мудрый и богобоязненный, уповавший всем сердцем на Бога. Он устранил из страны гадателей и идолопоклонников и искал защиты и покровительства у Бога". После Булана, принявшего иудаизм, царь Йосеф перечислил всех хазарских каганов-иудеев, и у всех у них -- еврейские имена: Овадия, Хизкиягу, Менаше, Ханука, Ицхак, Звулун, снова Менаше, Нисим, Менахем, Биньямин, Аарон и наконец автор письма -- Йосеф. Он писал про свою страну, что в ней "никто не | слышит голоса притеснителя, нет противника и нет дурных случайно- ! стей... Страна плодородна и тучна, состоит из полей, виноградников и садов. Все они орошаются из рек. У нас есть очень много всяких фруктовых деревьев. С помощью Всемогущего я живу спокойно".
   Йосеф был последним правителем могущественного Хазарского каганата, и когда он отправлял в далекую Испанию свое письмо -- не позже 961 года, то не знал еще, что дни его царства уже сочтены.
   В конце восьмого -- начале девятого века хазарский каган Овадия сделал иудаизм государственной религией. Это не могло произойти случайно, на пустом месте: наверняка уже тогда в Хазарии было достаточное количество евреев, говоря сегодняшним языком -- некая "критическая масса", приближенных ко двору правителя, которые и повлияли на принятие такого решения.
   Еще при Булане, который первым принял иудаизм, многие евреи переселились в Восточное Предкавказье, спасаясь от преследования мусульман. При Овадии, как отмечал арабский историк Масуди, "много евреев переселилось к хазарам из всех городов мусульманских и из Рума (Византии), потому что царь Рума преследовал евреев в своей империи, чтобы совратить их в христианство". Евреи заселили целые кварталы хазарских городов, особенно в Крыму. Многие из них осели и в столице Хазарии -- Итиле. Каган Йосеф писал про те времена: Овадия "поправил царство и укрепил веру согласно закону и правилу. Он выстроил дома собрания и дома учения и собрал множество мудрецов израильских, дал им много серебра и золота, и они объяснили ему двадцать четыре книги Священного Писания, Мишну, Талмуд и весь порядок молитв".
   Эта реформа Овадии, очевидно, не прошла спокойно. Хазарская аристократия в дальних провинциях восстала против центральной власти. На ее стороне были христиане и мусульмане; восставшие призвали на помощь мадьяр из-за Волги, а Овадия нанял кочевников-гузов. Византийский император и историк Константин Порфирородный писал об этом: "Когда у них произошло отделение от их власти и разгорелась междоусобная война, центральная власть одержала верх, и одни из восставших были перебиты, а другие бежали". Но хотя центральная власть и победила, возможно, что в этой борьбе погиб сам Овадия и оба его сына: иначе как объяснить тот факт, что после Овадии власть перешла не к его прямому наследнику, а к его брату?
   Иудаизм продолжал оставаться государственной религией, и евреи жили в спокойствии на территории Хазарского каганата. Все историки тех времен отмечали веротерпимость хазарских правителей-иудеев. Под их властью мирно жили евреи, христиане, мусульмане и язычники. Арабский географ Истахри писал в "Книге стран": "Хазары -- магометане, христиане, евреи и язычники; евреи составляют меньшинство, магометане и христиане -- большинство; однако царь и его придворные -- евреи... Нельзя выбрать каганом лицо, не принадлежащее к еврейской религии". Арабский историк Масуди писал в книге "Промывальни золота": в столице Хазарского царства "семь судей, двое из них для мусульман, двое для хазар, которые судят по закону Торы, двое для тамошних христиан, которые судят по закону Евангелия, один же из них для славян, руссов и других язычников, он судит по закону языческому, то есть по разуму". А в "Книге климатов" арабского ученого Мукаддаси сказано совсем просто: "Страна хазар лежит по ту сторону Каспийского моря, очень обширна, но суха и неплодородна. Много в ней овец, меду и евреев".
   Были попытки сделать христианство государственной религией Хазарии. С этой целью отправился туда в 860 году знаменитый Кирилл -- создатель славянской письменности. Он принял участие в диспуте с мусульманином и иудеем, и хотя в его "Житии" и написано, что он победил в споре, но каган все-таки не переменил религию, и Кирилл вернулся ни с чем. "Наши глаза устремлены к Господу, Богу нашему, и к мудрецам израильским, к академии, которая находится в Иерусалиме, и к академии, которая в Вавилонии", -- писал каган Йосеф в своем письме. Узнав о том, что мусульмане в своих землях разрушили синагогу, хазарский каган даже приказал разрушить минарет главной мечети в Итиле и казнить муэдзинов. При этом он сказал: "Если бы я, право же, не боялся, что в странах ислама не останется ни одной неразрушенной синагоги, я обязательно разрушил бы и мечеть".
   После принятия иудаизма у Хазарии сложились самые неприязненные отношения с Византией. Сначала Византия натравила на хазар аланов, затем печенегов, потом киевского князя Святослава, который и победил хазар. По разному объясняют сегодня историки причины падения Хазарского каганата. Одни считают, что это государство ослабело в результате постоянных войн с окружающими его врагами. Другие уверяют, что принятие хазарами иудаизма -- миролюбивой религии -- способствовало снижению боевого духа кочевых воинственных племен. Есть сегодня и такие историки, которые объясняют это тем, что евреи со своей религией превратили хазар из "нации воинов" в "нацию торгашей". Русская летопись пишет об этом просто, не вдаваясь в причины: "В год 6473 (965). Пошел Святослав на хазар. Услышав же это, хазары вышли навстречу во главе со своим князем Каганом и сошлись биться, и в битве одолел Святослав хазар и город их и Белую Вежу взял..." Другими словами, Святослав взял столицу хазар Итиль, взял Семендер на Каспийском море, взял хазарский город Саркел на Дону -- он же впоследствии Белая Вежа -- и вернулся в Киев. "Русы разрушили все это и разграбили все, что принадлежало людям хазарским", -- писал арабский историк. После этого еще несколько лет подряд племена гузов беспрепятственно грабили беззащитную землю.
   Хазары вернулись вскоре в свою разрушенную столицу Итиль, восстановили ее, но, как отмечают арабские историки, там уже жили не иудеи, но мусульмане. В конце десятого века сын Святослава Владимир снова пошел на хазар, овладел страной и наложил на них дань. И снова города Хазарии были уничтожены, столица превращена в развалины; уцелели лишь хазарские владения в Крыму и на берегах Азовского моря. В 1016 году греки и славяне разрушили в Крыму последние хазарские укрепления и взяли в плен их кагана Георгия Цулу, который был уже христианином.
   Некоторые исследователи теперь считают, что Хазарский каганат не распался окончательно в конце десятого века, но продолжал существовать как самостоятельное, небольшое государство вплоть до нашествия монголов. Во всяком случае, в одиннадцатом веке о хазарах еще упоминается в русской летописи, как об участниках заговора против князя Олега Тмутараканского, но это последнее упоминание о них в европейских источниках. И лишь в описаниях еврейских путешественников последующих веков Крымский полуостров долго еще называли Хазарией.
   Бывали случаи и до этого, когда значительная часть населения той или иной страны склонялась к иудаизму. Особенно это проявилось в первом веке новой эры: в Риме, в районе Черного моря и в Малой Азии -- в Каппадокии. Женщины окрестных народов, которые жили бок о бок с евреями, чаще принимали иудаизм, нежели мужчины, потому что их привлекало высокое и почетное положение женщины в еврейской семье и в еврейском обществе, под защитой законов и обычаев. Мужчин часто останавливала боязнь обрезания, но тем не менее сотни тысяч неевреев, так называемых "себоменой" -- "почитателей", соблюдали субботу, отвергали языческих богов, признавали единого Бога и основы еврейской веры, но не соблюдали всех религиозных предписаний.
   В первой половине первого века новой эры иудаизм стал государственной религией в царстве Адиабена -- в Месопотамии, в верхнем течении реки Тигр. Перед восшествием на престол царь Изат принял иудаизм; вместе с ним это сделала его мать Елена, а затем, по утверждению еврейского историка Иосифа Флавия, и все население Адиабены. Царь Изат строго соблюдал законы еврейской религии и отправил в Иерусалим своих сыновей, чтобы они изучили там еврейский язык и иудейское вероучение. В голодные годы царь Изат посылал в Иерусалим значительные суммы денег, царица Елена закупала для голодающих зерно и финики, а царь Монобаз II даже израсходовал на это все сокровища, собранные его предками. Царица Елена построила в Иерусалиме и в Лоде великолепные здания и подарила Иерусалимскому Храму золотой светильник, который повесили над воротами Храма. Первые лучи восходящего солнца отражались на блестящей поверхности светильника, по всему Иерусалиму был виден этот блеск, и это служило сигналом для начала утренней молитвы. Во время Иудейской войны против римлян эта царская семья из Адиабены помогала восставшим, и Иосиф Флавий сообщает, что "в рядах евреев наиболее отличившимися и доблестными были Монобаз и Кенедай, родственники Монобаза, царя Адиабены". Царь Изат и его мать Елена были похоронены в Иерусалиме, в "царских гробницах", высеченных в скале и сохранившихся и по сей день. Одна из улиц Иерусалима называется сегодня "Гелени га-малка" -- "царица Елена".
   Было еще одно иудейское царство в Южной Аравии, в Химьяре, на территории нынешнего Йемена: в начале шестого века царский дом и его подданные перешли в иудаизм и ревностно соблюдали его заповеди. Это было большое царство, распространившее свою власть на обширные территории Аравии, и его царь по имени Зу Нувас даже не пропускал через свои земли в Индию византийских купцов, потому что в их стране "угнетают евреев". Этот царь поддерживал связи с еврейскими законоучителями из Тверии, они были его посредниками в переговорах с христианами, -- а христиане в отместку грозили сжечь синагоги в Тверии, если евреи не перестанут "посылать грамоты и знатных людей к царю Химьяра". Византийский император натравил эфиопов на царство Химьяр; Зу Нувас погиб в бою в 525 году, и с его смертью пришел конец иудейскому царству в Южной Аравии.
   Известно еще, что многие берберские племена Северной Африки принимали иудаизм в доисламский период, и у них существовали даже еврейские княжества. Могущественное племя джарауа, исповедовавшее иудаизм, властвовало почти над всеми берберами Атласских гор, и в конце седьмого века во главе этого племени стояла еврейская правительница Дагия ал-Кагина. Во время нашествия арабов она разбила их армию и принудила к отступлению. Через пять лет арабы снова двинулись на берберов, и тогда Дагия ал-Кагина распорядилась разрушить все берберские города, чтобы неприятель погиб в опустошенной стране. Она была убита в бою с арабами возле одного источника, который в память о ней стали называть "Вир ал-Кагина"
   В девятнадцатом веке в Каирской синагоге, в ее генизе (то есть в особом хранилище, куда складывали обветшавшие, поврежденные, не пригодные к употреблению Священные книги), среди прочих старинных рукописей и документов была найдена -- без начала и без конца -- историческая рукопись о Хазарии, написанная хазарским евреем. Самое интересное в этой рукописи заключается в том, что ее автор считает хазар-иудеев природными евреями, которые пришли на эти земли и ассимилировались с окружающим населением, сохранив лишь обряд обрезания, -- но затем все они снова обратились к истинной вере:
   "И бежали от них (армян) наши предки... потому что не могли выносить ига идолопоклонников. И приняли их к себе (хазары)... И они сроднились с жителями той страны и научились делам их. И они всегда выходили вместе с ними на (войну) и стали одним с ними народом. Только завета обрезания они держались, и (некоторые из них) соблюдали субботу. И не было царя в стране хазар, а того, кто одерживал победы на войне, они ставили над собой военачальником, и продолжалось это до того самого дня, как евреи вышли с ними по обыкновению на войну, и один еврей выказал в тот день необычайную силу мечом и обратил в бегство врагов, напавших на хазар. И поставили его люди хазарские, согласно исконному своему обычаю, над собой военачальником. И оставались они в таком положении долгое время, пока не смиловался Господь и не возбудил в сердце того военачальника желания принести покаяние, и склонила его на это жена его, по имени Серах... и отец молодой женщины, человек праведный в том поколении, наставил его на путь жизни... И покаялись израильтяне вместе с людьми хазарскими полным раскаянием... И поставили люди страны одного из мудрецов судьей над собой. И называют они его на хазарском языке каганом; поэтому называются судьи, которые были после него, до настоящего времени каганами. А главного князя хазарского они переименовали в Савриила и воцарили царем над собою..."
   Русский ученый-тюрколог В.Григорьев писал в девятнадцатом веке: "Необыкновенным явлением в средние века был народ хазарский; окруженный народами дикими и кочующими, он имел все преимущества стран образованных: устроенное правление, обширную цветущую торговлю и постояннбе войско. Когда величайшее безначалие, фанатизм и глубокое невежество оспаривали друг у друга владычество над Западной Европой, держава Хазарская славилась правосудием и веротерпимостью, и гонимые за веру стекались в нее отовсюду. Как светлый метеор ярко блистала она на мрачном горизонте Европы...". То же самое отмечал в двадцатом веке и русский академик Ю. Готье: "Историческая роль хазар не столько завоевательная, сколько объединяющая и умиротворяющая. Это обстоятельство выдвигает их из множества народов азиатского происхождения, последовательно сменявших друг друга на пространстве между Волгой, Доном и Кавказом...".
   В девятнадцатом веке в Тамани обнаружили еврейские надгробные памятники, на лицевой стороне которых были выбиты традиционные еврейские символы -- светильник, шофар, жезл Аарона, а на их обратной стороне -- символы нееврейские. Они напоминают племенные знаки тюрок -- степняков, выжигаемые обычно на телах их лошадей: знаки собственности -- тавро (эти знаки похожи и на тавра, распространенные у казахов). Около сорока процентов памятников на кладбище возле Тамани имели на оборотной своей стороне нееврейские символы, и можно предположить, что под этими памятниками были похоронены хазары-иудеи.
   В 1976 году в Нью-Йорке вышла в свет сенсационная книга 'Тринадцатое колено" английского писателя Артура Кестлера. В этой книге он утверждал, что теперешние ашкеназы не имеют никакого отношения к "сынам Авраама", а являются потомками хазар, которые рассеялись по Европе после крушения каганата в десятом веке. По Кестлеру ашкеназы "вышли не с Иордана, а с Волги, не из Ханаана, а с Кавказа, а это значит, что они намного ближе к таким народам, как гунны, уйгуры или венгры, чем к семени Авраама, Ицхака и Яакова". Если ашкеназы -- не семиты, заявлял писатель, то "само слово антисемитизм оказывается лишенным смысла и представляет собой прискорбный плод недоразумения, равно разделяемого и палачами и жертвами... Эпопея Хазарского каганата, встающая сейчас перед нами из глубины веков, выявляет, пожалуй, самую жестокую шутку, какую история когда-либо сыграла с человеком".
   Эту теорию изобрел не А. Кестлер. Еще в конце девятнадцатого века подобное предположение высказал в России Максимилиан Гумплович в своих очерках "Начало еврейской веры в Польше". Затем то же самое пытался доказать профессор Тель-Авивского университета А. Полак в научном труде "Хазария" (1951 г.). Но эта теория давно уже опровергнута наукой ввиду полной ее несостоятельности. Современные ученые -- на основании многочисленных данных -- доказывают, что во времена позднего Средневековья ашкеназские евреи начали переселяться из Центральной Европы в Польшу, Литву, Украину и Белоруссию и образовали там еврейские общины. А небольшие количества хазар, перешедших в иудаизм, стали, возможно, частью крымского, северокавказского и южнорусского еврейства и были затем поглощены им.
  -- ОЧЕРК ТРЕТИЙ
  -- Хазары и славяне. Евреи и Киевская Русь. Нашествие монголов.
   1
   Контакты между хазарами и славянами происходили постоянно и с давних времен, потому что это были народы-соседи. Под защитой могущественного Хазарского каганата славяне Поднепровья могли заниматься земледелием и торговлей. Славянские купцы спускались по Дону и Волге к хазарской столице, выходили в Каспийское море, проникали на юго-восточные его берега и даже привозили на верблюдах свои товары в город Багдад.
   В восьмом веке хазары стали брать дань с восточных славян. Сказано об этом в русской летописи: "Хазары брали дань с полян и с северян, и с вятичей, брали по серебряной монете и по белке с дыма". То есть с каждого жилого дома -- по шкурке белки и по серебряной монете. Поляне впоследствии, очевидно, освободились от этой подати, о чем и сказано в летописи: "Поляне были притесняемы древлянами и иными окрестными людьми. И нашли их хазары... и сказали: "Платите нам дань". Поляне, посовещавшись, дали от дыма по мечу. И отнесли их хазары к своему князю. И сказали старцы хазарские: "Не добрая дань эта, княже: мы доискались ее оружием, острым только с одной стороны, то есть саблями, а у этих оружие обоюдоострое, то есть мечи: станут они когда-нибудь собирать дань с нас и с иных земель".
   Скорее всего хазары отступились от полян и взамен обложили данью радимичей -- другое славянское племя. В русской летописи есть упоминание о том, что в 885 году "послал Олег к радимичам, спрашивая: "Кому даете дань?" Они ответили: "Хазарам". И сказал им Олег: "Не давайте хазарам, но платите мне". И дали Олегу по щелягу, как раньше хазарам Давали".
   В каирской синагоге, в ее генизе, было найдено письмо на иврите, которое написали евреи, жившие в Киеве. Современные ученые определили, что письмо написано в первой половине десятого века, и если их заключения верны, то это значит, что самый ранний обнаруженный достоверный документ, относящийся к истории Киева, написан на иврите и исходит от еврейской общины города. В своем письме евреи Киева оповещали все общины рассеяния, что некий Яаков бар Ханука "стал жертвой злодеяния: его брат взял ссуду у нееврея, а Яаков был его поручителем. И вот поехал его брат в дорогу, но пришли разбойники, и убили его (брата), и забрали его деньги. Тогда пришли кредиторы и взяли Яакова, на шею его повесили железные оковы, и сковали ноги его. И там (у них) пробыл он целый год. А потом мы взяли его на поруки и заплатили шестьдесят монет, а еще осталось долгу -- сорок- монет..." С этим сопроводительным письмом Яаков бар Ханука отправился по еврейским общинам мира, чтобы собрать недостающие деньги, и, возможно, дошел даже до Каира. "Господа наши... -- написано было в письме. -- Последуйте доброму обычаю... И Бог смилостивится над вами и восстановит Иерусалим в ваше время, и принесет избавление вам -- и нам вместе с вами". В углу письма имеется пометка тюркскими рунами, которую сделал, по всей видимости, хазарский чиновник. Это первое известное нам слово на хазарском языке, написанное оригинальными тюркскими рунами: "Хокурум", что означает --"Я прочитал". На основании этого письма можно предположить, что в первой половине десятого века в Киеве уже существовала община евреев из Хазарии, и в сопроводительном письме указаны их имена -- как традиционно еврейские (например, глава общины -- Авраам га-парнас), так и имена хазарские: Кьябар, Саварта, Манас, Манар и Кофин.
   После разгрома Хазарского каганата евреи, его населявшие, рассеялись по разным странам. Был у них один путь -- в Крым. Был другой путь -- на Кавказ. Третий путь -- возможно, в Среднюю Азию, в Хорезм. Некоторые беглецы оказались даже в Испании, в городе Толедо: об их потомках'упоминает в "Книге традиций" еврейский историк из Толедо Авраам ибн Дауд. И был еще, конечно, путь к Киеву, где жили евреи и до этого. Русский историк восемнадцатого века В. Татищев, которому довелось прочитать исчезнувшие позднее русские летописи, уверяет, что победитель хазар Святослав увел в полон, в Киев, большое количество хазар и расселил их по разным местам, -- среди них, наверное, были и евреи.
   Евреи приходили в Киев не только с востока или из Крыма и Кавказа, но и из европейских стран. Известно, что с девятого века проходили через славянские земли купцы-евреи, которых арабские историки называют раданитами. Через этих раданитов шла основная торговля Европы с Азией. Сказано о них в "Книге путей и государств" арабского географа Ибн-Хордадбха: "Путь купцов-евреев раданитов, которые говорят по-персидски, по-румски, по-арабски, по-франкски, по-андалузски, по-славянски: они путешествуют с запада на восток и с востока на запад морем и сушей. Они возят евнухов, служанок, мальчиков, шелк, меха и мечи... На обратном пути они берут мускус, алоэ, камфару, корицу и другие произведения восточных стран..." Раданиты везли товары разными путями, в том числе и через славянские страны, к хазарам в Итиль, а оттуда через Каспий -- в Индию и Китай. Киев был узловой станцией на торговом пути, и в еврейских источниках этих купцов называли "голхей русия" -- идущие в Русь.
   Так встретились на территории Киевской Руси евреи из Европы и Хазарии. В Киеве было два особых квартала, один из которых назывался "Козары", а другой -- "Жидове". Возле второго квартала находились одни из ворот города -- Жидовские ворота, которые упоминаются в русской летописи за 1151 год: защищая Киев от половцев, "Изяслав Давыдович стал меж Золотых ворот и Жидовских, а Ростислав перед Жидовскими вороты". Евреи в Киевской Руси составляли группу свободных людей, которые занимались транзитной торговлей, что было чрезвычайно выгодно киевским князьям. Они пользовались свободой передвижения, но жили преимущественно в городах, в особых кварталах. В. Татищев отмечал, что в Киеве даже существовала синагога, в которой евреи заперлись во время смуты в 1113 году и выдержали осаду до прихода Владимира Мономоха.
   В русской летописи говорится, что в 986 году евреи из Хазарии -- "Жидове Козарстии" -- приехали к великому князю Владимиру, чтобы склонить его к принятию иудаизма. "А где земля ваша?" --
   спросил их князь Владимир. "В Иерусалиме", -- ответили евреи. "А вы разве там живете?" "Нет, -- сказали они, -- ибо разгневался Бог на предков наших и рассеял нас по странам за грехи наши..." Тогда Владимир сказал: "Как же вы других учите, когда сами отвержены Богом и рассеяны? Если бы Бог любил вас, то вы не были бы разбросаны по чужим землям. Разве вы и нам думаете такое зло причинить?" И Владимир, как известно, выбрал христианство.
   Церковь боролась с еврейским влиянием, и митрополит Илларион даже написал в 1050 году специальное полемическое сочинение против иудейской религии -- "Слово о законе Моисеевом и о благодати Иисуса Христа". Игумен Печерского монастыря Феодосии поучал христиан жить в мире с друзьями и с врагами, "но со своими врагами, а не с Божьими... Божьи суть враги: жидове, еретицы, держаще кривую веру..." Этот же самый Феодосии "имел следующее обыкновение: многократно ночью вставал и тайно от всех ходил к жидам и спорил с ними о Христе; укорял и досаждал им, называя их отступниками и беззаконниками; желал быть убитым ими за исповедание Христа". Евреи, однако, его не убили, но, очевидно, спорили с ним и защищали свою веру.
   Киевский митрополит Иоанн II уже запрещал продажу евреям рабов-христиан, по-видимому, из боязни, что их обратят в иудейство: "Христианина нельзя продавать ни жидовину, ни еретику, а кто продаст жидам -- беззаконник". А связь с Византией привела к тому, что на Русь стали проникать постановления соборов, направленные против иноверцев, и в уставе времен князя Ярослава в одиннадцатом веке уже есть закон об отлучении от церкви за сожительство христианина с "бусурманкой или с жидовкой".
   И тем не менее положение евреев в Киеве было достаточно прочным. Князь Изяслав перевел рынок вместе с лавками из нижней части города -- Подола в верхнюю его часть, где жили евреи, за что они ему уплатили большие деньги. В конце одиннадцатого века число евреев в Киеве увеличилось, несмотря на мор, голод, набеги половцев: очевидно, туда переселились евреи из Центральной Европы, спасаясь от преследований крестоносцев. Великий князь Святополк II хорошо относился к евреям, но после его смерти толпа возмутилась против его жены и приверженцев, громили не только бояр, но разгромили и еврейский квартал -- в 1113 году: "Кияне же разграбиша двор Путятин тысячьского, идоша на Жиды и разграбиша". А в 1124 году был в Киеве большой пожар, и летопись отмечает, что выгорел почти весь город "и Жидове погореша".
   У В. Татищева есть еще упоминание о том, что, будто бы, Владимир Мономах велел в 1126 году "из вся русския земли всех жидов выслать со всем их имением, и впредь не пущать, а есть ли тайно войдут, вольно их грабить и убивать... С сего времени жидов в Руси нет..." Но этот факт оспаривают другие историки.
   Евреи Киевской Руси не были оторваны от своих соплеменников на Западе и на Востоке. Они переписывались друг с другом, из страны в страну ездили купцы-евреи, даже детей своих они посылали учиться из Киева в Европу, в лучшие иешивы того времени. Сохранилось имя рабби Ицхака из Русии, который учился в городе Вормсе, в Германии. Некий Ашер бен Синай из Русии учился в испанском городе Толедо, а рабби Моше из Киева был либо учеником в иешиве знаменитого рабби Яакова Тама, крупнейшего авторитета французского и германского еврейства, либо встречался с ним лично во время своих поездок по Европе. Этот же самый рабби Моше из Киева переписывался с главой иешивы в Багдаде. Известно еще, что некий еврей из Русии, у которого родным языком был славянский, встретился в Салониках со своим родственником. Тот с восторгом описал ему свое путешествие в Эрец-Исраэль, и под впечатлением этого рассказа еврей из Русии тоже решил отправиться туда.
   Евреи жили не только в Киеве, но и в Волынской и в Галицкой землях, появлялись они и в северо-восточной Руси. При дворе великого князя Андрея Боголюбского во Владимире в конце двенадцатого века жили два еврея -- Ефрем Моизич и Анбал Ясин с Кавказа, ключник великого князя: оба они были участниками заговора, который закончился убийством Андрея Боголюбского.
   А потом на Киевскую Русь обрушились монголы. В 1239 году они разрушили Киев, и многие евреи погибли там вместе с другими жителями, а остальные бежали. В Подолии сохранился с 1240 года надгробный памятник некоему Шмуэлю, очевидно, главе общины, и на нем выбита такая надпись: "Гибель следует за гибелью. Велико наше горе. Этот памятник воздвигнут над могилой нашего учителя; мы остались, как стадо без пастыря; гнев Божий постиг нас..."
   В середине тринадцатого века Киев был пуст и разорен, стояло в нем каких-нибудь двести домов, и великие князья снова приглашали евреев селиться в Киеве. Сохранилось свидетельство об их присутствии на Руси в летописи за 1288 год. Рассказывая о смерти князя Владимира Васильковича, правившего во Владимире Волынском, летописец отмечает: "И тако плакавшеся над ним всемножество Володимерцев, мужи и жены и дети, Немцы, и Сурожьце, и Новгородци, и Жидове..."
   В двенадцатом-тринадцатом веках в Киевской Руси была переведена с греческого на древнерусский язык "История иудейской войны" еврейского историка первого века новой эры Иосифа Флавия, а частичные переводы из Флавия относятся еще к одиннадцатому веку. Все специалисты единодушно отмечают то влияние, которое оказал перевод "Истории иудейской войны" на такие крупнейшие русские литературно-исторические памятники, как "Слово о полку Игореве", "Слово о погибели русской земли" и на "Задонщину".
   На древнерусский язык было переведено и другое еврейское историческое повествование -- "Иосиппон". Его перевели с иврита, очевидно, в двенадцатом веке, и отрывки из него уже включены в русскую летопись "Повесть временных лет" под датой -- 1110 год. С иврита переводились тогда и библейские тексты -- из книги Эсфирь, Даниила, Песни песней, а также сказания о Моисее и царе Соломоне. Влияние этих переводов с иврита прослеживается в тогдашнем языке. Например, в переводе "Иосиппона" употреблен глагол "взыти" -- взойти, подняться -- при обозначении движения к Иерусалиму. Это полностью соответствует глаголу на иврите "ала" -- подниматься, идти наверх, потому что на иврите не говорят -- "идти в Иерусалим", но -- "подниматься в Иерусалим"
   Еще известно, что в 1282 году для новгородского епископа Климента был даже составлен еврейско-русский словарь, -- очевидно, была в нем такая потребность. Словарь назывался так: "Речь жидовского языка, переложена на русскую, неразумно на разум, и в Евангелиях и в Апостолах, и в Псалтыри, и в прочих книгах".
   Известно, что сюжет новгородской былины о Садко -- торговом госте имеет свой прототип -- библейский рассказ об Ионе, которого корабельщики сбросили в бурю с корабля. Еще дореволюционные русские ученые отмечали, что основой для имени героя -- Садко -- послужило еврейское имя Цадок в значении "справедливый, праведный". В примечаниях к сборнику "Новгородские былины" (Изд. "Наука", Москва, 1978 год) сказано, что певцы былин, "употреблявшие форму (имени) Садок, вряд ли знали первоначальное значение древнееврейского имени, совершенно не вяжущееся с образом героя. В их текстах подобное знание никак не отразилось. Скорее всего имя Садок ассоциировалось у них с русскими словами "сад" или "садок" (также и в значении "устройство для содержания живой рыбы")".
   Знаменитый создатель славянского алфавита Кирилл знал иврит. И когда он создавал новый алфавит -- кириллицу, то для большинства букв использовал греческие прототипы, но написание трех букв -- "ш", "щ" и "ц" -- он позаимствовал из иврита. Сравните написание букв "ш"/"щ" с буквой "шин" ?, а буквы "ц" с буквой "цади" ?, и вы сразу убедитесь в этом.
  -- ОЧЕРК ЧЕТВЕРТЫЙ
  -- Евреи Центральной Европы. Крестовые походы. Ритуальные наветы. Погромы, убийства и изгнания. Начало переселения на восток.
   1
   С тринадцатого по пятнадцатый век четко определилось направление еврейской эмиграции в Европе -- с запада на восток. Евреи уходили из Центральной Европы, с берегов Рейна, на южные и восточные германские земли, а оттуда уже в Богемию, Моравию, Польшу и Литву. И о причинах этого следует рассказать подробно.
   Ничто, казалось, не предвещало прежде столь поспешного бегства, и еще в одиннадцатом веке положение евреев в Центральной Европе было относительно благополучным. Они, в основном, занимались торговлей между городами и странами, ссужали деньгами под проценты, были ремесленниками и считались незаменимым элементом в процессе заселения земель и развития городов. Их приглашали, им выдавали привилегии, в них были заинтересованы правители земель и стран. В 1084 году епископ города Шпейер пригласил несколько еврейских семей осесть в одном из пригородов, которые он намеревался заселить. Он обещал евреям свободу торговли, право вести собственный суд, право защищать себя, и в выданной им привилегии было сказано: "Я тысячекратно увеличу славу города, если приведу и евреев в его пределы". А через несколько лет после этого германский император Генрих IV подтвердил привилегии, данные епископом, но теперь уже для двух городов -- Шпейера и Вормса.
   В европейских странах евреи всегда считались "королевскими рабами", "рабами королевской казны"; они выплачивали огромные налоги, превышавшие налоги с других горожан, а если короли особо нуждались в деньгах, то тотчас же облагали "рабов своей казны" добавочными поборами или же просто конфисковывали их имущество. Но при этом короли защищали евреев и обеспечивали их неприкосновенность от возможных посторонних посягательств. То, что разрешалось королям, не разрешалось другим. Жизнь была как на качелях: то вверх -- к относительному благополучию, то вниз -- к преследованиям с притеснениями. Весь вопрос был в том, как долго удавалось продержаться наверху и как часто приходилось опускаться вниз.
   Во Франции, к примеру, евреи жили в нормальных условиях до шестого века новой эры. Пользовались религиозной свободой, занимали даже официальные должности, но уже в 629 году им предложили на выбор: крещение или изгнание. При династии Каролингов к евреям относились терпимо, и в Париже был целый квартал мрачных улиц, которые на ночь запирались решетками. Там жили сапожники, горшечники, старьевщики, тряпичники, у них были две синагоги и два кладбища. Но уже в девятом веке епископ города Лиона Агобард писал, обращаясь к королю: "Недостойно для нашей веры, чтобы сыны света навлекали на себя тень общением с сынами тьмы. Непристойно, чтобы церковь Христова, которая должна вступить в объятия своего небесного супруга без пятен и морщин, была обезображена прикосновением грязной, ветхой, отверженной синагоги... Пусть же они (евреи) будут прокляты в городе и в поле, у входа и у выхода, пусть будет проклят плод их внутренностей".
   Людовик Благочестивый защищал евреев от нападок духовенства и сохранил к ним расположение даже тогда, когда его личный духовник перешел в иудейскую веру, женился на еврейке, принял еврейское имя Эльазар и уехал в Испанию. Но в те же самые времена -- вплоть до одиннадцатого века -- в городе Тулузе, в дни христианских праздников, какой-либо еврей из местной общины получал всенародно пощечину -- чтобы евреи не забывали о муках Христа.
   Придворного врача-еврея Цидкию обвинили в том, что он нарочно плохо лечил короля Карла Лысого, а через сто лет других еврейских врачей обвиняли в отравлении короля Гуго Капета. В двенадцатом веке король Филипп-Август изгнал евреев, конфисковал их дома и земли, а синагоги превратил в церкви. Потом ему понадобились деньги, и он опять разрешил евреям вернуться во Францию. Этот же самый король сжег в городе Брей около ста евреев, которые отказались креститься, а Людовик Святой заставил евреев носить особый отличительный знак -- кусок красного фетра в виде колеса, который прикрепляли к верхней одежде на спине и на груди, чтобы евреев можно было отличить от христиан.
   В тринадцатом веке папский легат Арнольд, предводитель фанатичной толпы, убивал во Франции сектантов-еретиков, а заодно и евреев. Его девизом было: "Бейте всех, а Бог на небе уж отберет своих!" В 1277 году в Тулузе был сожжен раввин Ицхак Маль за то, что одного крещеного еврея, раскаявшегося перед смертью, он похоронил на еврейском кладбище. В 1288 году в городе Труа были сожжены ученый еврей Ицхак Шателен, его беременная жена, два сына, невестка и еще восемь евреев, обвиненных в ритуальном убийстве. Среди них был и некий хирург Хаим, "возвращавший зрение слепым". Все они отказались креститься, чтобы получить помилование, и пошли на смерть, распевая псалмы.
   Король Филипп Смелый относился к евреям снисходительно, а Филипп Красивый изгнал их из Франции в 1306 году, конфисковал имущество и подарил своему кучеру парижскую синагогу. По королевскому приказу несколько тысяч евреев покинули Францию, где их предки жили еще со времен Римской империи. Но их отсутствие тотчас же почувствовали местные жители, и даже во французских народных песнях отмечалось, что "евреи честнее вели свои дела, чем иные христиане", и что страна обеднела без них. И тогда Людовик X призвал евреев обратно и возвратил им кладбища с синагогами: естественно, что за это они ему хорошо заплатили.
   В 1320 году по Южной Франции бродили шайки крестьян и пастухов, которые разгромили около ста двадцати еврейских общин. В Тулузе пятьсот евреев заперлись в крепости и оборонялись против толпы, а затем, чтобы избегнуть насильственного крещения, убили друг друга. У них, однако, не хватило решимости убить собственных детей, и победители забрали их и окрестили.
   При Филиппе Толстом евреев обвинили в отравлении колодцев, рек и источников: одних сожгли, других изгнали, имущество конфисковали. При Карле IV их снова выгнали из Франции, и с 1322 по 1359 год там не было евреев. Но затем срочно понадобились деньги -- для выкупа плененного короля Иоанна Доброго, и евреев впустили в страну на двадцатилетний срок: при въезде каждая семья уплатила в казну по четырнадцать золотых флоринов.
   Карл VI созвал народное собрание, и на нем решили, чтобы "евреи и ростовщики были изгнаны из города1". Этого было достаточно, чтобы устроить погром в Париже: четыре дня подряд чернь грабила, жгла, убивала; детей вырывали из рук матерей и насильно крестили. И, наконец, в 1394 году король Карл VI изгнал евреев из Франции. Все, что они не могли унести с собой, было конфисковано в пользу казны.
   И в Англии жизнь была как на качелях. Евреи Северной Франции стали селиться в Англии в одиннадцатом веке, после завоевания ее нормандцами, и точнее всего их положение характеризовала статья закона, принятого при Генрихе I: "Да будет известно, что все евреи должны находиться во всем государстве под защитой и покровительством короля. Никто из них не может без разрешения короля переходить к какому-нибудь богатому владетелю, ибо евреи со всем их имуществом принадлежат королю". И в полном соответствии с духом этого закона король Стефан велел сжечь дом одного еврея вместе с его владельцем, потому что тот отказался внести деньги на расходы короля. Но английские бароны оспаривали это королевское право: каждому хотелось подкормиться за счет этих бесправных и потому безотказных временных жителей. Бывало даже так, что бароны, обидевшись на короля, грабили еврейские кварталы, чтобы королю меньше оставалось.
   В день коронации Ричарда Львиное Сердце прошли погромы во многих городах Англии, и было множество убитых. В городе Йорке евреи заперлись в королевской крепости на краю города; монахи подстрекали нападавших, и осажденным оставалось два выхода: либо креститься, либо погибнуть от голода, потому что в крепости почти не было запасов пищи. Рабби Йом Тов убедил евреев убить друг друга и тем самым избавиться от мучений. Он сказал: "Бог предков наших, очевидно, хочет, чтобы мы умерли за наше Святое учение. Смерть стоит перед глазами, и нам остается подумать, как погибнуть наиболее достойным способом. Если мы попадем в руки наших врагов, наша смерть будет не только ужасна, но и позорна. Они будут не только мучить нас, но и глумиться над нами. Мой совет поэтому такой: Творец дал нам жизнь, и мы должны возвратить ее ему собственными руками". Богатый и уважаемый еврей Иосце первым заколол свою жену и двух детей, а затем рабби Йом Тов убил его. Почти все евреи погибли таким образом, и напоследок рабби Йом Тов покончил с собой, став единственным самоубийцей среди добровольно погибших. Толпа, осаждавшая крепость, сожгла все долговые обязательства, а это уже был прямой урон для казны, потому что король -- наследник еврея-кредитора -- не знал, с кого ему взимать долг, и оставался в убытке. Ричард Львиное Сердце сделал из этого выводы и приказал устанавливать в больших городах специальные сейфы. Каждое долговое обязательство выдавалось еврею в двух экземплярах: один -- ему на руки, другой -- в сейф, к королю. Теперь уже еврея могли убивать и грабить: король был застрахован от любых случайностей и получал все долги сполна.
   Иоанну Безземельному нужны были деньги, много денег, он потребовал у евреев огромную сумму, и когда один из них, Авраам из Бристоля, затруднился выплатить свою часть, король приказал выдергивать у него зубы, по одному в день. Несчастный продержался семь дней, потерял семь зубов, а затем уплатил сполна. При Генрихе III опять стало получше, но на короткое время. Евреев заставили носить отличительный знак: шерстяную белую полосу на груди. Король конфисковал вновь отстроенную лондонскую синагогу, превратил ее в церковь и ввел черту оседлости: двадцать пять городов, в которых евреям разрешалось жить. Было тогда в Англии всего лишь шестнадцать тысяч евреев, но доходы с них составляли тринадцатую часть всех доходов казны. Король даже продал на один год всех евреев своему брату, уступив ему за пять тысяч фунтов все права над ними. Как заметил летописец-христианин, король "содрал шкуру с евреев и предоставил графу (своему брату) выпотрошить их". Евреи хотели бросить все и покинуть страну, но комендантам морских портов не велели выпускать их из Англии без королевского разрешения.
   В 1262 году в Лондоне, во время гражданской войны, погибли от погрома около семисот евреев. Такие же погромы проходили в Ворчестере, Нортгемптоне и Линкольне. И, наконец, король Эдуард I приказал изгнать евреев из страны до 1 ноября 1290 года, и смертная казнь грозила тому, кто остался бы на английской земле после этой даты. Евреям разрешили взять с собой только то, что они могли унести. Имущество конфисковали. В пути их грабили капитаны судов. Многие погибли в море. Большая часть евреев Англии ушла во Францию, а оттуда, всего лишь через шестнадцать лет после этого печального события, в царствование Филиппа Красивого, им снова пришлось уходить в изгнание.
   Крупнейший еврейский ученый одиннадцатого века рабейну Гершом бен Иегуда, оплакивая еврейскую судьбу тех времен, писал: "Рассеяние за рассеянием, вся Иудея в изгнании, больная, истощенная, всеми позабытая. Ты, Всесильный Избавитель, ради Себя освободи нас! Смотри, ведь силы наши исчерпались; взгляни: погибли наши праведники, и некому просить за нас. Вспомни обет, данный праотцам, пожалей избитых, истерзанных, за Тебя убиваемых. Восстанови на наших глазах опустошенный Храм, верни из плена шатры Яакова, спаси нас ради Имени Твоего!"
   Из века в век борьба церкви против евреев все более усиливалась. Церковные авторитеты требовали унижать, угнетать и притеснять евреев всеми возможными способами, чтобы заставить их принять крещение. Угнетенное еврейство было, по их мнению, лучшим доказательством истинности христианства, к которому, как они утверждали, перешло прежнее величие Израиля. Не случайно один из вдохновителей крестовых походов писал королю Франции: "Я не требую, чтобы этих людей, над которыми тяготеет проклятие, предавали смерти, ибо сказано в Писании: не убивай! Бог не хочет, чтобы их искоренили, а только чтобы они, подобно братоубийце Каину, продолжали существовать для великих мук и для великого позора, так, чтобы жизнь была им горше смерти. Они зависимы, жалки, придавлены, боязливы -- и должны оставаться такими, пока не обратятся на путь спасения!"
   В одиннадцатом веке объявились в Европе проповедники всеобщего похода христиан против мусульман для освобождения Святой Земли и Иерусалима. Петр Пустынник из Амьена встал во главе многотысячной толпы верующих: это были рыцари, разбойники, беглые крестьяне, монахи и всякий сброд. Десятки тысяч людей бросали свои дома и поля, пришивали на одежду кресты и шли воевать с "неверными". Эта неорганизованная, масса, раздробленная на мелкие отряды, двинулась на Восток без обозов, безо всякой дисциплины, грабя и разоряя все на своем пути. Так начался Первый крестовый поход, и его жертвами сразу же стали евреи. "Восстал народ дикий, отчаянный, ожесточенный, сброд французов и германцев... -- писал еврейский летописец. -- И собралось таких людей великое множество -- мужчин, женщин и детей. Проходя через города, где жили евреи, они говорили друг другу: "Вот мы идем отомстить исмаилитам, а тут перед нами евреи, предки которых распяли нашего Спасителя, -- отомстим же прежде им! Пусть сотрется имя Израиля, или же пусть они уподобятся нам и признают мессией Иисуса". Раввины назначали дни поста и молитв, чтобы предотвратить бедствие; общины платили огромные суммы денег епископам и начальникам городских гарнизонов, но посланные на помощь солдаты отказывались защищать евреев и оставляли их на произвол судьбы.
   Весной 1096 года двадцать три еврея были убиты в городе Меце. В мае того же года одиннадцать евреев, отказавшихся креститься, были убиты в Шпейере. Хотели истребить всю общину, но местный епископ выслал своих людей, разогнал шайку, а некоторым убийцам велел отрубить руки. В городе Вормсе после вооруженного сопротивления погибли все евреи города, кроме насильно крещенных и тех, кто успел спрятаться у епископа. Некий Шмарья, отказавшийся креститься, был заживо зарыт в землю вместе со своей семьей при радостных криках толпы. Юноша Симха Коэн в церкви, во время насильственного крещения, выхватил спрятанный кинжал, заколол трех человек, -- и толпа растерзала его. Прятавшимся у епископа предложили принять крещение, и они попросили время на размышление. Когда срок прошел, и отворили двери, то обнаружили, что евреи убили себя. Всего погибло в Вормсе четыреста человек, по некоторым источникам -- восемьсот.
   Затем крестоносцы подошли к Майнцу. Сначала евреи пытались остановить их у ворот города, затем у ворот своего укрепленного квартала. Вооруженные мечами и покрытые броней, они храбро сражались под предводительством главы общины Калонимоса, но не могли, конечно, противостоять более многочисленным и искусным в военном деле рыцарям. Наконец, те ворвались в еврейский квартал и перебили всех. Считают, что погибших было -- тысяча четырнадцать человек. Ицхак бен Давид, насильно крещенный вместе со своей семьей, зарезал сначала своих дочерей и поджег дом, а затем поджег синагогу и сгорел в огне, потому что христиане предполагали превратить синагогу в церковь. Группа евреев пряталась у местного епископа, но когда он заявил, что не может их защищать, и предложил им креститься -- они умертвили друг друга. Современник событий писал: "Когда увидели сыны Святого Завета, что участь их решена, они возопили все, старые и молодые, девушки, дети, слуги и служанки, к Отцу своему небесному, оплакивая свою жизнь и оправдывая суд Божий... Женщины набрались мужества и зарезали своих сыновей и дочерей, а потом самих себя. Мужья зарезали жен и детей. Девушки, невесты и женихи громко кричали из окон: "Смотри, Боже, что мы делаем ради Твоего святого Имени!"... И смешалась кровь родителей с кровью детей, кровь братьев и сестер, учителей и учеников, женихов и невест, грудных детей и кормилиц..." На этом прекратила свое существование еврейская община города Майнца. Забегая вперед, надо сказать, что через самое малое время в городе снова поселились евреи, но их преследовали и убивали во времена Второго и Третьего крестовых походов.
   Архиепископ города Кельна тайно вывел евреев из города и разместил по окрестным деревням, но крестоносцы нашли их там и всех перебили. Такая же печальная участь постигла евреев Трира, Регенсбурга и других городов, а затем и евреев Чехии. Банды крестоносцев свирепствовали с мая по июль 1096 года между Рейном и Дунаем, а затем пошли на юг. По примерным подсчетам около четырех тысяч евреев Германии были убиты и покончили жизнь самоубийством, по некоторым источникам двенадцать тысяч. Цифры эти будут особенно впечатляющими, если учесть, что во всей Германии тогда жило не более тридцати тысяч евреев.
   В июле 1099 года крестоносцы взяли Иерусалим. Они сначала перебили в городе всех мусульман, без различия пола и возраста, а затем загнали иерусалимских евреев в одну синагогу и подожгли ее. Все евреи погибли в огне, а их имущество было разграблено. Так закончился Первый крестовый поход: вырезанные и уничтоженные еврейские общины Европы и горстки отчаявшихся, которых насильно обратили в христианство. (В Регенсбурге, к примеру, евреев загнали в реку, приложили к поверхности воды крест и силой окунули всех в воду.) Естественно, что насильно крещенные почти сразу же вернулись к вере отцов, получив согласие императора Генриха IV. Но в Богемии их продолжали преследовать, евреи решили уйти в Польшу и Венгрию, и тогда у них отобрали все имущество и заявили на дорогу: "Ведь вы из своего Иерусалима никаких богатств не привезли в Богемию. Побежденные Веспасианом и проданные в рабство, рассеялись вы по всем землям. Нагими пришли вы в нашу страну, нагими и должны уйти..." А на очереди был Второй крестовый поход -- в 1147 году, за ним Третий -- в 1189, и новые жертвы среди еврейского населения Европы, и новый страх, который гнал с насиженного места.
   Во времена крестовых походов проявилась та же черта еврейского характера, которая проявлялась и раньше, в периоды гонений в Эрец Исраэль сирийского царя Антиоха IV Епифана и римского императора Адриана. Это была их готовность жертвовать жизнью во имя своей веры, умирать, "освящая Имя Его" -- "ал кидуш га-Шем". Во многих общинах евреи сражались до последней возможности, а затем лишали жизни себя, своих жен и детей. Матери убивали маленьких детей, которые не могли бы сопротивляться насильственному крещению. Женщины с грудными младенцами на руках топились в реках, лишь бы не попасть в руки крестоносцев. Ученый еврей Шмуэль бен Иехиэль, стоя посреди реки, произнес благословение над своим сыном и зарезал его, а юноша ответил на благословение "аминь!" -- и скончался. Затем синагогальный служка тем же ножом убил Шмуэля бен Иехиэля на глазах у всей общины, а стоявшие на берегу евреи с криком "Шма, Исраэль" -- "Слушай, Израиль: Господь -- Бог наш, Господь един!" -- бросились в воду и утонули. Сотни людей в разных городах совершили этот мученический подвиг -- "ал кидуш га-Шем" -- во имя веры отцов. Когда епископ города Трира уговаривал евреев принять крещение и спастись, они ответили ему перед гибелью: "Если бы у каждого из нас было по десять душ, мы бы их все отдали во имя Единства Божьего и не допустили бы, чтобы враги нас осквернили".
   Некий Моше бен Эльазар га-Коэн писал после этих событий: "О небо, чем же мы хуже других народов? Разве сила камня -- наша сила, разве из меди плоть наша, чтобы перенести тяжесть наших бедствий?.. Терзали нас в прежние времена и лев и медведь, губил наших детей свирепый тигр, жалила нас змея шипящая, но напоследок грызет нас свинья, навалившаяся на нас... Жгут и режут наших больших и малых, жен и детей, старцев и юношей, женихов и невест... Спросите всех жителей земли: было ли что-либо подобное с другим народом?.."
   С середины двенадцатого века стали обвинять евреев в совершении ритуальных убийств. В 1144 году в английском городе Нориче был объявлен святым мучеником христианский мальчик Вильям, которого, якобы, убили местные евреи. Королевский шериф не поверил этому и даже не разрешил судить оклеветанных, но монахи распространяли слухи об убийстве и ссылались на одного выкреста, который уверял, что евреи ежегодно похищают перед Пасхой христианского мальчика и употребляют его кровь для пасхальной мацы. Эти слухи дали свои результаты, и в 1171 году тридцать четыре еврея города Блуа во Франции были обвинены в ритуальном убийстве и сожжены в деревянной башне, потому что категорически отказались отступить от своей веры.
   Стоит отметить, что некогда подобное же обвинение предъявляли язычники первым христианам. Будто бы христиане умерщвляли детей, чтобы отведать их крови. Были даже "свидетели" этого, были обманщики, были душевно больные люди, которые утверждали, что видели это собственными глазами. "Стыдитесь! -- взывал один из церковных писателей еще во втором веке новой эры. -- Стыдитесь приписывать людям такие преступления, к которым они непричастны! Перестаньте! Образумьтесь!" "Где же у вас доказательства? -- вторил ему другой. -- Одна молва... Но свойства молвы известны всем. Она почти всегда ложна. Она и жива только ложью. Кто же верит молве?" Но эта молва оказалась очень живучей. Она продержалась с тех времен много веков, но теперь она уже поменяла адрес, и те самые христиане, что страдали некогда от нелепых обвинений, стали обвинять евреев -- в том же самом.
   В 1235 году евреев немецкого города Фульды обвинили в убийстве христианских детей. Император Фридрих II специально созвал ученых из среды крещеных евреев со всей Западной Европы, и они заявили, что еврейская религия категорически запрещает убийство человека, и что даже употребление крови животных противоречит еврейским законам. На основании этого заключения Фридрих 11 опубликовал особое послание, но оно не помогло.
   В 1247 году во французском городе Вальреас нашли тело двухлетней христианской девочки с ранами на лбу, руках и ногах. Всех евреев города арестовали и подвергли пыткам: мужчинам вырывали половые органы, женщинам отрезали груди, -- многих, в конце концов, сожгли на костре. После этого папа Иннокентий IV издал специальную буллу, осуждающую подобные казни, но булла тоже не помогла.
   В 1255 году в английском городе Линкольне пропал христианский мальчик Гуго. Труп нашли в колодце во дворе у одного еврея, и восемнадцать человек повесили за совершение, якобы, ритуального убийства, а их имущество конфисковали. В 1267 году в немецком городе Пфорцгейм нашли в пруду мертвую девочку. "Народ тотчас решил, что виновники убийства -- евреи, -- писал один из обвинителей. -- Когда приехал маркграф Баденский, то труп поднялся, как бы умоляюще простер к нему обе руки, оставался в этом положении в продолжении получаса и потом опять лег. Тогда привели евреев. Едва только они приблизились к трупу, как раны раскрылись, и кровь полилась заново. Когда евреи удалились -- раны закрылись. Когда же их вновь притащили, покойная с покрасневшим лицом подняла вверх обе руки. Ярость народа после этого вспыхнула со всей силой и не знала границ... Евреи были схвачены и после всевозможных пыток преданы смерти через колесование".
   И снова римский папа обнародовал буллу, и снова император издал особый указ, -- несмотря ни на какие доводы, обвинения в употреблении христианской крови оставались излюбленным средством для грабежа, убийств и денежных вымогательств. Говорили, что евреям нужна христианская кровь, чтобы "уничтожить свой дурной запах", и что они эту кровь "сушат, превращают в порошок и рано утром сеют по траве, благодаря чему мрут люди и скот".
   Эта тема была столь популярна в те времена, что стала даже сюжетом английских и французских баллад. В одной из них рассказано о христианском мальчике Гуго, который был распят евреями, брошен в поток, но труп тут же выплыл у берега. Евреи закапывают его в землю -- труп появляется на поверхности. Они кидают его в колодец, но оттуда идет такое благоухание, что сбегаются окрестные жители. Тело переносят в собор и торжественно хоронят, --
   восемнадцать евреев повешены... Другая баллада: один христианский мальчик часто ходил через еврейский квартал и пел хвалебные гимны Святой Деве. Евреи его убили. Святая Дева сотворила чудо. Мертвый ребенок продолжал петь. Многие евреи приняли христианство. Количество убитых не указано... Еще один вариант. Мальчик Гуго играет в мяч. Дочка еврея заманивает его в дом яблоком. Она ведет его через девять дверей, закалывает и бросает в колодец. Далее происходят чудеса: мать слышит голос сына из колодца, сами собой звонят колокола в городе, сами собой читаются книги без чтеца, -- евреям снова плохо...
   Естественно, что такая атмосфера способствовала новым и новым погромам и убийствам. В 1241 году распространились слухи, что вторгшиеся в Европу монголы находятся в родстве с евреями и призваны ими для того, чтобы избавиться от власти христианских народов. Во Франкфурте на Майне разъяренная толпа ворвалась в еврейский квартал и убила сто восемьдесят человек. В 1264--67 годах прокатилась волна погромов по немецким городам. В Зинциге были сожжены в синагоге семьдесят два еврея. В Вайсенбурге колесовали семь евреев по обвинению в убийстве христианского мальчика, -- среди них погиб и один монах, перешедший до этого в иудейство. В Майнце было убито десять человек, в Бахарахе -- двадцать шесть, в Мюнхене толпа сожгла синагогу вместе с молящимися. В 1298 году немецкий дворянин Риндфлейш -- "бычье мясо" -- собрал толпы всякого сброда и разгромил сто двадцать еврейских общин. Крупные общины Вюрцбурга и Нюрнберга были полностью уничтожены; целые семьи, родители с детьми, матери с младенцами бросались в огонь или в воду, чтобы не попасть в руки убийц. В 1336 году в Германии буйствовали крестьянские шайки, которые уничтожили около ста десяти общин. Во Франции в начале четырнадцатого века евреев обвинили в отравлении колодцев с помощью нанятых ими прокаженных, -- и новая волна гонений прокатилась по стране. Летом 1321 года в городе Шинон сто шестьдесят человек были брошены в яму, где горел огромный костер, и все они сгорели живьем. Многие германские города приняли решение не впускать евреев в свои пределы, по крайней мере -- ближайшие двести лет. Однако их экономическое значение было так велико, что уже через несколько лет после своего торжественного решения эти же самые города вновь открыли евреям свои ворота. И правительство, и население нуждались в них.
   Гонения на евреев во времена крестовых походов и после них явились поворотным моментом в их европейской истории. В глазах толпы, которая наблюдала бесчинства крестоносцев и черни и которая сама участвовала порой в грабежах и убийствах, евреи были поставлены вне закона. Они утратили чувство безопасности даже в укрепленных городах. Стало ясно, что ни император, ни церковные власти не в состоянии обеспечить им безопасность, несмотря на обещанные привилегии.
   В этот период гонений, резни и ритуальных наветов евреи чувствовали себя неуверенно в Центральной Европе, и исподволь, постепенно начался их отток в те места, которые не были еще затронуты изуверством и фанатизмом местного населения. Единичные переселения происходили в одиннадцатом веке, более значительные -- в тринадцатом, и массовое переселение -- в пятнадцатом веке. Путь был с запада на восток, в Польшу и в Литву. И всякий раз надо было приспосабливаться на новом месте -- к новому коренному населению, к новому незнакомому быту, к новым порядкам и обычаям. Во всякой стране проживания история евреев начинала зависеть от истории коренного народа, будучи связана с нею местом и временем. И всякий решающий момент в истории данного народа, радостный или трагический, непременно накладывал свой отпечаток и на историю евреев, там проживающих. Так было в Германии, в Англии, в Испании, во Франции, в Польше, а затем и в России.
   Но вместе с этим надо учитывать, что история евреев на новом месте, в любой стране проживания, являлась не началом, а дальнейшим продолжением многовековой истории народа, рассеянного по странам, с его собственным опытом и навыками, вынесенными из этого долгого исторического пути. Как народ с твердой духовной основой, евреи никогда не доходили до такой степени обезличивания, чтобы без остатка раствориться в чьей-либо истории. Они акклиматизировались, но не растворялись, приспосабливались, но не исчезали: со своей историей, со своей культурой и со своей религией.
   В Новый год -- Рош га-шана и в Судный день -- Йом-кипур читают евреи в синагогах потрясающую по силе молитву -- о небесном суде над людьми в эти дни. С этой молитвой связана одна легенда, которая появилась в период гонений времен крестовых походов. Рассказывали: в городе Майнце жил богатый и набожный еврей, рабби Амнон, которого местный епископ упорно старался обратить в христианство. Однажды, когда епископ снова надоедал рабби Амнону своим предложением, тот неосторожно ответил, что через три дня он даст окончательный ответ. В назначенный день рабби Амнон не явился к епископу, и тогда тот велел привести его силой, чтобы он, наконец-то, сказал: да или нет. Рабби Амнон ответил на это: "За то, что своим словом я дал тебе повод подумать, будто я отрекусь от своей веры, я заслуживаю того, чтобы отрезали мне язык". Но возмущенный епископ закричал: "Не язык тебе отрежут, а ноги, которые не пошли ко мне в обещанный день!" И несчастному отрубили обе ноги. Когда наступил Рош га-шана, рабби Амнон попросил, чтобы его отнесли в синагогу. Во время службы он прервал вдруг кантора и начал петь свой гимн о небесном суде над человеком в дни Рош га-шана и Йом-кипур -- "Унтанэ токеф". Потрясенные евреи слушали его с волнением и страхом, а рабби Амнон закончил свой гимн и тут же умер. Но через три дня он явился во сне к раввину города, повторил свой гимн и попросил разослать его текст всем сынам Израиля. С тех пор евреи читают эту молитву:
   "В день Рош га-шана намечается и в день Йом-кипур утверждается: скольким отойти и скольким явиться на свет, кому жить и кому умереть, кому в свое время и кому -- безвременно; кому смерть от воды и кому от огня, кому от меча и кому от лютого зверя, кому от голода и кому от жажды, кому от грозы и кому от заразы, кому от удушения и кому от побиения камнями; кому покой и кому скитание, кому беспечность и кому тревога, кому благополучие и кому терзание, кому бедность и кому богатство, кому унижение и кому возвышение. Покаяние же, молитва и благие дела отменяют злое предначертание".
  -- ОЧЕРК ПЯТЫЙ
  -- Первые появления евреев в Польше. Привилегии Болеслава Благочестивого. Преследования времен "черной смерти". Переселение евреев в Польшу и Литву.
   1
   Сегодня невозможно сказать с определенной достоверностью, когда евреи впервые появились на территории Польши. И там, где нет документов, нет исторических источников, в дело вступает легенда про одного еврея по имени Авраам Проховник. Некоторые объясняли его прозвище тем, что он изготавливал порох, -- но в те времена порох не был еще изобретен. По другой версии этот человек был пасечником.
   Все началось с того, что в Польше, в девятом веке, умер князь Попель, и с его смертью угас княжеский род. Именитые поляки собрались для выбора нового правителя, долго спорили, ссорились, никак не могли сойтись на одном кандидате и решили, наконец, что польским князем станет тот человек, который на следующий день первым придет в их город. И первым наутро явился еврей по имени Авраам Проховник, который принес на продажу мед и соты. Стража у ворот города приветствовала его как нового князя, но Авраам отклонил эту честь и только после просьб польских дворян отложил свое окончательное решение на один день. Он заперся в доме, стал молиться, и, когда назначенный срок прошел, а Авраам не вышел из дома, поляки заволновались. Один из них, крестьянин по имени Пяст, заявил во всеуслышание, что он заставит Авраама принять княжеский титул; взял топор и пошел во главе толпы. Пяст постучал в дверь и сказал, что время для обдумывания прошло. И тогда Авраам Проховник вышел из дома и громко заявил, что он отказывается занять княжеский престол, так как это принесет несчастье и ему, и полякам. "Вот перед вами Пяст, -- сказал он. -- Сегодня он ваш вождь, значит и впредь он может быть вашим верховным руководителем". Толпа тут же с этим согласилась, Пяст был коронован, и от него пошла династия польских князей -- Пястов.
   А вот другой рассказ. О том, что в конце девятого века группа немецких евреев просила у польского князя Лешко права на торговлю и поселение в его землях. Князь-язычник попросил их рассказать о своем народе и о его вере: очевидно, в те времена евреи были в диковинку в Польше. Князю понравился их рассказ, их вера и их история, и он, якобы, дал им привилегию в 90S году. Хотя она была впоследствии утрачена, но эта привилегия, якобы, легла в основу привилегии Болеслава Благочестивого в 1264 году. Слишком часто в этой истории приходится прибегать к слову "якобы", чтобы она стала достоверным историческим событием.
   Из арабских источников известно, что еще в девятом веке еврейские купцы-раданиты проезжали через Польшу в Россию и дальше в Азию. Через Вроцлав и Калиш еще в восьмом-девятом веках проходил "пушной путь" на Русь и в Хазарию и "янтарный путь" -- к Балтийскому морю. Евреи держали в своих руках эту торговлю и могли, естественно, расселяться в узловых пунктах на ее пути. В 966 году польский князь Мчислав I принял католичество и стал вассалом германского императора: связи с Германией сразу расширились, и вместе с немцами приезжали в Польшу, очевидно, и евреи.
   Первые зарегистрированные сведения о евреях Польши относятся к 1150 году. Граф Петр Власт купил в том году у одного безымянного еврея землю в деревне Малый Тынец. Сохранился акт 1202 года о том, что в деревне Сокольники возле Вроцлава владели землей два еврея -- Йосеф и Хацкель. В двенадцатом веке евреи жили в Кракове и управляли монетным двором. Сохранились монеты того времени, и на них надписи на иврите: "Мешко мелех" -- Мешко-король, "Мешко крул польск" -- Мешко король польский, "Браха Мешко" -- благословение Мешко. Были монеты и с еврейскими именами: "Авраам Йосеф", "Йосеф Калиш", "Рабби Авраам бен Ицхак Нагид", -- возможно, это были монетные мастера или те, кто брал на откуп монетные дворы. Была даже польская монета с такой надписью: "Веселись, Авраам, Ицхак, Яаков". А в городе Вроцлаве нашли могильную плиту с надписью на иврите -- в память кантора Давида: "Рабби Давид сладкоголосый сын Сар Шалома умер 25 ава 4963". То есть -- в 1203 году.
   В середине тринадцатого века Польша была разделена на несколько удельных княжеств. После нашествия монголов многие города лежали в развалинах, поля не обрабатывались. Чтобы оживить страну, князья стали приглашать к себе немцев, а вместе с немцами пришли и евреи: от преследований в Центральной Европе, на новые земли, где им обещаны были привилегии. Из немецких и еврейских колонистов постепенно образовалось в патриархальной Польше третье сословие, наряду с прежними двумя -- помещиками и крестьянами. Польские князья предоставили немцам полное самоуправление в городах, и таким образом сложился тип средневекового германского города на польской земле, где рядом с христианским мещанством появилась и автономная еврейская община.
   Привилегии евреям дал удельный князь Болеслав Благочестивый в городе Калише, в 1264 году. Это был знаменитый Калишский статут, генеральная грамота, которая впоследствии легла в основу всего польского законодательства о евреях. Естественно, что Болеслав, прежде всего, соблюдал собственные интересы: доходы с евреев поступали в княжескую казну. У Болеслава было прозвище -- Благочестивый: это значит, что он пользовался расположением церкви. Но это не помешало ему -- вопреки религиозным предрассудкам -- гарантировать права евреям, поощрить их деятельность в интересах страны, опустошенной монгольским нашествием.
   Статут Болеслава Благочестивого начинался такими словами: "Деяния людей, не закрепленные голосом свидетелей или письменными показаниями, быстро проходят и исчезают из памяти, а потому мы, Болеслав, князь Великой Польши, оповещаем современников наших и потомков, до коих дойдет настоящее писание, что иудеи, водворившиеся на всем протяжении наших владений, получили от нас следующие уставы и привилегии". По этой генеральной грамоте евреи получали полную свободу передвижения и свободу торговли; запрещалось притеснять еврейских купцов, требовать с них повышенные пошлины за товары, разрушать еврейские кладбища и нападать на синагоги. Бросивший камень в еврейскую "школу" (синагогу) платил воеводе штраф -- два фунта перца. Споры между евреями не были подсудны городским судам, но только лишь князю, его воеводе или особо назначенному судье. За нанесение раны еврею полагалось наказание и оплата расходов на лечение. За убийство еврея -- "достойное наказание" и конфискация имущества в пользу князя. При ночном нападении на жилище еврея его соседи-христиане обязаны были его защищать, если услышат крики о помощи: иначе -- денежный штраф. Строго наказывалось похищение еврейских детей -- очевидно, для насильственного крещения. Запрещалось -- "согласно постановлению папы" -- обвинять евреев в убийстве христианских младенцев для употребления их крови, потому что "по своему закону иудеи вообще обязаны воздерживаться от всякой крови"; но если же подобное обвинение возникало, его должны были подтвердить шесть свидетелей -- трое христиан и трое евреев. Все эти права и привилегии Болеслав Благочестивый утвердил на вечные времена, с согласия высших сановников -- воевод, графов и "многих вельмож земли нашей", которые вместе с ним подписали эту грамоту в Калише в 1264 году.
   Грамота Болеслава распространялась лишь на его удельное княжество. Евреи других областей Польши находились под властью иных князей, и эти привилегии распространились на них только в следующем веке, в правление короля Казимира Великого. Но церковь сразу же забеспокоилась, и во Вроцлаве в 1267 году был созван собор польского духовенства. На нем постановили, чтобы в городах евреи жили особыми кварталами, отделенными "от общего местожительства христиан изгородью, стеною или рвом". Во время следования церковных процессий евреи обязаны запираться в своих домах; в каждом городе должно быть не больше одной синагоги; в "отличие от христиан" евреи обязаны носить особую шапку с роговидным верхом, "какую они носили некогда в этих местах, но по наглости своей перестали носить". Запрещалось христианам приглашать евреев на трапезы, есть и пить с ними, покупать у них мясо и прочие съестные припасы, чтобы продавцы "коварным способом не отравили их", а также купаться с евреями в одной бане. Собор особо отметил, что в Польше ощущается острая необходимость отделить христиан от евреев, так как поляки -- "молодой росток на христианской почве".
   Но эти постановления в те времена не имели еще серьезных последствий для евреев. Князья, а позднее и короли, поощряли еврейскую колонизацию в интересах страны и в собственных интересах. Ведь почти до середины шестнадцатого века евреи были только лишь королевскими подданными, "слугами королевского казначейства", которые были обязаны постоянно "своими деньгами удовлетворять нужды короля".
   В середине четырнадцатого века, а точнее -- в марте 1348 года, чума -- "черная смерть" -- объявилась в очередной раз в Европе. Ее завезли моряки в Геную -- из Южной Руси. За один только месяц эпидемия распространилась по всей Италии, Испании, Южной Франции, затем перекинулась и на Англию. Число жертв было огромно: Неаполь -- шестьдесят тысяч человек, Генуя -- сто тысяч, Лондон -- сто тысяч. Как полагают, погибла тогда от чумы треть населения Европы -- около двадцати пяти миллионов человек.
   Умирали все, без различия национальностей, и евреи в том числе, -- хотя и в меньших количествах, благодаря личной гигиене, которая была у них на более высоком уровне по сравнению с окружающим населением. И тем не менее сразу же возникли слухи о том, что это евреи распространяют чуму, отравляя колодцы, чтобы истребить всех христиан Европы. Микроскопа тогда еще не изобрели, о существовании вирусов и микробов понятия не имели, заметить их было невозможно невооруженным глазом, а еврея всегда можно было увидеть поблизости -- непохожего на других подозрительного чужака, "отравителя колодцев". И прокатилась по всей Европе не только эпидемия чумы, но и психическая эпидемия юдофобии -- "иудеобоязнь".
   Первые слухи об отравлении колодцев появились в Испании, когда эпидемия была уже в полном разгаре. В июне 1348 года в Барселоне, в ночь с пятницы на субботу толпа ринулась в гетто: еврейские дома разгромили, двадцать человек убили. Тут же папа Климент VI издал указ, в котором возведенное обвинение было объявлено ложным, -- это почти не помогло. Вскоре в Савойе по распоряжению местного герцога арестовали евреев из разных городов и подвергли мучительным пыткам. Хирург Балавиньи не выдержал истязаний и сообщил то, чего от него добивались: что, будто бы, несколько евреев во Франции составили заговор против христиан, приготовили особую ядовитую смесь и разослали ее своим соплеменникам, чтобы те кидали ее в христианские колодцы: отсюда и пошла эта страшная болезнь. Балавиньи даже сообщил рецепт этой смеси: нужно взять сердце христианина, высушить его, добавить туда сушеных пауков, лягушек и ящериц, составить порошок -- и можно кидать в колодец. Тут же специальные гонцы были отправлены в другие города Швейцарии, чтобы предупредить население, -- и сразу же начались убийства.
   В Цюрихе, Шафхаузене, Иберлингене и в других городах евреев жгли, вешали и колесовали. В городе Констанц сожгли триста тридцать семь евреев в специально построенном для этого доме: "часть из них встретила смерть пляскою, другая часть пением псалмов, а остальные заливались слезами". Один еврей из Констанца, принявший крещение под страхом смерти, тут же раскаялся, поджег дом и сгорел вместе со своим семейством, выкрикивая из пламени: "Смотрите, я умираю евреем!"
   В сентябре того же года папа Климент VI снова обратился к христианам и напомнил, что мнимые виновники эпидемии сами умирают от нее и что чума свирепствует и там, где вообще нет евреев, -- ничто не помогало. Самые страшные ужасы творились в Германии, где толпа была охвачена религиозным помешательством. По улицам городов двигались процессии исступленных фанатиков "флагеллантов" -- бичующихся, которые требовали всеобщего покаяния, чтобы укротить гнев Божий, ложились на улицах и заставляли бить себя кнутами по голому телу. Возбуждаемая ими толпа кидалась на еврейские кварталы и устраивала погромы с чудовищными истязаниями и убийствами. У многих был еще и свой расчет: освободиться от кредитора-еврея, не платить долги, присвоить еврейские дома и имущество.
   В немецком городе Вюрцбурге евреи не захотели погибнуть от рук погромщиков: они заперлись в своих домах и подожгли их. Сгорели дома, сгорела синагога, сгорели все: на месте синагоги выстроили затем церковь Святой Марии. В городе Шпейере были убиты две тысячи евреев, тела заколочены в бочки и брошены в реку. Оставшееся имущество император Карл IV передал городу, а также подарил городу всех тех евреев, которые поселятся там в будущем. В городе Вормсе погибло четыреста человек, некоторые были сожжены, другие покончили жизнь самосожжением, -- дома евреев король подарил горожанам.
   В Майнце евреи энергично защищались и убили около двухсот погромщиков. Но силы были неравными, евреям пришлось отступить, и они решили тогда погибнуть в своих домах. 24 августа 1349 года шесть тысяч евреев Майнца сгорели в огне. В тот же день погибла древняя еврейская община Кельна: целые сутки крики убиваемых смешивались с криками убийц и грабителей. В Эрфурте погибло три тысячи человек. В Кольмаре веками сохранялось место под названием "еврейская яма", где сожгли евреев во время чумы. В Бенфельде одних сожгли, а других утопили в болоте. Затем подошла очередь Кремса, Нюрнберга, Ганновера, Франкфурта на Майне, Брюсселя.
   В Страсбурге толпа загнала евреев на кладбище, в огромный деревянный сарай и сожгла около двух тысяч человек. Остальных изгнали из города, имущество разграбили, и городской совет постановил не допускать евреев в Страсбург в течение ста лет. Немецкий хронист писал в те годы: "Хотите знать, что погубило евреев? Это -- жадность христиан", -- имея в виду, что ради грабежа и был устроен в Страсбурге "юденбранд" -- сожжение евреев. Во время погрома случайно обнаружили шофар, бараний рог, в который трубят евреи во время религиозных церемоний. Тут же решили, что при помощи этого инструмента евреи хотели подать сигнал своим сообщникам вне города, чтобы совместно напасть на жителей, -- и тогда городской совет Страсбурга постановил сохранить этот шофар в память освобождения от "еврейской измены". По образцу шофара изготовили две медные трубы. На одной подавали сигнал ежедневно, в восемь часов вечера, и все евреи, случайно оказавшиеся в городе, услышав этот звук, обязаны были покинуть Страсбург. На другой трубе сигнал подавали в полночь, чтобы напомнить горожанам о "предательском поступке" иноверцев. Надо отметить, что вскоре несколько еврейских семей снова получили разрешение поселиться в Страсбурге, в том же веке их изгнали из города опять, но сигналы полночной трубы раздавались в городе еще несколько столетий, напоминая миру о чудовищной вспышке юдофобии.
   Эпидемия чумы продолжалась с марта 1348 до весны 1351 года. Практически не было ни одного германского города, где евреи не подвергались бы кровавым гонениям. Их резали, жгли, топили, над трупами мучеников делили награбленную добычу; и тысячи евреев с пением псалмов шли на смерть, сотни и сотни, закутанные в талесы и в саваны мертвецов, кидались в огонь, чтобы не попасть в руки тех, с кем они и их предки жили вместе не одно столетие. "На нас возвели навет, чтобы напасть на нас, -- писали тогда в синагогальных плачах -- "кинот". -- Нас обвиняют в том, что мы принесли яд в сосуде и бросили в воду. Но в действительности это нас напоили горькой водой... Обнажили меч злодеи и нашу кровь смешали с водой...".
   Поэтому неудивительно, что евреи Германии снова поднялись с насиженного места и пошли на восток, в Польшу. Там, в Польше, тоже были погромы в некоторых городах во время чумы; в польской хронике даже сказано, что в 1349 году "были истреблены евреи во всей Германии и почти во всей Польше: одни зарублены мечом, другие сожжены на костре , -- но это происходило, скорее всего, в пограничных с Германией областях. В те времена в Польше правил король Казимир Великий, который благосклонно относился к евреям, и беженцы из Германии могли найти там спокойное убежище еще на несколько веков. Не случайно евреи считали, что название Полин (Польша) произошло от двух слов на иврите -- "по лин". Когда они уходили на восток от преследований во времена "черной смерти", с неба упала записка с этими двумя словами -- "по лин", что означает "здесь живи". И евреи поселились в Польше.
   Память о еврейском переселении с запада на восток сохранилась в фамилиях российских евреев. Многие из этих фамилий образовались от названий тех городов или земель, в которых евреи жили до переселения в Польшу и Литву. Например: Берлин, Берлинер, Гамбург, Нюрнберг, Ганновер, Шпейер, Познер (Познань), Ауэрбах-Урбах-Авербух (Ауэрбах -- город в Германии), Бахрах (Баха-рах в Германии), Вертхаймер (Вертхайм в Германии), Гальперин-Альперин (Хайльбронн в Германии), Гинзбург (Гюнцбург в Баварии), Горовиц-Гурвиц-Гурвич (Горжовище -- нем. Horowitz -- в Чехии), Каценеленбоген, Ландау, Оппенгейм (Оппенхайм), Эйзенштадт (в Австрии), Эпштейн (Эппштайн в Германии), Эттингер (Эттинген).
   Фамилия Альтшулер образовалась от слова "Alt'Schul" что означает "старая синагога", которая и ныне существует в Праге. Вероятно, первые Альтшулы или Альтшулеры были попечителями этой синагоги. В 1542 году, после изгнания евреев из Праги, многие Альтшулеры поселились в Польше, Литве и затем в России.
   Блок-Блох-Влох: евреи -- выходцы из Италии. "Влох" по-польски означает "итальянец".
   Самую эффективную противочумную сыворотку, которая спасает от "черной смерти", получил в 1896 году доктор Владимир Аронович (Мордехай-Зеэв) Хавкин, родившийся на Украине, выгнанный из Новороссийского университета, работавший в Пастеровском институте в Париже. По сей день существует в Бомбее, в Индии, институт имени В.Хавкина, где он когда-то работал, и по сей день этот институт изготавливает и рассылает по всему миру хавкинскую противочумную вакцину. А.П.Чехов писал в конце прошлого века: "Чума не очень страшна. Мы имеем уже прививки, оказавшиеся действенными, которыми мы, кстати сказать, обязаны русскому доктору Хавкину. В России это самый неизвестный человек, в Англии же его давно прозвали великим филантропом. Биография этого еврея... в самом деле замечательна".
  -- ОЧЕРК ШЕСТОЙ
  -- Привилегии Казимира Великого. Неожиданное изгнание из Литвы. Антиеврейская агитация и первая антисемитская литература. Обвинения в осквернении святой гостии.
   1
   Казимир III -- Казимир Великий -- стал польским королем в 1333 году. Польский летописец объясняет его благосклонность к евреям любовью к красавице Эстерке. Это была дочь еврея-портного из Опочно, умная женщина; она жила в королевских дворцах, и из всех фавориток короля она одна имела на него огромное влияние. Эстерка родила королю двух дочерей, которые остались еврейками, и сыновей по имени Немир и Пелка, воспитанных в христианской вере и ставших родоначальниками знатных польских фамилий. При преемнике Казимира Людовике Венгерском Эстерка была убита во времена гонений на евреев.
   Вряд ли благосклонное отношение Казимира Великого к евреям определялось одной только его любовью к красавице Эстерке. Король поощрял не только евреев, но и немцев, шотландцев и представителей других народов, которые развивали внешнюю торговлю Польши и расширяли польские города. Казимир заботился об интересах всех сословий, включая крестьян, и поэтому не случайно его называли "королем холопов" и говорили, что "он застал Польшу деревянной и оставил ее каменной", так как при нем города застраивались каменными домами.
   Казимир Великий в 1334 году распространил калишские привилегии Болеслава Благочестивого на всех евреев Великой Польши -- область Познани, Калиша и Гнезно. В 1364 году король "склонился на просьбу евреев, живущих во всех городах Польского государства" и, желая "увеличить выгоды своей казны", выдал грамоту в пользу евреев остальной Польши. Эта грамота повторила почти буквально все привилегии Болеслава Благочестивого, и ее одобрили высшие чины дворянства, составлявшие королевский совет. Среди прочего в ней было сказано, что "каждый еврей может свободно и безопасно переходить и переезжать -- безо всякого препятствия и остановки --
   из города в город, из провинции в провинцию нашего королевства, и с совершенной безопасностью может везти и нести с собой свое имущество или товары, продавать, покупать и менять..., а пошлину платить не больше чем христиане". В 1367 году эти же самые привилегии -- в расширенном виде -- получили и евреи Малой Польши, в состав которой входили также завоеванные Казимиром Червонная Русь со Львовом и часть Волыни. Не случайно в еврейских преданиях этот король постоянно фигурирует в роли покровителя и благодетеля: привилегии Казимира Великого были в то время единственным в Европе примером веротерпимости по отношению к евреям.
   В четырнадцатом веке шляхта и духовенство не набрали еще силы, и евреи Польши считались "рабами казны" и находились под защитой короля. Польский король заботился о своих интересах, но и евреям предоставлял многие привилегии. Они пользовались полной свободой вероисповедания, беспрепятственно вели торговлю по всей стране, снабжали кредитом короля, высших сановников, духовенство, мелких шляхтичей и мещан. Крупные банкиры-евреи брали на откуп разные отрасли государственных доходов, например, соляные копи, эксплуатацию которых правительство предпочитало отдавать в чьи-либо руки и получать за это гарантированный доход, а не вести дело на свой риск. В Кракове, столице королевства, жили тогда богатые евреи; они занимались денежными операциями, покупали и продавали земельные участки и дома; а один из них, некий Левко, даже стал банкиром самого короля, заведовал соляными копями и краковским монетным двором. Краковские мещане завидовали его влиянию и богатству и считали, что у Левко есть некое волшебное кольцо, которым он приворожил к себе короля. Но число богатых евреев было тогда ничтожным, преобладали мелкие торговцы и кредиторы, которые оперировали малыми суммами. И тем не менее можно сказать, что во времена Казимира Великого, да и в последующие два века, польское еврейство находилось в достаточно благоприятных условиях. Примерно то же самое происходило и в Литве.
   Нет точной даты первого появления евреев на литовской земле. В четырнадцатом веке Литовское государство занимало территорию от Балтийского до Черного моря, и евреи снова могли поселиться в Киеве и в других городах, которые Литва отвоевала у татар. Жили они и в Гродно, в Бресте, в Троках и в Луцке.
   В 1388 году великий князь Витовт издал грамоту для литовских евреев, похожую на статуты Болеслава Благочестивого и Казимира Великого. Евреи Литвы были непосредственно подчинены великому князю; у них был свой суд, свобода торговли наравне с христианами, одинаковые пошлины и право беспрепятственных кредитных операций. Они занимались в Литве разными промыслами, ремеслами, земледелием и торговлей. В Гродно, к примеру, они имели свои дома и "пляцы" -- земельные участки, свою "божницу" -- синагогу и "копище" -- кладбище; в своих домах они "шинковали", то есть продавали спиртные напитки, и имели право владеть "грунтами" -- участками пахотной и луговой земли. В те времена Литва была крайним пунктом еврейского передвижения с запада на восток. Восточнее располагалась Московская Русь, закрытая для евреев.
   В пятнадцатом веке изгнание евреев из городов и земель Центральной Европы стало обычным явлением. Брюн, Ольмюц, Майнц, Бамберг, Глогау, Кельн, Шпейер, Аугсбург, Эрфурт, Вюрцбург, Магдебург, Нюрнберг, Регенсбург, Бавария, Силезия, Штирия, Каринтия -- к концу пятнадцатого века в этих городах и землях или вообще не осталось ни одного еврея, или же им запретили там постоянное проживание. Изгнания сопровождались конфискацией недвижимости; дома, синагоги и кладбища становились собственностью городов; в Нюрнберге через кладбище проложили улицу, мощеную надгробными плитами. "Время наше, -- писал современник событий, -- время бедствий". А к этому еще добавились преследования в Чехии и Венгрии; поголовное изгнание из Испании в 1492 году, изгнание из Португалии в 1497 году, -- многие уходили на восток, в Турцию и в Польшу, правителям которых было выгодно принять изгнанников. Испанские евреи обучили турок многим искусствам и ремеслам, научили их изготавливать порох и лить пушки, чего те до этого не умели, ознакомили их с разными военными приемами. Не случайно турецкий султан Баязет II сказал по поводу изгнания евреев из Испании: "Как можно назвать испанского короля Фердинанда умным правителем, его, который разорил свою страну и обогатил нашу".
   Пятнадцатый век стал поворотным в истории еврейского рассеяния. Центр культурной, экономической и общественной деятельности начал перемещаться из прирейнских стран на восток -- в Польшу и Литву. Сорок пять новых еврейских общин было основано в Польше в пятнадцатом веке, а всего в Польше и Литве жило тогда более двадцати тысяч евреев.
   В 1495 году великий князь Александр неожиданно изгнал из Литвы всех евреев. Быть может, он решил взять пример с испанского короля, а может, не мог расплатиться с кредиторами-евреями: про этого князя говорили тогда, что он заложил все, что не успел еще раздать. Он опубликовал указ -- "жидову с земли вон выбити" и выселил всех евреев из Бреста, Гродно, Трок, Луцка, Владимира Волынского и Киева. Их недвижимость перешла в княжеское владение, и все христиане, которые брали у евреев деньги, обязаны были вернуть их в великокняжескую казну. Часть литовских евреев ушла после изгнания в Крым и Стамбул, другая часть -- в соседнюю Польшу, а вместо них пригласили в Литву новых поселенцев -- немцев и шведов. Через самое малое время после этого Александр стал польским королем, и духовенство тут же предложило ему изгнать евреев и из Польши -- по литовскому образцу. "Если хочешь стать апостолом правды, -- говорили ему, -- вынь меч из ножен, чтобы они, хотя бы и по принуждению, приняли христианство". Но теперь уже польский король желал пополнить свою казну перед возможной войной с Россией, был заинтересован в развитии малонаселенных литовских городов, и в 1503 году он разрешил евреям вернуться в Литву, позволив им жить "по замкам и другим местам, где перед тем были". Их дома, синагоги, земли и кладбища возвращались прежним хозяевам, им разрешили взыскивать старые долги, они могли выкупать прежнюю свою собственность, которую князь уже успел продать христианам, -- и евреи снова поселились в Литве.
   В шестнадцатом веке переселение евреев в Польшу значительно увеличилось. Оно шло теперь из Чехии, Нижней Австрии, Брауншвейга, Бранденбурга и Италии. Но в то же время малая часть изгнанников с Пиренейского полуострова, попав в Польшу, ненадолго там задержалась. Испанские евреи отличались от своих провинциальных польских соплеменников манерами и светским образованием; они столкнулись с конкуренцией местных евреев, которые, как они уверяли, "хотели съесть их живьем", и многие из них пошли на юг -- в Италию и в Турцию. Но приток был значительно больше, и к концу шестнадцатого века в одной лишь Великой Польше было уже пятьдесят две еврейские общины в городах и местечках. Общины Кракова, Познани, Львова и Люблина считались тогда крупнейшими во всей Европе после общин Стамбула и Венеции. В Познани было две с половиной тысячи евреев. В Кракове -- четыре с половиной тысячи. В Люблине -- две тысячи. Чем дальше на восток -- Луцк, Владимир Волынский, Галич, Киев, тем чаще можно было встретить евреев в городах и местечках, а киевская община даже славилась своей ученостью: "Из Киева, -- говорили, -- распространяется Тора". Конечно же, церковь не поощряла приток "нехристей", и Петроковский синод постановил в 1542 году: "Так как церковь терпит евреев лишь для того, чтобы они напоминали нам о муках Спасителя, то численность их отнюдь не должна возрастать".
   Очень приблизительно -- на основании особого еврейского поголовного налога -- можно предположить, что к концу шестнадцатого века было в Польше и Литве более ста тысяч евреев. Но поляки считали тогда, что евреев в стране значительно больше, и брать с них надо соответственно больше. "Столько их в Корону из других стран наползло, -- писал один ненавистник евреев, -- столько их наплодилось, что они могли бы давать чуть не в шесть раз больше, чем дают на самом деле". "Они женятся в возрасте двенадцати лет, -- писал другой, -- на войнах не гибнут, от воздуха не мрут, -- и вот расплодились".
   В пятнадцатом и шестнадцатом веках медленно, но неуклонно растет влияние польской шляхты. Каждый новый закон должен был проходить теперь через шляхетские сеймы, и короли не могли уже постановить самостоятельно "ничего нового". Сеймовые постановления о евреях получили одинаковую законную силу со старыми королевскими грамотами-привилегиями и часто парализовали их действие. Даже доброжелательно настроенным королям приходилось уже считаться с требованиями шляхты и духовенства, но особенно опасными для евреев бывали периоды междуцарствия, которые предшествовали избранию на престол очередного короля. В этот период шляхта и духовенство -- в обмен на поддержку -- могли диктовать условия любому кандидату на королевский престол.
   В 1539 году король Сигизмунд I объявил, что евреи, живущие в шляхетских городах, могут поступать под опеку владельцев-панов и платить им налоги, но в этом случае он, король, лишает их своего покровительства. "Мы обыкновенно не даем своей защиты тем, кто не приносит нам никакой пользы, -- заявил король. -- Пусть защищает евреев тот, кто извлекает из них пользу". И с этого момента в Польше, как это было и раньше на Западе, евреи стали делиться на королевских и шляхетских.
   В шляхетских городах, местечках и имениях евреи были самым деятельным и предприимчивым элементом, и уже не король, а шляхта получала с них доходы. Шляхта основывала на своих землях "частные города" и приглашала туда евреев, освобождая их поначалу от уплаты податей и налогов. Многие евреи переселялись в эти "частные города", там не было конкуренции, и там они успешно занимались импортом и экспортом товаров, в больших количествах вывозили в Западную Европу лес и сельскохозяйственные продукты. Они доставляли панам доход от молочного хозяйства, мельниц, винокурения, содержания шинков, других предприятий и ремесел, а те могли беспечно проводить время в веселых забавах. Так было в Польше, так было и в Литве. Доходило даже до того, что депутаты от шляхты грозили сорвать очередной сейм, если евреи будут обложены дополнительными налогами, а во времена междуцарствий шляхта брала евреев под свою защиту и заявляла, что "причинившие им вред" будут наказаны. Когда на одном из сеймов магистр философии Себастиан Мичиньский стал агитировать за изгнание евреев из Польши, а его сторонники провозгласили его "апостолом правды", большинство депутатов называли его "смутьяном" и нарушителем общественного спокойствия.
   Мещанство Польши было настроено враждебно к своим конкурентам-евреям, но в то время оно не располагало политической силой. Это были преимущественно выходцы из Германии, и, переселившись в Польшу вместе с евреями, они перенесли туда свои традиции и свои предрассудки. Многих из них, возможно, были очевидцами, а то и участниками погромов в немецких, чешских и австрийских городах. Они постоянно сталкивались с евреями в сфере торговли, ремесел, банковских операций, и это обостряло их отношения. У евреев было экономическое превосходство в стране: не благодаря привилегиям, которые они получали от королей, -- привилегии получали и немцы, -- но, в основном, благодаря притоку свежих сил из Германии, Чехии, Испании, Италии и других стран. У этих новых поселенцев были связи со своими единоверцами в самых отдаленных странах, и это давало возможность торговать в широких масштабах. Шляхта тут же оценила опыт евреев и их возможности и невольно стала их союзником против городского мещанства: в тех случаях, когда это не противоречило ее интересам. "Неверные евреи лишили нас и наших занимающихся купечеством сограждан почти всех источников пропитания, -- жаловались мещане города Львова. -- Они овладели всей торговлей, проникли в местечки и села, не оставили христианам ничего".
   Не следует полагать, что жизнь у евреев была в то время беззаботной и устойчивой. Даже в периоды благополучия и внешнего спокойствия евреям больших городов постоянно грозили нападения христианских семинаристов и воспитанников иезуитских школ. Во многих городах евреи платили особый налог этим школам, который распределяли между учениками, чтобы они не бесчинствовали на улицах и не избивали прохожих-евреев. Этот школярский откуп назывался "шилергелт". Польское общество того периода было неоднородным, и не только король и крупная шляхта выражали его настроение, но также и духовенство, а временами и мелкая шляхта, и мещане -- жители городов. И бывало так, что один сейм подтверждал еврейские права, а другой, следом за ним, эти же самые права ограничивал: все зависело от того, кто побеждал на сейме, те ли, чьи интересы совпадали в данный момент с интересами евреев, или же те, чьи интересы были противоположны.
   В городах и местечках Польши и Литвы было много еврейской бедноты -- мелкие торговцы, мелкие кредиторы и ремесленники, что вели ежедневную борьбу за существование и сталкивались в городах с такими же бедняками-христианами, а это неизбежно приводило к трениям и конфликтам. Местное мещанство постепенно набирало силу и урезало права евреев-конкурентов, а часто и вовсе изгоняло их из городов. Нужен был только повод. В Кракове, к примеру, случился большой пожар, евреев обвинили в поджоге: был погром, толпа грабила, калечила и убивала, -- и тогда король Ян Альбрехт, желая навсегда положить конец спору города с евреями, выселил их из Кракова в предместье. С тех пор евреям было запрещено жить в Кракове, и они основали возле него городок Казимеж, который именовали в своих документах -- "еврейский город Казимеж на Висле".
   Духовенство постоянно вело антиеврейскую агитацию и внимательно следило за действиями королей. В 1447 году в Познани сгорел при пожаре старинный подлинник грамоты Казимира Великого, и Казимир IV Ягеллон тут же подтвердил прежние еврейские привилегии и даже выдал им особую грамоту с таким демонстративным заявлением: "Мы желаем, чтобы евреи, которых мы особенно охраняем ради интересов наших и государственной казны, почувствовали себя утешенными в наше благополучное царствование". И немедленно вслед за этим краковский архиепископ Олесницкий написал королю: "Не думай, что в делах религии христианской ты волен постановлять все, что тебе вздумается. Никто не велик и не силен настолько, чтобы ему нельзя было воспротивиться, когда дело касается веры. А потому прошу и умоляю твое королевское величество отменить упомянутые привилегии и вольности. Покажи, что ты -- государь католический, и удали всякий повод к бесславию для твоего имени..." Королю грозили муками ада за покровительство евреям, а когда поляки были разбиты Тевтонским орденом и духовенство объявило это Божьим наказанием за ту же самую королевскую вину, Казимир IV отменил еврейские привилегии, "противные Божьему праву и земским уставам". Уже к концу пятнадцатого века евреям запретили владеть земельной собственностью вне городов, их ограничивали в торговле и в занятиях ремеслами, и с этого времени их благосостояние стало ухудшаться.
   В шестнадцатом веке появилась в Польше антисемитская литература. В 1541 году была напечатана книга одного священника под названием "Об изумительных заблуждениях евреев": ее автор рекомендовал разрушить новые синагоги и ограничить в городах численность евреев. Затем вышло сочинение "О святых, убиенных иудеями": там рекомендовалось изгнать их поголовно с польской земли. Еще один автор проповедовал в своих сочинениях поход против евреев "для того, чтобы не быть ими истребленными"; другой изображал их в самом отталкивающем виде; третий расписывал "еврейские жестокости, убийства и суеверия"; четвертый -- врач по профессии, чтобы отвадить больных от еврейских врачей, сообщал о том, что они отравляют своих пациентов-христиан. Эти книги многократно затем переиздавались, и название одной из них говорит само за себя: "Раскрытие еврейских предательств, злостных обрядов, тайных советов и страшных замыслов, а также разоблачение некоторых еврейских пособников и здравый совет, как избегнуть предательства". Магистр философии Краковской академии Себастиан Мичиньский составил полный перечень еврейских "злодеяний": обвинения в предательстве, отравлении и убийствах с ритуальной целью, обвинения в колдовстве, святотатстве, торговых проделках и всевозможных кознях против христиан. Он писал: "О, если бы удалось посадить на скамью пыток еврейских старшин! Как много бы мы тогда узнали, какую бы песню они тогда затянули!" И антиеврейская пропаганда выливалась обычно в погромы с убийствами.
   Поводом для погромов часто служили слухи о том, что евреи, якобы, оскверняли святую гостию -- мучную облатку для причастия, символизирующую тело Христа, которая употребляется в католических церковных обрядах. Еще в начале тринадцатого века возникло такое обвинение в Германии, под Берлином: обвиняемых сожгли на костре. Потом это случилось в Париже, в Барселоне, в Брюсселе и в других городах Европы. В городе Кноблаухе за совершенное, якобы, осквернение гостии тридцать восемь евреев отправили на казнь, а остальных изгнали со всей территории Бранденбургского княжества. В 1478 году в городе Нассау "установили" под пыткой, что "купив за один гульден восемь гостий, они (евреи) принялись колоть их ножами, -- вдруг из гостий полилась кровь и появилось лицо младенца... Когда же две гостии они бросили в раскаленную печь, то поднялась страшная буря, а из печи вылетело два ангела и два голубя". Виновных осудили и казнили. В герцогстве Мекленбург за подобное обвинение двадцать семь евреев сожгли на костре в 1492 году. "Спокойно шли они на смерть... -- писал католический летописец. -- С твердым духом, без сопротивления и слез. Они испустили дух, распевая древние псалмы". В 1510 году в Берлине по тому же обвинению тридцать восемь человек приковали к столбам, обложили паклей со смолой и подожгли. Раввин произносил предсмертную исповедь -- "видуй", мученики распевали молитвы и псалмы, а через много лет местный священник сознался перед смертью, что казненных оговорили. Известен даже случай, когда один поляк умер под пыткой, но не признал, что он продал евреям святую гостию, -- и тем не менее обвинение против них не сняли. "Ведь и у дьявола тоже есть свои мученики", -- писал по этому поводу польский писатель. Невозможно перечислить все случаи обвинения евреев в осквернении гостии: даже в восемнадцатом веке их казнили за это во Франции, а в Румынии такое же обвинение выдвинули в середине девятнадцатого века!
   В Польше это случилось впервые в Познани -- в 1399 году. Евреев города обвинили в том, что они купили у бедной христианки три гостии, прокололи их и бросили в яму. Эти гостии явились затем местному пастуху в образе трех бабочек, а когда их вынули из ямы, они стали совершать чудеса. Тут же разразился погром, мещане громили лавки и дома своих конкурентов-евреев и в первую очередь уничтожали долговые расписки. После жестоких пыток познанского раввина и тринадцать старейшин еврейской общины привязали к столбам и сожгли на медленном огне. Вместе с ними сожгли и бедную христианку, а на том месте, где гостии были найдены, построили монастырь, в который стекались толпы паломников с приношениями. В 1558 году сюжет повторился: будто бы некая христианка из Сохачева продала евреям святую гостию, они ее искололи, из гостии потекла кровь... Виновные были арестованы, король Сигизмунд Август велел их освободить, но приказ запоздал или духовенство поспешило: евреев сожгли на костре. Перед смертью осужденные заявили: "Мы никогда не прокалывали гостии, потому что не верим, что в гостии -- тело Бога. Мы знаем, что у Бога нет тела и крови. Мы верим, как и наши предки, что Мессия -- не Бог, а лишь его посланник. Мы знаем также по опыту, что в муке не может быть крови. Мы продолжаем утверждать до последнего часа, что нам не нужна кровь". Священники были так возмущены этим заявлением, что приказали палачу заткнуть мученикам рты горящими факелами. "Я содрогаюсь при мысли об этом злодействе, -- сказал Сигизмунд Август, -- да и не желаю прослыть дураком, который верит, что из проколотой гостии может течь кровь".
   В двадцатых годах шестнадцатого века началось реформационное движение в Польше, и всякое отпадение христианина от католической церкви духовенство неизменно объясняло влиянием евреев, а переход к евангелической вере отождествляли с обращением в иудейство. Жертвой обвинения стала восьмидесятилетняя католичка Екатерина Залешовская, вдова члена Краковского магистрата, которую сожгли на костре на городском рынке в 1539 году -- за склонность к иудаизму. Ее спросили на допросе, верит ли она в "сына Божия Иисуса Христа, который был зачат от Духа Святого", и Залешовская ответила на это: "Не имел Бог ни жены, ни сына, да Ему и не нужно этого, потому что сыновья нужны только тем, которые умирают, а Бог вечен, и как Он не родился, так и умереть не может". Очевидец писал: "На смерть она пошла без всякого страха", а польский летописец отметил: "Она шла на смерть, как на свадьбу".
   В сороковых годах шестнадцатого века стали распространяться слухи, что, будто бы, в разных местах "люди веры христианской к закону жидовскому приступили и обрезание приняли", и что новообращенные бежали в Литву, где и нашли убежище у тамошних евреев. Под давлением церкви были посланы в Литву особые комиссары с самыми широкими полномочиями для розыска совращенных, и для евреев Литвы начался период "тяжкостей несносных". По любому доносу или подозрению комиссары врывались в еврейские дома, обыскивали и арестовывали. Евреи перестали ездить на ярмарки, опасались оставлять свои семьи без защиты, боялись попасть в пути под арест. Поначалу местные власти охотно помогали комиссарам, но вскоре захирела торговля, опустели ярмарки, евреи не в состоянии были платить налоги. Еврейская делегация отправилась к королю с просьбой, чтобы "правый не терпел за виноватого"; просили за евреев и литовские паны, которые начали терпеть убытки, и комиссарам было приказано проводить розыск в рамках законности и без излишних притеснении.
   В конце шестнадцатого века проходил долгий судебный процесс, который затеяли иезуиты против еврейской общины города Львова. Они решили построить во Львове свой монастырь и забрать себе здание синагоги, и в конце концов суд постановил передать синагогу иезуитам. "Евреи были в отчаянии, -- писал очевидец, -- еврейки рвали на себе волосы; их квартал имел такой вид, как накануне страшного суда". Старшина общины Мордехай Нахманович с достоинством принял комиссию, ввел ее в синагогу и потребовал немедленно занести в протокол, что он все передал иезуитам. "Между тем народ со всех сторон стал прибывать в синагогу, поздравляя иезуитов с успехом, наполняя воздух криками радости, -- писал летописец иезуитского ордена. -- Народ зажег восковые свечи и вошел с процессией в синагогу. Толпа подошла к месту, где находился святой ковчег, и пением церковных гимнов освятила это место... Среди евреев же была тревога, скорбь, слышались вздохи и вопли, и горе их усилилось, когда они увидели над крышей синагоги крест, символ христианства".
   Но оказалось, что иезуиты радовались преждевременно. На другой день монахи пришли к новому костелу, но ворота оказались запертыми. Пройти внутрь можно было лишь через сени дома Нахмановичей, но Мордехай Нахманович никого не пропускал через свои владения. Спор ордена иезуитов с львовскими евреями разгорелся с новой силой, и дело закончилось тем, что синагогу все-таки возвратили евреям. При новом ее торжественном освящении был прочитан гимн -- "Песнь освобождения"..
   С судебным процессом между евреями города Львова и иезуитским орденом связана легенда о Розе, жене Нахмана Нахмановича, брата старшины львовской общины Мордехая Нахмановича. Это была женщина необыкновенной красоты, одаренная высокими душевными качествами, которая пользовалась огромной популярностью в своей общине. Надгробный камень на ее могиле существовал еще в конце девятнадцатого века, и на нем -- надпись:
   "Она была настоящим светильником Божьим, королевой всех дочерей Сиона, которая по красоте и уму не имела равной себе. Короли и князья склоняли перед ней свои колени". К могиле "золотой Розы" приходили несчастные жены и матери, искали утешения в молитвах, писали записочки с просьбами и оставляли их под плитой. Впоследствии "золотую Розу" называли мученицей за веру, и даже сохранилась легенда, связанная с ее именем, которая вряд ли имеет отношение к реальной Розе, но к событиям того времени она имеет отношение самое несомненное. Вот она, эта легенда.
   Это было во времена польских королей. Старая синагога была уничтожена пожаром. Собирали деньги, чтобы построить новую, каменную. Золото текло рекой из всех стран мира, потому что Львов вел торговлю с чужими краями и славился богатством и благочестием. Синагогу собирались выстроить высокой, красивой, видной со всех сторон, чтобы свидетельствовать далеко за стенами города о том, как велик Бог Израиля. Но тут наступило несчастье. Христиане не могли стерпеть, чтобы вблизи от их святыни стояла святыня Израиля, и решили присвоить ее себе. Нашли где-то старый документ, затеяли процесс и закрыли синагогу. Плач овладел Израилем. Святыня Всевышнего должна перейти в их руки. Община впала в отчаяние, Израиль проливал горькие, горькие слезы... И жила в городе женщина, набожная и добрая. Как роза распространяет свой аромат вокруг себя, так она отдавала свое богатство бедным; дом ее был убежищем для убогих, несчастных и угнетенных. Звали эту женщину -- золотая Роза. Она пожертвовала все свое имущество для выкупа святыни. Она употребляла свое влияние повсюду, но ничто не помогло. "Пусть сама явится с деньгами", -- таково было последнее слово епископа. Роза вздрогнула. Она была красива. Она боялась мужчин, особенно неженатых. Долго колебалась. Народ плакал. Пошла. "Останься у меня, -- сказал ей епископ, -- и я верну твоим братьям святыню". "Сначала верни, -- ответила она, -- и я останусь". "Я тебе не верю", -- сказал епископ. "Если ты мне не веришь, -- ответила она, -- ты ничего не теряешь, а я теряю честь, веру, народ". Епископ согласился. Подписал и вручил ей документ на открытие синагоги. Она отослала бумагу старшинам. В общине радость, веселье, из окон синагоги льется свет! Роза -- из окна епископского дворца -- видит его. Задача ее выполнена. Жизнь погублена. На другой день епископ нашел ее мертвой. Еврейские женщины долго еще оплакивали эту мученицу...
  -- ОЧЕРК СЕДЬМОЙ
  -- Новгородская "ересь жидовствующих". Жидовствующие при дворе Ивана III. Их учение. Борьба с ними и казни главных еретиков. Иван Грозный и евреи.
   Пятнадцатый век стал временем пробуждения религиозной мысли в Европе. Многие задумывались тогда над сущностью религии, и в разных странах возникали всевозможные секты, которые отрицали церковные обряды, некоторые догматы и иерархию христианства и видели единственный выход из этого -- возвращение к Библии. Знаменитый Афонский монастырь в Греции был в те времена центром движения христиан, которые отрицательно относились ко всякой обрядности, и монахи этого монастыря разносили свое учение по всему православному Востоку. Еще в четырнадцатом веке распространилась в Болгарии ересь секты "болгарских жидовствующих". Ее сторонники искали, очевидно, поддержку у жены царя Федоры, которая была крещеной еврейкой из Тырнова по имени Сарра. Жидовствующие отвергали церковную власть, причастие, иконы и священников. По приговору церковного собора ересь была уничтожена, а евреев Болгарии лишили права владеть недвижимостью.
   В конце четырнадцатого века объявился в Ростове некий Маркиан, "зело хитр в словесах и в писании книжном коварен". Он восставал против поклонения иконам, считая их идолами, и своими доводами поколебал многих, в том числе даже бояр и местного князя. Из рук в руки ходили по всей России разные сочинения, в которых утверждалось преимущество содержания 'над обрядностью и обличалась бесплодность обряда самого по себе, обряда неосмысленного. Верующие -- в основном, монахи -- отпадали в разные ереси, с которыми церковь беспощадно боролась.
   Одна из таких ересей возникла в Пскове во второй половине четырнадцатого века -- ересь "стригольников". Стригольники считали, что все русское священство "во зле лежит", потому что берет пошлины и подарки при посвящении в священники, и отказывались от общения с таким духовенством. Они объединялись в особые группы, во главе которых стояли наставники -- "простецы". Еще в 1375 году в Новгороде трех руководителей этой секты сбросили с моста в реку Волхов, но ересь не исчезла. Еретиков ловили в Пскове и в Новгороде, убивали, сажали в темницы, а они убегали от преследований и разносили по разным краям свое учение. На русском Севере были в обычае религиозные споры; в Новгороде мужчины и женщины, люди разных сословий, сходились не только в домах, но и на площадях, обсуждали духовные проблемы, критиковали порой церковь, ее обряды и ее постановления. В этом всеобщем хаосе споров и мнений и объявился некий человек, разъяснявший свое учение, которое и легло на подготовленную почву.
   В 1470 году свободный Новгород, опасаясь притязаний Москвы, попросил польского короля прислать из Киева на княжение князя Михаила Олельковича. В свите этого князя были купцы-евреи, и вместе с ними приехал из Киева ученый иудей Схария, о котором сказано в русских источниках, что он изучил астрологию, чернокнижие и всякие чародейства. Неизвестно, что Схария делал в Новгороде и сколько времени там оставался; известно только, что с этого момента и пошла в Новгороде, а затем и в Москве "ересь жидов-ствующих". В русской летописи за 1471 год сказано об этом так: "Отселе почала быти в Новегороде от жидовина Схария ересь".
   Ученый иудей Схария, без сомнения, повлиял на местных священников, которые и до него склонялись к ереси. Могли быть их контакты с приезжим иудеем на почве тогдашнего увлечения "тайным знанием" -- астрологией и алхимией. Могли быть и религиозные споры, и, скорее всего, доводы Схарии подтолкнули в определенном направлении тех священников, которые и до этого уже задумывались над основами своей веры. Как бы там ни было, но в русских источниках сказано, что, приехав в Новгород, Схария "прельстил в жидовство" двух влиятельных новгородских священников -- Алексея и Дионисия, людей мыслящих и начитанных по тем временам. В этом ему помогли, якобы, еще два еврея из Литвы -- Йосеф Шмойло Скарявый и Моисей Хануш. К новой вере обратились затем некий Иванька Максимов, Гридя Клоч, поп Григорий, Мишук Собака, Васюк Сухой зять Денисов, дьяк Гридя, поп Федор, поп Василий, поп Яков, поп Иван, дьякон Макар, поп Наум и даже протопоп Софийского собора Гавриил. Новообращенные хотели было обрезаться, -- их было уже много, не один десяток, -- но их учители велели держать иудейство в тайне. В тайне держались и новые их имена: так, например, священник Алексей получил имя Авраам, а жена его -- имя Сарра. Вскоре евреи уехали из города, и ересь распространялась уже без них.
   В 1479 году великий князь московский Иван III побывал в Новгороде -- после присоединения его к Московскому государству.
   Слухи о благочестивой жизни и мудрости двух главных тайных еретиков Алексея и Дионисия дошли до него, сами они произвели на великого князя хорошее впечатление при встрече, и Иван III взял их с собой в Москву. Алексей стал протопопом Успенского собора в Кремле, а Дионисий -- священником Архангельского собора. Так ересь попала из Новгорода в Москву. Дионисий и Алексей пользовались большим уважением в столице, и там они распространили свое учение между людьми известными и влиятельными. В числе принявших учение были: всесильный тогда при княжеском дворе дьяк Федор Курицын, его брат Иван Волк, дьяки Истома и Сверчок и другие. Даже вдова Елена, невестка великого князя и мать наследника престола, приняла это учение. Даже Иван III подпадал временами под влияние еретиков и тоже "склонял слух" к ереси. Великий князь конфисковывал тогда монастырские земли, и критика церковных "стяжателей", возможно, соответствовала его политике.
   Сторонники "ереси жидовствующих" по вполне понятным причинам держали в тайне свою веру, и потому не сохранилось с той поры никаких письменных свидетельств, которые бы объясняли их учение. А ее противники были чрезвычайно пристрастны в своих обличениях, и очень трудно теперь полагаться на их оценки. Некий монах Самсонка под пыткой показал, что еретики изрекали хулу на Христа и на всех святых, расщепляли иконы, показывали иконам кукиш, спали на них, мылись на них, плевали на них, поливали "скверной водой" и кидали иконы в лохань, -- даже в те времена далеко не все верили показаниям, полученным под пыткой.
   В 1487 году новгородскому архиепископу Геннадию донесли, что несколько священников в пьяном виде надругались над иконами. Геннадий тут же начал вести розыск в Новгороде, и в этом ему помогал раскаявшийся поп Наум, передавший Геннадию тетрадки с псалмами и молитвами жидовствующих. На допросах еретики называли себя православными, но выяснилось, что втайне они держались своей ереси и распространяли ее в городах и селах, где у них было много приверженцев среди попов. Заподозренные в ереси -- поп Григорий с сыном Самсонкой, поп Ереса и дьяк Гридя -- сбежали в Москву к своим покровителям, но Геннадий отправил туда собранные при розыске материалы. Беглецы были схвачены, осуждены на соборе, их били кнутом и вернули назад, в Новгород, -- но оттуда они снова сбежали в Москву и даже пожаловались великому князю, что архиепископ их "имал, и ковал, и мучил, да грабил животы". При великом князе Иване III еретики жили в Москве вольготно, "в ослабе".
   В 1489 году новым митрополитом Руси стал симоновский архимандрит Зосима. Геннадий из Новгорода потребовал от него, чтобы он вместе с церковным собором предал еретиков проклятию, и привел в пример испанскую инквизицию, при помощи которой "шпанский король землю свою очищал". Зосима вынужден был созвать собор в 1490 году, и из его приговора над еретиками следует, что жидовствующие не признавали Иисуса Христа сыном Божьим,
   отвергали его божественность и святую троицу, "хулы изрекали на Иисуса и Марию", отрицали почитание креста, икон, святых и чудотворцев, отвергали монашество и считали, что Мессия еще не явился. Все они почитали "субботу паче воскресения Христова", признавали лишь единого Бога -- "Творца неба и земли" и праздновали еврейскую Пасху.
   Еретики упорно отрицали свою вину, но собор лишил их духовного сана, предал проклятию и осудил на заточение. Некоторых из них отправили к Геннадию в Новгород, и архиепископ велел встретить их за сорок верст от города, надеть на них вывороченную одежду, шлемы из бересты с мочальными кистями и соломенные венцы с надписью "се есть сатанино воинство". Их посадили на лошадей лицом к хвосту, а народу велено было плевать на них и кричать: "Вот враги Божий, хулители Христа!" Затем на их головах зажгли шлемы из бересты, некоторые из осужденных лишились после этого рассудка и умерли.
   Но ересь продолжала распространяться при дворе великого князя, и этому способствовало одно обстоятельство. В 1492 году окончились семь тысяч лет от сотворения мира -- по православному христианскому исчислению. Уже давно считали на православном Востоке, что мир будет существовать ровно семь тысяч лет, но срок этот прошел, а конец мира не наступил. Это обстоятельство вызывало всякие еретические мысли, сомнения в вере, всевозможные толкования Библии, -- это подтолкнуло и "ересь жидовствующих". "Если Христос был Мессия, -- говорили еретики православным, -- то почему же он не является в славе, по вашим ожиданиям?" По еврейскому летосчислению шел тогда всего лишь 5252 год, и это был еще один сильный аргумент в пользу учения жидовствующих.
   Знаменитый Иосиф Волоцкий, основавший в волоколамских лесах новый монастырь со строгим уставом, стал главным борцом с ересью. Из его посланий можно понять, в каком состоянии было тогда всеобщее брожение умов. Он писал: "С того времени, как солнце православия воссияло в земле нашей, у нас никогда не бывало такой ереси: в домах, на дорогах, на рынке все, иноки и миряне с сомнением рассуждают о вере, основываясь не на учении пророков, апостолов и святых отцов, а на словах еретиков, отступников Христа; с ними дружат, пьют и едят, и учатся у них жидовству. А от митрополита -- сосуда сатаны и дьявола -- еретики не выходят из дома и спят у него". Иосиф требовал, чтобы священники отказались от всякого общения с митрополитом Зосимой, не приходили к нему и не принимали у него благословения, потому что Зосима -- "скверный, злобесный волк в пастырской одежде" -- защищал еретиков и считал, что осуждать их не надо. И на самом деле, в нетрезвом виде Зосима высказывал порой еретические суждения о том, что Христос сам себя назвал Богом, что церковные уставы -- это вздор, а иконы и кресты -- просто "болваны". "Что такое царство небесное, что такое второе пришествие, что такое воскресение мертвых? -- говорил он. -- Ничего этого нет: кто умер, тот умер, и только; дотоле и был, пока жил на свете". В 1494 году Зосима, заподозренный в ереси, отрекся от митрополии -- "по немощи своей". В летописях объясняется это так: Зосима был удален за страсть к вину и за нерадение о церкви.
   Удаление Зосимы не помешало еретикам в Москве. Более того, они добились назначения в новгородский Юрьев монастырь архимандритом монаха Кассиана, который тоже держался ереси. Это было сделано стараниями всесильного дьяка Федора Курицына. Кассиан собрал вокруг себя новгородских еретиков, и в кельях его монастыря они сходились на тайные свои собрания. Но архиепископ Новгорода Геннадий нашел их и тут, и тогда некоторые из них бежали в Литву и к немцам, где окончательно перешли в иудаизм.
   Невестка великого князя Елена была на стороне еретиков, ее поддерживали могущественные сановники, а Иван III торжественно провозгласил Дмитрия, сына Елены, наследником великокняжеского престола. Кто знает, что могло бы случиться в русском государстве, если бы Дмитрий стал великим князем, а вокруг него сгруппировались бы люди, придерживавшиеся "ереси жидовствующих"? Об этом много писали и говорили в России. Это напугало в свое время и церковь, и правителей. Существует даже предположение, что резко отрицательное отношение к иудаизму и к евреям в Московской Руси, неизвестное там до начала шестнадцатого века, началось именно тогда, в период борьбы с "ересью жидовствующих".
   Но все обошлось в Московском государстве. Торжество Елены и ее приверженцев было непродолжительным. Влиятельного дьяка Федора Курицына не было уже в живых. Иван III из-за разных семейных неурядиц охладел к своей невестке Елене, заключил ее с сыном в темницу и назначил в 1502 году своего сына Василия наследником. Вместе с этим пришел конец влиянию жидовствующих при дворе великого князя.
   Нового наследника Василия поддерживал Иосиф Волоцкий, который требовал от Ивана III немедленных крутых мер против еретиков. Великий князь обещал это сделать, но долго колебался, не грешно ли предавать их казни. Он признался Иосифу, что "ведал новгородскую ересь, которую держал Алексей протопоп и которую держал Федор Курицын"; знал также великий князь, что его невестку совратили в жидовство, и просил простить ему его прегрешения. "Государь, -- ответил на это Иосиф Волоцкий, -- подвинься только на нынешних еретиков, а за прежних тебе Бог простит".
   В конце 1504 года был созван церковный собор. Жидовствующие пытались защищаться, Иосиф Волоцкий был обвинителем, -- собор постановил предать смерти главных еретиков. Некоторые из них объявили, что они раскаиваются, но их раскаяние не было принято:
   Иосиф Волоцкий отклонил его под тем предлогом, что раскаяние, вынуждаемое страхом казни, не может быть искренним. 27 декабря 1504 года в Москве в деревянных клетках всенародно были сожжены дьяк Волк Курицын, Дмитрий Коноплев и Иван Максимов. В Новгороде сожгли архимандрита Кассиана, Некраса Рукавого и других еретиков. Многих отправили в заточение по тюрьмам и монастырям. Всех еретиков предали церковному проклятию, и даже через два столетия после этого ежегодно предавались анафеме Кассиан, Курицын, Рукавый, Коноплев и Максимов "со всеми их поборниками и соумышленниками".
   Результатом этой борьбы с жидовствующими стала более жесткая политика по отношению к евреям. На еврея смотрели как на антихриста, его считали колдуном, чернокнижником и совратителем, перед ним испытывали суеверный страх. Изредка купцы-евреи еще приезжали из Литвы и Польши; они "ходили с товарами" через Смоленск и Новгород, путь был небезопасен, порой жители грабили проезжих, да и в Москве к ним относились враждебно и даже отбирали товары.
   Затем Московским царем стал Иван Грозный. О нем писал иностранец, побывавший в России: "Как ни был он жесток и неистов, однако же не преследовал и не ненавидел никого, кроме жидов, которые не хотели креститься и исповедовать Христа: их он либо сжигал живьем, либо вешал и бросал в воду". В 1563 году Иван Грозный завоевал город Полоцк. Евреям этого города было предложено креститься, а отказавшихся -- вместе с детьми и с женами -- утопили зимой в реке: прорубили лед и бросили всех в воду -- около трехсот человек. Записано об этом в хрониках: "Всех жидов, которые не захотели принять святое крещение, велел (царь Московский) утопить в славной реке Двине". Подобная судьба постигла и евреев других завоеванных городов и крепостей. Спаслись лишь немногие, согласившиеся креститься по православному обряду.
   Иван Грозный не впускал евреев-купцов в Москву даже временно. Король Польши Сигизмунд Август писал ему: "Ты не впускаешь наших купцов-евреев с товарами в твое государство, а некоторых велел задержать и товары их забрать... А между тем в наших мирных грамотах написано, что наши купцы могут ездить с товарами в твою Московскую землю, а твои в наши земли, -- что мы с нашей стороны твердо соблюдаем". На это Иван Грозный ответил: "Мы тебе неоднократно писали о том раньше, извещая тебя о лихих делах от жидов, как они наших людей от христианства отводили, отравные зелья в наше государство привозили и многие пакости людям нашим делали... Мы никак не можем велеть жидам ездить в наше государство, ибо не хотим здесь видеть никакого лиха, а хотим, чтобы Бог дал моим людям в моем государстве жить в тишине без всякого смущения. А тебе, брат наш, не следует впредь писать нам о жидах".
   "Ересь жидовствующих" не проявлялась открыто в России до конца восемнадцатого -- начала девятнадцатого века, когда она была обнаружена властями. Но до сих пор в русском народе существуют различные секты иудействующих, сторонники которых уверяют, что веру свою "исповедуют издревле", якобы с пятнадцатого века, со времен новгородской "ереси жидовствующих", -- но доказать это теперь невозможно.
   Распространение "ереси жидовствующих" сопровождалось появлением книг еврейских философов по логике, астрономии, астрологии и другим наукам. Эти книги переводились с иврита на древнерусский язык главным образом для того, чтобы доказать правильность еврейского летосчисления и исторической традиции в сравнении с византийской. Были переведены "Слова логики" Маймонида, "Тайная тайных", книга по астрономии "Шестокрыл" Эммануэля бен Яакова Бонфиса, астрологическая книга "Лопаточник", а также "Логика Авиасафа" мусульманского философа одиннадцатого века Газали, тоже переведенная жидрвствующими с иврита. Переводились на древнерусский язык Книга Даниила и апокрифическая Книга Ханоха, и был у жидовствующих даже сборник еврейских праздничных молитв, так называемый "Псалтырь Федора Жидовина", который перевел крещеный еврей Федор.
   У православного духовенства не было этих книг, и потому им было трудно спорить с еретиками. Не случайно новгородский архиепископ Геннадий просил прислать ему книги, много книг по списку, "ибо все эти книги имеются у еретиков". И он же поручил переводчику посольского приказа Дмитрию Герасимову -- "Мите Малому, толмачу латынскому" -- перевести Библию на церковно-славянский язык, чтобы обличать со знанием "ересь жидовствующих".
   В 1490 году, в самый разгар "ереси жидовствующих", приехал в Москву на постоянное жительство один еврей из Венеции. Звали его Леон, или -- Мистро Леон, Жидовин; это был первый врач, приехавший в Россию из Европы, который стал лейб-медиком великого князя Ивана III. Когда заболел сын великого князя Иоанн (муж Елены и отец Дмитрия), Леон вызвался его лечить, жизнью своей ручаясь за успех. "И князь великий велел ему лечить сына своего князя Ивана, -- записано в русской летописи за 1490 год. -- Лекарь же дал ему зелие пить и жечь начал скляницами по телу, вливая горячую воду. И от того стало ему тяжче и умер. И того лекаря Мистра Леона велел великий князь поймать и казнить его смертною казнью, голову ссечи; они же отсекли ему голову на Болвановке апреля двадцать второго".
   Из этой записи следует, что лекарь Леон Жидовин практиковал в России всего лишь несколько месяцев, после чего ему отрубили голову на Болвановке, в Москве. В те времена верили в непогрешимость медицины и в плохих результатах лечения усматривали вину одного только врача.
   В 1517 году снова объявился некий "жидовин, волхв, чародей и прелестник" Исаак, который совращал православных, -- и снова был созван церковный собор, и опять казнили еретиков. (Возможно, что Исаак не был евреем, Словом "жидовин" называли иногда и отступников от веры. К примеру, одного русского монаха называли "Аврамко-жидовин, чернец лживый".)
   В том же веке выдвинулся при дворе Ивана Грозного Матвей Башкин, выходец из мелкопоместных "боярских детей". Башкин собрал кружок вольнодумцев и под влиянием протестантизма и "ереси жидовствующих" отвергал святую троицу, считал Христа только человеком, отрицал почитание икон и церковное покаяние. По решению собора Башкина заточили в Волоколамский монастырь, и дальнейшая его судьба неизвестна.
   Один из соратников Матвея Башкина Феодосии Косой бежал в Белоруссию, где у него тоже объявились ученики, а потом ушел в Литву, принял иудаизм и женился на еврейке.
   Сохранилось еврейское народное сказание о событиях в Полоцке в 1563 году: "Была лютая зима. Московский царь Иван Грозный завоевал Полоцк и повелел всех евреев с их женами и детьми -- всех до единого! -- согнать к берегу реки Двины, неподалеку от княжеского замка. Собрали всех евреев, их жен и детей, числом три тысячи, и поставили всех у реки Двины, как приказал царь. И лишь двое детей -- мальчик, сын одного коэна, и девочка, дочь коэна, -- во время суматохи были позабыты и не приведены к реке. И приказал Иван Грозный поставить всех евреев на лед реки и затем разрубить лед. И были все потоплены, числом три тысячи. Спаслись только те двое детей, которых Иван Грозный затем пощадил; их приютили добрые люди. Выросли они и поженились, получив прозвище Бар-Коэн -- Баркан. От них пошла новая община и фамилия Баркан".
   Еще в начале двадцатого века в память этого трагического события члены погребального братства в Полоцке постились ежегодно в определенный день и устраивали богослужение на старом кладбище, в нескольких километрах от города, где -- по преданию -- были похоронены всплывшие трупы мучеников 1563 года.
  -- ОЧЕРК ВОСЬМОЙ
  -- Еврейское самоуправление в Польше и Литве. Кагал. Ваад. Суды. Религиозные авторитеты Польши.
   1
   Евреи селились в особых кварталах в польских и литовских городах, и были на то особые причины. Во-первых, поначалу они были только королевскими подданными и могли селиться лишь на королевской территории. Во-вторых, существовало церковное законодательство, которое требовало, чтобы евреи жили обособленно. А в-третьих, и сами евреи стремились жить отдельно, чтобы не было излишних конфликтов с христианским населением и чтобы без помех можно было соблюдать свои законы и свои обычаи.
   Руководила всей жизнью общины особая автономная организация -- кагал (в переводе с иврита -- "общество", "община"). Кагал был в каждом городе, где существовала еврейская община, и отвечал перед правительством и перед христианским населением за всех ее членов. Кагал платил налоги, вершил суд в тяжбах еврея против еврея, регулировал всю внутреннюю жизнь общины. Поистине, не было таких дел, которыми бы не занимался кагал: надзор за синагогами, снабжение религиозными книгами, уход за больными, содержание кладбищ, забота о чистоте, надзор за ценами, наблюдение за нравственностью членов общины, наем фельдшеров, повитух, сторожей и ночных караульщиков, -- любая проблема, любой частный случай, требовавший вмешательства, рассматривался в кагальных учреждениях для принятия нужного решения. В Опатуве, к примеру, один домовладелец сделал пристройку в нижнем этаже, загородив часть улицы, и кагал тут же оштрафовал его "за вред, нанесенный обществу", и обязал снести эту пристройку.
   Во главе каждой еврейской общины стояли старшины, от трех до пяти человек: нечто вроде городского совета. Они одни были ответственны перед властью и после избрания присягали на верность королю и Речи Посполитой. Эти старшины чередовались между собой, и каждый месяц один из них становился главой общины. Его называли "парнас" или же "парнас га-ходеш" -- то есть "парнас на месяц". (Любопытно, что от того же корня происходит слово "парнаса" -- заработок; глагол от того же корня означает -- заботиться о чем-нибудь, давать пропитание, кормить, снабжать.) Очередной кагальный старшина во время своего правления был "господином и владыкой своей общины": он составлял бюджет, уплачивал кагальные долги, утверждал список семейств, которым разрешалось проживание в данном городе, скреплял своей подписью общественные счета. При вступлении в должность он приносил торжественную клятву, что будет строго соблюдать кагальный устав и не позволит себе никаких отступлений. Эта должность бывала порой и опасной, особенно во времена войн и нашествий, когда вступавшие в город войска требовали у старшин денег, провианта, одежды и проводников, а те не могли удовлетворить их требования.
   Все конкретные дела в общине были в ведении различных комиссий. Контрольная комиссия проверяла кагальные счета. Судебная коллегия разбирала тяжбы между евреями. Школьный отдел инспектировал школы и контролировал учителей. Благотворительная комиссия заботилась о бедняках, контролировала погребальное братство, приют для бездомных и больницу; следила за чистотой миквы -- бассейна для ритуального омовения, выдавала замуж бедных невест, доставляла свечи в иешиву и многое другое. Торговый и санитарный отделы следили за правильностью мер и весов, за чистотой улиц и колодцев в еврейском квартале, за ночной стражей и за привратниками; наблюдали, чтобы масло, сыр и вино изготавливали в соответствии с еврейскими законами о кашруте; вели надзор за убоем скота и продажей мяса; следили, чтобы никто не выливал помои на улицу и чтобы "музыканты не играли громко по ночам на улицах". Особый отдел занимался выкупом пленников: в те времена, в основном, выкупали у татар. Сборщики пожертвований на Святую Землю собирали деньги для евреев в Эрец Исраэль. Были еще комиссии по борьбе с роскошью, для наблюдения за нравственностью, для выдачи приданого бедным невестам и многие другие -- в зависимости от размеров и нужд данной общины.
   Все должности в этих комиссиях были почетными, никому не платили за это жалованья, но каждый стремился быть выбранным в одну из комиссий. Выборы проходили ежегодно на третий день праздника Песах, в некоторых общинах -- на Суккот, и в документах города Кракова было специально указано, что в состав кагала должны быть избираемы "люди разумные и добропорядочные, достойные, зажиточные и зрелого возраста".
   Духовным главою общины был раввин. Он назначался чаще всего на шестилетний срок, а в случае продления договора -- еще на четыре года. Раввин подписывал решения кагала, руководил выборами, председательствовал на еврейском суде, совершал обряды венчания, налагал отлучения от общины, следил за школьным обучением. Раввин получал жалованье, бесплатную квартиру, особое вознаграждение за проповеди в дни праздников, за совершение брачного обряда и за развод. Раввины часто меняли общины, и даже самые прославленные ученые того времени переезжали с места на место по истечении срока службы.
   В крупных городах вместе с раввином назначался глава иешивы. Помощником раввина был общественный проповедник -- даршан, который по субботам читал и объяснял Священное Писание. При синагоге был общественный кантор. Были резники. Был писарь еврейского суда. Были мелкие кагальные чиновники, которые обслуживали школу, синагогу, кладбище, вызывали стороны в суд, вручали повестки, объявляли об очередном деле. Все эти люди получали жалованье. На жалованье были и врачи, аптекари, общинные акушерки, цирюльники, лица, присматривавшие за нищими в приюте для бездомных, и многие другие. Были и особые уполномоченные -- штадланы, которые хорошо знали польский язык и служили посредниками между еврейской общиной и христианами. По кагальному уставу штадлан "призван к тому, чтобы являться в чертоги владык; он должен геройски выполнять возложенные на него поручения, совершать все быстро, ходить туда, куда пошлет его кагал, например, к иезуитам, в кафедральный собор... и устранять перед детьми Израиля каждый камень преткновения..."
   Кроме жалованья общинным служащим, кагал выплачивал всевозможные налоги, количество которых постоянно увеличивалось. В середине шестнадцатого века был введен ежегодный поголовный налог "с головы еврея как с мужчин, так и с женщин, детей и слуг". Был еще коронационный налог. Налог на содержание королевского двора. Налог с еврейских домов, синагог и кладбищ, если они размещались на королевской территории. Налог за право пользоваться синагогами и кладбищами и за право занимать какой-либо кагальный пост. Налог на слуг, находящихся в услужении у евреев. Сборы с еврейских лавок, ремесел и товаров. Налог натурой в королевскую казну -- перцем, шафраном, дичью, задними частями туш и прочим. Налог с напитков. Дорожный налог, ярмарочный, за переезд через мосты, с убоя скота, с волов и баранов, отправляемых на ярмарки. Был еще налог духовенству с тех еврейских домов, которые прежде принадлежали христианам; налог за право построить синагогу; был даже налог "козубалец" -- в пользу школяров-иезуитов -- со всякого еврея, который проезжал мимо костела или церковной школы. Были городские налоги: с домов и площадей на городской территории, за пользование городскими пастбищами, на содержание стражи и полиции, за право торговли и прочее. И были чрезвычайные налоги на военные нужды.
   Кроме обязательных налогов, существовали и всевозможные поборы, которые невозможно было заранее планировать. Это были расходы на подарки воеводам, владельцам городов, их служащим, духовным лицам, писарям, депутатам сеймов и сеймиков, музыкантам воеводы, палачу и даже "гицелю" -- истребителю собак. Платили вымогателям, чтобы они не возбуждали ложные обвинения, например, обвинение в употреблении христианской крови: проще было откупиться от такого человека, но не доводить дело до суда, результаты которого могли привести к трагедиям. В Опатуве платили "кантору костела, чтобы он не расхаживал по еврейской улице" и не подстрекал толпу к нападению на евреев. Платили иезуитам, чтобы они не захватывали еврейских детей для насильственного крещения. Платили некоему пану Лисовскому из Кракова, у которого были полномочия от воеводы "чинить все возможные на свете притеснения и задерживать мужчин, женщин и детей". В Кракове воевода прислал приказ, чтобы евреи сделали ему "большое подношение", а в Виннице староста наложил на кагал крупную дань, объясняя это тем, что "евреи распяли Христа".
   До середины семнадцатого века кагалы Польши и Литвы более или менее справлялись с выплатой всех этих налогов и поборов. В каждой общине существовала специальная комиссия, которая определяла -- кому сколько платить. Старшины и члены кагальных комиссий обязаны были первыми уплачивать налоги, а за неуплату подвергали различным наказаниям, вплоть до отлучения от общины.
   В Польше и Литве существовала ступенчатая система еврейского самоуправления. Община с ее кагалом. Округи с их окружными сеймиками. И общий еврейский сейм -- Ваад (в переводе с иврита -- "комитет"), на котором решали межобщинные проблемы. Поначалу депутаты Польши и Литвы съезжались на общий Ваад, но затем произошло разделение. Литовские евреи организовали свой самостоятельный центральный Ваад Литвы. Общины Великой Польши, Малой Польши, Червонной Руси и Волыни образовали "Ваад чег тырех земель" или "Ваад евреев Короны".
   Ваад польских евреев собирался два раза в год во время больших ярмарок в Люблине и Ярославе, и на него съезжались делегаты из округов. Каждый округ составлял наказ для своих депутатов, чтобы они не допускали повышения старых налогов и введения новых -- для своего округа. Община того города, в котором происходило очередное заседание Ваада,' должна была позаботиться о безопасности всех депутатов, чтобы можно было "заседать там в спокойствии, мире и безопасности". Депутаты Ваада избирали исполнительный орган, который выполнял свои обязанности круглый год. В него входили "парнас" Ваада, казначей и несколько секретарей. "Парнас" Ваада -- это был высший административный пост, которого мог достигнуть еврей в Польше, и на него выбирались влиятельные люди, чаще всего "парнасы" округов или главы крупных общин.
   Перед польским правительством Ваад был ответственен за выплату налога со всех евреев, проживавших на территории Польши и Литвы. Правительство ежегодно назначало определенную сумму, и Ваад обязан был внести ее в государственную казну. Эта сумма могла быть временами больше, временами меньше -- в зависимости от нужд королевства; были общины, которые из-за неблагоприятных условий не могли уплатить свою долю, но правительство это не интересовало. В любом случае Ваад обязан был уплатить все сполна. Для этой цели рассылали по стране особых уполномоченных, "людей благонравных, богобоязненных, правдивых и бескорыстных, людей мудрых и известных, одного от каждой главной общины -- с тем, чтобы они объехали всю страну вдоль и поперек", исследовали экономическое состояние еврейского населения и установили для каждого округа сумму налогового обложения, чтобы никто не мог уклониться от своей доли в выплате общего налога. Ваад запрещал уполномоченным принимать какие-либо подарки и напутствовал их такими словами: "Итак, да предшествует им правда, чтобы творили они суд справедливый и чтобы поступали благоразумно повсюду, куда ни пойдут".
   Практически не было ни одной серьезной еврейской проблемы тех времен, которой бы не занимался Ваад. На одном из съездов депутаты пожаловались на плохой шрифт учебников и Талмуда, от которого у молодежи портятся глаза, и Ваад тут же постановил "выровнять дорогу, очистить путь от камней, укрепить древо жизни" (то есть печатать хорошо и исправно). Особенно следили за нравственностью и запрещали еврейским женщинам -- разносчицам товаров ходить в одиночку или даже группами по помещичьим усадьбам и монастырским дворам. Разносчицу должны были сопровождать два еврея, один из которых, ее муж, обязан был находиться при ней неотлучно. Запрещали еврею отдавать нееврею в качестве залога свою жену, сына или дочь. Сохранилась такая запись в документах Ваада: "Как только он (некий Яаков из Клецка) передал свою дочь за свой долг пану, мы его тотчас отлучили при звуках труб и тушении свечей и постановили, чтобы то же самое сделали во всех синагогах области, и чтобы преследовали его до последней крайности".
   Постановления Ваада подробно регламентировали одежду, увеселения евреев и особые правила скромности, чтобы не вызывать зависти у окрестного христианского населения. С постепенным всеобщим обнищанием постановления против роскоши становились все суровее, чтобы сохранить платежеспособность общин. Многие предметы обихода совершенно исключали из пользования -- дорогие наряды, жемчуг на шляпах, шелковые и бархатные платья. Не пользовалась снисхождением "ни одна еврейская душа -- ни богатый, ни бедный, ни мужчина, ни женщина, ни юноша, ни девица".
   Евреи были пришельцами из других стран, они жили в окружении, чаще всего к ним не расположенном, и Ваад постоянно следил за тем, чтобы не возникали напряженные отношения с местным населением. Первый литовский Ваад вынес, к примеру, такое постановление: "Если еврей берет деньги или товар у пана или купца нееврея, то в случае, когда можно предположить, что этот еврей имеет нечестные намерения, руководители общины обязаны предупредить об этом нееврея". Чтобы не навлекать нарекания со стороны христиан, Коронный Ваад ввел в 1580 году самоограничительные законы, запрещавшие евреям заниматься откупами разных государственных пошлин и податей. Было указано, что нарушившего это постановление "должна постигнуть следующая кара: да будет он отлучен и отвержен в обоих мирах (этом и будущем), да будет устранен и отделен от всякой святыни израильской, его хлеб будет считаться хлебом язычника, его вино -- оскверненным, его мясо -- трефным, его супружеский союз -- прелюбодеянием; хоронить его следует как осла (без религиозных обрядов), и ни один раввин или иное духовное лицо не должны сочетать браком его сыновей или дочерей; никто не должен родниться с ним... пока он не свернет со своего дурного пути и не подчинится приказаниям учителей". Но этот самоограничительный закон не всегда соблюдали.
   Ваад заботился также о девушках-бесприданницах, которые нанимались в домашнюю прислугу. Их годовое жалованье -- десять злотых -- выплачивалось вперед казначею общины, а тот берег эти деньги до дня свадьбы. Когда девушке исполнялось пятнадцать лет, община выдавала ее замуж и выплачивала ей при замужестве двадцать пять злотых из общественного фонда. Каждый большой город обязан был ежегодно выдать замуж определенное количество девушек-бесприданниц. На Брест-Литовск приходилось в году по двенадцать таких свадеб, на Гродно -- по десять, на Пинск -- по восемь. Не забывали и про евреев, что жили в Святой Земле, и в самые трудные времена посылали им часть своих скудных средств.
   Чтобы защитить свои материальные интересы, Ваад Литвы установил жесткие правила для въезда в Литву евреев из других стран и для контроля за этим назначал в пограничные области специальных сторожей. За каждого нового пришельца должен был поручиться его родственник из Литвы, чтобы при необходимости он мог оказать тому материальную поддержку. Приезжим меламедам -- учителям разрешали оставаться в стране не более двух лет, чтобы не отбивать доход у местных учителей, а бездомных бродяг, "наводняющих литовско-белорусские общины, занимающихся темными делами и отягчающих страну, жадно поедая ее добро", просто не пускали в общины. Однако, когда на евреев Украины и Волыни обрушились бедствия времен хмельнитчины, были позабыты все ограничительные постановления Ваада. Беглецов из пострадавших районов распределяли по литовским общинам, им выдавали еженедельное пособие; многими своими постановлениями Ваад пытался облегчить жизнь несчастным скитальцам, которые "слоняются босыми и нагими, не имея чем прикрыться и во что одеться... Число их все более увеличивается: они прибывают сотнями и тысячами; потрясенные бедствием, они с воплями и рыданием взывают о милосердии и помощи; кто слышит это, у того сердце сжимается от боли. Видя их горе великое, прониклись мы состраданием и решили взять их под попечение наше".
   Еврейские общины Польши и Литвы имели собственные автономные суды, которые разбирали все внутренние дела. В королевской привилегии по этому поводу было сказано: "Тяжбы между одним евреем и другим не должен разбирать никто, кроме их же старшин, и только в том случае, если они не могут разобрать дело, оно переходит в ведение воеводы". Во главе суда каждой общины стоял раввин, и при нем были, как минимум, еще двое судей. Судьи избирались одновременно с членами кагальных комиссий; должность судьи была почетной, и вознаграждение он получал лишь за некоторые свои функции. Судейские коллегии заседали поочередно, в одном и том же месте и в определенные часы. Всякий обязан был явиться в суд по вызову под угрозой отлучения от общины и заочного решения дела. Решения суда записывались тут же, немедленно.
   В Кракове, к примеру, существовали три коллегии суда: высшая, средняя и низшая. Высшей коллегии подлежали гражданские дела на сумму более ста польских злотых, средней коллегии -- от десяти до ста злотых, и низшей коллегии -- дела на сумму до десяти злотых, мелкие дела о клевете, обмане, споры между продавцами на рынке и дела о товарах, отпущенных в кредит. Штраф, который налагали на виновных, шел на ремонт местной синагоги. Доказательством служила присяга и свидетельские показания. Иногда присяга принималась у ворот синагоги, но в более серьезных случаях -- в самой синагоге перед свитком Торы. Судья обязан был вынести решение в течение двух дней, а по сложным делам -- максимум через пять дней, и если он задерживался с решением, то стороны могли пожаловаться кагальному старшине, а тот налагал на судью штраф. Стороны выступали перед судьями лично. Вдовы, сироты и лица, которые по какой-либо причине не могли вести свое дело, получали от суда особого поверенного, который защищал их интересы. Судебные прения велись на разговорном языке -- идиш, протокол же записывали на иврите, и на нем излагались судебные решения.
   Были еще так называемые ярмарочные -- или выездные -- суды, которые приезжали на ярмарки из ближайших крупных городов. На ярмарки съезжались торговцы, там возникали разные проблемы купли-продажи-кредита, которые и разбирал на месте ярмарочный суд. Во время заседаний Ваада на ярмарках собирался также съезд главных раввинов, который считался верховным судом и разбирал споры между различными общинами. Решения этого суда подписывал "парнас" центрального Ваада, и только тогда они получали законную силу.
   На своих заседаниях еврейские суды разрешали все дела по законам Талмуда и по кодексам законов таких авторитетов, как Рамбам (Маймонид), рабби Яаков бен Ашер, рабби Йосеф Каро и рабби Моше Иссерлес. Но бывали сложные ситуации, когда местные суды затруднялись вынести решение, бывали случаи, когда стороны не соглашались с решением своего суда, и тогда начиналась переписка между общинами. Местный раввин излагал письменно доводы сторон и посылал их самым авторитетным раввинам, иногда даже в другие страны, -- из Кракова, к примеру, обращались в Прагу, а то и в Италию, -- и дело разрешалось в соответствии с поступавшими от них ответами. Такие письма с изложением решений или мнений по проблеме еврейского законодательства называются на иврите "шейлот утшувот" -- вопросы и ответы (по латыни -- респонсы).
   В большинстве случаев еврейский суд наказывал денежным штрафом, хотя он имел право применить и телесное наказание, а также подвергнуть виновного тюремному заключению на срок до трех месяцев. Во Львове такая камера для заключенных находилась при местной синагоге. По королевским привилегиям еврейские суды имели даже право выносить смертные приговоры, но такие случаи в Польше и Литве неизвестны.
   Особо серьезно еврейские суды рассматривали дела о клевете. Самые авторитетные раввины Польши занимались этими делами, и наказания за клевету назначались суровые. Клеветник должен был встать в синагоге, в черном облачении, с двумя черными свечами в руках и заявить во всеуслышание: согрешил перед Богом Израиля и против чести такого-то лица; я провинился, сошел с праведного пути; все то, что я говорил или писал о таком-то лице, есть сплошная ложь и выдумка. За это я заслужил тяжкое телесное наказание, но суд сжалился надо мной и заменил его выкупом". Затем виновный должен был в течение четырех недель сидеть в синагоге за дверью, исполнять траурные обряды и выплатить пострадавшему выкуп, который тот жертвовал на дела благотворительности. Еще суровее карали за слухи, оскорбительные для женской чести. В таких случаях запрещали есть хлеб клеветника, пить его вино, хоронили его без религиозных обрядов -- "как осла". Бывали случаи, когда кто-либо составлял ( песню оскорбительного содержания, и тогда раввины обязывали этого человека публично в синагоге произнести повинную в такой форме: "составленная мною песня равноценна собачьему лаю".
   В шестнадцатом веке в Калише возникло ложное обвинение против одного синагогального служителя, который, будто бы, издевался над христианской религией. Власти потребовали, чтобы община отдала его на суд воеводе, и грозили в случае ослушания наказать всех поголовно. Такой сложный вопрос местная община не могла решить сама и обратились за советом к видным раввинам, чтобы те указали, следует ли всем жертвовать собой ради одного или нет. Раввины решили вопрос на основании Талмуда, где сказано: "Когда насильники встречают на дороге группу путешественников и требуют у них выдать им одного, чтобы его убить, угрожая в противном случае убить всех, путешественники обязаны умереть все вместе, но не выдать еврейскую душу". Из этого правила делалось одно исключение: если насильники требуют выдачи определенного лица, которое на самом деле заслуживает смертной казни. С этой точки зрения раввины и рассматривали данный случай: действительно ли , виновен синагогальный служитель или же его оклеветали. В конце | концов, они пришли к такому заключению: "Пусть ухудшится наше положение в стране, но мы не дадим на поругание и издевательство невинную душу".
   4
   В конце пятнадцатого века центр еврейской духовной жизни переместился постепенно на восток, к немецко-польскому еврейству. Первые центры талмудической учености в Польше были основаны выходцами из Германии и Чехии, и одним из них был рабби Яаков Поллак. Он учился в Германии, был раввином в Праге, затем переехал в Краков и основал там школу для изучения Талмуда. В 1503 году польский король Александр назначил рабби Поллака раввино'м Малой Польши и дал ему право разбирать всякие споры между евреями, карать преступления и исправлять нравы. Рабби Яаков •Поллак знаменит тем, что он применял в своей школе метод изучения Талмуда, который называется "пилпул". Именно этот метод способствовал развитию раввинской учености в Польше.
   Слово "пилпул" образовано от существительного "пилпел" -- что означает "перец", и от глагола "пилпел" -- "приправлять пряностями". Отсюда и "пилпул" -- это острый спор, остроумные доводы и контрдоводы спорящих. Этот метод применялся еще в древности в талмудических школах, и были у него тогда свои сторонники, но были и противники, которые считали, что чем остроумнее аргументы, тем легче они могут привести к ложным выводам. "Мудрствующий человек, -- говорили тогда, -- часто бывает легкомысленен". Рабби Яаков Поллак развил этот метод преподавания Талмуда. Характерная его черта -- тонкий анализ, умение при помощи изощренных построений остроумно сближать самые отдаленные понятия. Например, приводилось какое-нибудь талмудическое положение, в нем отыскивались всевозможные внутренние противоречия, его оспаривали различными цитатами из Талмуда, приводили множество относящихся к этому комментариев и, когда вопрос казался уже неразрешимым, опытный учитель или ученик разрешал его самым неожиданным образом, разрушая им же самим созданный лабиринт противоречий и затруднений. Этот метод преподавания развивал у учеников гибкость мышления, и иешива рабби Поллака вскоре приобрела известность по всей Европе. Если раньше юноши уезжали из Польши в Гбрманию для продолжения обучения, то теперь уже из Германии ехали учиться в Польшу.
   Рабби Яаков Поллак воспитал в своей иешиве много учеников, среди которых самый выдающийся -- рабби Шалом Шахна. Он пользовался исключительным авторитетом среди раввинов своего времени, основал иешиву, куда стекались "со всех концов мира", и воспитал своих учеников, среди которых самым выдающимся был рабби Моше Иссерлес -- Рамо. Рабби Моше Иссерлес тоже основал иешиву, куда съезжались юноши из разных стран изучать Талмуд, и такая преемственность -- от учителя к ученику, и от ученика к его ученику -- способствовала тому, что в Польше и Литве в те времена было много ученых, пользовавшихся всеобщим авторитетом. Это -- рабби Шломо Лурье, рабби Авраам Горовиц, рабби Мордехай Яффе, рабби Шмуэль Эйдельс, рабби Меир из Люблина, рабби Шабтай Коэн -- и многие, многие другие.
   Рабби Моше Иссерлес прославился главным образом как автор многочисленных респонсов и как комментатор кодекса законов "Шулхан арух". "Шулхан арух" (в переводе означает "Накрытый стол") написал в Эрец Исраэль рабби Йосеф Каро. Этот составленный в виде кратких предписаний полный свод еврейского религиозного и гражданского права состоит из четырех частей: законы о богослужении, субботе и праздниках; законы о пище, убое скота и домашнем обиходе; бракоразводное право; гражданское и уголовное право и судопроизводство. "Шулхан арух" сразу же приобрел широкое распространение во всех еврейских общинах мира. Рабби Йосеф Каро, сефардский еврей, как правило, учитывал обычаи сефардов и не включил в книгу многие религиозные обычаи германо-польских евреев. И для того, чтобы "Шулхан арух" мог стать и для них практическим руководством, рабби Моше Иссерлес снабдил кодекс Каро своими добавлениями и замечаниями, которые известны под названием "Мапа" -- "Скатерть".
   В 1578 году появилось в Кракове первое издание кодекса Каро--Иссерлеса, и с этого момента ашкеназское еврейство стало принимать свод законов рабби Каро только с добавлениями рабби Иссерлеса, отдавая предпочтение последнему, если существовало какое-либо расхождение между двумя авторитетами. Этот кодекс стал регламентировать образ жизни еврея Центральной и Восточной Европы, определяя каждый его шаг и каждый поступок. На первый план рабби Иссерлес выдвигал авторитет обычая: "никто не должен поступать вопреки обычаям", "нельзя отменять обычай", "таков обычай" -- это было для него высшей инстанцией. Его авторитет был так велик, что к нему постоянно обращались за решением спорных вопросов, а его респонсами и теперь пользуются в необходимых случаях. Его личность была окружена легендами, и польские евреи ежегодно, в день его смерти, приходили на его могилу, которая цела и по сей день. Надпись на могильной плите гласит: "От Моше (Рамбама) до Моше (Иссерлеса) не было равного Моше".
   В начале шестнадцатого века литовский еврей Авраам Езофович брал на откуп таможенные доходы, арендовал монетный двор, назначен был подскарбием, то есть министром финансов великого княжества Литовского. Он был очень богат, владел огромными имениями в Литве и однажды дал в долг королю огромную по тем временам сумму -- десять тысяч червонцев, а под залог король определил город Ковно и дворец в нем. Человек энергичный и одаренный. Авраам Езофович сделал многое для улучшения финансового положения Литвы, и, как писали о нем историки, был "заметной величиной среди литовской служилой шляхты". Крестившись, Авраам Езофович получил от короля дворянство и герб с прибавкой к фамилии "Ястжембец". Его потомство дало род Абрамовичей, к которым и перешел этот герб, но в последующие века все они тщательно скрывали свое еврейское происхождение.
   Михель Езофович, брат Авраама, был одним из крупнейших откупщиков своего времени. В его ведении были города -- Брест, Могилев, Витебск, Гродно, Луцк, Минск, Владимир Волынский, Новогрудок. Это был человек выдающейся предприимчивости и редкой деловитости, благодаря чему он и нажил огромное состояние. В 1514 году король Сигизмунд особым указом назначил Михеля Езофовича старшиной над всеми литовскими евреями -- в виду его больших заслуг перед королем. Если Авраам Езофович стал польским дворянином только лишь после крещения, то его брат, Михель, получил дворянство, оставаясь правоверным евреем. Это случилось в 1525 году: король пожаловал ему дворянство и особый герб, и это был единственный случай в истории Польши -- возведение еврея в польское дворянство.
   В шестнадцатом веке некий Шауль Валь из итальянского города Падуи переехал в Польшу, женился и поселился в Брест-Литовске. Там он преподавал Талмуд, а затем разбогател и стал откупщиком. Известно, что король Стефан Баторий выдал ему привилегию на добывание соли и на ее продажу по всей Литве, а Сигизмунд III дал ему почетное звание "королевского слуги". Он много помогал евреям Брест-Литовска и был их поверенным в переговорах с королем и с духовенством. С именем этого человека связана легенда о том, что будто бы он, Шауль Валь, стал королем Польши на одну ночь.
   Это случилось в 1587 году. В Польше было междуцарствие. Незадолго до этого умер король Стефан Баторий, и паны собрались в Варшаве для избрания нового короля. Сразу же возникли разногласия. Одни хотели избрать эрцгерцога Максимилиана Австрийского. Другие -- шведского принца Сигизмунда. Третья партия стояла за Федора, сына московского царя Ивана Грозного. В сейме ожесточенно спорили, кричали и ругались. И тогда -- гласит предание -- встал с места Николай Радзивилл и сказал: "Успокойтесь, господа, перестаньте спорить! Изберем королем Шауля". Вероятно, это была шутка, чтобы успокоить делегатов, и паны согласились разойтись по домам, избрав до утра, на одну только ночь, королем Польши Шауля Валя. В другом варианте этой легенды сказано, что у панов не было выбора: по закону они обязаны были в тот же день избрать нового короля, -- вот они и избрали Шауля Валя на одну ночь, чтобы наутро продолжить свои споры. Как бы там оно ни было, но Шауль Валь, став королем, тут же велел занести в книги разные льготы евреям. На другое утро он пришел в сейм и уговорил всех избрать истинным королем принца шведского. Тот и был избран и благополучно потом царствовал целых сорок шесть лет под именем Сигизмунда III.
   Народная фантазия создала не одну легенду о Шауле Вале, и в каждой из них он даровал в ту ночь разные права евреям, чтобы они могли жить счастливо и безбедно на польской земле. И многие еврейские дети, засыпая под эту историю, которую им рассказывали мама или бабушка, видели себя во сне польскими королями. И многие евреи -- в тяжелые минуты своей жизни -- утешались поговоркой тех времен: "Счастье так же непрочно, как и царствование Шауля Валя".
  -- ОЧЕРК ДЕВЯТЫЙ
  -- Школьное обучение в Польше и Литве. Хедеры и иешивы. Брачный договор и свадебный обряд. Семейная жизнь. Строительство синагог. Религиозные и благотворительные братства.
   Школьное обучение мальчиков в Польше и Литве являлось непременной обязанностью родителей, опекунов и всей общины, и поэтому практически все евреи-мужчины умели читать и писать, отличаясь этим от окружающего населения, которое в массе своей было неграмотным. "Шулхан арух", свод религиозных предписаний, так определяет обязательность обучения: "Каждый человек обязан обучать своего сына Торе; если же отец не обучал сына, то сын (впоследствии) сам обязан учиться... Если отец не нанимает учителя для своего сына, то его принуждают к этому, а в случае необходимости забирают часть его имущества -- для покрытия расходов по найму учителя. Начальные школы должны быть в каждом городе; если же где-нибудь их нет, то жителей этого города предают херему (отлучению), пока не пригласят учителя".
   "Шулхан арух" определяет также возраст обучения и порядок: "С трех лет знакомят мальчика с буквами Торы, чтобы он научился ее читать. На шестом или на седьмом году мальчика отдают в учение к меламеду. Успевающего мальчика переводят от одного меламеда к другому, более сведущему в Танахе и грамматике... На двадцать пять мальчиков полагается один учитель; если же учащихся больше двадцати пяти, и число их доходит до сорока, то к учителю следует приставить помощника".
   Все еврейские школы Польши и Литвы делились на два вида: хедеры и иешивы (ешиботы). Обучение в хедерах было обязательным для всех мальчиков от шести и до тринадцати лет. Каждый учитель -- меламед -- мог открыть хедер и получать от родителей вознаграждение за свою работу. Во всяком городе было такое количество хедеров, которые могли бы вместить всех учеников. Бывали еще хедеры для бедных детей и сирот, которые оплачивала община: эти школы называли "талмуд-тора". Дети учились в хедере с утра до вечера; только по пятницам и в первый день каждого месяца их отпускали домой пораньше, и, выходя из школы, они прыгали "как телята по улицам города, поднимая ужасный шум".
   Высшими учебными заведениями того времени были иешивы. Там изучали Талмуд и комментарии к нему, своды законов "Мишне Тора", "Шулхан арух" и другие. Туда поступали после хедеров самые способные юноши, в которых никогда не было недостатка, и каждый отец не жалел средств, -- если они у него, конечно, были, -- чтобы его сын поступил в иешиву и стал ученым. Иешивы существовали в тех общинах, где были авторитетные раввины, и лишь в крупных городах -- Львове, Кракове, Люблине -- бывало по две-три иешивы. Они содержались за счет общин; учились там, в основном, юноши старше тринадцати лет, пришедшие прямо из хедера, но попадались и взрослые, порой женатые люди. Иногда иешива имела свое собственное здание, но чаще она размещалась в одной из синагог горрда: именно поэтому в польских и русских документах синагогу обычно называли "школой". В иешивах учились семестрами: был летний семестр, был зимний, -- а в промежутках каждый ученик имел право учиться там, где он хотел. Учение начиналось с утренней молитвы, продолжалось весь день и затягивалось после перерыва до поздней ночи. Учились старательно, с воодушевлением и громко произносили слова текста, чтобы закрепить их в памяти.
   Летописец семнадцатого века Натан Гановер писал: "В каждой общине здесь существовали иешивы, и их главы -- рош-иешивы -- хорошо оплачивались, чтобы они могли без забот руководить этими школами и всецело отдаваться Торе... Каждая община содержала "бахурим" -- юношей, чтобы они учились у рош-иешивы, а при каждом юноше -- двух мальчиков, которых он обучал... Если община насчитывала в своей среде пятьдесят семей, то она содержала не менее тридцати юношей и мальчиков. В каждой такой семье столовались юноша и два мальчика, но, во всяком случае, один юноша наравне с родным сыном. Хотя содержание юноше отпускалось общиной, тем не менее семья кормила его за свой счет и снабжала его всем необходимым, а некоторые то же самое делали и по отношению к мальчикам и круглый год кормили трех лиц. И почти не было дома во всей Польше, где не занимались бы Торой..."
   В промежутках между семестрами главы иешив и ученики уезжали на ярмарки -- во Львов, Люблин, Заслав. Там каждый ученик мог заниматься с любым ученым по своему выбору. Там же руководители иешив набирали себе способных и усердных учеников. "На каждой ярмарке, -- писал Натан Гановер, -- находилось несколько сот руководителей иешив, несколько тысяч юношей с десятками тысяч мальчиков-учеников. И торговцев бывало там несметное число, словно песок морской, ибо стекались сюда со всех концов света. И каждый, кто имел взрослого сына или дочь-невесту, приезжал на ярмарку, и всякий находил там себе пару. И на каждой ярмарке заключались сотни и тысячи помолвок".
   Семейная жизнь евреев Польши и Литвы определялась законами Торы и обычаями, восходящими к далекой древности. Библейское благословение "плодитесь и размножайтесь" является обязательной религиозной заповедью для евреев, и законоучители смотрят на супружескую жизнь, как на наиболее естественное и наиболее нравственное состояние: "Холостой человек живет без радости, без благословения и без счастья". Законоучители советовали быть осторожным при выборе жены: "Торопись в покупке земли, но медли в выборе жены". Они не одобряли женитьбу ради богатства, советовали жениться на девушке из хорошего дома и обязательно обращать внимание на характер и поведение братьев невесты: считалось, что характер будущих детей очень часто похож на характер братьев их матери. "Продай последнее, что имеешь, -- говорили законоучители, -- и женись на дочери ученого человека". Они не советовали брать жену из более родовитого дома, чем дом мужа, и старая пословица напоминала на этот счет: "Я не желаю сапога, который слишком велик для моей ноги". Законоучители не поощряли браки между стариками и молодыми женщинами, между старухами и молодыми людьми. Говорили в древности: "Добрая жена -- драгоценный дар, выпадающий на долю богобоязненного; злая жена -- проказа для мужа. Красивая жена -- счастье для мужа, дни его жизни удваиваются". И еще предупреждали: "Мужчина высокого роста не должен жениться на высокой женщине, а кто низок ростом -- на невысокой женщине; смуглый мужчина не должен жениться на смуглой, белолицый -- на белолицей", потому что эти качества могут потом усилиться в потомстве до уродливых размеров. И еще говорили мудрецы: "Украшение лица -- борода. Радость сердца -- жена. Наследие Божие -- сыновья". И еще: "Вот трое, которым жизнь не в жизнь. Ожидающий своего пропитания от других. Одержимый телесными недугами. И находящийся под началом своей жены".
   В Польше и Литве юноша вступал в брак в возрасте от тринадцати и до двадцати лет, но лучше всего -- в восемнадцать: этот возраст признавали идеальным. Если мужчине минуло уже двадцать лет и он еще не женился без уважительных причин, то еврейский суд имел право заставить его это сделать. Однако, как отмечал рабби Моше Иссерлес, "в настоящее время обыкновенно не прибегают к принудительным мерам". Брачный возраст девушки совпадал с наступлением половой зрелости, но ее отец мог обручить свою дочь и до этого, не спрашивая ее согласия. Закон признавал только желательным, чтобы родители не торопились с обручением, пока дочь не подрастет и сама решит, нравится ей жених или нет. Ранние браки в те времена были частым явлением. Отец невесты, скопив с трудом приданое для дочери, торопился поскорее выдать ее замуж, чтобы не потерять накопленное во время очередного погрома. Таким образом, судьба девушки зависела от того, обручат ли ее в малолетнем возрасте или уже после двенадцати-тринадцати лет, когда ее согласие считалось обязательным.
   Первым делом между родителями жениха и невесты заключался письменный договор. В нем указывались размеры приданого и время свадьбы. Почти во всех договорах было непременное условие, что родители жениха или невесты должны после свадьбы дать молодым в своем доме квартиру и стол -- в течение двух лет, а половинное содержание -- только квартиру -- еще два или четыре года. В договоре определялась неустойка -- штраф для той стороны, которая нарушит его без уважительной причины. Договор подписывали в присутствии родных и друзей и затем устраивали празднество. Этот договор легко можно было нарушить; свадьба в таких случаях отменялась, а жених и невеста снова становились чужими друг другу. Но если жених вручал или посылал невесте подарки незадолго до венчания, то договор приобретал силу закона.
   По еврейскому закону для акта обручения достаточно, чтобы мужчина вручил женщине при двух свидетелях монету или кольцо со словами: "Ты посвящена мне". При такой упрощенности обряда бывали порой недоразумения: иногда комические, а иногда и печальные. Известен случай, когда пятнадцатилетний мальчик закричал во время игры: "Кто хочет взять мое кольцо?" Девочка двенадцати лет попросила кольцо, мальчик надел ей его на палец и сказал: "Ты посвящена мне". Таким образом эта девочка стала по закону женой незнакомого ей мальчика, и Люблинский раввин отметил по этому поводу, что этот шуточный брак может быть расторгнут только лишь путем официального развода. Подобные случаи происходили время от времени, и тут же поднималась суматоха, писали раввинские послания, и бывало даже так, что на ярмарках, при большом стечении народа, объявляли в синагоге, что такую-то девушку -- по решению раввинов -- следует считать необрученной и свободной.
   "Ктуба" -- брачный договор -- определял обязанности мужа по отношению к жене и количество приданого с каждой стороны. Было принято не обозначать в договоре полный размер приданого, потому что во время свадьбы этот договор зачитывали вслух, при гостях, и оглашение малой суммы могло смутить жениха или невесту из бедной семьи, чье приданое было крохотным. Писали в договоре только обязательный минимум приданого -- двести злотых, а на остальное заключали дополнительный договор -- "тосфот ктуба", который вслух не зачитывали. Бедные родители часто ограничивались тем, что содержали молодых два года после свадьбы, а одна бедная вдова подарила своему зятю -- в виде приданого -- место в синагоге, которое принадлежало ее покойному мужу. Бывало и так, что обиженный жених, не получив установленную сумму перед самым венчанием, отказывался идти под "хупу" -- свадебный балдахин, когда в доме уже играла музыка, было полно гостей, и толпа во дворе синагоги дожидалась свадебного зрелища. Тогда вмешивались сваты и улаживали все к обоюдному согласию.
   В брачном договоре часто указывали нестандартные обязанности мужа по отношению к жене: например, выкуп ее из плена. Жена теряла право на приданое, если она, к примеру, проклинала родителей мужа или скрыла от мужа до женитьбы какие-либо серьезные физические недостатки. То же самое касалось и мужа: брак можно было расторгнуть из-за хронической болезни, которую он скрыл до свадьбы, или из-за его дурного поведения. Тексты брачных договоров отличались друг от друга, но примерно они выглядели таким образом -- в сокращенном варианте: "В такой-то день недели, в такой-то день месяца, в год такой-то от сотворения мира... господин такой-то, сын господина такого-то, сказал девице такой-то, дочери господина такого-то: "Будь моей женой по закону Моисея и Израиля, и я буду для тебя работать, тебя чтить, кормить и содержать по обычаю мужей иудейских..., и я дам тебе и пищу, и одежду, и буду жить с тобой, как принято на всей земле"... И согласилась такая-то девица сделаться его женой. И приданое, которое она принесла ему из дома отца своего, как серебром, так и золотом, драгоценностями, платьем, домашними и постельными принадлежностями, принял на себя господин такой-то -- жених..."
   В Польше свадебный обряд совершали вне синагоги, на синагогальном дворе или на прилежащей площади, под открытым небом, чтобы потомство жениха и невесты было "многочисленно, как звезды небесные". Родные, близкие и толпа любопытных сопровождали жениха и невесту к месту свадьбы. Играл еврейский оркестр -- скрипки, лютни, цимбалы и бубны. Под "хупой" жених надевал на палец невесте кольцо и произносил традиционную формулу: "Этим кольцом ты посвящаешься мне согласно вере и закону Моисея и Израиля". Раввин или кантор громко читали "ктубу"
   -- брачное обязательство и семь свадебных благословений, а затем жених разбивал стакан в память о разрушении Иерусалимского Храма, -- и на этом свадебный обряд заканчивался.
   Свадьбы обычно справляли с большой роскошью, приглашали много гостей, даже из других городов, и подавали обильное угощение. Кагалы боролись против этой роскоши, которая вела к обнищанию общины, даже ограничивали количество гостей, приглашенных на свадьбу, но все эти запреты плохо действовали. Как писали тогда: "Пиры по случаю свадьбы или обряда обрезания подчас обходятся евреям в такие суммы, на которые иные могут прожить полгода и более... Часто на такие пиршества приглашается большая часть жителей города, и всех их принимают широко... На устройство пиров тратят сколько возможно, и не один еврей закладывает ради этого последние свои одежды".
   Обособленное положение евреев ограждало их от внешнего влияния, и их семейная жизнь выделялась чистотой и крепостью. Оберегая честь своих жен и дочерей, родители и мужья не останавливались ни перед какими жертвами. В городе Остроге дочерью раввина Авраама Кагана заинтересовался местный вельможа, и, узнав об этом, раввин немедленно, посреди ночи, покинул город со всей своей семьей и отправился в далекий и опасный путь, чтобы избежать бесчестья. Во избежание соблазна старались женить своих детей в раннем возрасте, особенно сирот, чтобы их тесть или свекор стал их опекуном и кормильцем.
   Конечно же, изредка встречались и у евреев случаи нарушения супружеской верности, но они немедленно вызывали всеобщее суровое осуждение, да и сам согрешивший испытывал немедленную потребность в покаянии. В еврейских документах отмечен случай, когда один человек согрешил с замужней женщиной, а после этого немедленно явился к рабби Меиру из Люблина, который и предписал ему строгое искупление. Прежде всего, грешник должен был публично исповедаться в своем проступке в Люблине, Кракове и Львове, где его многие знали. После каждой исповеди в синагоге служка наказывал его тридцатью девятью ударами плетью по спине. После этого он должен был поститься целый год подряд за исключением праздничных дней, есть только по вечерам -- без мяса, вина и водки, ежедневно после молитвы с плачем исповедоваться перед Богом и принимать от служки удары -- но уже без свидетелей. Но и это еще не все! Рабби Меир из Люблина предписал ему спать на голом полу или на жесткой скамье, носить на теле грубый мешок вместо рубахи, мыться только накануне праздников, причесывать волосы раз в месяц, одеваться в черное, сидеть в синагоге возле двери, не смотреть на женщин, не слушать их пения и смеха -- в течение трех лет. После этого срока он искупал свой грех, и никто не имел права напоминать ему потом о случившемся.
   Другой еврей, согрешивший с замужней женщиной, тоже явился с повинной к двум раввинам и в точности исполнил весь обряд покаяния, который они ему предписали. Затем он переехал в Краков, но там в это время начались гонения на евреев. А если евреев постигают несчастья, то, наверняка, за грехи. Но существует ли больший грех, чем тот, который он совершил? И этот грешник принимает вину на себя, снова идет к раввинам и снова выполняет обряд покаяния. Потому что человек, нарушивший чистоту семейных отношений, совершает огромное прегрешение: "он является разрушителем ограды всего мира".
   Во время раздоров в семье раввинский закон очень часто брал под свою защиту обиженную жену. Рабби Шломо Лурье даже пригрозил отлучением одному влиятельному и ученому еврею, который плохо обращался со своей женой. Заботой о судьбе женщины объяснялся и старый обычай "условного развода". Когда муж уезжал по делам в далекие края и на долгое время, он оставлял жене разводное письмо, чтобы она была свободна в случае, если он не вернется домой к крайнему сроку. При тогдашних постоянных войнах и разбоях на дорогах, когда путники часто пропадали без вести, такая предосторожность была очень необходима: иначе бы сотни женщин оставались "агунами" (буквально -- "связанными"), которые по закону не имели права вторично выйти замуж из-за отсутствия точных сведений о смерти пропавших мужей. Бывали случаи, когда турки или татары уводили в плен еврейских женщин, а затем их возвращали за денежный выкуп. Возникал вопрос: может ли муж жить со своей женой, которая побывала в плену и могла там стать жертвой насилия? Краковский раввин Йосеф Кац разрешил мужьям жить с женами, вернувшимися из плена, и строго запретил даже напоминать им о постигшей их беде.
   Распространение слухов, порочивших честь женщины, сурово наказывалось. Измены случались чрезвычайно редко, считались почти невероятными, и один только слух об этом вызывал волнения в общине и немедленное вмешательство раввинов. Рабби Шломо Лурье приговорил к суровому наказанию одного молодого человека из Новогрудка, который оскорбил замужнюю женщину. Он должен был встать в синагоге во время службы с двумя зажженными свечами в руках и громко просить прощения сначала у Бога, а затем у оскорбленной женщины и у ее мужа. Еврейский суд был очень суровым, когда факт супружеской измены считался доказанным, но он же бывал снисходителен, когда существовали хоть малейшие сомнения. Раввины руководствовались в таких случаях талмудическим принципом, который гласит: "Дочери израильские должны считаться честными".
   Еврейское население Польши и Литвы делилось тогда на три категории. Одни занимались торговлей и ремеслами. Для других религиозные занятия служили профессией: это были раввины, канторы, проповедники. А третьи занимались учением ради самого учения. Этих, последних, содержала община, или родители, или жена, которая вела торговлю, в то время как ее муж изучал Талмуд в бейт-мидраше или у себя дома. Раввины и проповедники обыкновенно приводили в пример два колена Израиля -- Звулуна и Иссахара, которые в древности заключили между собой соглашение: колено Звулуна, занимаясь мореходством, не могло регулярно изучать Тору и содержало поэтому тех мудрецов из колена Иссахара, которые занимались только изучением Закона. Тем самым колено Звулуна получало свою долю в будущем мире: долю от тех благ, которые причитались Иссахару за его усердные занятия Торой. Такой вариант рекомендовался тем, кто не имел особых способностей к изучению Торы, а вместо этого работал, отдавал часть своего заработка ученому и мог рассчитывать на часть тех благ, которые получал этот ученый в будущем мире.
   Евреи Польши и Литвы строили много синагог, и католическая церковь постоянно жаловалась, что "евреи понастроили себе в королевских городах синагог каменных и обширных красивее костелов и домов". Прежде всего надо было получить разрешение у короля, у местного епископа, у магистрата и у частного владельца, на чьей земле строили синагогу. И если крупные общины могли заплатить за это большие деньги, то евреям мелких общин часто приходилось ютиться в крохотных избах, которые не вмещали всех молящихся. Община не забывала заслуг того, кто добивался успеха в этом богоугодном деле, и в городе Луцке на надгробном камне Блюмы, дочери Песаха, скончавшейся в 1595 году, особо отметили, что она добилась разрешения на переделку и расширение местной синагоги.
   В разрешении на строительство непременно оговаривались размеры синагоги, ее оформление, вид строительного камня, а для синагоги в городе Жолква было поставлено дополнительное условие: чтобы "впереди синагоги на той же площади возвести избу, которая заслоняла бы синагогу с улицы". Часто синагоги не разрешали строить выше окружающих домов, и чтобы зал для молитв получился высоким, опускали пол на несколько метров.
   Здания синагог служили и для защиты жителей от нападения врагов, и их часто строили в виде крепостей с мощными стенами, за которыми можно было отсидеться в минуты опасности. Синагога львовского предместья неоднократно служила убежищем во времена набегов, грабежей и осад. Синагога города Острога выдержала обстрел русской артиллерии в 1792 году, когда нападавшие приняли это здание за крепость. (Легенда сообщает, что пули и ядра, попадавшие внутрь синагоги через окна, не причиняли никакого вреда тем, кто там прятался.) Казимежская синагога "в продолжение многих лет была единственным защищенным каменным зданием". Луцкая синагога была снабжена бойницами "для обороны со всех четырех сторон", пушкой и "людьми, способными к обороне", а синагоги в Жолкве, Тарнополе и Шаргороде стали пограничными постами на пути казацких и татарских набегов.
   Евреи усердно заботились об украшении своих синагог. В люстрах тончайшей работы горели свечи, стоял семисвечник -- в память храмовой "меноры", висела лампада с семью ветвями для фитилей, в которой постоянно горел огонь. Прихожане заказывали богато украшенные свитки Торы и дарили их синагогам. Особенно заботились о красоте "арон га-кодеш" -- хранилища свитков Торы. В синагогах были драгоценные бокалы для обряда благословения, вышитые золотом покрывала для стола, на который клали свиток Торы при чтении, серебряные тазы для мытья рук. В Виленской синагоге "все было из серебра или золота, из парчи, шелка и бархата... Кресло для обряда обрезания было осыпано жемчугом, оковано серебром, с золотыми шариками, и на нем подушка, шитая золотом, а также шитое покрывало из шелка. На полу лежали персидские ковры, а все сосуды и чаши были серебряные, с позолотой". Невзрачные снаружи деревенские избы-синагоги были разрисованы изнутри по стенам и потолку тонкими затейливыми рисунками: лиственным узором, молитвенными надписями, пейзажами Иерусалима, знаками зодиака, орлами, львами, тиграми и оленями, которые иллюстрировали изречение из Талмуда: будь отважен, как тигр, легок, как орел, быстр, как олень, и храбр, как лев -- при исполнении воли Отца твоего Небесного.
   Даже в домашнем обиходе каждый старался обзавестись серебряными бокалами для благословения, красивым покрывалом для субботней халы и подсвечниками из меди или серебра, в которых по субботам и праздникам зажигали свечи. Богатые люди заказывали свитки Торы и хранили их у себя дома. Было принято дарить молодоженам пару субботних подсвечников, а когда в семье рождался очередной ребенок, прибавляли по одному подсвечнику и по одной свече в канун субботы, чтобы ребенок рос здоровым.
   Сохранились до наших дней имена нескольких еврейских мастеров. Хаим бен Ицхак Айзик Сегал расписывал деревянную синагогу в Могилеве. Арье Иегуда Лейб расписал миниатюрами пергаментный молитвенник, посвященный "старой и святой синагоге в Погребите". "Арон гa-кодеш" в синагоге местечка Узляны вырезал из дерева искусный резчик Бер, чей отец, Израиль, тоже занимался столярными работами. Деревянную синагогу в Насельске строил Симха Вайс, сын строителя Шломо из Луцка; Вышгородскую синагогу строил Давид Фридлендер, а Лютомирскую и Злочевскую -- Биньямин из Ласка. Бедный ремесленник Барух долгие годы мечтал о том, как синагога в Погребище будет освещаться канделябрами его изготовления. Восемь лет подряд он собирал и скупал мелкие обрезки желтой меди, и еще шесть лет занимался этой работой. Его ханукальный светильник и светильник на четырнадцать свечей удивляли своей красотой еще в начале двадцатого века.
   Евреи в своих общинах утверждали братства -- религиозные и благотворительные. Были братства, члены которых после утренней и вечерней молитвы под руководством знатока изучали Талмуд; члены другого братства следили за тем, чтобы постоянно горели светильники перед "арон га-кодеш". "Существовало братство, -- писал Натан Гановер, -- члены которого вставали до зари и молились, проливая слезы по поводу разрушения святыни (Храма). А когда всходило солнце, вставали члены другого братства и читали псалмы целый час до начала молитвы... В каждой синагоге имелись "братства мудрецов", члены которых после утренней и вечерней молитвы публично обучали народ".
   В каждой общине непременно существовало погребальное братство -- "хевра кадиша", которое заботилось о местном кладбище. Члены этого братства посещали умирающих, читали возле них псалмы, молились за них в последние их минуты и затем совершали все погребальные обряды. В некоторых общинах это же братство заботилось о бедных больных, снабжало их лекарствами, ухаживало за ними во время болезни. Были еще братства для обучения бедных детей, для выдачи беспроцентных ссуд беднякам, для сбора приданого бедным невестам и для выдачи их замуж.
   Профессиональные цехи ремесленников -- портных, сапожников, мясников -- имели свои свитки Торы, своих раввинов или проповедников, которые обучали их по субботам, а иногда и в будни. И подобное существовало у польских евреев до двадцатого века. "Однажды на стоянке, -- писал христианский ученый, который посетил Варшаву во время Первой мировой войны, -- я заметил множество повозок, но ни на одной из них не было кучера. Если бы это случилось в моей родной стране, я бы точно знал, где их искать. Еврейский мальчик указал мне, как их найти. Во дворе был дом, на втором этаже которого находился "штибл" -- помещение при синагоге для занятий и молитвы у еврейских возниц... Одна группа рьяно там училась, другая -- горячо спорила по какому-то религиозному вопросу. Позже я обнаружил, что у ремесленников всех профессий... в еврейском районе есть свой "штибл". Я убедился также, что каждую свободную минуту, которую удается урвать от работы, они посвящают изучению Торы. Когда они собираются в своем кругу, один просит другого: "Зог мир а штикл Тойре" (Расскажи мне немного из Торы)".
   И как доказательство этого -- хранящаяся в нью-йоркской библиотеке Еврейского научного института старая книга, на которой стоит штамп: "Общество дровосеков Бердичева для изучения Мишны".
   В первой половине семнадцатого века некий еврей по имени Айзик построил за свой счет синагогу в Казимеже, и во время ее освящения толпа решила устроить погром. Среди евреев поднялась паника, но местный раввин предложил выход из положения: отобрать группу сильных и храбрых мужчин, одеть их в саваны, дать в руки длинные жерди и горящие свечи и в таком виде поставить их в полночь у кладбищенской ограды. При виде этих стражников погромщики решат, что мертвецы встали из своих могил, чтобы помочь своим братьям, и испугаются. И на самом деле, когда толпа подошла к еврейскому кварталу и увидела "мертвецов" в белых саванах, все с перепугу разбежались, и погром не состоялся.
   С этой же самой синагогой связана легенда о том, как в городе Казимеже жил в конце шестнадцатого века рабби Айзик, сын рабби Иекеля. Однажды во сне ему было приказано отправиться за сокровищем в Прагу и отыскать его под мостом, который ведет к царскому дворцу. Когда сон повторился трижды, рабби Айзик собрался в путь и отправился в Прагу. Но мост день и ночь охраняла стража, и поэтому копать он не мог. Тем не менее он приходил к мосту каждое утро и бродил возле него до вечера. Наконец, начальник стражи заметил его и спросил, не ищет ли он чего-нибудь. Рабби Айзик рассказал ему о сне, который привел его сюда из Польши. Начальник стражи захохотал: "И ради этого ты притащился в такую даль?! Да если бы я верил снам, мне пришлось бы отправиться в Краков, потому что во сне я получил указание пойти туда и копать под печкой в комнате у еврея Айзика, сына Иекеля. Да, так его звали: Айзик, сын Иекеля!" И он снова захохотал... Рабби Айзик поклонился ему, вернулся домой, откопал из-под печки сокровища и на эти деньги построил молитвенный дом, который и по сей день стоит в Кракове и называется "синагога Айзика".
   Раввин и общинный судья в Познани рабби Шабтай Шефтель Горовиц написал завещание своим детям в середине семнадцатого века и приказал хранить "эту тетрадь", но в то же время давать ее всякому, кто пожелает переписать для себя, потому что, как он .говорил, "она содержит нравственную проповедь и жизненные истины". Он писал в завещании: "Следите тщательно за честным ведением дел и отдавайте, ради Бога, одну десятую часть своих доходов на нужды бедных... Гнев -- источник скверны. Единственный результат гнева -- вред здоровью. Все поступки человека в гневе глупы и сумасбродны. Остерегайтесь этого, не вредите своему телу, тем более -- своей душе. Будьте приветливы с людьми. Высокомерие -- дурное свойство, причиняющее человеку зло... Далее предостерегаю вас от ссоры. Сторонитесь ее, ибо она гнусна. Ссора -- зло, губящее душу, тело и деньги. Она приносит гибель миру. Я в течение своей жизни успел убедиться, что люди, живущие в раздоре, беднеют и подвергаются многим бедствиям, которые не исчислить тут..."
   "Также я вам завещаю не ссориться со своими женами, потому что жена -- половина вашей плоти, а всякое сочетание совершается по воле Неба. Если жена слишком требовательна, скажите ей мягко: "Милая, ну что же мне делать? Большего я не могу заработать. Или ты хочешь, чтобы я, упаси Бог, крал или грабил?" Нет сомнения, что жена тут же послушается... А вы, дочери и невестки мои, а также ваши дочери и внучки! Держите своих мужей в почете и большой любви и не причиняйте им неприятностей. Если мужья рассердятся, удаляйтесь из дома, а когда пройдет гнев, возвращайтесь и укоряйте их, напоминая о моем завещании".
   В пятнадцатом веке И.Гутенберг начал печатание книг наборными буквами, и евреи с восторгом встретили это изобретение, потому что рукописные книги стоили очень дорого и их вечно недоставало. Первые еврейские типографы слагали в честь книгопечатания гимны и оды и основывали типографии лишь для того, чтобы распространять книги Священного Писания. В одной из книг итальянской типографии семьи Сончино был напечатан такой эпиграф: "Я, Гершом, сын Моше, печатник народа, владелец замечательной типографии. Имя мое вспомнится во все века. Я присмотрелся к волнениям изгнания, и видел я волны страданий. И усмотрел я, что Тору забыли, нет читающих Святое Писание, ибо нет средств для приобретения книг... Посвятивший себя Торе находится постоянно в нужде, к тому же ему тяжело во время постоянных гонений нести многие книги из города в город, из царства в царство. Посему я, Гершом бен Моше Сончино, энергично взялся за Божье дело и напечатал двадцать четыре книги Священного Писания в миниатюрном размере, чтобы были они у каждого человека днем и ночью..., чтобы читал он их лежа и стоя, чтобы без них не ночевал, чтобы он изучал их постоянно".
   В шестнадцатом веке братья Шмуэль, Ашер и Эльяким Галич, научившись в Праге типографскому делу, поселились в Казимеже, открыли там свою типографию и с 1534 года стали печатать книги на иврите. В их же типографии была издана первая из дошедших до нас печатных книг на идиш -- "Книга рабби Аншела". Вскоре братья приняли католицизм, но продолжали печатать еврейские книги. Евреи объявили им бойкот и отказались покупать их книги, но король Сигизмунд I особым декретом обязал кагалы Казимежа, Познани и Львова скупить у братьев весь запас книг -- 3550 еврейских религиозных книг. Впоследствии Шмуэль Галич вернулся в иудаизм, поселился в Стамбуле и работал там простым печатником в еврейской типографии.
   Кроме Кракова другим центром еврейского книгопечатания был Люблин, где в 1557 году напечатали Пятикнижие, а в 1559 году -- Талмуд. Книгопечатание считалось у евреев "венцом всех наук", труд печатника -- "святым ремеслом", и в издании книг видели путь к осуществлению пророчества Исайи: "Полна будет земля знанием Господа". В конце семнадцатого века появилась типография в Жолкве, а в восемнадцатом веке -- новые еврейские типографии в Олексинице, Кореце, Порицке, Межирове, Полонном, Славуте, Остроге, Дубно, Шклове, Гродно, Варшаве и Вильно.
   В 1620 году еврей из Познани Ицхак бен Эльяким написал для своей дочери небольшую книжку, которая тут же стала чрезвычайно популярной среди еврейских женщин и многократно переиздавалась в семнадцатом веке. Называлась эта книга "Доброе сердце" и содержала, среди прочего, десять заповедей хорошей жены.
   1. Будь осторожна, когда твой муж сердится. В этот момент не будь ни веселой, ни сварливой -- улыбайся и говори тихо.
   2. Не заставляй мужа ждать еду. Голод -- отец гнева.
   3. Не буди его, когда он спит.
   4. Будь осторожна с его деньгами. Не скрывай от него свои денежные дела.
   5. Храни его секреты. Если он хвастает, держи и это в тайне.
   6. Не одобряй его врагов и не ненавидь его друзей.
   7. Не возражай ему и не утверждай, что твой совет лучше, чем его.
   8. Не ожидай от него невозможного.
   9. Если ты будешь внимательна к его просьбам, он станет твоим рабом.
   10. Не говори ничего такого, что задевало бы его. Если ты будешь обращаться с ним, как с царем, он будет относиться к тебе, как к царице.
  -- ОЧЕРК ДЕСЯТЫЙ
  -- Евреи на Украине. Ужасы времен хмельнитчины. Война России с Польшей. Польское восстание против шведов -- и разгром еврейских общин. Начало переселения на запад.
   В первой половине семнадцатого века подходил к концу "золотой период" польского и литовского еврейства. У королей не было уже полноты власти, и духовенство поэтому могло диктовать свои условия, да и мещане, жители городов, при первой же возможности добивались от королей и от сеймов новых ограничительных законов против евреев. В конце шестнадцатого века им запретили жить в Витебске, в начале семнадцатого -- в Киеве. В королевской грамоте было сказано: "Чтобы место пограничное не жидами, но людьми украинскими купеческими расширялось и множилось... ни один жид в городе Киеве чтобы не жил, дворов для жительства не покупал и не строил, и чтобы ни одного жида никто в городе Киеве к себе не принимал... и квартирою стоять у себя жиду не позволял". Там же, где не удавалось изгнать евреев из города, начинались погромы, избиения, ограбления лавок -- испытанные средства в борьбе с конкурентом.
   В первой половине семнадцатого века были погромы в Вильно, Бресте, Кракове, Люблине, Перемышле; ритуальные процессы -- в Ленчице, Сандомире, Сельце, Сохачеве, Бохне, Кракове, Люблине, Перемышле. Все начиналось с антисемитской агитации, а заканчивалось выступлением мещан против еврейских купцов и ремесленников. Польско-литовское еврейство поневоле шло на уступки и подписывало невыгодные для себя договоры с магистратами городов, которые урезывали ее права в торговле и ремеслах, но это не ослабляло ненависти городского населения. Некий писарь при солеварне Ян Кмита писал в подстрекательской книжке "Ворон в золотой клетке, или жиды в свободной Короне Польской": "Никто не живет в таком довольстве, как еврей в Польше: у еврея на обед всегда есть жирный гусь, жирные куры, а убогий католик макает кусок хлеба в слезы, которые льются из его глаз".
   К этому времени шляхта и крупные магнаты уже вовсю использовали польских евреев для заселения украинских земель. До четырнадцатого века на Украине правили удельные русские князья, а затем ее территория отошла к Литве. Население преимущественно состояло из православных крестьян, которые жили на просторных и плодородных землях, вдалеке от центральной власти, и были воспитаны в духе вольностей. Великий князь литовский раздавал земли своим приближенным, но они не притесняли крестьян, потому что те могли в любой момент сняться с одного места и перейти на другое. Земли тогда было много, населения мало, и владельцы этих земель были рады и тому, что крестьяне уделяли им часть своих продуктов. В остальном никто не вмешивался в их жизнь и не посягал на их свободу.
   По Люблинской унии 1569 года Южная Русь административно была присоединена к Польше, и польское господство распространилось на территорию Киевского, Брацлавского и Волынского воеводств. Сразу же изменились условия жизни. Земля перестала принадлежать тем, кто ее обрабатывал, а стала собственностью землевладельцев. Польские короли дарили своим сановникам обширные поместья на плодородных землях по обеим сторонам Днепра, и колонизация Украины пошла быстрыми темпами. Паны привлекали поселенцев, обещая им на первых порах свободу от повинностей и платежей. На этих просторах с их огромными природными богатствами тут же возникли имения магнатов и шляхты, вырастали города, замки, местечки. Крестьяне, поначалу соблазненные чрезвычайными льготами, дали привязать себя к земле и постепенно превратились в холопов, работавших на панов.
   Среди колонистов появились и евреи. В городах Польши и Литвы, в перенаселенных еврейских кварталах, под постоянным враждебным давлением мещан и духовенства было трудно, неуютно и опасно порой жить, а на украинских просторах они могли сразу же применить на деле свои знания, опыт и деловые качества. Новые помещики жили в столице и в больших городах и не занимались хозяйством. Они охотно сдавали евреям в аренду свои имения, королевские старосты предоставляли им право собирания налогов, пошлин и крестьянских повинностей. Вскоре в их руках сосредоточились различные промыслы: производство селитры и поташа, ловля рыбы, дичи и питейное дело. Они брали в аренду корчмы, молочное хозяйство и мельницы. Численность евреев на Украине сразу же возросла. Разрослись общины в Луцке, Владимире Волынском, Ковеле, Остроге, Баре, Брацлаве, Виннице, Немирове, Тульчине. Прявились совсем новые общины в Белой Церкви, Богуславе, Переяславе, Стародубе, Чернигове и в других городах. Кардинал Коммендони, путешествуя по тем краям, оставил описание быта евреев: "В этих провинциях встречается большое количество евреев; они не внушают презрения, как в других местах. Они не перебиваются здесь постыдными заработками, ростовщичеством и исполнением всевозможных поручений, хотя и не отказываются от такого рода прибыли; владеют землей, занимаются торговлей и посвящают себя даже изучению изящной словесности, медицины и астрологии. Они почти повсюду держат на откупе таможенный и провозной сбор. Они довольно состоятельны и не только принадлежат к числу уважаемых людей, но часто даже имеют таковых под своей властью. Они не носят никакого знака, отличающего их от христиан. Им разрешается даже носить саблю и быть вооруженными. Наконец, они пользуются правами прочих граждан".
   К середине семнадцатого века уже определились те обстоятельства, которые и привели к страшной катастрофе. Паны были католиками, крестьяне -- православными. Православие считалось у католиков "хлопскою верою", его старались уничтожить путем насильственных церковных уний. На крестьян паны смотрели как на низшую расу. Они не только задаром обрабатывали панскую землю, но и платили множество податей -- за пастбища, за мельницы, за рыбную ловлю, за каждый улей и за каждого вола. "Владелец или королевский староста не только отнимает у бедного холопа все, что он зарабатывает, -- писал иезуит Скарга, -- но и убивает его самого, когда захочет и как захочет, и никто не скажет ему за это дурного слова". Антагонизм был чудовищным, ничего общего не было у угнетаемого с угнетателем -- ни веры, ни языка, ни народности. Ничто не могло смягчить отношения между паном и холопом, между католиком и православным, между поляком и украинцем. Но пан или магнат чаще всего был далеко, а непосредственно крестьяне сталкивались с евреем-арендатором. Формально он становился на место пана, в известной мере он получал ту власть над крестьянином, которая принадлежала землевладельцу, и должен был -- по поручению пана -- извлекать из крестьянина максимальный доход. Как писал один поляк, "мы сами (шляхта) обдирали крестьян только еврейскими когтями". Поэтому ненависть крестьянина была и против пана -- ляха и католика, и против арендатора -- чужака-еврея.
   Впоследствии евреям приписывали самые невероятные злоупотребления против православного крестьянства, вплоть до того, что польские помещики, будто бы, отдавали евреям в аренду даже православные сельские церкви, и потому украинцы должны были просить у арендаторов-евреев права крестить своих детей, венчать новобрачных и отпевать покойников. В действительности же нет ни одного документального подтверждения, что евреи арендовали церкви, и только лишь поздние историки, знакомые по преданиям с теми временами, повествуют о "преступлениях" евреев. Но крестьяне тех времен не разбирались в том, кто больше виноват в их угнетении, а кто меньше. Украина взбунтовалась, и евреев истребляли наравне с ненавистными народу панами.
   Выхода не было нигде. Из Центральной Европы евреи бежали когда-то в Польшу -- от ужасов крестовых походов, преследований времен "черной смерти" и ритуальных наветов. Из Польши они пришли на Украину -- под давлением мещан и духовенства, которые вытесняли их из городов. Везде чужие, везде принимаемые для королевской и панской выгоды и везде притесняемые и истребляемые в периоды народных волнений. Так это случилось и на Украине. Год 1648. Восстание казаков во главе с Богданом Хмельницким, которого евреи называли "Хмель-злодей".
   Центром крестьянской вольности была казацкая республика под названием Сечь, в степях, за днепровскими порогами. Туда часто убегали крестьяне, которые не дали себя закабалить и привязать к земле, и там они объединялись в дружины, во главе которых стояли атаманы. Эти вольные казацкие полки отражали набеги татар из Крымского ханства, а польское правительство пыталось организовать из них пограничное войско, что не всегда получалось. Это было полувоенное, полукрестьянское сословие, которое не желало подчиняться кому бы то ни было, и в определенный момент оно и выступило, чтобы освободить Украину от власти "ляхов и жидов".
   Еще в 1637 году казацкий атаман Павлюк пошел из Запорожья в Полтавщину и поднял крестьян против панов и евреев. "Повелеваем вам и убеждаем вас, -- призывал он народ, -- чтобы вы все единодушно, от мала и до велика, покинувши все свои занятия, немедленно собрались ко мне". В городах Лубны и Лохвица восставшие разрушили костелы и синагоги, убили ксендзов и около двухсот евреев. Бунт подавили польские войска, Павлюка казнили, всю дорогу от Днепра и до Нежина уставили трупами посаженных на колы холопов. Права и вольности казаков ограничили, многих из них прикрепили к земле и обязали работать на панов, а за малейшую попытку к восстанию беспощадно наказывали. "И мучительство фараоново, -- записано в малороссийской летописи, -- ничего не значит против их тиранства. Ляхи детей в котлах варили, женщинам выдавливали груди деревом и творили иные неисповедимые мучительства". Эти репрессии еще больше озлобили крестьян и казаков, и нужен был только повод для всеобщего народного восстания.
   Весной 1648 года бывший Чигиринский сотник Богдан Хмельницкий заручился поддержкой крымских татар, собрал вокруг себя запорожских казаков, которые провозгласили его гетманом, и двинулся на поляков. Совместное казацко-татарское войско победило. поляков при Желтых Водах и у Корсуни, и восстание тут же охватило все восточное Приднепровье. Отряды крестьян, горожан и казаков под предводительством атаманов Кривоноса, Гани, Морозенко, Тимофея Хмельницкого, старшего сына Богдана, громили польские поместья, убивали католиков и евреев, оскверняли и уничтожали без пощады костелы и синагоги. Даже "православные ремесленники и торговцы, -- писал современник, -- гибли за то единственно, что носили польское платье, и не один щеголь заплатил жизнью за то, что, по польскому обычаю, подбривал себе голову".
   Евреи были для восставших польскими ставленниками, которые отвечали теперь за своих хозяев, и расправы сопровождались чудовищными зверствами. Еврейский летописец Натан Гановер писал: "С одних казаки сдирали кожу, а мясо кидали собакам; другим наносили тяжелые раны, но не добивали, а бросали их на улицу, чтобы они медленно умирали; многих же закапывали живьем. Грудных младенцев резали на руках матерей, а многих разрывали как рыбу. Беременным женщинам распарывали животы, вынимали ребенка и хлестали им по лицу матери, а иным вкладывали в живот живую кошку, зашивали живот и обрубали несчастным руки, чтобы они не могли вытащить кошку. Иных детей прокалывали пикой, жарили на огне и подносили матерям, чтобы они отведали их мяса. Иногда сваливали кучи еврейских детей и делали из них переправы через речки для проезда... Татары же брали евреев в плен; их жен они насиловали на глазах у мужей, а красивых забирали себе в качестве слуг или наложниц. Подобные жестокости казаки творили повсюду, также над поляками, в особенности над их священниками". Русский историк девятнадцатого века Н. Костомаров писал: "Самое ужасное остервенение показывал народ к иудеям: они осуждены были на конечное истребление, и всякая жалость к ним считалась изменою. Свитки Закона были извлекаемы из синагог: казаки плясали на них и пили водку, потом клали на них иудеев и резали без милосердия; тысячи иудейских младенцев были бросаемы в колодцы и засыпаемы землею... В одном месте казаки резали иудейских младенцев и перед глазами их родителей рассматривали внутренности зарезанных, насмехаясь над обычным у евреев разделением мяса на кошер (что можно есть) и треф (чего нельзя есть), и об одних говорили: это кошер -- ешьте, а о других: это треф -- бросайте собакам!"
   Спасти могло только принятие православия, но евреи -- в массе своей -- шли сознательно на мученическую смерть, но не соглашались изменить своей вере. Десятки городов стали местом их гибели: Переяслав, Пирятин, Лохвица, Лубны, Немиров, Тульчин, Полонное, Заславль, Острог, Староконстантинов, Бар, Кременец и многие, многие другие. Бывало порой так, что некоторые города осаждали с одной стороны казаки, а с другой -- татары, и евреи убегали к татарам, чтобы не попасть в руки к казакам, а те брали их в плен и отправляли в Стамбул. Для спасения пленных евреи Стамбула, Салоник, Венеции и Ливорно собирали большие суммы денег и выкупали несчастных.
   С восточного берега Днепра восстание перекинулось в центральную Украину, к Киеву, а затем и в западную Украину, на Волынь и Подолию. Боясь оставаться в деревнях и местечках, евреи убегали в укрепленные города и попадали там в ловушку. В городе Баре, в Подолии, было шестьсот еврейских семей, и туда же из окрестных мест сбежались еще многие. Несмотря на отчаянное совместное сопротивление поляков и евреев, казаки сделали подкоп, взяли город, и атаман Кривонос "со всех жидов живьем шкуры посдирал". А в южнорусской летописи об этом сказано более конкретно: "Кривонос, Хмельницкого советник, у Батурина (то есть в Баре) ляхов да жидов больше пятнадцати тысяч выколол".
   В городе Полонном, на Волыни, около двенадцати тысяч евреев укрылись за стенами города и вместе с поляками защищались двое суток. Но из-за измены панских слуг, украинских гайдуков, казаки ворвались в город и истребили там около десяти тысяч евреев: кровь лилась потоками через окна домов. Известный кабалист рабби Шимшон и с ним еще триста евреев вошли в синагогу, надели на себя саваны и с молитвой встретили смерть. Спасшихся от резни татары увели в плен.
   В Остроге, городе на Волыни, казаки убили в первый свой набег шестьсот евреев. На следующий год, когда евреи вернулись в город и начали заново отстраивать свои жилища, казаки напали еще раз и убили оставшихся -- триста человек. Спаслись только трое. Колодцы были наполнены убитыми младенцами. Большую синагогу превратили в конюшню. Еврейские дома разрушили до основания: казаки искали сокровища, будто бы закопанные в подвалах. Еще в начале двадцатого века возвышались на окраине города четыре холма: по преданию -- места общего захоронения евреев тех времен.
   В Заславле, городе на Волыни, осталось около двухсот евреев, больных и стариков, которые не смогли убежать. Они попросили, чтобы их убили на еврейском кладбище, что казаки и сделали. Всех загнали в кладбищенский дом, убили, дом затем сожгли, а синагогу разгромили и превратили в конюшню. В Погребище, местечке Киевского воеводства, вырезали "всех евреев, стариков, молодых, женщин и детей, всех, находившихся в нашем старом храме Божьем, в тот момент, когда происходило венчание молодой пары".
   В Немирове, городе на Подолии, шесть тысяч евреев спрятались за крепостными стенами. 20 июня 1648 года казаки во главе с атаманом Ганей подступили к городу с польским флагом, чтобы обмануть защитников. Перед ними открыли ворота, казаки ворвались в город, и резня там была одной из самых ужасных в страшные дни хмельнитчины. Женщин насиловали, детей живьем кидали в колодцы, пытавшихся переплыть реку и спастись убивали в воде, которая на большом протяжении окрасилась кровью. Немировского раввина Иехиэля-Михеля нашли на кладбище и убили дубиной: сначала раввина, а затем и его старуху-мать. Казаки отбирали себе молодых евреек, крестили их насильно и брали в жены. Одна девушка попросила устроить венчание в церкви за рекой, и когда свадебная процессия двигалась по мосту, она бросилась в воду и утонула. Другая девушка уверила казака-жениха, что она умеет заговаривать пули, и уговорила выстрелить в нее, чтобы убедиться, что пуля не причинит ей вреда; таким образом она избавилась от крещения и от насильственной женитьбы.
   В городе Тульчине Брацлавского воеводства шестьсот польских солдат и полторы тысячи евреев заперлись в укрепленной крепости. Поляки и евреи дали друг другу клятву отстоять город и не вступать в переговоры с казаками. Вместе с солдатами евреи стреляли с городской стены и даже бросались в атаку, преследуя врага. И тогда казаки, убедившись, что они не могут взять город, обещали полякам пощадить их, если те выдадут им деньги и имущество евреев. Евреи, узнав о предательстве, хотели перебить поляков, но глава местной иешивы рабби Аарон удержал их от этого, чтобы не навлечь на евреев ненависть всего польского народа. "Лучше погибнем, -- говорил он, -- как погибли наши немировские братья, но не подвергнем опасности наших братьев во всех местах их рассеяния". Войдя в город, казаки сначала забрали имущество евреев, а затем загнали их в сад, поставили знамя и объявили: "Кто хочет принять крещение, пусть станет под это знамя и останется жив!" Никто не согласился на измену, и казаки перерезали полторы тысячи человек, оставив в живых только десять раввинов -- для выкупа. После этого они заявили полякам: "Как вы поступили с евреями, так и мы с вами поступим". И перерезали всех. С этого момента, говорит еврейский летописец, поляки уже держались союза с евреями, временными братьями по страданию, и не изменяли им.
   Вести о передвижении казацко-татарского войска передавались из города в город и повсюду вызывали панику среди евреев. Ни на пощаду врага, ни на помощь православных соседей рассчитывать было нельзя. Оставалось только бежать с места на место, прятаться в лесах, искать спасения там, куда казаки еще не пришли. Натан Гановер писал: "И вот опять началось бегство. Кто имел лошадь и повозку -- уезжал, остальные брали жену и детей и убегали, бросая дом с имуществом... Лошади с повозками шли в три ряда по всей дороге от Острога до города Дубно, на протяжении семи верст... По пути нас нагнали трое верховых и сказали: "Что вы тащитесь так медленно? Ведь враги догоняют нас, сейчас они в Межиричах, откуда мы едва спаслись". Тогда началась небывалая паника среди наших братьев..., многие женщины и мужчины растеряли детей в суматохе и убежали в леса и пещеры".
   Евреи могли рассчитывать только на заступничество польских начальников, но восстание украинцев было повсеместным, а польские руководители народного ополчения -- слабы и нерешительны. Лишь один из поляков, князь Иеремия Вишневецкий, успешно боролся с казаками и приходил на помощь евреям. Это он казнил немировских мещан за соучастие в резне, и евреи говорили о нем, что он "как отец о детях" заботится о них. Но этого было недостаточно. Закаленные в боях казаки побеждали поляков на поле боя, и уже ничто не могло остановить их. Десятки цветущих еврейских общин на Украине были разгромлены, и тысячи беженцев хлынули в польско-литовские общины, не затронутые бедствием.
   А восстание охватило уже часть Белоруссии и Литвы. В Чернигове была уничтожена вся еврейская община, затем в Стародубе, оттуда казаки пошли на Гомель. В этом белорусском городе "враги совершили страшное избиение; били несчастных кольями, чтобы медленно умирали. Кучами падали мужья, жёны, дети. И не было им погребения, и псы и свиньи поедали валявшиеся трупы". По официальным донесениям в Гомеле "было побито жидов с женами и детьми больше двух тысяч, а ляхов с шестьсот человек; из белоруссов же никого не побили и не грабили". По местным преданиям из всей гомельской общины спаслась только одна еврейка, родоначальница семьи Бабушкиных.
   Осенью 1648 года отряды казаков и татар стали совершать набеги на внутреннюю Польшу. Шляхта и евреи спасались в укрепленных городах. Общий враг сплотил их, и даже мещане-католики забыли на время свою вражду к конкурентам-евреям. Сообща сражались, сообща переносили все тяготы осады и сообща вели переговоры с неприятелем. Осадив Львов, Хмельницкий пообещал пощадить город, если ему выдадут евреев. Но магистрат ответил ему, что он не вправе распоряжаться евреями, которые подвластны королю и несут службу наравне с мещанами, не уступая им в мужестве. Кончилось тем, что Хмельницкий снял осаду, получив контрибуцию со всего населения, и евреям пришлось для этого продать серебро и ценную утварь из львовских синагог. Зато в Белограе, Грубешове и Томашове казацкие отряды вырезали всех евреев, и в еврейском сочинении тех лет под названием "Бедствия времен" сказано: "В Томашове сидели мальчики еврейские за учебным столом; враги, прибывши туда, придавили их столом к стене, так что ни один не остался в живых". Типичная картина того времени определена одной фразой в письме поляка-современника: "Жиды все вырезаны, дворы и корчмы сожжены".
   Летом 1649 года на границе Волыни и Галиции стояли друг против друга огромные армии: польская и украинско-татарская. Казаки одолевали и чуть было не забрали в плен короля Яна Казимира, но татарский хан неожиданно перешел на сторону поляков. Из-за этого Богдан Хмельницкий вынужден был согласиться на ограниченные условия Зборовского договора, по которому из состава Польского королевства выделили казацкую Украину с территориями Киевского, Черниговского и Брацлавского воеводств. Эта часть Украины признавалась автономной, охранялась казацкими войсками, управлялась православными чиновниками, а иезуитам и евреям было запрещено там жить. В договоре было сказано, что евреи не могут быть "ни владетелями, ни откупщиками, ни жителями в украинских городах, где казаки имеют свои полки... А которые жиды объявятся за Днепром, тех жидов в запорожском войске грабить и отпускать назад за Днепр".
   С заключением мира жизнь стала на время спокойной. Король Ян Казимир разрешил евреям, насильно обращенным в православную веру, вернуться к вере отцов. Еврейские женщины, силой повенчанные с казаками, убегали от них и возвращались к своим семьям. Многие разыскивали своих мужей, не зная, погибли они или проданы в рабство. Коронный Ваад специально обсуждал вопрос о судьбе жен пропавших без вести евреев и принял постановление, облегчающее их участь, чтобы эти женщины могли вторично выйти замуж. В знак траура по мученикам Ваад запретил в течение трех лет носить шелковую, бархатную и шитую золотом одежду. Во всех общинах Польши и Литвы был установлен ежегодный пост с траурным богослужением в день Немировской резни -- двадцатого сивана, и этот день совпал с давно установленным постом в память мучеников крестовых походов.
   Но облегчить жизнь евреям в общинах Ваад был не в состоянии. Люди возвращались на старые свои места, но не было уже их домов и не было никаких средств к существованию. Был голод, болезни, моровая язва в тех краях -- все это только усугубляло и без того тяжелое положение. Как сказано в сочинении "Бедствия времен": даже "старшины и прежние благодетели поступали в услужение, чтобы только иметь заработанный кусок хлеба". И тем не менее евреи благодарили Бога, радуясь наступлению мира.
   Но казаки продолжали волноваться. Многие из них должны были расстаться со свободой и вновь стать холопами, а возвратившиеся шляхтичи мстили им теперь за прежние обиды. Вскоре между польским войском и казацкими отрядами произошло крупное столкновение. На стороне поляков сражался еврейский отряд в тысячу человек. Поляки победили, и тогда по новому договору в 1651 году евреям снова разрешили селиться на казацкой Украине, территория которой была уменьшена: "Жиды, как' и прежде были жителями и арендаторами в имениях королевских и шляхетских, так и ныне должны быть". Часть казаков ушла за Днепр, в пределы Московского государства, и там возникли казацкие слободы -- Харьков, Сумы и другие, составившие Слободскую Украину. Богдан Хмельницкий пытался сохранить свою автономную территорию, но в 1654 году отдал себя под защиту царя Алексея Михайловича, и под власть России отошла вся казацкая Украина. Тут же началась война между Москвой и польско-литовским государством, а с ней и новые несчастья.
   Русские войска вошли в Белоруссию, Литву и в саму Польшу, и это принесло евреям огромные бедствия. Их снова грабили, убивали и изгоняли из завоеванных городов. Раввин Моше Ривкес писал: "Шайки русских и казаков рассыпались по всей Литве, завоевали Полоцк, Витебск и Минск и разоряли города. Казаки истребляли евреев массами и грабили их имущество. Когда страшное войско подошло к воротам Вильны... бежала оттуда почти вся еврейская община, одни на лошадях и повозках, другие пешком, неся малых детей на плечах. Далеко разносились вопли плачущих, и из моих глаз слезы текли ручьем". Не успевших убежать из Вильно перебили, и в пожаре, который бушевал семнадцать суток, сгорел весь еврейский квартал. Когда же беглецы вернулись, в городе свирепствовали эпидемии и голод, и многие от отчаяния покончили жизнь самоубийством. Местные мещане просили русского царя окончательно изгнать евреев из города, и царь Алексей Михайлович в своей грамоте предписал: "жидов из Вильны выслать на житье за город".
   Затем был взят город Люблин -- после долгой осады. В праздничный вечер казаки подожгли синагогу, когда в ней было много молящихся, и во время пожара в еврейском квартале убили сотни человек. Произошла эта резня в праздник Суккот, и долгие годы затем этот праздник для люблинских евреев был днем памяти и плача. В городе Быкове в Белоруссии убили триста евреев, затем "огнем и мечом" разорили Пинскую общину и весь Пинский округ. Богдан Хмельницкий снова осадил Львов и потребовал выдать ему евреев. "Евреи, -- писал он магистрату, -- как враги Христа и всех христиан должны быть выданы нам со всем своим имуществом, с женами и детьми". И опять магистрат города отказался выдать евреев и откупился огромной контрибуцией.
   В Витебске евреи вместе с поляками обороняли город от осаждавших его русских войск: копали рвы вокруг крепости, укрепляли стены, ходили в разведку и сражались. "Во время осады, -- свидетельствовали польские дворяне, -- евреи постоянно отправляли стражу, каждый из них имел вооружение и свое ружье для защиты; они имели у себя собственный порох и, не жалея здоровья, защищались и отражали неприятельские штурмы... Они позволили разбирать их дома и брать из них материалы, необходимые во время осады... и вообще во всем хорошо себя вели и оказывали помощь". Когда город взял московский боярин Шереметьев, казаки ограбили всех евреев и насильно окрестили; часть из них вместе с поляками отправили в ссылку -- в Псков, Новгород и Казань, и многие пленные замерзли по дороге.
   Когда русское войско взяло Могилев на Днепре, местные жители попросили московского царя выселить из города всех евреев, своих давних конкурентов. На это было получено согласие Алексея Михайловича: "а жидам в Могилеве не быти и жития никакова не имети". Не успели еще выполнить это распоряжение, как к городу подошло польское войско, и Константин Поклонский -- православный шляхтич на русской службе -- "принудил насильно" евреев "выступить из города для уменьшения многолюдства, вредного во время осады", и обещал дать им проводников в Литву. Но когда они собрались за городом, он выехал к ним со своим войском и перебил всех -- мужчин, женщин и детей. Заупокойную молитву в день их гибели читали в синагогах Могилева еще в двадцатом веке.
   Война России с Польшей продолжалась до 1667 года, и по Андрусовскому договору левобережная Украина -- Малороссия, часть Киевщины вместе с Киевом, а также Смоленская и Чернигово-Северская земли перешли к Москве.
   Но полоса бедствий на этом не закончилась. В 1655 году шведы вторглись в Польшу и быстро овладели страной, благодаря полной анархии, которая там царила. Они захватили весь центр государства, Великую и Малую Польшу, Познань, Калиш, Варшаву и Краков. Шведы относились к евреям терпимо и не истребляли их, а еврейские общины выплачивали им чрезвычайные военные налоги, которые те могли бы взять и так, путем реквизиции. Это и поставили евреям в вину, когда в Польше поднялось народное восстание против Швеции, во главе которого встал Стефан Чарнецкий, вождь партизанских отрядов. Летом 1656 года отряды Чарнецкого отвоевывали у шведов город за городом и громили еврейские общины под предлогом того, что евреи сочувствовали или помогали шведам. Были уничтожены общины Бреста, Гнезно, Лешно, Плоцка, Ленчице и Калиша, многие синагоги разрушены, убитые насчитывались тысячами, а свирепствовавшие тогда голод и чума довершили опустошение. Улицы были завалены трупами, некому было их хоронить, и псы пожирали их. В еврейских летописях Стефана Чарнецкого называли "злодеем", "врагом" и "палачом в Великой Польше".
   Этот страшный период с 1648 по 1656 год наконец-то закончился, и евреи стали подсчитывать свои жертвы. Количество их исчислялось десятками тысяч человек, и число этих жертв за такой короткий период превысило еврейские жертвы всех крестовых походов и преследований во времена "черной смерти" в Западной Европе. Около семисот общин были разгромлены. В левобережной Украине не осталось ни одного еврея, и казаки запрещали им туда возвращаться. В больших еврейских общинах сохранилось по нескольку семей, а мелкие общины совсем исчезли. Дома стояли разрушенными или пустыми, потому что прежние их обитатели либо бежали, либо были убиты или угнаны в плен татарами. Для выкупа пленных в Стамбуле был создан особый комитет, который собирал деньги в Турции и по городам Европы. Эта катастрофа произвела на европейских евреев ужасающее впечатление. "Такое бедствие не случалось с тех пор, как Израиль лишился своего государства", -- писал один итальянский раввин. А Натан Гановер в своем сочинении с благодарностью вспоминал о том, как евреи выкупали из плена своих собратьев и помогали беженцам, попавшим "в Моравию, Австрию, Богемию, Германию, Италию, где их приютили, кормили, поили и одевали".
   Вернувшись на старое место в один из городов Польши, еврейский торговец, арендатор или ремесленник должен был начинать жизнь заново, на пустом месте, среди коренного населения, также разоренного войной. Именно поэтому некоторые евреи эмигрировали на запад: в Вену, Прагу, Амстердам, Гамбург и другие города, и об их польском происхождении напоминают и по сей день фамилии их потомков во всех частях света -- Поляк, Полак, Полячек, Полякко, Поликер, Ляховер, Лехно. Укоренившись, казалось бы, прочно на польской земле, после очередного поворота событий евреи снова стали изгнанниками, на новом месте, в очередном враждебном окружении, и теперь они уже оглядывались назад, на Польшу, где оставили родные могилы, и оплакивали -- уже издалека -- ту трагедию и те жертвы страшного времени. "Глаза мои истекают слезами над жестокой гибелью тех, кто прославлял единство Божие дважды в день, -- писал рабби Шабтай Шефтель Горовиц, оказавшись беглецом в Вене. -- Губил их меч на улице и ужас в домах. Мужчины и женщины, юноши и девушки, как овцы, подставляли шею под нож, не желая спасти свою жизнь служением чужим богам. Горько плачут плакальщики над растерзанными Священными книгами и свитками Торы, из которых враги изготовляли сандалии".
   Этот трагический период стал поворотным моментом в истории передвижения евреев Европы. Если раньше шла эмиграция с запада на восток, то теперь она поменяла направление: в Германию, Моравию, Чехию и Голландию. Многие выдающиеся польские раввины и ученые, что бежали в Западную Европу от ужасов тех лет, вскоре стали раввинами и главами талмудических школ в крупнейших городах Европы. Раввинская наука, перенесенная некогда из Германии и Чехии в Польшу и Литву и достигшая там расцвета, перекочевала обратно на запад. Лучшие раввины Польши погибли в те годы или эмигрировали; талмудические школы пустовали в течение нескольких лет. Не случайно один из беженцев, рабби Моше Кац из Нароля, переселившись в Лотарингию, в город Мец, из которого евреи убегали когда-то в Польшу, писал: "Польша, ты была раем, средоточием учения и знания... ты славилась возвышенной ученостью, -- но теперь ты покинута, овдовела и осталась одинокой".
   Еврейство Польши переживало тяжелые времена. "Тяжко согрешили мы перед Господом, -- говорилось в воззвании Коронного Ваада. -- Смута растет с каждым днем; все труднее становится нам жить; наш народ не имеет никакого значения среди других народов. Удивительно даже, как это, невзирая на все бедствия, мы еще существуем. Единственное, что нам остается делать, это объединиться в один союз, в духе строгого послушания заветам Божьим и предписаниям наших благочестивых учителей и вождей".
   Рабби Шимшон из Полонного был убит казаками Хмельницкого 15 июля 1648 года вместе с десятью тысячами евреев того города. Еврейский летописец писал о нем: "И был между ними (жителями Полонного) муж разумный и проницательный, божественный кабалист по имени Шимшон из Острополя, к которому ежедневно являлся ангел-вещатель и обучал его тайной мудрости... И сказал ангел-вещатель Шимшону еще задолго до катастрофы, чтобы евреи взяли на себя великое покаяние, дабы смягчить роковой приговор неба. И проповедовал он много раз в синагоге, призывая народ к покаянию, -- и действительно было великое покаяние во всех городах, но было уже поздно, ибо приговор был уже подписан".
  -- ОЧЕРК ОДИННАДЦАТЫЙ
  -- Надежды на освободителя. Ожидание прихода Мессии. Саббатай Цви --лжемессия. Вера в него. Предмессианские приготовления. Переход Саббатая Цви в ислам.
   1
   В жизни еврейского народа в странах рассеяния было много гнета, преследований, страхов перед завтрашним днем. Такая жизнь давала мало радости и спокойствия, и люди искали утешения в надеждах, что скоро наступят мессианские времена, придет избавитель Мессия -- Машиах, и тогда все сразу же изменится к лучшему. Вера в Мессию -- это тысячелетняя вера еврейского народа. Она помогала преодолевать гонения и изгнания, погромы и преследования, большие катастрофы и катастрофы малые.
   Вера в избавителя, вера в идеальное будущее стала характерной чертой еврейского сознания. Каждый день читают евреи молитву о пришествии Мессии. Он будет из рода Давида. Он освободит Иерусалим, соберет со всех концов света народ Израиля, распределит его по коленам в Святой Земле и установит царство мира. Исполненный духом Божьим и справедливостью, Мессия заставит грешников силой своего слова отказаться от греха; у него не будет войска, и единственной его надеждой станет Бог. В таких идеальных условиях страна начнет процветать, другие народы придут к Мессии на суд и на совет, и плодами его справедливого правления будет мир и порядок в его владениях. "И волк будет жить рядом с ягненком, -- говорил пророк Исайя, -- и леопард будет лежать с козленком; и телец, и молодой лев, и вол будут вместе; и маленький мальчик будет водить их... Не будут делать зла и не будут губить на Моей святой горе, ибо полна будет земля знанием Господа, как полно море водами".
   Существуют разные толкования будущих мессианских времен, но все они сходятся в одном: еврейский народ вернется на свою землю и заживет спокойно и счастливо под властью Мессии. "И будет в тот день, -- говорил пророк Исайя, -- Господь снова, во второй раз (протянет) руку Свою, чтобы возвратить остаток народа Своего, который уцелеет... И подаст Он знак народам, и соберет изгнанников Израиля, и изгнанных из Иудеи соберет от четырех концов земли... И будет жить народ мой в обители мира, и в жилищах безопасных, и в покоях тихих".
   Евреи верили в это везде и всегда; верили в это и евреи Польши. Но когда разразилась страшная катастрофа, и казаки Хмельницкого уничтожили сотни еврейских общин и оставили за собой неисчислимые жертвы, в сознании оставшихся в живых, истерзанных, осиротевших, отчаявшихся и обезумевших от ужаса созрела мысль: "Так жить нельзя!" Что-то должно свершиться теперь, немедленно, чтобы положить конец этим бесконечным народным страданиям. Один из беглецов писал в те страшные дни -- в страстной мессианской тоске: "Боже, когда же наконец наступит время последних чудес? Ты видишь: Твои сыновья и дочери отданы в руки чужого народа. Покажи же нам чудеса, как во дни нашего исхода из Египта!"
   По удивительному совпадению 1648 год -- начало ужасов хмельнитчины -- был определен заранее, как год пришествия Мессии. По еврейскому летосчислению это был S408 год от сотворения мира, а в кабалистической книге "Зогар" имелось такое предсказание: "В шестое тысячелетие, по истечении 408 лет (S408), все подземные обитатели воскреснут, ибо сказано: в этот юбилейный год каждый из вас вернется в свой удел". Но вместо освобождения пришла гибель в тот год -- многим и многим, одна из величайших катастроф Израиля, и это заставило задуматься над тайным смыслом подобного совпадения. Рабби Шабтай Шефтель Горовиц писал: "В 408 году шестой тысячи, когда я надеялся выйти на свободу, злоумышленники решили искоренить Твой народ". Талмудист Шабтай Коэн вторил ему: "В год, когда моему воображению рисовался первосвященник из потомков Аарона, входящий в святилище Иерусалимского Храма, моя радость превратилась в печаль".
   Потрясение было велико, но оно не уничтожило мессианских ожиданий. Наоборот, стали говорить, что эта катастрофа только подтверждает близость прихода Мессии. Ведь его пришествию, как известно, должны предшествовать великие потрясения, чудовищные кровопролития, нашествие варваров Гога и Магога, -- все то, что в еврейской мистике называется "муками рождения Мессии". Казацкая резня на Украине -- это и есть первый приступ родовых мук, начало того мучительного процесса, из которого выйдет очищенный и спасенный Израиль. Рабби Иехиэль-Михель, убитый казаками в Немирове, определил незадолго до своей гибели, что буквы имени Хмель (Хмельницкий) -- это первые буквы слов такого выражения "а иврите: "Муки рождения Мессии наступят в мире". Некий польский раввин Эфраим высчитал, что числовое значение слов "хевлей Машиах" -- "муки рождения Мессии" -- равно числу 408. Так возник в глубинах народа новый мессианский порыв, и эта вера распространилась по всему еврейскому миру. Везде ждали спасения -- с нетерпением, с глубокой верой в Мессию, который наконец-то освободит свой народ и приведет его в Святую Землю. И он должен был появиться, этот избавитель, которого так страстно ожидали, он не мог не появиться. Звали этого человека, которого приняли за Мессию, Саббатай Цви. Он настолько всколыхнул еврейские умы, так ему поверили, так пошли за ним беззаветно по пути к освобождению, так потом запутались, растерялись и раскаялись, -- поистине, только время великих народных бедствий могло родить веру в подобного "освободителя".
   Этот человек родился в турецком городе Измире, в бедной семье, в 1626 году, в девятый день месяца ав -- в день национального еврейского траура по разрушенному Иерусалимскому Храму (в этот день по еврейской традиции должен родиться и Мессия). С детства Саббатай (Шабтай) Цви изучал Талмуд и кабалистические книги, и вскоре у него появились ученики, его ровесники. Вместе с ними он ходил к берегу моря, молился, распевал псалмы, и в городе быстро узнали о необычном поведении этого юноши. Отец женил его на молодой красавице, дочери купца, но Саббатай Цви избегал близости с женой, и родители жены заставили его дать ей развод. Его женили вторично, но он снова развелся. Он проводил ночи в пении и молитвах в окрестностях города, периодическими постами доводил себя до состояния экстаза, и все это привлекало к нему толпы почитателей. Его отец, став маклером английской фирмы, быстро и неожиданно разбогател, и это тоже приписали поведению его сына, Саббатая Цви.
   Это было время ожидания прихода Мессии. По кабалистической книге "Зогар" делали заключение, что это произойдет в 5408 (1648) году. Христиане, со своей стороны, выводили из разных стихов Апокалипсиса, что в 1666 году должен произойти великий переворот в жизни еврейского народа: или же все евреи перейдут в христианство, или на самом деле появится еврейский Мессия и восстановит их государство на Святой Земле. И в душе молодого мистика, которого толпа уже давно считала святым, зарождается невероятная мысль: а не он ли тот самый, всеми ожидаемый Мессия, приход которого предсказывают кабалистические книги?
   В 1648 году началась кровавая резня евреев на Украине, и Саббатай Цви усмотрел в этих событиях наступление "предмессианских мук" Израиля. Он открыл свою тайну ученикам, и те с ним, конечно же, согласились: он, Саббатай Цви, призван освободить свой народ! И тогда он решился на смелый шаг: публично, в синагоге, он произнес четырехбуквенное имя Бога, которое разрешалось произносить одному лишь первосвященнику, да и то лишь раз в году, в день Йом-Кипур, во время богослужения в Иерусалимском Храме. Раввины города, естественно, возмутились, предали его анафеме и заставили покинуть город, и вместе со своими учениками и почитателями он отправился в Салоники, а оттуда в Стамбул. Жил он там роскошно, у его отца были деньги, и он не жалел их для сына.
   В Стамбуле к нему примкнул местный проповедник, переписчик и знаток старинных рукописей Авраам Якхини. Многие считают, что именно этот человек принес Саббатаю Цви некую старинную рукопись, якобы найденную в пещере, с одним удивительным пророчеством: "И родится сын у Мордехая Цви, в 5386 году, и назовут его Саббатай Цви, и он победит великого крокодила и лишит силы змею лютую. Он и есть истинный Мессия... Его царство будет вечным, и кроме него нет избавителя у Израиля... О нем пророчествовал Хавакук: "Праведник верой своей жить будет"... Современники будут его преследовать и оскорблять..., хотя они -- раввины и вожди поколений. Он будет творить великие чудеса и пожертвует собой для прославления имени Господа".
   Эта рукопись произвела на Саббатая Цви ошеломляющее впечатление. Он не допускал и мысли, что она поддельная. Он хотел верить, и он в это поверил. Ведь из первых букв слов пророчества, написанного на иврите, -- "Праведник верой своей жить будет", -- получалось имя Цви, его имя. Ведь за ним действительно шли почитатели, и его действительно преследовали раввины -- все подтверждало пророчество из "старинной" рукописи. И, воодушевленный, он поехал из Стамбула в Каир. Там жил очень богатый еврей Рефаэль Йосеф Челеби, откупщик государственных пошлин и государственный казначей. Его дом был центром кабалистов Египта, он окружал себя мистиками и гадателями, и он сразу же стал последователем Саббатая Цви и предоставил в его распоряжение все свое огромное состояние. Чтобы привлечь к Саббатаю Цви внимание евреев всех стран, было решено избрать Иерусалим центром движения, и Саббатай Цви отправился туда.
   Ему было уже тридцать семь лет. Он жил в Иерусалиме, посещал гробницы великих людей, молился, плакал, ночами, при свете луны, пел грустные гимны. Проходя по улицам, он раздавал детям сладости и своей святой жизнью завоевал доверие многих жителей Иерусалима. В то время турецкий паша потребовал от иерусалимских евреев огромную сумму денег и пригрозил жестоким наказанием в случае неуплаты. Взять деньги было негде, и тогда Саббатай Цви поехал в Каир просить помощи у Рефаэля Йосефа. Тот сразу же выдал нужную сумму, и вся иерусалимская община благословляла Саббатая Цви -- избавителя от серьезной опасности. Популярность его росла. Когда он приехал в город Хеврон, местные евреи окружили дом, в котором он остановился, и всю ночь смотрели через окно в освещенную комнату, как этот святой человек ходил взад-вперед по комнате и распевал гимны. Местный кабалист так описал его внешность: "С трепетом взглянул я на этого рослого, как кедр ливанский, человека с румяно-черноватым красивым лицом, с круглой черной бородой, одетого по-царски, с внушительным видом. Я не мог оторвать глаз от него во все время, когда он молился в синагоге и у гробниц праотцев". Когда Саббатай Цви был в Каире, еще одно событие привлекло к нему всеобщее внимание. Задолго до этого, еще во времена казацкого восстания на Украине, в одном из разгромленных местечек была взята в плен красивая девочка семи лет по имени Сарра. Ее родителей убили казаки на ее глазах, а ее отдали в монастырь, где она и прожила десять лет. Однажды ночью она убежала из монастыря через окно и спряталась на еврейском кладбище на окраине города. Наутро евреи нашли ее там -- без платья, в одной только ночной рубахе. Сарра рассказала им, что ее покойный отец явился ей во сне и унес ее из монастыря на кладбище. Ее тайно переправили в Амстердам, чтобы она могла без помех вернуться в иудейство, и там она случайно встретила своего брата, которого давно уже считала убитым. Все эти события повлияли на ее психику, она стала истеричной и все время внушала себе, что предназначена к чему-то великому и небывалому. Узнав о появлении Саббатая Цви, она объявила себя будущей невестой Мессии. Слухи о странной девушке дошли до Саббатая Цви, и он заявил, что и ему свыше указано жениться на ней. Специальные послы поехали за Саррой, привезли ее в Каир, и в доме Рефаэля Йосефа была отпразднована их свадьба. Святой праведник и красавица-мученица -- в глазах толпы это выглядело чудом.
   Очевидно, Саббатай Цви был психически неуравновешенным человеком, и это проявлялось у него в чередовании приступов подавленности с необузданным возбуждением и веселием. Его последователи объясняли это его переходами от "озаренности" к "падению" или "покинутости", от восторженного "пребывания на высочайших ступенях" к духовной "бедности и нищете". Именно в состоянии возбуждения он и совершал поступки, которые противоречили еврейским религиозным законам, а затем, когда "озарение" покидало его, "он вел себя как нормальный человек, -- писал один из его почитателей, -- и сожалел о странных поступках, совершенных им, ибо он переставал понимать их причину, как он понимал ее, совершая их". Возможно, Саббатай Цви так бы и остался одним из многих мистиков, которые после преследований времен хмельнитчины грезили о своем мессианском призвании, не привлекая к себе всеобщего внимания, если бы не один из его самых блестящих последователей -- Натан из Газы.
   Этот человек родился в Иерусалиме в бедной семье, и звали его Натан Ашкенази. Его отец был разъездным сборщиком пожертвований в пользу бедняков Святой Земли, и от него Натан услышал много печальных рассказов из жизни евреев Европы, а особенно -- евреев Польши. Он женился на дочери купца из Газы, поселился в этом городе, и его стали называть Натан из Газы -- или Натан Газати. Он изучал кабалу, увлекался мессианскими идеями, и когда появился Саббатай Цви, сразу признал в нем истинного Мессию -- освободителя народа.
   По еврейской традиции предтечей Мессии должен быть Илья-пророк, и Натан из Газы стал уверять всех, что душа Ильи-пророка вселилась в него. Он исцелял беснующихся, изгонял из людей злых духов, пророчествовал, -- и это он, двадцатилетний юноша, окончательно убедил Саббатая Цви в истинности его мессианского посланничества и предложил ему подробный план действий: организовать евреев всех стран, отправиться в Стамбул, свергнуть с престола султана и стать еврейским ца'рем на Святой Земле. Во все еврейские синагоги мира Натан разослал свое послание, которое наделало много шума: "Братья, сыны Израиля! Да будет вам ведомо, что родился Мессия наш в городе Измире по имени Саббатай Цви, царство которого скоро наступит. Он сорвет корону с главы султана и наденет на свою главу, а султан последует за ним, как раб-ханаанеянин, ибо ему принадлежит власть... И поедет верхом на льве наш Мессия и поведет всех евреев в Иерусалим... Так говорит Натан-Биньямин Ашкенази".
   Вести о Мессии и послания его пророка Натана произвели переполох в Иерусалиме. Местные раввины опасались преследований со стороны турецких властей, и. Саббатаю Цви пригрозили отлучением, если он будет продолжать свою агитацию. И тогда он переехал на родину, в Измир, откуда его когда-то изгнали. Теперь его встретили там с восторгом. За ним шел преимущественно простой люд: рабочие, рыбаки, мелкие тогровцы. Несколько сот человек, мужчины и женщины, составили гвардию Саббатая Цви, которая охраняла его дома и на улице. Появилось много пророков и пророчиц, стариков, женщин и детей, которые в припадках и конвульсиях говорили о пришествии Мессии. Английский консул в Измире писал: "Там было более четырехсот мужчин и женщин, которые пророчествовали о наступающем царстве Саббатая. Даже еле лепетавшие дети повторяли его имя. Люди постарше падали сначала в изнеможении, изо рта у них текла пена, затем они говорили об избавлении и будущем счастии евреев, передавали свои видения о Сионе и торжестве Саббатая". Один из его противников, с которым толпа хотела расправиться, прибежал домой и увидел, что две его дочери бьются в истерике и пророчествуют о новом Мессии; после этого он смирился, попросил прощения у Саббатая Цви и стал его последователем. Это был массовый психоз, который действовал и на здоровых людей.
   В Измире начались предмессианские приготовления. Люди бросали свои дела, проводили дни и ночи в синагогах, молились, постились, каялись; были даже такие, что зарывали себя по пояс в землю и стояли так целыми сутками, выдумывали самые невероятные покаяния, "подобных которым, -- по словам современника, -- никто не видел и никогда не увидит, пока не наступит истинное Избавление". Но люди не только каялись, но и ликовали, потому что появились, вроде бы, первые симптомы освобождения после шестнадцати веков рассеяния и страданий. Повсюду веселились, пировали, ходили по улицам города шумными процессиями, пели псалмы и специальные гимны в честь Мессии. Саббатай Цви ходил вместе со всеми и громко пел стих из псалма: "Десница Бога поднялась, десница Бога побеждает!" Теперь уже общий психоз влиял на его решения, и осенью 1665 года, в день еврейского Нового года, в синагоге города, при трубных звуках Саббатай Цви торжественно объявил себя Мессией. Он возвестил еврейскому народу, что чаша страданий переполнилась, день искупления настал, и он призван избавить народ от притеснений. "Ваша грусть и печаль, -- объявил он, -- должны превратиться в радость, и посты ваши да станут днями веселья, ибо вы не будете больше плакать. Радуйтесь, пойте и веселитесь, и дни, которые вы раньше проводили в печали, превратите в дни ликования, ибо я явился к вам!" Присутствовавшие ликовали: "Да живет наш царь, наш Мессия!"
   Это были тяжелые и беспросветные годы для евреев всего мира. Народ жаждал избавителя, и потому с такой легкостью пошли многие за Саббатаем Цви. Саббатианское движение перешло границы Турции, захватило Ливорно, Венецию, Амстердам, а оттуда пошло по Германии, Венгрии, Италии, Австрии, Богемии, Моравии, Польше. Евреи заявляли христианам, что пришел их избавитель, и что отныне они не рабы. Самые нетерпеливые продавали дома и все свое имущество и со дня на день ожидали избавления и долгожданного сигнала, чтобы отправиться в Святую Землю. Некоторые кабалисты заявили, что для облегчения прихода "геулы" -- избавления надо "проявить души, имеющиеся в потенции", то есть дать телесную оболочку тому запасу душ, которые имеются на небе. Для этой цели немедленно стали устраивать свадьбы, и в одних только Салониках обвенчали семьсот пар мальчиков и девочек.
   Были, конечно, и противники этого движения, но их не хотели слушать, да и бороться против "целого народа" было невозможно. Все были уверены, что стоят на пороге удивительных событий. "В Амстердаме волновались и шумели, -- писал современник. -- На площадях и на улицах двигались толпы народа с веселой пляской под звуки барабанов; плясали и в синагоге, вынимали из ковчега свитки Торы в красивых покрывалах и выносили на улицу. Не обращали внимания на зависть и неприязнь христианского населения и всюду громко выкрикивали новые вести, не боясь насмешек христиан". Натан из Газы разослал по общинам специальные молитвы, и их тут же включили во вновь изданные молитвенники: "Тот, Кто дает спасение царям и власть сановникам..., пусть охранит, благословит и возвеличит нашего господина и царя Саббатая Цви, Мессию Бога Яакова... и народы всех стран да поклонятся ему... Аминь".
   По еврейской традиции прежде должен прийти Мессия из рода Йосефа, который обречен на гибель в борьбе с воинством Гога и Магога, и только лишь затем придет истинный Мессия из рода Давида. Чтобы не было никаких сомнений, Саббатай Цви объявил в измирской синагоге, что он -- настоящий Мессия из рода Давида, а его предтеча -- Мессия из рода Йосефа -- уже совершил свой подвиг в образе какого-то польского еврея, который погиб мучеником за веру во время казацкой резни. Это еще больше укрепило веру в него: в синагогах плясали со свитками Торы в руках, пели, играли на инструментах, удивленным христианам без страха отвечали: "Наш царь-Мессия пришел". Некая Гликель из немецкого города Хамельна писала в своих мемуарах: "Как велика была наша радость, когда стали доходить до нас письма о Саббатае Цви, -- рассказать невозможно!.. Мой тесть... прислал нам из Гамбурга две большие бочки со всякими продуктами и холстами; там были горох, копченое мясо, компоты из слив и сушеных плодов и другие припасы, которые могут сохраняться. Добрый человек полагал, что мы прямо поедем в Святую Землю. Больше года стояли у нас эти бочки, и только потом... мы вскрыли бочки и вынули все съестное; холст же хранился еще три года, ибо старик надеялся, что это пригодится ему в дороге".
   Даже христиане заинтересовались этими известиями и перепечатывали сенсационные слухи о Саббатае Цви, которые приходили с Востока. Лондонские пуритане ожидали в 1666 году наступления апокалиптического "нового царства" и в спорах держали пари, станет ли Саббатай Цви в этом году царем в Иерусалиме.
   Православный священник из Киева Иоанникий Голятовский написал для христиан специальную книгу под названием "Мессия праведный", чтобы слухи о Саббатае Цви не поколебали христиан в их вере. "Я написал эту книгу, -- сказано в предисловии, -- потому что на Волыни, в Подолии, в Литве и в Польше жидовское нечестие слишком высоко подняло рога свои, явился на Востоке, в Измире, какой-то плут Сабефа (Саббатай) и назвался жидовским мессиею, прельстив жидов ложными чудесами; он обещал им восстановить Иерусалим и Израильское царство, возвратить им их отечество и вывести из неволи. Глупые жиды торжествовали, веселились, надеялись, что мессия возьмет их на облака и перенесет в Иерусалим, и где бы ни явилось облако, евреи похвалялись перед христианами, говоря, что облако пришло за ними... Иные по целым дням постились, не давали есть даже малым детям, и во время суровой зимы купались в прорубях, читая какую-то вновь сочиненную молитву... и много жидов умерло от суровой стужи, купаясь в холодной воде подо льдом. Тогда жиды смотрели на христиан высокомерно, угрожали им своим мессиею и говорили: вот мы будем вашими господами. Ваши короли, князья, гетманы, воеводы, сенаторы будут нашими пастухами, пахарями, жнецами: будут дрова рубить, печи нам топить и делать все, что жиды им прикажут; вы должны будете принять иудейскую веру и поклониться нашему мессии. В то время некоторые малодушные и бедные христиане, слыша рассказы о чудесах ложного мессии и видя крайнее высокомерие жидов, начали сомневаться о Христе: точно ли он был действительный мессия; стали склоняться к вере в ложного мессию, напуганные угрозами о его строгости. Для того, чтобы христиане не тревожились вестями о ложном мессии и, не сомневаясь, верили, что Иисус Христос был истинный мессия, -- я написал книгу эту".
   В январе 1666 года Саббатай Цви вместе со своей свитой отправился на корабле из Измира в Стамбул, чтобы свергнуть с престола турецкого султана и стать царем на Святой Земле. Весть об этом разнеслась по всем странам, и народ замер в ожидании перемен. Перед отъездом Саббатай Цви разделил весь мир между своими двадцатью шестью ближайшими приближенными и назначил их царями над этими областями. Говорят, что одним из кандидатов в цари оказался и некий измирский нищий Авраам Рубио. Общая вера в победу избавителя была так велика, что многие богачи Измира даже предлагали этому нищему огромные деньги в обмен на его будущее царство, но он ни за что не соглашался.
   Главы стамбульской общины опасались, что турецкий султан усмотрит в этих событиях начало еврейского восстания, и чтобы снять с себя всякие подозрения, они отправились к великому визирю и сообщили ему, что в столицу Турции прибывает человек, который называет себя избавителем еврейского народа. И когда корабль пристал к берегу, его уже ожидала там турецкая полиция. Саббатая Цви арестовали, допросили, и на вопрос: "Кто ты?" он ответил: "Я ученый из Иерусалима, уполномоченный для сбора пожертвований в пользу бедняков". После этого его заковали в кандалы и отвезли в крепость Абидос возле Дарданельского пролива, на полуострове Галлиполи. Некоторых его последователей смутило такое развитие событий, но заключение в крепость тут же объяснили таким образом: грехи народа еще недостаточно очищены, и Мессия должен их искупить своими страданиями. Это вызвало новый взрыв покаяния, и в синагогах не прекращался плач кающихся. А секретарь Саббатая Цви писал из Стамбула в дальние страны, что Саббатая приняли там с почетом, что он въехал во дворец султана верхом на льве, и что султан надел на него царскую корону и сделал своим помощником.
   Сторонники Саббатая Цви подкупили коменданта крепости, и тот отвел ему несколько комнат и разрешил жить вместе с ним его жене, секретарю и приближенным. Его комната в крепости была устлана роскошными коврами и обставлена золоченой мебелью. Тысячи евреев приезжали со всех концов Европы поклониться царю-Мессии; приезжали делегаты из Египта, Германии, Голландии, Италии, Турции, Персии, Северной Африки и Эрец Исраэль. И когда они попадали к нему на аудиенцию, им казалось, что они видят перед собой еврейского царя в его дворце. Пышная обстановка, свита, теснящиеся в приемной люди со всех концов света -- все это производило впечатление на посетителей, и рассказы об этом они разносили по своим общинам. Говорили о том, что это всего лишь краткая остановка на пути в Иерусалим, и крепость в Галлиполи стала как бы временной столицей Саббатая Цви. Начальник крепости брал с каждого посетителя деньги и разбогател на этом; цены за проезд на кораблях резко повысились; пустынный городок очень оживился к удовольствию местных жителей, которые получали хорошие доходы с приезжавших. Сама крепость Абидос была переименована верующими в "Мигдал Оз" -- мистическую "Башню могущества", и даже самые непоколебимые противники Саббатая Цви засомневались и запросили стамбульских раввинов, правильны ли слухи о предстоящем избавлении. Это письмо попало в руки саббатианцев, и они -- из опасения перед турецкими властями -- ответили в аллегорической форме: "Вы спрашиваете о молодом ягненке, которого купил Израиль Иерусалимский, сын Авраама, и по поводу которого возникло разногласие между родственниками, выгодна ли сделка, -- то знайте, что товар лучшего качества, имеет сбыт во всех странах, и горе тому, кто в этом сомневается. По мнению опытных купцов, прибыль предстоит громадная. Надо только ждать большой ярмарки". Это письмо переходило из рук в руки, с него снимали копии и зачитывали вслух во многих синагогах Европы.
   Из крепости Абидос рассылались декреты от имени "Саббатая Цви, Мессии Бога Яакова" -- об отмене всех дней национального траура, а девятого ава 1666 года, в день своего сорокалетия, Саббатай Цви отменил даже пост в память разрушения Иерусалимского Храма. По этому поводу было разослано особое послание: приказываю вам наступающее девятое ава праздновать торжественно, дорогими яствами и приятными напитками, иллюминацией и пением, ибо это -- день рождения Саббатая Цви, вашего царя, наивысшего из царей земли..." Во многих общинах соблюдалось это распоряжение, несмотря на запреты раввинов. Каждая община разделилась на верующих и отрицающих, дело доходило порой до драк, а в Венеции даже убили одного еврея за то, что он не захотел встать во время чтения молитвы во здравие узника крепости Абидос. Сам Саббатай Цви разрешал убивать своих противников: "Кровь их разрешена, и убивающий таких людей даже в день субботний наследует рай".
   Польские раввины, наиболее строгие ревнители еврейских законов, тоже послали в Стамбул своих представителей, двух уважаемых ученых, чтобы убедиться в том, действительно ли Саббатай Цви обладает теми качествами, которые должны быть у истинного Мессии. В крепости их встретили с большим почтением, потому что придавали важное значение приезду послов из крупнейшего центра еврейства. Они стали рассказывать Саббатаю Цви о бедственном их положении и об ужасах времен хмельнитчины, но он прервал их, указав на книгу "Бедствия времен": "Не рассказывайте, -- сказал он. -- Вы видите эту книгу? Она не сходит с моего стола. Я одет в красное облачение, и свитки Торы одеты в красное, ибо близок день мести, и год избавления настал. Сообщите эту радостную весть всем нашим братьям". Затем Саббатай Цви молился, пел гимны, на словах "Вспомни, Боже, что стало с нами" -- заплакал, и послы плакали вместе с ним. На прощание он передал им записку, в которой было написано: "Скоро я отомщу за вас и утешу вас, как утешает мать", и послы ушли от него очарованными, а их рассказы об этом визите производили повсюду огромное впечатление. "Эти двое ученых, -- писал один из противников Саббатая Цви, -- своими рассказами и писаниями затуманили всем головы в Германии и Польше".
   Затем в крепость Абидос приехал из Польши известный кабалист Нехемия га-Коэн и принят был с большим почетом. Три дня и три ночи Нехемия провел наедине с Саббатаем Цви и спорил с ним о тех моментах, которые должны предшествовать появлению истинного Мессии. Доводы Саббатая Цви не убедили Нехемию, и спор закончился скандалом. Нехемия назвал его лжемессией, совратителем народа, который достоин смерти по библейским законам о лжепророке. Сторонники Саббатая Цви возмутились, хотели его даже убить, но Нехемия выбежал из крепости на площадь, объявил себя мусульманином и сообщил местным властям, что Саббатай Цви -- самозванец, который вводит евреев в заблуждение и призывает к восстанию. Вероятнее всего, Нехемия прикинулся мусульманином только лишь для того, чтобы положить конец этому движению, -- известно, во всяком случае, что затем он вернулся в Польшу, был правоверным евреем и вел жизнь бедного странника.
   Об этом деле доложили султану Мехмету IV, и тот распорядился привезти к нему Саббатая Цви. Это вызвало тревогу и надежду у стамбульских евреев: одни из них верили, что он "идет сорвать венец с головы султана", другие опасались репрессий турецких властей. Советники султана посоветовали ему не казнить Саббатая Цви, чтобы тому не поклонялись потом как мученику, а попробовать обратить его в ислам: это бы лучше всего оттолкнуло от него его приверженцев. 14 сентября 1666 года к Саббатаю Цви явился придворный врач Гидон -- еврей, перешедший в ислам, и объяснил, что за подстрекательство к мятежу его ожидает страшная и мучительная казнь, и что только принятием ислама он сможет спасти свою жизнь. Трудно сказать, что в тот момент повлияло на решение Саббатая Цви: боязнь ли казни, вера ли в необходимость еще одного тяжкого испытания, или же попытка внешним принятием ислама сохранить свою жизнь для иных подвигов, назначенных ему свыше. Когда его привели к султану, Саббатай Цви еще на пороге бросил на пол свою шляпу и надел на голову поданный ему турецкий тюрбан, что означало его немедленную готовность перейти в мусульманскую веру. Султану понравилась его покорность, и он возвел Саббатая Цви в чин придворного привратника и назначил ему жалованье. Его жена Сарра и близкие приближенные тоже стали мусульманами. Через девять дней после этого он написал в Измир: "Кончено. Господь сделал меня исмаильтянином. Он повелел -- и то свершилось. Брат ваш Махмет Капиги-Баши. В девятый день моего перерождения".
   Дальнейшая его жизнь мало интересна. То он ревностно изучал Коран, то целыми ночами, рыдая, распевал псалмы Давида. Возле него опять сосредоточилась группа почитателей, и тогда султан сослал его в далекую и дикую Албанию. В день Йом-Кипур 1676 года, больной и одинокий, он скончался в захолустном балканском городке Дульциньо. Было ему тогда пятьдесят лет, и место его захоронения неизвестно.
   Переход Саббатая Цви в ислам вызвал смятение среди евреев. Подавляющее большинство с ужасом отшатнулось от ренегата. Но многие не могли примириться с такой развязкой. Говорили, что он сделал это для того, чтобы войти в доверие к султану и выведать его финансы и силу. Говорили, что сделал он это для того, чтобы обратить в еврейскую веру многих мусульман. Говорили, что сам султан надел ему на голову тюрбан с царской короной и поставил во главе большой турецкой армии, которая пойдет в Польшу и отомстит за еврейских мучеников. Говорили, что это не он принял ислам, а его призрак, а сам Саббатай Цви вознесся на небо и скоро вновь появится для избавления еврейского народа. Надо только подождать. Он скоро вернется. Он закончит начатое дело. Его пророк Натан из Газы рассылал письма в разные общины мира: "Крепитесь в вашей вере. Пусть вас не смущают странные слухи о нашем господине, ибо все его дела -- чудесные опыты, и человеческий разум не может постичь их глубины. Скоро все выяснится, и по последствиям вы все поймете. Блажен тот, кто дождется спасения от истинного Мессии, царство которого скоро откроется!" И некоторые продолжали в это верить. Когда народу плохо, обязательно должна быть хоть какая-то надежда на освобождение. Надежда на освободителя. Но Саббатай Цви не оправдал этой надежды.
   Современница событий, Гликель из Хамельна писала: "О, Владыка Небесный! Надеялись мы тогда, что Ты, Боже милостивый, сжалишься над своим несчастным народом Израильским и освободишь его; так надеялись мы, как надеется женщина, что после целого дня страданий и после ночи ужасных мучений придет избавление, и счастливые роды принесут и облегчение, и радость, -- но наступило утро, и она родила лишь ветер. И так же Отец наш. Царь наш, случилось и с нами: рабы Твои, сыновья Твои, где бы они ни жили, исповедовались, молились, раздавали милостыню; весь народ Израиля снова и снова будто к великим родам готовился, но родился лишь ветер..."
   Лжемессии появлялись в еврейской истории в разные времена и в разных странах, и все они заявляли, что их цель -- восстановление еврейского царства. И всякий раз появление очередного лжемессии порождало многие надежды, а затем и горькие разочарования, раздоры в общинах, возникновение новых сект, а временами и отпадение от иудаизма.
   Иосиф Флавий писал о появлении лжемессий за сто лет до разрушения Второго Храма, когда римляне все больше и больше теснили Иудею, и народ видел свое спасение только в приходе Мессии. "Появились люди... -- писал Флавий. -- Они обманывали и вводили в заблуждение народ... Народ действовал под их влиянием, как безумный, и шел за ними в пустыню, думая, что Господь удостоит их лицезреть предзнаменования свободы". Иосиф Флавий упоминает лжемессию по имени Теудас, который звал народ к Иордану и обещал, что река расступится перед ними; римская конница разогнала толпу, а его самого взяли в плен. Был некий еврей из Египта, который собрал тридцать тысяч человек, привел их к Масличной горе и обещал, что стены Иерусалима падут перед ними: римские солдаты рассеяли толпу, а лжемессия бежал. Был еще один мнимый избавитель, который повел многих в пустыню, где их перебили римские воины. И был даже лжемессия, который во время падения Иерусалима увлек за собой людей в горящий Храм -- навстречу чудесам, где они и погибли в пламени.
   Приход Мессии ожидали и в середине пятого века, и на острове Крит объявился некий Моше, который пообещал провести евреев в Святую Землю -- пешком по морю. В назначенный им день его последователи собрались на берегу моря, по его сигналу бросились в волны, и многие утонули.
   В конце одиннадцатого века, во времена Первого крестового похода, еврейские общины Византии ожидали пришествия Мессии. Беглецы с севера рассказывали о пережитых мучениях -- предмессианских страданиях и о том, что будто бы из-за "темных гор" уже двинулись к ним на помощь несметные полчища десяти исчезнувших колен Израиля, к ним присоединяются войска из Хазарии, и как только крестоносцы придут в Палестину и "наполнится гумно", вот тут-то еврейские отряды и набросятся на них и начнут "молотить": так было обещано у пророка Михи -- "Поднимись и молоти, дочь Сиона!" В Салониках уже говорили, что появился Илья-пророк, предтеча Мессии, что в него поверили даже христиане, и что будто бы салоникский епископ укорял местных евреев: "Чего вы ждете? Продавайте дома и вещи и идите в Палестину, потому что ваш Мессия уже выступил". Люди бросали все свои дела и собирались в синагогах, чтобы в посте и молитвах дождаться того момента, когда их позовут в путь, в Святую Землю. В тот период лжемессии появлялись во Франции, в Испании и в Германии.
   В двенадцатом веке, в Йемене, когда арабы насильно заставляли евреев принимать мусульманство, явился мнимый избавитель, который уверял, что подошли мессианские времена, и призывал евреев разделить свое имущество среди бедных. Брожение среди евреев Йемена вызвало известное послание Рамбама, чтобы укрепить их в вере, -- и это послание зачитывали во всех йеменских общинах. Рамбам писал об этом: "Меня беспокоила судьба тамошних евреев, и я написал им три послания по вопросу о царе-Мессии, его признаках и о знамениях времени, когда он может появиться, причем внушил им, чтобы они предостерегли этого человека, чтобы он сам не погиб, а с ним не пострадали бы общины. Кончилось все это тем, что через год его схватили, а все приверженцы его разбежались. Один из арабских царей, схвативших его, сказал ему: "Что же ты наделал?!" А тот ответил: "Господин мой, царь, все это я сделал по слову Божию". "Чем ты это докажешь?" -- спросил царь. И тот сказал: "Отруби мне голову, а я тотчас же оживу и встану в прежнем виде". "О, это действительно большое чудо! -- воскликнул царь. -- И если ты его совершишь, то и я и весь мир поверим, что твои слова истинные, и что наши предки завещали нам пустые, бесполезные верования". Царь приказал подать меч, этому несчастному отрубили голову, и он погиб. Да будет его смерть искуплением для него и для всего Израиля! Евреи же во многих местах были наказаны денежными штрафами. Однако и теперь еще (спустя двадцать лет) там есть неразумные люди, которые говорят, что этот человек скоро воскреснет и встанет из гроба".
   После отступничества лжемессии Натан из Газы продолжал утверждать, что именно "странные действия" Саббатая Цви служат доказательством истинности его мессианства: "Ибо если бы он не был Избавителем, он не знал бы этих отклонений. Когда Богу угодно засветить над ним Свой свет, он совершает многие странные в глазах людей поступки, и это доказательство его истинности". Радикально настроенные саббатианцы полагали, что поступки Мессии служат для них образцом, и потому приняли ислам вслед за Саббатаем Цви. В отличие от них умеренные саббатианцы считали, что не следует принимать ислам, потому что только Мессия достиг границ нового мира, в котором старые законы утрачивают свою силу. Впоследствии многие из умеренных отошли от саббатианства и стыдились своего прошлого. Происхождение от предков-саббатианцев считалось величайшим позором, особенно в девятнадцатом веке, и в некоторых общинах даже уничтожили все документы, которые могли бы указать на такое происхождение.
   Поначалу пропаганда за отступника Саббатая Цви проводилась совершенно открыто, но когда прошли годы, и не сбылась надежда на его триумфаль^е возвращение из мира зла и нечистоты, саббатианство ушло в подполье. Появились мелкие секты, во главе которых стояли ученики и родственники Саббатая Цви, выдававшие себя за Мессию.
   Ссылаясь на указания Талмуда, что "Сын Давида придет только в такой век, который будет или совсем порочным или совсем невинным", саббатианцы делали вывод: если уж невозможно стать святыми, то станем тогда грешниками. В саббатианских сектах считалось, что зло может быть побеждено только лишь злом: все должны сойти в царство зла, чтобы победить его изнутри; что чем грязнее тело, тем чище душа, и потому идеалом святого является та степень, о которой сказано в кабалистической книге "Зогар": "Хорош внутри, но покров его плох".
   Еще в начале двадцатого века в Салониках существовала саббатианская секта "дёнме", что в буквальном переводе с турецкого означает -- обращенный, перевернутый. В секте было около десяти-пятнадцати тысяч членов, они жили замкнуто, вступали в брак только между собой, выдавали себя за правоверных мусульман, но тайно исповедовали свою веру. Члены секты верили в единого Бога и в его пророка Саббатая Цви; верили, что настанет время, когда все евреи признают его и станут "мааминим" -- "верующими" (в Саббатая Цви), а до этого нельзя вступать с ними в брак; верили, что загробная жизнь существует только для "мааминим"; во внутренней жизни соблюдали законы Моисея и имели свой суд, который разбирал дела между "мааминим" по законам еврейского права; запрещали кровавую месть, многоженство, разводы и употребление спиртных напитков. Каждый член секты имел два имени: одно для этой жизни, другое -- для рая, и все они отмечали день девятого ава -- день рождения своего учителя. Некоторые мусульмане в Турции и по сей день помнят о своей причастности к саббатианской секте "дёнме".
  -- ОЧЕРК ДВЕНАДЦАТЫЙ
  -- Саббатианские секты в Подолии и Галиции. Яаков Франк и новое движение "франкизм". Диспут франкистов с раввинами и сожжение Талмуда. Второй диспут -- и переход франкистов в католичество. Ева Франк и конец "франкизма".
   После смерти Саббатая Цви мессианские идеи продолжали волновать польских евреев. Время тому способствовало: притеснения, угрозы, ритуальные процессы и погромы с их жертвами порождали к жизни прежние мечты об избавлении народа, мечты о достойной жизни на собственной земле. Особенно это проявилось в Подолии, которая в конце семнадцатого века почти тридцать лет находилась под властью Турции. Турецкие евреи-купцы приезжали туда на ярмарки и распространяли среди невежественной и суеверной массы учение саббатианцев. А из Подолии их влияние перешло уже и в соседнюю Галицию. Евреи этих областей отправлялись специально в Салоники, в саббатианские секты, и возвращались обратно с верой в новое пришествие Мессии, который в облике Саббатая Цви потерпел поражение только лишь за "грехи поколений".
   В конце семнадцатого века некий еврей из Гродно по имени Цадок, "удостоившись озарения", разъезжал по городам, совершал чудеса и предсказывал, что Мессия явится в 1695 году. Современник писал о нем: "Это был простак и невежда. Рассказывали, что раньше он занимался винокурением и был даже неграмотен. Нечистая сила пристала к нему, и он вдруг стал пророчествовать, подкрепляя свои пророчества разными кабалистическими выражениями и выкладками". Но более известным провозвестником нового пришествия Мессии стал польский кабалист Хаим Малах. Он долгое время провел в Салониках, Измире и Стамбуле в кружках саббатианцев, а воротившись в Польшу, стал учить в тайных кружках, что Саббатай Цви снова явится в 1706 году, то есть через сорок лет после своего вынужденного перехода в ислам, и освободит свой народ подобно Моисею, который сорок лет провел в земле мидиан, прежде чем Господь повелел ему освободить евреев из египетского плена.
   Другой польский кабалист Иегуда га-Хасид тоже поверил в скорое наступление начала чудес и основал группу "хасидим" -- благочестивых. Он путешествовал из города в город и в синагогах, со свитком Торы в руках, призывал народ к плачу, покаянию и непрерывным постам, чтобы ускорить пришествие Мессии. У него оказалось много последователей, и один из них, как сообщал современник, "известный своим благочестием еврейский ученый по имени Шимшон... шесть лет подряд почти ничего не ел... и кроме того совершал "голус", то есть вечное скитальчество, при котором нельзя оставаться два дня на одном месте и нужно носить волосяной мешок на голом теле... Когда Шимшон по вычислениям нашел, что число его грехов слишком велико для того, чтобы этим путем он мог добиться прощения, то он решил заморить себя голодом... Это сделалось известным во всем крае, и евреи стали почитать покойного как святого".
   Вскоре Хаим Малах вместе со своими последователями вошел в группу "хасидим", их количество значительно возросло, и тогда они решили переселиться в Эрец Исраэль, чтобы там уже дожидаться пришествия Мессии. В начале 1700 года несколько сот человек отправились в путь. Они шли пешком, останавливались в городах и местечках, и их предводитель рабби Иегуда га-Хасид, одетый в белый саван, бил себя в грудь, рыдал, призывал евреев к духовному очищению для скорейшего избавления гонимого народа. В пути к ним присоединялись новые последователи, и скоро их количество возросло до полутора тысяч человек. Это было организованное шествие людей, поглощенных одной идеей, которые шли в Святую Землю для встречи со своим освободителем. Только тяжкая, беспросветная и неприкаянная жизнь могла дать толчок к такому походу. Около пятисот человек погибли в пути, Иегуда га-Хасид скончался через три дня после прихода в Иерусалим, а его последователи стали бедствовать, живя подаянием, пока не разбрелись постепенно по разным странам. Одни из них приняли ислам в Турции и примкнули к тайным саббатианцам, другие вернулись в Польшу, и лишь малая их часть осталась в Иерусалиме. Хаим Малах некоторое время жил в Эрец Исраэль, в его кружке тайно совершали символические богослужения, даже плясали, вроде бы, перед деревянным изображением Саббатая Цви, -- но потом его изгнали из Иерусалима, и он умер в Польше.
   В Подолии и Галиции существовало много тайных саббатианских кружков, и последователей этой ереси называли в народе "шабсицвинники" или "шабси": по имени Шабтай -- Саббатай. Одни из них постоянно каялись, постились и "скорбели о Сионе", а другие, наоборот, позволяли себе разные излишества и распутства. "Были между ними и такие, -- писал современник, -- которые доходили до крайней степени преступности и перевернули вверх дном всю веру, считая Божественные заповеди грехами, а грехи -- богоугодными делами. Они разрешали себе прелюбодеяние, воровство, ложные клятвы и делали это с намерением, чтобы насытить нечистую силу и тем ускорить пришествие Мессии". Против "шабсицвинников"
   выступили раввины главных общин Польши, и в 1722 году в торжественной обстановке -- при трубных звуках и потушенных свечах -- был провозглашен "великий и страшный херем" против всех саббатианцев, которые к определенному сроку не сообщат публично о своем раскаянии. Через несколько лет после этого снова провозгласили отлучение "всех верующих в Саббатая Цви, да сотрется имя его!" -- во Франкфурте, Праге и Амстердаме. В воззвании амстердамских раввинов было сказано: "Когда-то из Польши исходила Тора, а теперь оттуда разносится зараза по другим странам". А еврейский летописец того времени писал: "Нет страны, где евреи занимались бы так много мистическими бреднями, чертовщиной, талисманами, заклинанием духов, как в Польше".
   Некоторые сектанты публично покаялись в синагогах -- с воплями и плачем, ходили затем в черном и исполняли все обряды траура, но многие продолжали придерживаться этой ереси, только теперь они стали еще больше прятаться и скрывать свои убеждения. В глухих углах Подолии, Галиции, Буковины, Валахии и Венгрии существовали группы людей, которые втайне исполняли саббатианские обряды. Они утешали друг друга, что когда наконец-то придет долгожданный освободитель, все паны немедленно отдадут евреям своих лошадей с каретами, сами сядут на облучки и повезут их к Мессии. Рассказывали, что в галицийском городке Надворная польский пан, услышав про это, велел поставить всех своих лошадей во дворы к сектантам, чтобы те кормили их. "Если вы хотите уехать на моих лошадях, -- сказал он, -- то кормите их пока что овсом и сеном". Сектанты чуть не разорились от этой проделки будущего своего "кучера" и с трудом откупились от него.
   В этой среде и в этой атмосфере ожиданий и появился в восемнадцатом веке человек по имени Яаков Франк и дал начало новому движению, которое известно в еврейской истории под названием "франкизм".
   Он родился в 1726 году в маленьком местечке в Галиции, и настоящее его имя Яаков Леибович, или Яаков бен Лейб. Его отец был тайным саббатианцем и подвергался преследованиям за это, а Яаков еще в детстве выделялся необузданным характером, неохотно учил Талмуд и навсегда остался, как сам говорил, "простаком". Сначала он был приказчиком в лавке, а затем сопровождал странствующего еврейского торговца, который развозил по городам и местечкам ювелирные и галантерейные изделия. Во время поездок в Турцию Яаков познакомился с саббатианцами, и свобода их нравов пришлась ему по душе. В Измире он изучал практическую кабалу и учение саббатианцев, и там же он получил прозвище Франк, или Френк, -- так обычно называли на востоке выходцев из Европы. Франк торговал драгоценными камнями и восточными материями, разбогател и в Никополе женился на четырнадцатилетней красавице Хане, дочери местного купца. Его богатство и умение подчинять себе людей привлекали к нему многих последователей, и это обстоятельство, возможно, пробудило его честолюбие. Франк задумал стать во главе турецких саббатианцев, и для этой цели перешел в магометанство, но те его не приняли, и ему пришлось вернуться в Польшу. В 1755 году он образовал в своем родном местечке первую группу франкистов, двенадцать человек, и стал завязывать связи с тайными саббатианскими группами Польши.
   Яаков Франк учил, что единый Бог состоит из трех начал: Первопричина или Святой старец, Святой Царь и Святая Владычица-Шехина. Самое доступное миру начало -- это "царственное", или Святой Царь, который воплощается время от времени в человека -- Мессию. Сначала это был Саббатай Цви, а затем, после нескольких последовательных превращений, им стал Яаков Франк. Вера в этого Мессию и создает гармонию между мужским началом -- Первопричиной и началом женским -- Святой Владычицей: к этому и сводится, собственно, весь смысл человеческого существования. Еще учил Франк, что человеческие страсти являются искрами Божьими и томятся в человеке, не находя выхода, потому что, якобы, Талмуд и раввинское законодательство их осуждают. Поэтому необходимо устранить все, что препятствует проявлению в человеке Божественных сил для установления окончательной гармонии в Божестве. В сущности, и Саббатай Цви еще до Франка провозглашал веру в свое мессианское призвание и борьбу с талмудическими и раввинскими предписаниями. Но Саббатай Цви и его последователи верили в политическое восстановление Израиля, а Франк это отрицал. "Мессия, -- говорил он, -- о котором возвещается у пророков, никогда не придет, и Иерусалим вовеки не возродится". "Все, что делалось до сих пор, -- учил он, -- имело целью сохранение еврейского народа; теперь же больше надобности в этом нет".
   На первых порах франкисты действовали с большой осторожностью, собирались тайком, по ночам, за наглухо закрытыми дверями и окнами и совершали свои мистические обряды, возбуждая себя плясками, пением и эротическими движениями. Часто это заканчивалось попойками и превращалось в оргии. Все это оправдывалось учением Франка о "бездне, в которую мы все должны сойти"; путь к избавлению видели в "попирании стыда" и в моральной деградации человека, потому что тот, кто опускался на самое дно, считали они, скорее других может увидеть свет. Ведь недаром Франк провозглашал: "Я пришел избавить мир от всяких законов, существовавших до сих пор".
   Одно из тайных сборищ во главе с самим Франком было обнаружено случайно в подольском местечке Ланцкорон во время ярмарки 1756 года. Любопытные подглядели через щель, как сектанты танцевали обнаженными и выкрикивали имя Саббатая Цви, а некоторые уверяли, что обнаженной была только одна женщина, изображавшая, очевидно, Святую Владычицу. Разразился скандал. Сбежались на шум евреи, пан-владелец со слугами, местный судья, раввин с синагогальными служками. Полиция арестовала восемь сектантов, остальные в страхе разбежались, а Яакова Франка, как турецкого подданного, на другой день выслали из Польши.
   Возмущение среди евреев было всеобщим. Провели следствие, на котором выявились чудовищные подробности. Женщины сознавались, что во время сборищ отдавались чужим мужчинам в присутствии своих мужей, так как им было внушено, что этого требует закон. Франкисты уже не могли надеяться на пощаду, и в Бродах, на заседании раввинов крупнейших польских общин, их предали отлучению: "Пусть они будут выделены из всякого еврейского общества, пусть их жены и дочери считаются блудницами, их дети -- незаконнорожденными, чтобы они не смешались с нами". Это отлучение подписали четырнадцать раввинов, и под заглавием "Острый меч" оно было отпечатано и разослано по всем еврейским общинам, где его зачитывали в синагогах -- при трубных звуках и потушенных свечах.
   Сторонников Франка преследовали повсюду, домовладельцы выселяли их, купцы не хотели вступать с ними в торговые отношения, в синагоги их не впускали, а на улицах часто оскорбляли и били. Бывали случаи, когда франкистам даже отрезали бороды и в таком виде водили по улицам. И тогда Франк и его последователи пошли на сближение с католическим духовенством. Они заявили подольскому епископу юдофобу Дембовскому, что отрекаются от раввинского иудаизма, ведут борьбу против Талмуда, признают кроме Библии священной книгой только книгу "Зогар", и что их учение о трех началах единого Бога близко к христианскому учению о троице, а их вера в божественность души Мессии близка вере христиан в богочеловека.
   Духовенство заинтересовалось этой сектой. Епископ Дембовский освободил арестованных франкистов, разрешил им поселиться в окрестностях Каменец Подольского и распространять среди евреев новую свою веру. Чтобы упрочить свое положение, франкисты предложили Дембовскому провести диспут между ними и учеными раввинами. Они даже представили епископу свой манифест, манифест "контрталмудистов" из девяти пунктов, который должен был послужить темой для диспута. Там были, к примеру, такие пункты: Талмуд наполнен богохульством и его следует отвергнуть; Бог может принять облик человека и подвержен всяким страстям, кроме греха; Иерусалим никогда не будет восстановлен, и Мессия больше уже не придет. Раввины попытались уклониться от этого религиозного спора, но Дембовский распорядился привезти их принудительно, -- и тогда раввины подчинились, приехали в Каменец Подольский, и диспут состоялся.
   Диспуты евреев с иноверцами известны еще со времен Римской империи, но особенно много их было в период раннего христианства. Христианская литература тех времен полна вымышленными диалогами христианина с евреем, каждый из которых заканчивался одной и той же фразой: "Еврей, не имея ответа на поставленный ему вопрос, уступил и обнял христианина". Но на деле часто случалось совсем не так, потому что евреи были блестящими знатоками Священного Писания, и с ними было нелегко спорить. В тринадцатом веке появились миссионеры из ордена доминиканцев, которые навязывали диспуты по вопросам веры, и в частных беседах с ними евреи позволяли себе невероятно смелые ответы. Один священник спросил: почему у вас, у евреев, нет колокольного звона в синагогах? Еврей повел его на рынок, где они услышали крики торговцев дешевой рыбой, которые зазывали покупателей в свои лавочки. Потом они подошли к тому ряду, где продавали дорогие сорта рыбы, и там зазывал не было. "Вот видишь, -- сказал еврей, -- владельцы хорошего товара не зазывают к себе, потому что сам товар говорит за себя, и поэтому у нас нет колокольного звона". Такие ответы нередко возмущали христиан и подталкивали их на расправы, но во времена инквизиции евреи уже побаивались высказывать вслух свои доводы. Папа Григорий IX вообще запретил христианам вступать в споры с евреями, чтобы простодушные католики не запутались в сетях неверия, а французский король Людовик Святой даже сказал однажды такую фразу, которая была специально записана для потомства: "Никому, -- сказал Людовик, -- за исключением людей весьма ученых, не следует разрешать вступать в спор с евреями; если, однако, кто-либо услышит речи, поносящие христианскую веру, то он должен защищать ее мечом и вонзить его в тело еврея как можно глубже". В 1239 году Людовик Святой приказал четырем видным раввинам Франции ответить монаху Николаю Донену, крещеному еврею из Ла-Рошели, который утверждал, что в Талмуде содержатся выражения, оскорбительные для Христа и христиан, а также всякие безнравственные высказывания. Раввины опровергли во время диспута все обвинения Донена, но особый трибунал вынес приговор -- сжечь Талмуд. И на одной из площадей Парижа в торжественной обстановке были сожжены еврейские книги -- двадцать четыре воза книг. По этому поводу рабби Меир из Ротенбурга написал элегию, которая начиналась такими словами: "Спроси, спаленная огнем, что сталось с теми, кто рыдает о страшном жребии твоем!" Были затем диспуты между евреями и христианами (чаще всего крещеными евреями) в Испании, Португалии, Италии и Германии; некоторые из них заканчивались гонениями или даже изгнанием; и в восемнадцатом веке подольский епископ Дембовский снова заставил евреев ответить на вызов, и снова их обвинителями стали бывшие их единоверцы.
   Диспут проходил в июне 1757 года в городе Каменец Подольском, но Франк на нем не присутствовал. Франкисты выставили восемнадцать ораторов: Лейба Крысу из Надворной, Элишу и Шломо Шора из Рогатина и других. Им возражали двадцать шесть раввинов, среди которых были рабби Мендель из Сатанова, рабби Лейб из Меджибожа, рабби Йосеф из Могилева в Подолии и рабби Бер из Язловца. Диспут проходил в течение восьми дней, "с утра до вечера, день за днем, исключая праздники". Раввины плохо говорили по-польски, боялись откровенно высказываться по поводу христианских догм, опасаясь будущих гонений, а на стороне сектантов были умелые переводчики из католических богословов и симпатии судьи диспута епископа Дембовского. Раввины доказывали, что Талмуд не содержит в себе оскорбления для христиан, но исход дела был заранее предрешен. Епископ объявил франкистов победителями на диспуте; жителей местечка Ланцкорон приговорил к крупному штрафу в пользу "пострадавших", зачинщиков нападения на сектантов -- к телесному наказанию, а Талмуд -- к сожжению. В постановлении было сказано: "Экземпляры Талмуда конфискуются, привозятся в Каменец и публично сжигаются рукой палача". Этим же постановлением мужья-франкисты силой могли вернуть себе прежних своих жен, которые самовольно ушли от них. Раввины пытались напомнить о своих привилегиях, об автономии в религиозных вопросах и о неприкосновенности священных книг, но это не помогло.
   18 октября 1757 года в Каменец Подольском франкисты передали палачу полный экземпляр Талмуда, а тот уложил книги в мешок, привязал его к хвосту лошади и поволок на рыночную площадь. "Там горел большой костер, -- писал современник, -- палач вытаскивал из мешка один том за другим, раскрывал его, показывал народу еврейские листы и бросал в огонь. Раввин и прочие евреи разразились громким плачем". По всей Подолии полицейские в сопровождении торжествующих франкистов врывались в дома раввинов, в синагоги и школы и конфисковывали экземпляры Талмуда. Обозы с книгами шли по дорогам Подолии в Каменец, а там их кидали в ров и сжигали.
   Казалось, уже ничто не спасет священные книги, но неожиданно произошло "чудо": епископ Дембовский вдруг заболел и умер через три недели после первого сожжения Талмуда. Суеверные священники усмотрели в этом событии Божие наказание и сразу охладели к сектантам, а те горько оплакивали смерть своего покровителя, потому что для них тут же наступили тяжелые времена: "евреи берут верх над нами", писали они в своей хронике. И действительно, правоверные евреи, ожесточенные гонениями на Талмуд, яростно обрушились на отступников. Один из них -- Элиша Шор, почитаемый франкистами за "святого", был убит, многие бежали в турецкую Молдавию, но и там евреи их преследовали. Так они и скитались по деревням вдоль польско-турецкой границы, пока не выхлопотали у короля Августа III охранную грамоту с разрешением вернуться в Польшу тем, которые "отреклись от богохульного Талмуда и дошли до познания Бога в трех лицах".
   Яаков Франк избрал своей резиденцией деревню Ивань в Подолии, и туда вместе с ним переселились его последователи из Венгрии, Валахии и Молдавии. Он образовал там "братство" и выделил двенадцать наиболее преданных ему лиц -- "апостолов", "двенадцать сыновей Яакова", которые управляли всеми делами. Туда съезжались к нему из разных мест, привозили подарки, и Франк жил богато, в свое удовольствие, разыгрывал роль святого и пророка, -- уверяли даже, что у него был гарем.
   К этому времени он решил принять католичество вместе со своими последователями. Ведь еще Саббатай Цви перешел когда-то в ислам, веру окружающего народа; саббатианцы в Турции тоже считали необходимым прятаться в "скорлупе" магометанства, чтобы сохранить в неприкосновенности "ядро" саббатианства, -- Франк в качестве "скорлупы" выбрал теперь католичество. Примириться с правоверными евреями не было уже никакой возможности, а католическая церковь могла стать для отверженных надежным убежищем: под "скорлупой" христианства они надеялись прятать мессианские надежды и тайно соблюдать свои обряды.
   В начале 1759 года франкисты подали королю и львовскому архиепископу заявления с просьбой принять крещение, но только просили при этом разрешить им поселиться вместе, пятнадцати тысячам сектантов на участке земли в Галиции "между Буском и Глинянами", где они могли бы "мирно жить среди христиан и заниматься полезными и честными промыслами". Еще они просили дозволения носить там платье еврейского покроя, не брить бороду и не есть свинину, называться двойными именами -- еврейским и христианским, брать жен только из своей среды, отдыхать в субботу и в воскресенье и почитать кабалистические книги. Король не ответил на их послание, а архиепископ написал в ответ, что церковь никаких других обещаний, кроме царства небесного, дать заранее не может. Но в том же самом заявлении франкисты просили разрешения провести еще один диспут с раввинами, на котором они докажут, что Талмуд учит евреев употреблять христианскую кровь, и духовенство тут же на это согласилось.
   Второй диспут начался во Львове 17 июля 1759 года, и дамы из высшего польского общества продавали у входа билеты в пользу нуждающихся франкистов. Диспут проходил в кафедральном соборе города Львова в присутствии многих польских сановников. Со стороны правоверных евреев в нем участвовали сорок раввинов и -- по утверждению хасидов -- сам основатель хасидизма Баал Шем Тов. Франк не владел польским языком, и поэтому ораторами со стороны сектантов были "апостолы" Лейб Крыса и Шломо Шор, а помогали им католические священники, особенно некий Пикульский, автор книги под названием "Злость жидовская". Франкисты представили для обсуждения семь тезисов, среди которых были и такие: все предсказания пророков о Мессии уже исполнились; все обряды иудейства прекращены с момента прихода Мессии; веру в царя-Мессию можно усвоить только путем крещения; Талмуд учит, что христианская кровь нужна для обрядов, и тот, кто верит в Талмуд, должен употреблять эту кровь. Раввины не осмеливались оспаривать основные христианские догмы, опасаясь преследований, и очень хотели, чтобы франкисты как можно скорее оставили еврейство. С этим, по преданию, не соглашался один лишь Баал Шем Тов, который сказал: "Пока пораженный член еще связан с телом, остается хоть некоторая надежда когда-либо излечить его; когда же его отрезали, он уже пропал навсегда".
   Страстную речь против обвинения в употреблении христианской крови произнес львовский раввин Хаим Коэн Раппопорт, изобличивший противников в грубом невежестве и в извращении текстов. Среди его потомков сохранилось воспоминание, что перед своим выступлением раввин облачился в белые одежды, словно собирался перейти в мир иной, и что евреи своей победой обязаны "богатой мудрости" их предка, которая вызвала даже "похвалу князей": "не иначе, говорили князья, дух Божий почиет на этом человеке". Суд признал победу франкистов по всем пунктам кроме обвинения в ритуальных убийствах, а этот вопрос передали на дополнительное рассмотрение в церковный суд. Но франкисты сумели отомстить и тут, и их стараниями был возбужден ритуальный процесс в местечке Войславицы, где казнили двух раввинов и двух кагальных старшин. Не случайно один из франкистов сказал раввину Хаиму Раппопорту: "Хаим, ты хотел пить нашу кровь (отлучением от общины), так вот тебе кровь за кровь!"
   После диспута священники потребовали, чтобы франкисты немедленно крестились, иначе их всех объявят еретиками. В первой группе крестившихся во Львове были жена Франка и его дети. Сам Франк перешел из магометанства в католичество в Варшаве в присутствии королевской семьи и всего двора; его крестным отцом был сам король Август III, и при крещении он получил имя Иосиф. Всего крестилось около тысячи франкистов, и многие из них поменяли не только имена, но и фамилии. Нахман из Буска стал Петром Якубовским, Шломо Шор получил имя Лука Франциск Воловский, а Лейб Крыса -- Ян Доминик Крысинский. Но польское духовенство недоверчиво относилось к новообращенным. За ними придирчиво следили, вскрывали письма Франка к жене, и вскоре стало известно, что Франк окружен неподобающим почетом, а- его последователи продолжают свои обряды по "предписаниям братства" и допускают многоженство. В 1760 году Яакова Франка арестовали, допросили и заключили без срока в крепость при монастыре города Ченстохова -- за создание секты и за приписывание себе божественного происхождения. Вместе с ним заключили в крепость и приговорили к тяжелым работам многих его сторонников. В крепости Франк провел тринадцать лет, и его не казнили, возможно, только лишь потому, что его крестным отцом был сам король.
   Связь между Франком и его сторонниками не прекращалась, и многие из них даже переселились в Ченстохов, чтобы быть поближе к своему духовному вождю. Жена Франка и несколько приближенных навещали его, и из крепости Франк рассылал воззвания к евреям, чтобы они переходили в католичество: "Слушайте, жесткие сердцем, далекие от спасения, идущие кривыми путями... Горе будет вам, когда проснется великий лев и вспомнит о серне..." На самом же деле Франк имел в виду не католичество, а свою религию под названием "дас", в которой не будет никаких стеснительных законов и к которой можно прийти только через христианство. Тем самым он сулил избавление от "великого презрения и унижения, в котором находятся евреи среди народов".
   Когда усилилось в Польше русское влияние, трое представителей Франка отправились в Варшаву к православному архимандриту и сообщили ему, что глава их секты после долгого размышления пришел к выводу, что православная вера -- самая истинная, а католики за это заключили его в крепость. По рекомендации архимандрита делегаты поехали в Москву, попали на прием к одному "высокому духовному сановнику" и сообщили, что двадцать тысяч евреев готовы перейти в православие, но для этого надо освободить Франка из тюрьмы и взять всю секту под покровительство России. Об этой миссии узнали раввины и нашли способ разъяснить русскому правительству, что сектанты уже исповедывали прежде четыре религии -- иудейство, саббатианство, магометанство и католичество, готовы теперь принять пятую -- православие, и что Франк на самом деле объявил себя Богом и "разрешил своим последователям прелюбодеяние". И попытка франкистов не имела успеха.
   В конце 1772 года русские войска взяли Ченстохов, и Франк был освобожден. В особом воззвании ко всем евреям он писал: "Проснитесь, о дремлющие, спящие в своих норах и ничего не замечающие, что делается вокруг... Доколе будете вы еще ходить в потемках и пребывать в своем упорстве?.. Горе, горе этому времени, которое наступит для вас и для ваших детей! Кто будет в доме, тот погибнет в доме, и могильщики не успеют похоронить громадное количество мертвых; а кто будет в поле, тот погибнет в поле, и собаки разбросают его кости повсюду..." После этого Франк уехал в город Брно, столицу Моравии, и окружил себя пышным двором и вооруженной гвардией. За годы его заключения многие его последователи хорошо устроились в Польше после крещения, получили дворянство, разбогатели и посылали ему крупные суммы денег. В Брно его "братство" было реорганизовано в "лагерь", который состоял из улан, гусар и казаков. Там они обучались стрельбе, фехтованию и иным военным упражнениям, и Франку даже казалось, что с этой своей армией он сможет отвоевать у Турции небольшой участок земли. У него было семьдесят гвардейцев, секретари, письмоводители, прислуга. Он носил платье и шляпу из красного шелка, выезжал в закрытой карете с четверкой лошадей; кучер сидел на облучке в зеленом мундире, а карету окружали двенадцать гусар с длинными, разукрашенными пиками. Карета выезжала в поле, на траве расстилали ковер, Франк молился на нем, а все стояли вокруг в молчании. Затем он поднимался, ковер скатывали, это место поливали водой из кожаного меха: никто не знал, для чего эта постоянная церемония, а Франк не объяснял. Он мало кому показывался тогда и внушал страх своим видом.
   Временами он наезжал в Вену, где у него был отдельный отель, катался по городу вместе со свитой в роскошных экипажах, и когда полиция обращала на него внимание, Франк намекал, что находится под покровительством одной "могущественной северной царицы". Вместе с ним в Брно жила его дочь Ева, красавица, которую франкисты боготворили; сам Франк неоднократно заявлял, что Ева является олицетворением женского начала Божества. При Еве была свита -- четырнадцать девушек, она еще реже показывалась людям, чем ее отец; поговаривали, что она была фавориткой императора Иосифа II, и поэтому власти благосклонно относились к франкистам. В "лагере" в Брно существовали строгие законы послушания Франку, которые формулировались таким образом: если вы девяносто девять раз будете слушаться, а на сотый раз не послушаетесь, то все прежние послушания вам не зачтутся; и если я вам говорю, что земля состоит из одного золота, вы должны верить этому и не возражать.
   В 1778 году Франк купил в Германии замок возле города Оффенбаха на Майне и получил титул барона Оффенбахского. Там он жил со своими детьми и с приближенными, и среди местного населения распространялись слухи, что будто бы он российский император Петр III, а Ева -- дочь русской императрицы Елизаветы Петровны. Рассказывали даже, будто в его замке на золотой посуде стоят инициалы E.R., что означает "Eva Romanowa". В замке жило около пятисот человек, вместе с паломниками -- временами до тысячи: ехали туда из Австрии, Польши, Богемии и Моравии. Богатые франкисты привозили подарки, а бедным давали щедрые милостыни. Раз в неделю Ева выходила из замка и раздавала деньги больным и бедным, которые собирались туда из окрестных мест, а те уже разносили по всей Германии слухи о богатом и щедром "бароне".
   Яаков Франк умер 10 декабря 1791 года, был похоронен на католическом кладбище, но духовенство в его похоронах не участвовало. Его смерть вызвала шок у франкистов: многие до этого думали, что он никогда не умрет. После его смерти Ева продолжала жить в Оффенбахе, содержала богатый двор и говорила время от времени, что у нее бывают ночные видения, она слышит голоса и общается с духом отца. Сыновья Франка разыгрывали роль прорицателей и святых, и памяти Яакова Франка воздавались божеские почести. Франкисты рассылали по еврейским общинам особые письма, написанные красными чернилами, потому что красный цвет имел для них символическое значение. Они призывали евреев принять христианство, а своих единомышленников просили немедленно присылать им деньги. В марте 1800 года двадцать четыре таких письма были перехвачены русскими властями в городах юго-западной России и немедленно пересланы в Петербург. В этих письмах не нашли "ничего возмутительного или к нарушению тишины клонящегося", но тем не менее царь велел наблюдать за евреями, не скрывают ли они "под видом закона иных вредных сношений". Вскоре после этого из Литвы сообщили в Петербург, что франкистов у них нет, и что Франк "состоит у здешних евреев в общем омерзении".
   В конце концов Ева запуталась в долгах и к успокоению кредиторов распорядилась вывесить в городе такое объявление: "По высочайшему приглашению Его Величества русского императора наш любезный брат отправится в июне этого года в Петербург, откуда -- после шестимесячного там пребывания -- возвратится сюда и под военным конвоем привезет такую значительную сумму денег, что мы удовлетворим всех наших кредиторов. Те же, что набрасывают тень на наше имя, получат за это должное наказание потом, после выплаты им долга". Кредиторы на время успокоились, но когда долг Евы Франк превысил три миллиона гульденов, ее подвергли домашнему аресту. В замок должны были приехать представители власти для проведения расследования, но за день до этого было объявлено, что Ева неожиданно скончалась. Современники же утверждали, что она бежала за границу с одним отставным чиновником.
   Многие франкисты после крещения приобретали имения, становились помещиками или крупными чиновниками. Это вызывало сопротивление шляхты, и на коронационном сейме в 1764 году депутаты жаловались, что "во всей Польше размножилась порода неофитов (новообращенных), которые с прирожденной ловкостью и жадностью к шляхетским преимуществам добиваются государственных должностей и приобретения сельских имений -- в ущерб родовитой шляхте". Сейм даже принял некоторые ограничительные законы, по которым новообращенные не могли быть чиновниками и не могли владеть имениями, но эти ограничения были впоследствии смягчены под давлением церкви, которая желала поощрять переход в католичество.
   Как религиозная секта франкизм исчез полностью, не оставив никаких следов в иудаизме. Но в польском обществе его следы сохранились и по настоящее время. Многие польские фамилии ведут свое происхождение от тех франкистов, которые приняли когда-то католичество: Бжезинские, Ясинские, Крысинские, Маевские, Пиотровские, Воловские, Заводские, Зелинские. Мать великого польского поэта Адама Мицкевича родилась в семье крещеных франкистов Маевских.
  -- ОЧЕРК ТРИНАДЦАТЫЙ
  -- Рабби Исраэль Баал Шем Тов. Детство. Годы уединения и созерцания. Баал Шем Тов--исцелитель, праведник, святой человек. Его ученики и последователи. Основы его учения.
   Восемнадцатый век принес с собой очередные ограничительные законы, кровавые погромы, разрушения и убийства. Ежедневная жизнь евреев в польских и украинских местечках и городах становилась все более невыносимой. Народ не мог жить без надежды -- хотя бы временами, хотя бы изредка. Людям нужна была радость жизни -- немедленно, ежедневно, радость в рамках их религии, в рамках всего того жизненного уклада, который складывался столетиями. Саббатай Цви, лжемессия, не принес избавления. Более того, когда он принял ислам, евреи с негодованием отшатнулись от ренегата. Франкизм тоже не мог увлечь за собой большинство народа, преданного своей религии и своему прошлому. И тогда возникло новое религиозное движение среди украинских евреев, которое оказало глубочайшее влияние на всю еврейскую жизнь. Это движение называется хасидизм, буквальный перевод -- "учение благочестия", от слова "хасид" -- "благочестивый". Саббатианство и франкизм порывали с иудаизмом и потому не могли сохраниться. Хасидизм оставался на базе традиционной веры, и -- что самое главное -- внес в ту беспросветную жизнь радость и восторг. Хасиды изгнали грусть из сердец людей и наполнили их восторгом сознания, что они евреи. А с этим сознанием уже можно было прожить в мире жестокостей, унижений и преследований. Как писал один из хасидов: "Тот еврей, который не испытывает радости от самого факта, что он еврей, неблагодарен Небесам; значит, им не постигнут смысл того, что он рожден евреем".
   Не случайно это движение сразу же распространилось на Украине -- в Подолии и на Волыни. В большинстве своем еврейское население составляли там деревенские торговцы, мелкие арендаторы, разносчики товаров, корчмари. Это были неискушенные в учении люди, которые жили разбросанно, в отдалении друг от друга, посреди нееврейского крестьянского населения, и когда они порой, по большим праздникам, приезжали в города помолиться в синагоге, они не могли не почувствовать свою малограмотность, -- да и ученые евреи давали им это понять, называя их свысока "ам га-арец" -- "невежды" (буквально -- "народ земли"). Эти неученые, но глубоко верящие евреи, нуждались в таком человеке, который бы возвысил их в собственных глазах, удовлетворил бы их тягу к чудесному и согрел теплотой их веру. И такой человек появился, он вышел из гущи народа, и его учение было восторженно встречено евреями Подолии и Волыни, откуда оно распространилось затем на другие области Польши и на другие страны. Звали этого человека рабби Исраэль бен Элиэзер, или Баал Шем Тов (Бешт), что означает дословно "обладатель доброго имени". Как писали о нем впоследствии: "И тогда в восемнадцатом веке появился рабби Исраэль Баал Шем Тов и опустил небеса на землю".
   Немногие биографические сведения о жизни этого человека настолько переплелись с легендами, что сегодня уже невозможно отделить их друг от друга. Да и нужно ли?.. Рассказывали, что Элиэзер, отец Баал Шем Това, попал в плен во время одного татарского набега и был продан в рабство. В плену он переходил от одного хозяина к другому и, наконец, попал к султану. Во время некоей войны Элиэзер дал властелину ценный совет, и благодаря этому султан одержал важную победу. Он тут же назначил Элиэзера первым министром и отдал ему в жены дочь визиря. Но Элиэзер был еврей -- и женатый еврей -- и потому вступил в брак только для вида и не имел супружеской близости с новой женой. По ее настоянию он открыл ей свое прошлое, и она дала ему денег и помогла бежать. По пути в Польшу явился ему пророк Элиягу -- Илья-пророк -- и сказал: "За твою стойкость и благочестие Бог подарит тебе сына, который будет светочем для Израиля; дай ему имя -- Израиль, ибо в нем исполнится сказанное пророком: " Ты слуга Мой, Израиль, через тебя Я прославлюсь". Родители Баал Шем Това, люди бедные и уже немолодые, умерли вскоре после его рождения, а перед смертью отец взял маленького сына на руки и сказал: "Помни, что с тобой всегда Бог, и потому ничего не бойся". Эти слова отца Баал Шем Тов повторял затем всю жизнь -- как девиз.
   Рабби Исраэль бен Элиэзер родился примерно в 1700 году в местечке Окуп на границе Подолии и Валахии, рано остался сиротой, учился в хедере на общественный счет. С детских лет в нем проявилось влечение к природе, к уединению, и он часто убегал из школы в лес. "Поучится некоторое время в хедере, -- вспоминали о нем, -- а потом вдруг пропадет на несколько дней. Ищут его, ищут -- и находят в лесу одиноким, сосредоточенным". Пытались его наказывать, пытались увещевать, а потом исключили из школы и отказали в помощи. Было ему тогда двенадцать лет, и, чтобы заработать на жизнь, он стал помощником меламеда-учителя. Он должен был водить детей в хедер и из хедера домой, сопровождать их в синагогу и приучать там к произнесению молитв. Дети привязались к своему наставнику, который и сам был еще ребенком, они молились все вместе и вместе произносили "аминь" в положенных местах. И опять в ткань его жизни вплетается легенда. Рассказывали, что однажды, когда он вел детей в синагогу, на дороге показался волк. Но Исраэль не испугался. Ведь это отец научил его когда-то: "Помни, что с тобой всегда Бог, и потому ничего не бойся". И двенадцатилетний мальчик убил волка, распевая псалмы.
   Затем его назначили сторожем в синагоге, и тут он тоже отличался странностями и причудами. Днем спал или притворялся спящим, а по ночам, в пустой синагоге, молился или читал. Легенда рассказывает, что в одной земле жил святой человек по имени Адам, который нашел однажды в пещере таинственные рукописи. Перед смертью было ему видение во сне, чтобы он передал эти рукописи Исраэлю, сыну Элиэзера, из Окупа. И тогда, умирая, Адам приказал своему сыну поехать в Окуп, разыскать этого человека и передать ему рукописи, которые и были ему предназначены. Сын похоронил отца, приехал в Окуп, стал разыскивать там Исраэля, сына Элиэзера, и с удивлением обнаружил, что это четырнадцатилетний сторож синагоги. Он передал ему рукописи, и тот изучал их ночами в пустой синагоге. По-видимому, Баал Шем Тов занимался тогда практической кабалой, читал ходившие по рукам рукописи и знакомился с заклинаниями, при помощи которых можно творить чудеса.
   Обстоятельства его жизни бывали порой столь невероятными, что неудивительно, почему его жизнь так переплетена с легендами. Восемнадцати лет от роду Баал Шем Тов женился, но его молодая жена умерла вскоре после свадьбы. После этого он переезжал из одного галицийского местечка в другое, пока не стал учителем в деревне неподалеку от Брод. Он был прям, честен, опытен в житейских делах, прекрасно знал Тору, и его часто избирали судьей во всяких спорах и тяжбах. И так однажды случилось, что среди спорящих оказался богатый и ученый еврей Эфраим Кутовер из Брод. Баал Шем Тов произвел на него такое глубокое впечатление, что он решил немедленно выдать за него свою дочь. Баал Шем Тов согласился, и они составили письменное соглашение о предстоящем браке. Возвращаясь домой, в Броды, Эфраим Кутовер заболел по дороге и умер. И вот через некоторое время в доме бродского раввина Гершона Кутовера, сына Эфраима, появился какой-то еврей в заношенном крестьянском тулупе. Раввин хотел было подать ему милостыню, но тот вынул из кармана бумагу, подписанную Эфраимом Кутовером, из которой следовало, что отец решил выдать за этого человека свою дочь, сестру рабби Гершона. "Я Исраэль, -- сказал он, -- и теперь пришел за той, которая назначена быть моей женой". И это не легенда. Это быль, которую легко спутать с легендой, как и многое другое в жизни этого удивительного человека по имени Баал Шем Тов! Рабби Гершону пришлось согласиться: он не мог пойти против воли своего отца, хоть ему не очень-то улыбалось породниться с таким простолюдином и неучем, каким -- как ему показалось -- был его будущий родственник. Перед свадьбой Баал Шем Тов спросил невесту, согласна ли она стать его женой и жить затем в бедности, -- она согласилась, и свадьба состоялась.
   Бродский раввин никак не мог примириться с тем, что его шурин -- невежда. Он даже пытался изучать с ним Талмуд, а когда из этого ничего не вышло (Баал Шем Тов делал вид, что ничего не понимает), раввин предложил своей сестре на выбор: либо развестись с этим "неучем", либо уехать из города, чтобы не позорить своего брата. И она предпочла последнее. Раввин купил ей и ее мужу лошадь с повозкой, и они поселились в Галиции, среди Карпатских гор, между местечками Куты и Косов. Жена жила в деревне, а Баал Шем Тов -- в уединении, в горном ущелье, в глубокой пещере возле озера. Там он молился, размышлял, изучал кабалу, в озере совершал ежедневные омовения. Время от времени жена приезжала к нему в горы, и тогда он копал глину, наполнял ею повозку, а она отвозила ее в город и там продавала. На вырученные деньги она с трудом существовала, а Баал Тем Тов ел один только хлеб: размешивал муку в воде, раскладывал тесто тонким слоем на камне и ждал, пока солнце высушит его. Так, по преданию, прожил он в уединении семь лет, среди гор, долин и лесов -- тихой, созерцательной жизнью. Быть может, в тот период и определилась основная формула его учения: "Вся земля полна Богом". Легенда рассказывает, что в тех же горах жил разбойник по имени Добуш. Однажды Баал Шем Тов указал ему пещеру с подземным ходом, через который тот ушел от преследователей со своим отрядом, и за это главарь разбойников подарил ему трубку, с которой Баал Шем Тов никогда не расставался и которую вечно курил -- трубку Добуша.
   Затем бродский раввин Гершон Кутовер снял им в аренду корчму с постоялым двором неподалеку от Кут. Жена с детьми жила в корчме и занималась делами, а Баал Шем Тов поселился в лесу, в домике, где и проводил время в молитвах и в изучении "тайны мудрости". В домик он брал с собой только немного хлеба на всю неделю, а домой приходил на субботу да еще в те дни, когда жена не могла управиться с хозяйством. Но зато по субботам и в праздничные дни он надевал белые одежды, восседал во главе стола и с удовольствием угощался вкусными блюдами. Но затем он лишился своей корчмы, переселился в маленький галицийский городок Тлуст, был меламедом, резником, кантором в синагоге, снова бедствовал. Временами он бывал так беден, что "пальцы ног торчали у него из дырявых сапог". Многие уже считали его святым, который может творить чудеса, просили его помочь в трудном деле или излечить больного, но он постоянно отказывался, потому что до тридцатишестилетнего возраста ему было свыше запрещено "открываться миру". И он ждал своего часа.
   Еще с шестнадцатого века в Польше, Литве и на Украине появились чудотворцы-исцелители, которых называли "баал шем" -- "владеющий именем (Божьим)". Они лечили амулетами, травами, курением, заговариванием и нашептыванием, и лучше всего поддавались излечению нервные расстройства, меланхолия и помешательство. На маленьком пергаменте писали имя больного и имя его матери, таинственные формулы с именами ангелов и злых духов, заклинания и непонятные сочетания букв, и такой пергамент носили на шее -- для предохранения от болезней, для роженицы, для новорожденного, для больного нервным расстройством. Особой славой пользовался рабби Иоэль Баал Шем -- Иоэль Чудотворец, который на глазах у всех заклинаниями изгнал злого духа из одного помешанного. Про него же рассказывали, что однажды он спасался с евреями в лодке от казаков, но те нагоняли их, -- и тогда рабби Иоэль привесил к парусу лодки таблицу с кабалистическими фигурами и заклинаниями, лодка понеслась вперед с огромной скоростью, и преследователи отстали. Еще в середине девятнадцатого века бродячие "баал шемы" переезжали из города в город и привлекали к себе тех, кто желал излечиться, несмотря на то, что многие раввины категорически запрещали пользоваться амулетами.
   Когда Баал Шем Тову исполнилось тридцать шесть лет, он стал кабалистом-исцелителем, странствовал по городам и деревням Подолии и Волыни, лечил больных молитвами, заклинаниями, амулетами и целебными травами. По-видимому, во время долгого пребывания в лесах и горах он узнал лечебные свойства разных трав и стал искусным в лечении болезней. Описание его жизни тех времен полно рассказами о сотворенных им чудесах, его называли в народе "чудотворцем", "добрым баал шемом"; он лечил не только евреев, но и польских крестьян, и панов, и когда его спрашивали, откуда он все это знает, Баал Шем Тов коротко отвечал: "Господь меня научил". Но бывало и так, что он отказывался лечить больного, "когда свыше его извещали, что этому больному не суждено выздороветь".
   Быстро росла его слава не только как исцелителя, но и как святого человека, праведника, который обладал даром прорицания и чудесных знамений. Когда он приезжал в какое-либо место, его тут же окружала толпа. Как писал современник: "Когда он приехал в Радвил, стали ходить к нему массами жители города за лекарствами, и так повторялось в прочих городах, по которым он разъезжал, так что он привез домой много денег". Рассказывали, что Баал Шем Тов умел угадывать мысли людей, обладал великой кабалистической тайной становиться невидимкой и мог преодолевать в короткое время огромные расстояния, потому что при необходимости "земля двигалась под ним быстрее". В синагогах он молился горячо, раскачивался всем корпусом, иногда вскрикивал, а порой стоял неподвижно долгое время, и когда все уходили из синагоги, оставался там и молился в одиночестве. Он объяснял это тем, что когда в молитве доходил до слов "Благословен Ты, Боже, воскрешающий мертвых!", к нему слетались тысячи грешных душ умерших людей, каждая душа просила помолиться за нее и спасти от адских мук, -- потому так долго он и молился.
   Около 1740 года Баал Шем Тов поселился в Меджибоже, где и провел последние двадцать лет своей жизни. К нему толпами приезжали и приходили со всех сторон евреи -- для исцеления, поддержки и совета. В Меджибоже образовался вокруг него кружок ближайших учеников, человек шестьдесят; они слушали его проповеди, запоминали, распространяли его учение в народе. В короткий срок хасидское движение охватило еврейское население Подолии, Волыни и Галиции, а затем распространилось и на Польшу, Молдавию, Белоруссию, Валахию, Закарпатье, Трансильванию и Словакию. Среди его учеников были и видные раввины: рабби Яаков Йосеф Коэн из Шаргорода, рабби Меир Маргалиот из Львова, и даже шурин Баал Шем Това, бродский раввин Гершон Кутовер стал преданным его учеником и последователем. К Баал Шем Тову влекло многих -- его слава чудотворца, его простота и дружелюбие, его любовь к простому человеку, внимание к его нуждам, постоянная готовность утешить и ободрить. Он сам был из народа, часто ходил по улицам и базарам -- "всегда с трубкой во рту", останавливался, "разговаривал даже с прохожими бабами", мог выпить в компании и никогда не пьянел при этом. Он был небогат, но постоянно помогал бедным и выкупал у панов задолжавших мелких арендаторов. Баал Шем Тов часто повторял, что простой человек, проникнутый верой и умеющий горячо молиться, дороже Богу, чем ученый раввин, погруженный только в изучение Талмуда, -- и это нравилось многим.
   К концу его жизни было уже около десяти тысяч его последователей. Они поддавались обаянию своего учителя, его религиозному восторгу, безграничной и радостной вере в Бога; сильное впечатление производили на них и его проповеди, которые были наполнены притчами. Например, рабби Исраэль Баал Шем Тов учил: "В книге "Берешит" написано: "И сказал Господь: "Создадим человека". Но к кому же Он тогда обращался, когда не было еще ни одного человека?.. А обращался Господь к самому же человеку. Он говорил: нас двое, так возьмемся же за дело и сотворим человека. Ведь если ты не поможешь Мне, как же Я смогу сотворить тебя один?!"
   Рабби Исраэль бен Элиэзер не оставил после себя письменных трудов. Он распространял свое учение устно: для учеников, в синагогальных проповедях и в частных беседах. Он ничего не записывал и очень не любил, когда это делали другие: "Я сказал одно, ты услышал другое, а записал третье". Ученики вспоминали, что он часто повторял: "Все, что я внес нового или заимствовал от других, хранится глубоко в моем сердце и известно лишь одному Богу. Все же то, что я проповедовал людям, составляет только ничтожный остаток, невольно вылившийся из вместилища моего духа, как выливается малая часть воды из переполненного сосуда". Уже через двадцать лет после его смерти вышла книга его ученика раввина Яакова Йосефа Коэна из Полонного, в которой изречения Баал Шем Това приводились с таким постоянным повтором: "слышал я от учителя моего..." Выходили затем и другие книги -- под контролем ближайших учеников Баал Шем Това, и по этим источникам можно составить понятие об учении основателя хасидизма.
   Баал Шем Тов учил, что весь мир образовался из Божества, есть проявление Божества, и что Бог везде и во всем. Он говорил: "Мир во всем своем разнообразии создан как бы из самого Бога и вместе с тем неотделим от Него, подобно тому как складка на платье сделана из самого платья и в нем остается. Мир -- из Бога и в Боге". Он учил, что Бог наполняет все, присутствует во всем, даже в самых незначительных предметах, даже в человеческих помыслах, и Его вмешательство в человеческие дела -- непрерывно. "Пусть человек знает, что когда он смотрит на материальные вещи, он в сущности всматривается в лик Господа, в этих вещах присутствующего, и помня это, человек постоянно, даже в мелочах, может служить Богу". Но если Бог присутствует во всем, то ничто и никто не могут быть абсолютно плохими. Это значит, что к каждому человеку надо относиться как к праведнику, потому что никто не падает так низко, чтобы не быть в состоянии подняться затем до Бога. Грешники так же близки к Богу, как и праведники, и их грехи являются лишь следствием временного их заблуждения. "Все в мире полно Творцом, и все совершаемое по замыслам человеческим, вплоть до ничтожнейших событий, есть, в сущности, мысль Божья".
   Между небом и землей, учил Баал Шем Тов, между миром Бога и миром человека существует постоянная и непрерывная связь, постоянное взаимодействие, и не только Бог влияет на человеческие дела, но и человек влияет на высший мир. Человеческие мысли, слова и дела вызывают изменения в мире Бога: "Когда человек жалостлив здесь на земле, жалость пробуждается и в небесных сферах... -- говорил Баал Шем Тов. -- Человек -- как бы лестница, вершиною своею упирающаяся в небо; все его поступки и слова оказывают воздействие на небесные сферы". Силой своей молитвы человек может повлиять на Бога, и через Бога -- на весь мир. Но для этого молитва не должна быть машинальным обрядом, но -- восторженным порывом к небу, излиянием души, полным слиянием человеческой души с Богом. Творцу надо служить не печалью, но радостью, и хороши те слезы, которые у человека от избытка восторга. "Пусть человек постоянно пребывает в радостном расположении духа, пусть думает и верует, что Бог находится всегда с ним и охраняет его; что он смотрит на своего Творца, а Творец на него; что от воли Бога зависит во всякую минуту разрушить мир или воссоздать его, что в Боге источник всех благ и всех страданий, что во всяком предмете есть частица Божественной жизненной силы, а следовательно, надо только на Бога уповать и только Его бояться".
   Баал Шем Тов был категорически против изнурения плоти и излишних постов, потому что "основным для человека являются три вещи: любовь к Богу, любовь к народу Израиля и любовь к Торе; нет надобности в подвигах аскетизма". "Посты вызывают печаль", неугодную Богу, потому что человек должен служить Ему в радости. "Когда слабеет тело, ослабевает и дух, и человек не в состоянии молиться нужным образом", то есть с восторгом и самозабвением. Человек не должен предаваться печали даже по поводу того, что он согрешил, но, осознав это, должен радостно служить Богу. "Если, -- учил Баал Шем Тов, -- перед вами два врача, лечащих с одинаковым успехом, один при помощи горькой, а другой при помощи сладкой микстуры, -- кого из них предпочтете? Конечно, последнего. То же и в религии: тот, кто предписывает людям пост и истязание плоти, вызывает в них печаль и заставляет их смотреть с осуждением на своих близких, которые не могут быть отшельниками; тот же, кто учит людей радостному служению Богу, вселяет в них отрадный взгляд на жизнь и людей и возбуждает добрые чувства в людях, убеждая их, что Бог -- во всем".
   В противоположность общепринятому мнению Баал Шем Тов считал, что за проступки не нужно налагать посты и другие наказания, но лучше всего искупить грех сердечным покаянием. "Если даже человек совершил грех, он не должен слишком сокрушаться, а пусть лучше, огорчившись сделанным, искренне покается в сердце своем и затем опять возрадуется в Боге. Если что-нибудь препятствует человеку совершить то или другое богоугодное дело, он также не должен печалиться, потому что Бог знает сердца людей и понимает, что тут было доброе желание, но только возможности не было". Известен случай, когда один проповедник обличал слушателей в синагоге и пугал их вечными загробными муками, а Баал Шем Тов очень рассердился на него и сказал: "Ты напрасно ругаешь евреев. Погляди: бедный еврей весь день бегает, суетится, чтобы в поте лица заработать себе кусок хлеба; но как только настает вечер, он уже в испуге бросает свои дела и, опасаясь пропустить время молитвы, забегает в синагогу, чтобы хоть наскоро помолиться. Он молится и от забот не знает, что шепчут его уста, и все-таки там, на небесах, весь хор ангелов содрогается, когда к ним доносятся слова этой молитвы".
   В те времена считалось, что изучение Закона должно быть на первом плане. Ученый человек был выше человека неученого, честного и богобоязненного. Баал Шем Тов не отрицал пользу учения, но он утверждал, что оно нужно не само по себе, а как средство к возбуждению религиозного чувства, и был против таких ученых, которым "из-за непрерывного изучения Торы некогда думать о Боге". "Есть два разряда людей, -- учил он. -- Есть люди грешные, умышленно нарушающие заповеди Бога. Но есть также люди, которые сами себя считают и другим кажутся праведниками на том основании, что они постоянно изучают Закон, постятся и молятся. На самом же деле все их труды напрасны, потому что им недостает горячей привязанности к Богу, полной веры, возможности постоянного общения с Творцом; они не понимают, как следует учиться, молиться и служить Богу, они упускают самую суть веры. Разница между этими людьми и явными грешниками та, что последние при искреннем покаянии могут еще вернуться к Богу; первые же неисправимы, потому что слишком ослеплены, чтобы видеть истину, считают самих себя праведниками, а потому и не думают каяться в своих заблуждениях".
   Цель человеческой жизни, учил Баал Шем Тов, соединение с Богом, и эта цель достигается при помощи молитвы. "Все, чего я достиг, -- говорил он, -- я достиг не столько изучением Торы, сколько молитвой". "Молитва -- это своего рода соединение с Божеством... Во время молитвы человек должен как бы освободиться от своей материальной оболочки, потерять самоощущение, то есть дойти до такой ступени, на которой не различаешь, живешь ли на земле или нет". Чтобы привести себя в такое состояние, часто необходимы резкие телодвижения, вскрикивания, покачивания из стороны в сторону. "Тот, кто смеется над такими странными телодвижениями, -- говорил Баал Шем Тов, -- подобен человеку, который стал бы смеяться над судорогами и криками тонущего. Ведь и молящийся, совершая подобные движения, борется с волнами земной суеты, не дающей ему сосредоточиться на мысли о Божественном". Но молитва -- не единственная форма служения Богу. Служить Ему можно также возвышенными помыслами, исполнением заповедей, иной раз даже будничным разговором. "Во всем, что существует в мире, -- учил Баал Шем Тов, -- заключены Божественные искры, даже в деревьях и в камнях, во всех делах, совершаемых людьми; даже в грехах человеческих есть искры Божий, только искры тлеющие, тусклые, которые, однако, могут снова воспламениться и вознестись ввысь через покаяние". Главная задача человека -- это постоянное общение с Богом, связывание с Ним всех мыслей и поступков, ощущение постоянного Его присутствия. Это общение возвышает человека и позволяет ему смотреть на все земное с высоты небес. "Если человек постигнет, что все в мире имеет реальное бытие только от Бога и в Боге, то он легко сообразит, что вместо того, чтобы увлекаться разными земными страстями, гораздо лучше соединиться с Источником и с Творцом этих страстей, по мановению Которого все возникает и исчезает. Ведь лучше опереться на ствол, нежели на ветку".
   Праведник -- цадик -- полнее других осуществляет слияние с Богом, он может достичь наибольшей степени откровения, и его молитва способна оказывать большее влияние на небесные сферы, нежели молитвы других людей. Цадик -- наставник и духовный руководитель, душою он постоянно находится на небе и опускается вниз только лишь для того, чтобы поднимать людей наверх и спасать их души. Праведник спасает людей своими заслугами, даже грешников, потому что "тлеющий огонь -- все-таки огонь, и в любую минуту он может разгореться". "Как отцу приятно делать угодное любимому сыну, так и. Богу приятно исполнять желание праведника". Поэтому человек должен прилепиться своей душой к праведнику, а "кто прославляет праведника, тот как бы изучает тайны мироздания".
   Скончался, рабби Исраэль бен Элиэзер в Меджибоже, и перед смертью избрал своим преемником одного из лучших своих учеников. Это был рабби Дов Бер из Межирича, "Великий магид" -- проповедник. В первый день праздника Шавуот рабби Исраэль еще ходил, принимал посетителей, сказал краткую проповедь, но ближайшим своим ученикам сообщил, что в этот день он уходит из мира. "Не тревожьтесь обо мне, потому что я выйду в одну дверь и войду в другую, но я сокрушаюсь о вас, которые должны понести потерю". Один из учеников стал молиться за него. "Слишком поздно, -- сказал ему учитель. -- Свершилось, и свершившегося не отменить". Затем он много еще говорил о вере, о душе, о смысле жизни -- все тише и невнятнее, пока его не перестали понимать. Вечером того же дня он скончался -- 22 мая 1760 года, в седьмой день месяца сиван 5520 года по еврейскому календарю. Его могила цела и по сей день на кладбище в Меджибоже, а в начале этого века цела была и старая синагога, в которой он когда-то молился: полуразвалившееся здание, которое хасиды не реставрировали, оставляя его в том виде, в каком оно было при Баал Шем Тове.
   Говорят, что его сын, рабби Гирш, в последние годы своей жизни часто беседовал со своим покойным отцом. Как-то во сне он спросил его: "Как следует служить Богу?" Баал Шем Тов поднялся на высокую гору и кинулся в пропасть. "Вот так", -- ответил он сыну. А в другой раз он явился сыну в образе горы, объятой огнем с тысячами языков пламени: "И так тоже".
   Однажды в синагоге Баал Шем Тов молился дольше обычного, и утомленные ученики ушли, не дождавшись конца его молитвы. На это он сказал с грустью: "Представьте себе, что на верхушке дерева сидит удивительная птица. Добраться до нее не просто, и люди лезут друг другу на плечи, чтобы один из них мог взобраться по этой живой лестнице на самый верх. Но те, что стоят внизу, не в состоянии разглядеть птицу и поэтому, потеряв терпение, уходят домой. Лестница рушится, и редкая птица улетает".
   Один путешественник как-то увидел, что хасиды раскачиваются во время молитвы, но не мог понять, зачем они это делают. И Баал Шем Тов рассказал ему притчу: "Однажды на празднике гости наслаждались веселой музыкой, которую играли музыканты. Потом они стали танцевать под эту музыку. Мимо проходил глухой. Он заглянул в окно, увидел танцующих, но музыку не услышал. "Какая глупость! -- воскликнул он. -- Взрослые люди скачут безо всякой причины!"
   Путешественник все понял. Музыка, под которую раскачивались хасиды, раздавалась в их сердцах. А путешественник был к ней глух.
   Хасид спросил Баал Шем Това, как ему вести себя и как одеваться, чтобы проявлять смирение, ибо сказано: "Ходи смиренно перед Богом твоим". Тот ответил ему: "Сказали царю, что смиренный будет вознагражден. Оделся царь в старое платье, перешел жить из дворца в хижину и кланялся каждому. Но когда он разобрался в истинных своих чувствах, то понял, что очень гордится тем, что делает. Оказалось, что он стал еще менее смиренным, чем был раньше. И тогда его советник сказал ему: "Одевайся как царь, живи как царь, и пусть люди оказывают тебе почет, но будь смиренен в сердце своем".
   Баал Шем Тов говорил: "Иногда кажется, что Бог очень далек от человека. Почему это так? А потому, что долг отца научить сына ходить. Для этого он и удаляется без предупреждения, хотя и рискует, что ребенок споткнется и упадет".
   И еще он учил: "Не думай, что ты лучше ближнего твоего. Если ум его не равен твоему, он равен тебе, ибо служит Господу, как может. В глазах Всевышнего червь может значить не менее, чем ты, потому что служит Ему. На это Он и дал силы".
   Однажды Баал Шем Тову приснился его будущий сосед по раю. Проснувшись, он пошел к этому человеку и увидел перед собой здорового и крепкого толстяка. "Как замечательно он скрывает свою сущность", -- подумал Баал Шем Тов и стал за ним наблюдать. Он заметил, что этот человек сытно завтракал каждый день, в обед ел еще больше, а за ужином -- в три раза больше, чем за обедом, -- и ни в чем не проявлялась его святость, за которую ему был уготован в будущем рай. "Объясни мне, -- сказал, наконец, Баал Шем Тов, -- почему ты так много ешь?" "Что же, я тебе скажу, -- ответил толстяк. -- Тут все дело в моем отце. Он был хорошим евреем, добрым человеком, и всю жизнь жил только Торой и только для Торы. Однажды его схватили разбойники, привязали к дереву и велели поцеловать крест. Конечно же, мой отец отказался. Они безжалостно били его -- все равно он отказывался. И тогда разбойники сожгли его на костре. А поскольку он был худым и слабым, то и горел совсем недолго: вспыхнул -- и тут же сгорел. И тогда я поклялся: если когда-нибудь придет мой черед, они так просто от меня не отделаются. Я покажу им, что еврей -- это не жалкая свечка. Нет! Я буду гореть так долго, что они полопаются от злости! Вот почему я столько ем". "Понимаю, -- улыбнувшись, сказал Баал Шем Тов. -- Иди, продолжай есть. То, что ты делаешь, ты делаешь хорошо".
   * * *
   Когда рабби Исраэль Баал Шем Тов видел беду, грозящую евреям, он всегда шел в лес, в одно и то же место, и там он зажигал огонь, читал особую молитву -- и несчастье предотвращалось. Позже, когда такая же потребность возникла у его ученика, магида из Межирича, тот приходил в лес на то же самое место и говорил: "Создатель, слушай! Я не знаю, как разжечь огонь, но я еще могу прочитать молитву". И чудо происходило. Уже позднее рабби Моше Лейб из Сасова, чтобы спасти свой народ, отправлялся в лес и там говорил: "Я не знаю, как развести костер, той молитвы я тоже не знаю, но зато я знаю место, и этого должно быть достаточно". И этого на самом деле было достаточно, и чудо свершалось. Затем пришла очередь отводить беду рабби Исраэлю из Ружина. Сидя в своем кресле, он обхватил голову руками и сказал Богу: "Я не знаю, как разжечь костер, не знаю молитвы, даже не могу отыскать в лесу то место. Все, что я могу сделать -- пересказать эту историю, и этого должно быть достаточно". И этого было достаточно.
  -- ОЧЕРК ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ
  -- Евреи Польши и Литвы после хмельнитчины. Обнищание общин. Ограничительные законы церкви. Переходы в иудейство. Ритуальные наветы. Восстания гайдамаков. Колиивщина и Уманская резня.
   1
   После кровавых событий времен хмельнитчины медленно и с трудом восстанавливались еврейские поселения Волыни и Подолии, Польши, Литвы и Белоруссии. Даже власти понимали, что евреям нужно дать временную передышку, чтобы они снова начали платить большие налоги в государственную казну. Именно поэтому король Ян Казимир даровал им разные льготы и отсрочки по взносу налогов. Король Михаил Вишневецкий подтвердил на коронационном сейме в Варшаве генеральные привилегии польско-литовских евреев. А Ян Собесский в каждую сеймовую конституцию включал один и тот же пункт: "Евреев Короны мы, ради мирного их развития, оставляем при давних правах". Евреи почитали Яна Собесского за его покровительство и называли в своих сочинениях "сыном солнца, королем королей и спасителем своего народа". Но знаменитое право "вето", по которому любой депутат по своему капризу мог сорвать работу сейма, сводило порой на нет самые лучшие королевские постановления. Доходило до того, что паны публично призывали народ не считаться с королевскими приказами. "Если мы будем считаться с правами и привилегиями евреев, -- всенародно призывал виленский пан, -- то конца этому не будет. Надо их попросту выжить отсюда: одних утопить с камнями на шее, других избить". А толпа кричала в ответ: "Так им и нужно!"
   Чтобы оправиться от последствий катастрофы, евреи хватались за любой промысел, несмотря на постановления Ваада, который опасался новых конфликтов с местным населением. Но условия тогдашней жизни были нелегкими: часто повторялись погромы, пожары, эпидемии, от которых страдало еврейское население в тесных своих кварталах. Около 1678 года евреи краковского предместья -- как отметили современники -- "от двухлетнего поветрия в большей своей части вымерли, а другие бежали от этой заразы в Водзислав, но там ниспослан был на них огонь, и впали они в великую нищету и убожество". А в книге витебского кагала за 1711 год записано: "Вот уже несколько лет, как над нами разразились страшные бедствия... Нужда слишком велика, и одно бедствие следует за другим. Ведь это про нас сказано: "Утром просишь, чтобы настал вечер, а наступает вечер -- не дождешься утра". Евреям позволяли существовать, потому что они были источником дохода для казны, для должностных лиц, для любого, кто пожелал бы получить с них "подношение". Недаром говорили: "Кто заступается за евреев, тот уже получил, а кто выступает против них -- желает получить".
   Расходы на всевозможные нужды увеличивались значительно быстрее скромных доходов тех времен, и, попадая в безвыходное положение, кагалы занимали деньги под огромные проценты: чаще всего у монастырей. Эти проценты надо было выплачивать, и поэтому снова брали кредиты и выплачивали уже проценты на проценты, и многие общины не надеялись рассчитаться когда-либо со своими кредиторами. В Дрогобыче, к примеру, на статью бюджета кагала "погашение долгов и проценты" приходилось три четверти всех расходов общины. Один только познанский кагал к началу восемнадцатого века задолжал около четырехсот тысяч злотых, а долги центрального Ваада доходили до трех миллионов злотых. Депутаты на сеймах заявляли, что евреев приходится терпеть в стране хотя бы потому, что никто не хочет потерять данные взаймы деньги.
   Теперь уже кредиторы ставили свои условия, давая в долг деньги. Получив очередной заем в 1666 году, Коронный Ваад вынужден был согласиться с тем, что в случае неаккуратного возврата долга можно будет всякого еврея Короны "на ярмарках, торгах, дорогах и даже в домах грабить, арестовывать, хватать, сажать в тюрьму, угнетать и преследовать", пока долг не будет уплачен. Кроме этого, Ваад согласился, что в случае неуплаты "будут конфискованы все еврейские товары в Короне, закрыты синагоги, евреи будут изгнаны из домов, и на их место поселены христиане", и Ваад не сможет жаловаться на это королю или воеводам.
   Чтобы сохранить свое существование, общины изыскивали новые и новые возможности для получения денег. Если кто-либо хотел открыть лавку, мастерскую, купить или построить дом, он должен был уплатить общине установленную сумму и получить взамен "хазаку" -- концессию -- на данное предприятие. Введена была "хазака" и на право водворения: желающий поселиться в общине должен был заплатить в кагальную кассу значительную сумму. Но денег все равно не хватало на всевозможные налоги и поборы, и тогда ввели налог на предметы потребления, так называемую "коробку", коробочный сбор -- на молоко, хлеб, мед, водку и другие продукты, но, в основном, на убой скота, резку птиц и продажу кашерного мяса.
   Бывали случаи, когда кагал, срочно нуждаясь в деньгах, освобождал от будущих выплат состоятельного члена общины за единовременный крупный денежный взнос, но эти деньги тут же уходили на покрытие вечных долгов, и вся тяжесть будущего налогового обложения ложилась на рядового члена общины. Это вызывало недовольство, ропот, недоверие, и прежнее уважение к кагальным старшинам сменилось неприязнью и открытой враждой. Богатые члены общины могли уплатить кагалу крупные суммы денег на получение "хазаки" и тем самым избавиться от менее состоятельных конкурентов, а те, беднея из года в год, все свои беды сваливали только на кагал. Кагал оберегал их от будущих бедствий, но кагал их и ограничивал. Все это постепенно создало внутренние напряжения, которые и привели со временем к разрушению кагала.
   К восемнадцатому веку королевская власть была сведена до минимума, и в государстве,, которое "держалось беспорядком", королевские грамоты никого практически не защищали. Воеводы, старосты и подстаросты хозяйничали в общинах по своему желанию, назначали и арестовывали кагальных старшин, вымогали деньги в свою пользу, и с вступлением в должность каждого нового воеводы приходилось заново хлопотать о восстановлении прежних привилегий. Мещане городов постоянно воевали со своими еврейскими конкурентами. "Еврей продает свой товар слишком дешево, -- жаловались они, -- и отнимает у нас покупателя". Но покупатели были иного мнения. "Паны говорили, что хоть евреи и гадкие нехристи, а все же хорошо их иметь в городе, -- писал современник. -- У них найдешь шелк, меха, золото, серебро, жемчуг, тюль, и все дешевле... Еврей не позволяет себе излишеств. Посмотрите на его одежду, войдите в его дом: он грызет чеснок, редьку или огурец, собирает денежки, угождает пану, а себе во всем отказывает".
   В ту пору шляхта получила право на винную монополию: изготавливать вино, водку, пиво и мед и продавать эти напитки в шинках. Не желая заниматься этим промыслом, паны отдавали его в аренду евреям, то же самое делали короли в своих владениях, и к концу семнадцатого века шинкарство стало главной отраслью еврейской торговли, потому что из других промыслов их вытеснили магистраты и ремесленные цехи. "Паны неохотно сдают корчмы полякам, -- писал один путешественник. -- Поляк-корчмарь любит мед да водку, а давать счет панам не любит, тогда как жидов они без церемоний могут к этому принудить".
   Живя на частных землях, евреи были прикреплены к "кабацкой стойке и к мелкой аренде" и целиком зависели от своего пана. Холопа-украинца пан побаивался, помня уроки прошлых восстаний, а еврея нечего было опасаться: помещик мог сгноить в тюрьме несостоятельного арендатора со всей его семьей, мог отнять у него детей, крестить их -- жаловаться было некому. В дневнике одного Волынского помещика восемнадцатого века есть такая запись: "5 января. Арендатор Гершко не уплатил мне еще с прошлого срока девяносто один талер... Вчера я приказал его заковать и запереть со свиньями..., младшего его сына Лейзю взял на мызу и приказал учить его катехизису с молитвами. Очень способный мальчик. Я намерен окрестить его, и епископ обещал приехать ко мне к этому акту и приготовить его душу. Лейзя не хотел сначала делать крестного знамения и повторять наши молитвы, но управляющий высек его, и сегодня он ел уже свинину..." Затем в этом дневнике рассказано о том, как приехали евреи из Бердичева, уплатили за Гершко девяносто один талер, подарили пану голову сахара и десять фунтов кофе и умолили отпустить мальчика. "Впрочем, -- пишет далее помещик, -- я вполне уверен, что еврей опять не уплатит в срок, и Лейзя попадет-таки в мои руки и сделается христианином. Нужно подождать до 24 марта". Известен даже случай, когда- каневский староста, забавляясь, приказывал еврейским женщинам влезать на яблони и куковать, а сам стрелял в них дробью; когда же раненые женщины падали с дерева, он веселился и кидал им золото. Получалось так, что бесправный еврей страдал от пана -- в спокойные времена, и страдал за пана -- во времена мятежей.
   Католическое духовенство тех времен искало виновников бедствий, которые потрясли Польшу в середине семнадцатого века. Естественно, что в первую очередь обвинили иноверцев, на которых всегда можно было свалить вину за смуты, неурядицы, эпидемии, внутренние и внешние неудачи, и, в особенности, за военные поражения. Так случилось в 1672 году, когда Турция захватила Подолию, и евреев тут же обвинили в сношениях с неприятелем, хотя турки грабили их наравне с остальным населением и многих угнали в плен. Долгие еще годы после этого евреи Европы собирали деньги на выкуп пленников той войны.
   Борьба в Польше велась между неравными. Духовенство било противника, ослабевшего после страшных лет хмельнитчины. И тем не менее, когда какой-либо сейм вводил ограничительные законы, причина приводилась одна и та же: "Дабы вероломство и своеволие жидовское не брали верх". Поляк с малых лет проникался презрением к еврею, и по-прежнему воспитанники иезуитских школ нападали на еврейские кварталы и грабили их. Это были не проказы подростков, но организованные нападения на беззащитных людей. Общины давали ежегодно подарки начальству этих школ и учащимся, чтобы не было погромов, и известен случай, когда в Перемышле кагал предотвратил нападение, подарив каждому из преподавателей -- "почтенных панов философов" -- по паре желтых сапог из хорошей кожи, а учащимся выставил боченок меду. Но и подарки не всегда помогали.
   Во Львове в 1664 году ученики двух церковных школ совместно с городской чернью решили устроить погром. Узнав об их намерениях, евреи стали "вооружаться, кто чем мог: пиками, топорами, секирами, саблями, пищалями, складывать камни во дворах и на крышах". Отряд самообороны разбил первые ряды наступавших, но городская милиция присоединилась к погромщикам, и они ворвались в еврейский квартал, убивали и грабили имущество. Были убиты двое сыновей раввина Давида Галеви; был убит молившийся в синагоге кантор; свитки Торы изорваны; сто убитых и двести раненых -- итог этого погрома. Через два месяца, в день католического праздника, погром повторился. В запертый еврейский квартал толпа пробралась по крышам домов с соседних улиц и убила еще семьдесят пять человек. На еврейском кладбище Львова в начале двадцатого века сохранялись могилы жертв того года. На одной из них было написано: "И Шмуэль-кантор стоял в молитве с помыслами, обращенными к Богу, когда проклятая пронзила его чистое сердце своим мечом, которым она проколола и молитвенник, так что молящийся и молитвенник соединились". Эта женщина -- "проклятая" -- возможно, из предводителей погрома -- упоминалась в надписях на шестнадцати могильных камнях, в том числе на могиле столетнего главы иешивы и на могиле юноши: "Проклятая сломила молодой росток могучего кедра, потушила светильник жизни, стремившийся к небу, и закрыла уста, источавшие живые струи Торы; уже в пятнадцатилетнем возрасте он обладал мудростью старца". Дни этих погромов многие годы были днями поста и траура в львовской общине.
   Но изредка случалось и иначе. В Познани в 1687 году несколько тысяч учеников и ремесленников пошли на штурм еврейского квартала, и его жители трое суток держали оборону. "Случилось небывалое, -- писал еврейский летописец. -- Бог дал нам силу противостоять врагу три дня и три ночи. Каждый раз, когда они с обнаженными мечами врывались на наши улицы, наши побеждали их и гнали до рынка, ибо те были трусливы. То было чудо, как во времена Ахашвероша". Это событие в Познани отмечали затем ежегодной благодарственной молитвой.
   В семнадцатом веке в Польше было около шестисот монастырей, и влияние духовенства, особенно иезуитов, чрезвычайно возросло. На своих соборах церковь подтверждала старые и издавала новые ограничительные законы против евреев и снова провозгласила, как это делалось еще в средние века, что евреев нужно терпеть только лишь для того, "чтобы они напоминали нам о муках Христа и своим рабским положением являли пример справедливой кары Божией над неверующими". Их ограничивали в праве строить новые синагоги и ремонтировать старые; запрещали освещать синагоги ночью, устраивать кладбища возле города и совершать обряд еврейских похорон днем. В 1670 году сейм постановил: "Во время публичных процессий они (евреи) должны оставаться в своих домах, не расхаживая по улицам, а когда священник идет со святыми дарами, они должны свернуть в сторону, в противном случае они будут подвергнуты наказанию". Приходили одни короли и ужесточали эти ограничения, приходили другие -- делили послабления, но политика церкви постоянно оставалась бескомпромиссной. На сеймах депутаты-шляхтичи даже жаловались на духовенство, что оно "изыскивает всякие предлоги, чтобы подвергать евреев преследованиям и изгонять их из городов, нанося этим страшный вред торговле".
   В тогдашнем польском обществе господствовали суеверия. Верили в колдовство и в злых духов; подозреваемых в сношениях с нечистой силой привлекали к суду и предавали мучительным казням. Очень часто евреям приписывали вину в появлении "чар" и таинственных знаков на домах, а в Новогрудском воеводстве сожгли без суда двух евреек, обвинив их в колдовстве. Христианское население практически ничего не знало о своих соседях-евреях, которые жили обособленно, и верило всевозможным чудовищным небылицам. Любой самый нелепый слух можно было соединить с каким-либо еврейским именем, и этому тут же начинали верить: ведь еврей был чужаком, с незнакомой религией, со странными обычаями, а это вызывало опасения. Некий игумен Орест, оставивший после себя обширные записи, зафиксировал в них безо всяких сомнений следующий "факт": еврейка Шейна, дочь Вульфа, жена Айзика Габриловича, в Могилеве, на Шкловской улице, за валом, родила дитя "неподобное на человека, но похожее на медведя косматого с когтями", и дитя это было похоронено живым.
   Не только в народной массе, но и в образованном обществе ходили нелепые рассказы о евреях. Верили, например, что если еврей -- потомок Реувена притронется к неспелому плоду, то этот плод завянет, и что посевы у потомков Реувена не дают всходов, а на их могилах не растет трава. Верили, что у потомков Шимона раз в году бывает кровотечение из пальцев рук и ног; что потомки Дана целый месяц в году испускают нестерпимое зловоние, и потому они должны смазывать себя христианской кровью -- для устранения этого запаха; что у каждого еврея из колена Гада имеется на голове пятнадцать язв; что у евреев из колена Ашера одна рука короче другой; у потомков Дана -- свиные уши; у потомков Йосефа и Биньямина -- рот кишит червями, -- и тому подобные небылицы, которые даже "подтвердил" некий Франциск, выкрест из евреев. И потому -- на этом фоне полного незнания, непонимания и вражды -- особенно удивительны случаи перехода христиан в иудейство.
   В 1716 году некая вдова Марина Сыровайцова, дочь попа, мещанка города Витебска, показала на следствии, что задумала перейти в иудаизм по собственной воле, без чьих-либо уговоров, так как от своего отца она слышала, что вера иудейская лучше веры христианской. Она не пожелала вернуться в христианство даже под жестокой пыткой и заявила, что готова погибнуть еврейкой "за живого Бога". Суд приговорил вдову Марину к терзанию тела клещами и к сожжению живой на костре. Тот же суд рассматривал дело девицы Марины Войцеховны, которая приняла иудаизм, обвенчалась с евреем и была арестована прямо на свадьбе. После трех пыток она не соглашалась перейти обратно в христианство, и только после четвертой, особенно жестокой, сказала: "Теперь я гнушаюсь еврейской веры, и как прежде верила в распятого Христа, так и сейчас готова за него страдать и умирать". Вместе с ней были взяты со свадьбы ее жених и еще несколько евреев, которые уверяли судей, что они и не подозревали, будто она христианка. Суд приговорил девицу Марину после ее раскаяния "только лишь" к обезглавливанию и сожжению ее тела, а каждый из евреев получил по сто ударов возле позорного столба.
   Сохранилась еврейская рукопись восемнадцатого века, в которой рассказывается о графе Валентине Потоцком и пане Зарембе. Оба они учились в Париже и однажды во время загородной прогулки увидели старого еврея, который читал какую-то книгу. "Стали товарищи расспрашивать старца: что в этой книге, что это за письмена и что за язык книги, которую он читал? И ответил им старец: "Язык этот -- язык священный, язык еврейский". Попросили они его рассказать им, что написано в книге, и он перевел им с толковым объяснением несколько слов. Понравилось им его объяснение, и спросили они его, все ли правда, что написано в этой книге? И старец отвечал: "Это все истинно верно"... Товарищи стали умолять того старца..., и старец согласился наконец поучить их и назначил им по часу три раза в неделю. В полгода выучили они все Пятикнижие, и вошли в их сердца слова Закона, и стали точно другие люди... И сказал один из них: "Дал я себе слово в душе -- убежать отсюда в Амстердам и принять там веру евреев". И отвечал ему его товарищ: "Как ты, так и я..."
   Пан Заремба вернулся в Польшу, женился там на дочери богатейшего гетмана Тышкевича и через несколько лет поехал со своей семьей в Амстердам. "Утром второго дня пошел он к раввину города и объявил ему, что желает перейти в веру еврейскую. И отвели ему особый дом и обрезали его и сына его, которому было пять лет. А жена его выглядывала, когда уже муж придет... и вечером пошла со слугою отыскивать мужа и сына. А он послал ей навстречу сказать, чтобы не искала, потому что перешел он в веру еврейскую. Как услышала она это, так и упала на землю без чувств. И поставили ее люди на ноги и спросили ее: что с тобою? А она кричала громким голосом: мой муж стал евреем!.. И пошла она в дом, где находился ее муж, а он закричал ей громко, чтобы не подходила к нему: потому что я жид, человек низкий, а ты великая боярыня, дочь гетманская. Заплакала она и сказала: приму же и я еврейскую веру... И стала она еврейкой..." После этого пан Заремба с женой и сыном уехали в Иерусалим и стали там жить.
   А его друг -- граф Валентин Потоцкий -- тоже принял иудаизм в Амстердаме, вернулся затем в Литву, жил возле Вильно, и называли его Авраам. За отпадение от христианской веры он был сожжен всенародно, и пепел его похоронили на еврейском кладбище. День его гибели отмечали в виленской синагоге на второй день праздника Шавуот, и в еврейской памяти он сохранился под именем Гер Цедек, что в переводе с иврита означает -- "праведный прозелит". Рукопись заканчивается такими словами: "А второго дня праздника Шавуот вышел приговор, чтобы сжечь его; сильно просили его перед сожжением, чтобы возвратился он в их веру, а он над ними смеялся. Когда же мучили его, он громко и радостно превозносил Бога, говоря:
   будь благословен Ты, Боже, что освящаешь имя Свое всенародно!.. Тогда приказали они палачу вырезать ему язык и вырвать его из затылка... И жил в те дни на Руси человек, который повествовал, что был Гер Цедек в городе Вильно и принял там мученичество всенародно..."
   В те времена выходили в свет всевозможные сочинения, в которых обвиняли евреев в совершении ритуальных убийств, и суеверная толпа верила всему, что там было написано. "Как шляхетская вольность невозможна без права "вето", -- писал один из обличителей, -- так и еврейская маца невозможна без крови христианской". Церковь объявляла святыми мнимых мучеников, якобы убитых евреями, и на поклонение "святым мощам" приходили толпы верующих. Неудивительно поэтому, что в семнадцатом и восемнадцатом веках прошли ритуальные процессы во многих городах Польши. И как правило, по одному и тому же сценарию.
   В 1696 году в лесу возле Познани нашли убитого воспитанника иезуитской школы. Родные убитого и местная шляхта тут же обвинили евреев, и вся община во главе с рабби Нафтали Коэном сидела целыми днями в синагоге и молитвами и постом готовилась к мученической смерти. Уже нашлись подготовленные лжесвидетели, назревал судебный процесс, но неожиданно на рынке поймали польскую крестьянку, которая принесла для продажи окровавленную одежду убитого ученика. Убийцей оказался ее сын. В последний момент его пытались уговорить, чтобы всю вину он свалил на евреев, которые, будто бы, подкупили его, -- но правда обнаружилась, и "тогда, -- записал еврейский летописец, -- почернели лица наших врагов, ибо замысел их не осуществился". Но уже в 1736 году в той же самой Познани начался новый ритуальный процесс, который тянулся четыре года. Обвиняемых пытали, но они не признали себя виновными, и двое из них скончались от пыток. В конце концов с общины сняли обвинение, и тем не менее король Август 11 издал на всякий случай декрет, запрещавший всякие сношения евреев с христианами. В этом декрете был даже такой пункт: если еврей станет ласково обращаться с христианским ребенком на улице или заговаривать с ним, а тот потом исчезнет, на этого еврея падет подозрение в убийстве ребенка. К счастью, в те времена мало обращали внимания на королевские декреты.
   В 1698 году, перед еврейской Пасхой, в галицийском городе Сандомире одна христианка подбросила к церкви труп незаконно прижитого ребенка. Первоначальный осмотр тела показал, что ребенок умер естественной смертью, что и подтвердила под присягой его мать. Но тут в дело вмешалось духовенство, женщину пытали и вырвали у нее подсказанное палачами признание, что она будто бы передала мертвое тело еврейскому старшине Береку, а затем получила его обратно искалеченным. Однако на очной ставке с Береком женщина сказала: "еврей неповинен; я сама от боли не знаю, что говорю". Ее снова пытали, и снова она повторила то, что подсказывали ей палачи. Берека подвергали страшным пыткам, жгли тело раскаленным железом, но он отрицал свою вину и кричал с дыбы: "Клянусь Богом живым, я ни в чем не виновен". Такую поразительную стойкость во время пыток объясняли тем, что у Берека была особая мазь с "сильными чарами", охранявшими его от боли. А патер Жуховский, инициатор этого обвинения, писал: "Достойные уважения люди говорили, что необходимо было пытать не только тело, растянутое на дыбе, но жечь свечами и тень, падавшую от тела, потому что может случиться, что дьявол переносит тело пытаемого на то место, где тень, -а в дыбу подкладывает что-либо другое". И хотя подсудимый ни в чем не сознался, ему отрубили голову, рассекли тело на четыре части и развесили на перекрестках дорог.
   Но на этом дело не закончилось, потому что мещанство города Сандомира очень хотело получить королевский декрет об изгнании из города всех евреев, -- и в 1710 году всю общину обвинили в убийстве мальчика-сироты. Так как прямых улик не оказалось, то прибегли к испытанному способу -- к показаниям крещеного еврея, который подтвердил, что ритуальные убийства предписываются тайными еврейскими законами. Некий выкрест Ян Серафинович, душевно больной человек, дал письменные показания, которые напоминают бред безумца. Он сообщил, что евреи нуждаются в христианской крови, чтобы "творить свои чары": новобрачным, якобы, при венчании дается яйцо с примесью христианской крови; этой же кровью мажут глаза умирающим; на Пасху кровь примешивают к тесту, из которого печется маца. Серафинович заявил, что когда он был главным раввином Литвы (не больше -- не меньше), то сам замучил двух христианских детей и подробно описал способ получения крови, вплоть до того, что ребенка катают в бочке, набитой гвоздями, и распинают на кресте. Раввины вызвали клеветника на диспут, но он не явился, а может быть те, кто стоял за его спиной, не решились выставить на диспут сумасшедшего. На основании показаний Серафиновича суд приговорил к смерти трех руководителей общины города Сандомира. Патер Жуховский, инициатор и этого процесса, убедил короля Августа II изгнать евреев из города, и в королевском декрете было указано, что "нечестивые и неверные иудеи тайными и возмутительными способами проливают кровь христианских младенцев, которая вопиет к Божьему правосудию".
   В 1747 году в городе Заславле на Волыни в дни Пасхи обнаружили под снегом мертвое тело. Собравшаяся толпа стала кричать, что евреи убили христианина; обвиняемых пытали, один из них не выдержал мук и признал обвинение, но остальные держались. В конце концов, был вынесен чудовищный по жестокости приговор, не в порыве безумия пьяной от крови толпы, а при обстоятельном размышлении "жрецов правосудия": "Палач должен посадить осужденного на кол живым и оставить его там, пока тело его не будет съедено птицами и не распадутся его бесчестные кости"; а с другого осужденного велено было "содрать с живого четыре полосы кожи, вынуть из груди сердце, разрезать на четыре части и прибить каждую к столбам по городу". В заупокойной молитве, написанной по этому скорбному поводу, взывала к небесам вся заславская община: "Боже милосердный в небесах, дай безмятежный покой в рядах святых душам святых... Земля, не закрывай их кровь, и пусть не умолкнет их вопль, пока не увидит Господь с небес!"
   В 1753 году в Житомире был инсценирован новый ритуальный процесс. Тринадцать обвиняемых приговорили к смерти: им обмотали руки паклей и подожгли, затем провели через весь город к месту казни, четвертовали, обезглавили и головы развесили на кольях. Трое обвиняемых согласились креститься под угрозой этой мучительной казни, и тогда их "просто" обезглавили и привезли в гробах в костел, в торжественной процессии в честь новообращенных -- "при громадном стечении панов, обывателей и военных". И теперь уже евреи Житомира взывали к небесам в своей заупокойной молитве: "Доколе будешь молчать, Господи, и прощать проливающим невинную кровь праведников?!.."
   Затем возникло новое ритуальное обвинение, и евреи послали в Рим особого уполномоченного, который молил папу "оказать его несчастным иноверцам милость и защитить их от притеснений, тюремных заточений, пыток и смертных казней". Кардинал Лоренцо Ганганелли составил по этому поводу особую записку в защиту евреев и напомнил, что те же самые обвинения выдвигали некогда язычники против первых христиан. Папа римский предостерег польское духовенство от подобных обвинений, но уже в 1790 году в городе Гродно осудили раввина Эльазара за то, что он, якобы, убил христианскую девушку. Его приговорили к четвертованию, но король Станислав Август не утвердил приговор. "Я не допущу, -- сказал он, -- подобной бойни в моем государстве". Когда же ему заявили, что казнь все равно состоится, король уехал из города за день до этого. Несчастного казнили на городской площади, в присутствии тысяч зрителей и нескольких евреев, которые пришли специально, чтобы произнести "аминь" на последнюю молитву мученика. Его тело разрезали на четыре части и развесили по городу в назидание другим, а на следующий день евреи с плачем похоронили его. На его могиле было написано: "Здесь покоится прах выдающегося ученого и знатного человека рабби Эльазара Святого, сына Шломо Вербловера. Он пролил свою кровь, публично освятив имя Господа. Да будет душа его вплетена в узел жизни!"
   В 1700 году началась двадцатилетняя Северная война, сопровождавшаяся гражданской войной в Польше. Русские армии Петра I в союзе с войсками польского короля Августа воевали против шведского короля Карла XII и поддерживавших его сторонников Станислава Лещинского. Это была долгая война, и велики были страдания еврейского населения, оказавшегося между двух огней. И та и другая сторона облагали их чрезвычайными налогами и контрибуциями; пострадала во время осады община Познани, пострадала община Львова; солдаты и казаки грабили еврейское население в городах и местечках.
   В то время Украина была разделена на две части: Малороссия, или левобережная Украина, принадлежала России, а правобережная Украина оставалась за Польшей. Православное крестьянское население правобережной части, закабаленное католической шляхтой, видело в еврее-арендаторе чужака-нехристя, ставленника панов, и потому повторилось то же самое, что было и раньше во времена народных восстаний. С первых же лет Северной войны появились партизанские отряды казаков и бунтующих крестьян на Киевщине, Волыни и Подолии. В Баре, Немирове, Полонном, Заславле и других местах они нападали на польскую шляхту и евреев. В 1702 году атаманы Самусь и Палей захватили Богуслав, Корсунь, Лысянку и Белую Церковь и перебили всех поляков и евреев. По Украине бродили казацкие и крестьянские отряды -- гайдамаки, к которым присоединялись молдаване, мещанство и мелкая шляхта, попадались среди них даже крещеные евреи, и все вместе они нападали на помещичьи усадьбы, на еврейские корчмы и местечки.
   В 1734 году на Украину вступили русские войска, чтобы поддержать вновь избранного польского короля Августа III против его соперника Станислава Лещинского. Призыв русских действовать против шляхетской партии Лещинского был сразу же подхвачен на Украине, и с лозунгом "дана воля грабить жидов и убивать ляхов" гайдамацкие отряды снова поднялись против панов и евреев. Запорожская Сечь официально не выступала на стороне гайдамаков и даже временами боролась против них, но зато она дала много участников этого движения. Атаман Верлан совершал свои набеги на Подолию и Волынь якобы от имени русской императрицы Анны Иоанновны, и от его отрядов особенно пострадали общины Шаргорода, Меджибожа, Хмельника и Полонного. Когда Август III прочно утвердился на престоле, польская шляхта с помощью русских команд попыталась было усмирить гайдамаков, но волнения продолжались. Атаманы Грива, Медведь, Харек, Игнат Голый со своими отрядами совершали налеты на Корсунь, Погребище, Паволочь, Рашков, Гранов и другие города. Путешествовавший через те края иностранец записал в своем дневнике: "Эта страна плодородна и приятна, но малолюдна, будучи подвержена набегам татар и гайдамаков, которые приносят величайшие разорения... Знающие довольно этих разбойников, которых поляки называют гайдамаками, а россияне запорожскими казаками, уверяли меня, что это -- скопище бродяг, состоящее из множества дурных людей разных народов, которые убегают из своих мест, чтобы спастись от руки правосудия".
   В 1740 году поднял бунт атаман Вощило. К его отрядам примкнули крестьяне и мелкие шляхтичи, и они стали грабить города и местечки в районе Быхова, Кричева и Мстиславля. Васько Вощило, называвший себя "великим атаманом" и "внуком Богдана Хмельницкого", прямо указывал в своих воззваниях, что целью его восстания является "истребление жидовского народа и оборона христианства", а вовсе не бунт против правительства и шляхты. Кроме него было еще много мелких атаманов, которые со своими отрядами убивали и грабили на проезжих дорогах панов и евреев, разоряли местечки и с награбленной добычей уходили на русскую сторону, за Днепр. Порой по требованию польских властей русские выдавали гайдамаков, но чаще всего они ускользали от наказания. Эти отряды разорили много городов и местечек: Винницу, Гранов, Фастов, Умань, Радомышль, Летичев, Мошны.
   Сохранились показания взятых в плен гайдамаков. Казак Андрей Суляк сообщил, что в тех местах, где он побывал со своим отрядом, "уже не оказалось ни одного еврея, так как здесь раньше побывали запорожские казаки... Жалованья же никакого казаки не получают, но им позволено грабить евреев и ляхов и убивать первых". Казак Петр Демьянович показал, что в Замехове они нашли на берегу реки, в тростниках, двух спрятавшихся евреек, которых они и убили. Казаки удивлялись небрежности своих предшественников, говоря: "что это за казаки, по уходе которых еще оказываются ляхи, жиды и ксендзы; после нас ничего уже не останется, всех перебьем".
   В 1764 году польским королем был избран Станислав Август Понятовский. Россия потребовала, чтобы православным подданным Польши были предоставлены религиозная свобода и политические права, и русский посол угрозами заставил польский сейм принять закон о равноправии православных граждан Польши. Часть шляхты и духовенства воспротивились этому и образовали Барскую конфедерацию для защиты католической веры и древних шляхетских свобод. Соединенные русско-польские войска выступили против конфедератов и разбили их, и в это же самое время вспыхнуло на Украине восстание гайдамаков и православного крестьянства: это началось в 1768 году, и на этой фазе гайдамацкое движение известно под названием Колиивщины. Современник событий писал в тот год: "Сообщаю вам, дорогой мой друг, о великом несчастье, постигшем Украину. Бунт изменников, известный под именем гайдаматчины, начался в селе Жаботине, где жил рабби Авремель, известный вам. В том селе умерщвлено было семьдесят человек, в том числе и жена рабби. Распороли живот, а плод вынули живым... Затем опустошительное движение гайдамаков распространилось по всей Украине. Горе глазам видящим и ушам слышащим это!.. Мы бежали в субботу и нарушили почти все субботние постановления. Мы бежали и потеряли всякие вести один о другом. Мы лишились всего нашего состояния. Стыдно нам сознаться, до чего мы дошли: многие умирали от голода и жажды. Несколько тысяч не были даже погребены, а сделались добычей свиней и собак. Избави нас, о Господи! От великого горя не могу писать вам..."
   Во главе Колиивщины встал запорожец Железняк, а идейным вдохновителем был православный монах Мельхиседек Значко-Яворский. Он побывал в Петербурге и якобы получил "золотую грамоту" от самой императрицы Екатерины II на право избивать поляков и евреев. В грамоте было сказано: "Так как мы ясно видим, с каким презрением и бесстыдством поступают поляки и жиды с нами и с нашей православной религией... то даем приказ и повелеваем Максиму Железняку, полковнику и командующему в наших землях Низового Запорожья, вступить в пределы Польши, чтобы вырезать и уничтожить с Божьей помощью всех поляков и жидов, хулителей нашей святой религии... Дан в Санкт-Петербурге. Екатерина". И хотя императрица объявила впоследствии, что грамота эта была подложной, всюду, где появлялись гайдамаки, они зачитывали эту грамоту и поднимали народ на войну. С лозунгом истребления всех поляков, а также и всех евреев "от Нухима и до Боруха" гайдамаки напали на Жаботин, Черкассы, Смелу, Корсунь, Канев. Затем подошла очередь Тетиева, Рашкова, Липовцов, Тульчина. Везде грабили и убивали, не пропуская ни одного. Очевидец писал: "В Лысянке мы нашли на одной виселице трупы ксендза, шляхтича, еврея и собаки с надписью: "всё одна вера".
   Особенно привлекал гайдамаков город Умань, принадлежавший графу Потоцкому. Надеясь на крепостные стены, многие беглецы сбежались в Умань в страхе перед гайдамаками, переполнили город и массами расположились за его стенами. Губернатором города был поляк Младонович, а отрядом казацкой милиции, что защищала город, командовал сотник Гонта. Когда Железняк подошел к городу, Гонта с казаками перешел на его сторону и тут же перебил всех беглецов, что расположились за стенами. После этого Железняк и Гонта напали на город. В первый день штурма поляки и евреи дружно оборонялись на стенах города под командой землемера поляка Шафранского. Дочь губернатора Младоновича вспоминала впоследствии: "Шафранский выбивался из сил, стараясь везде поспеть. Он роздал ружья евреям, чтобы они через палисад отбивались от крестьян... Помню, я видела жидов с опаленными бородами и пейсами, охотно стреляющими и защищающимися. Я могу сказать, что только одни жиды и защищались..." Гайдамаки убедили губернатора, что поляков они не тронут, вошли в город и первоначально напали только на евреев. Началась резня, которая продолжалась трое суток. Жестокость гайдамаков поставила Уманскую резню наравне с самыми ужасными проявлениями массовых преступлений. По приказу Гонты трупы было запрещено хоронить, их бросали в колодцы и отдавали на съедение собакам. Покончив с евреями, гайдамаки принялись за поляков. Губернатор Младонович перед смертью напомнил Гонте, что тот клялся пощадить ему жизнь, но Гонта на это ответил: "И ты ведь изменил своему слову, данному евреям, не выдавать их мне". Всего в городе погибло около двадцати тысяч поляков и евреев. После этой резни гайдамаки вышли из города, устроили на поле табор и, поделив между собой богатую добычу, пьянствовали непрерывно в течение двух недель.
   В одном из еврейских свидетельств об Уманской резне сказано: "Все евреи заперлись внутри синагоги... и начали защищаться. Один из них, по имени Лейба, выхватил меч у одного разбойника и убил двадцать врагов; другой, некто Мозес Мокер, защищаясь отчаянно, убил их тридцать. Наконец, разбойники... привезли пушку и ядрами стреляли по синагоге. Тысячи евреев лишились там жизни, но они сделались мучениками за веру. Одна женщина по имени Брейла, боясь, чтобы после ее смерти дети не были обращены в другую веру, утопила их в реке. Гонта-изверг (да будет его имя проклято!), прибыв в Умань, издал объявление, чтобы богатые еврейские купцы, если пожелают спастись от гибели, принесли ему немедленно значительный выкуп. Купцы поверили и принесли его в ратушу. Гонта взял деньги, а несчастных, выбросив из окошка, лишил жизни... Убили целые тысячи евреев, их кровь переливалась за порог синагоги... Убийцы топтали младенцев на глазах их матерей, живых детей вбивали на острия пик и с торжеством носили по улицам, как бы празднуя победу..." Другой еврейский летописец писал: "Разложив на полу свиток Торы, они (гайдамаки) стали топтать его ногами и резать на нем евреев. Резня была так велика и ужасна, что кровь зарезанных стояла в синагоге выше порога. Потом гайдамаки вынесли из синагоги свитки Торы, разложили их по улицам и верхом проезжали по ним". А в актах Уманского Базилианского монастыря сказано так: " Страшно было видеть их (евреев), плавающих в собственной крови, без рук, без ушей, обнаженных, которых добивали собравшиеся из ближайших сел поселяне... Тут даже женщины, ожесточенные примером мужей, дубинами, ножами, лопатами, серпами резали и убивали, и даже детей своих к этим жестокостям принуждали..."
   Покончив с Уманью, гайдамаки отправились в Балту, куда бежали евреи из Умани, и убили их там. Из Умани они пошли и в Бендеры, где тоже грабили и убивали. Но это уже были последние их дни. Гайдамаков усмирила Россия, которая опасалась, как бы к этому движению не присоединилась Запорожская Сечь, и как бы восстание не перекинулось и на левобережную Украину. Железняка, как русского подданного, сослали в Сибирь. Семьсот гайдамаков повесили на пути от Умани и до Львова. Гонту подвергли ужасным пыткам и казнили. И на этом гайдаматчина закончилась.
   В память об Уманской резне была установлена особая молитва, которую читали ежегодно в уманских синагогах в пятый день месяца тамуз: в тот день гайдамаки напали на Умань. В память тех страшных событий были составлены многие "кинот" -- плачи, и в одном из них под названием "Плач на бедствия украинские" описывались все несчастья того периода:
   Отче небесный! Как мог Ты взирать,
   Чтобы евреи украинские претерпели такие бедствия?..
   Да предстанут пред Тобой злодеяния гайдамаков.
   Владыка мира!
   Помоги всем, кто за нас заступился, -- аминь!
   В 1672 году турки захватили Подолию и назначили Юрия Хмельницкого, младшего сына Богдана Хмельницкого, гетманом над правобережной Украиной с резиденцией в Немирове. Когда богатый еврей Аарон женил своего сына, не попросив разрешения у гетмана, тот велел привести его к себе, но Аарон бежал. И тогда по приказу Хмельницкого жена Аарона была "живая облуплена", то есть с нее содрали кожу. Аарон поехал в Каменец Подольский и пожаловался на Хмельницкого Каменецкому паше, а тот сообщил об этом в Стамбул. По указу из Стамбула Юрия Хмельницкого вызвали в Каменец и устроили очную ставку с Аароном. Хмельницкий не смог оправдаться и по решению суда был тут же казнен.
   Сохранились записи путешественников семнадцатого века по Польше и Литве. Один из них в городке под Варшавой наблюдал пожар в еврейском квартале: "Я бы насмешил, -- писал он, -- если бы начал рассказывать, какой они подняли гвалт, как колотили их раздраженные христиане". Еще он писал: "Больше всего (в Минске) жидов с их синагогами. Внося аккуратно магнатам огромные подати и будучи через это весьма полезны, они обладают и немалой свободой... На границе Литвы с Московией... торгуют все больше жиды. Скупая дешево меха из соседней Московии, они продают их в Польше с огромным барышом. Тут крайний предел их торговой деятельности: в Московию они и показаться не смеют". А другой путешественник отметил в своих записях: "Большая часть жителей города (Белая Церковь) -- поляки; между ними находится много жидов, которые содержат шинки и умножают откупами государственные доходы. Мало находится деревень, в которых бы не было жидов; а это великое счастье для чужестранцев, которые без них не знали бы, где приютиться"
   В жалобе польского дворянина за 1708 год говорится о том, что межирицкий мещанин Григорий Пащенко грабил и бесчинствовал, и среди прочего -- напал на корчму, связал еврея, бил его, топтал ногами, прикладывал саблю к шее, грозя отрубить голову, если тот не укажет, где у него хранятся деньги. Затем он погнался за другим евреем, но тот успел броситься в пруд, и выстрелы из пистолета в него не попали. Пащенко отправился в замок грабить пана, а еврей, выбравшись из пруда, уговорил мужиков пойти с ним спасать пана. Вскоре толпа мужиков, наломав в лесу дубин, во главе с евреем двинулась на замок. А межирицкий мещанин Григорий Пащенко отправился в корчму, набрал ведро водки и предался пьянству.
   В дневнике некоего Петра Апостола записано в 1725 году: "В польском праве... исключаются из судебной должности: отлученные от церкви, схизматики, евреи, бесчестные люди и незаконнорожденные, так как неприлично облекать каким-либо достоинством человека, чем-либо запятнанного".
   После гайдамацких погромов второй половины восемнадцатого века многие евреи бесприютно бродили по польской Украине в поисках пропитания, и известен даже случай, когда десять вооруженных человек под предводительством некоего Майорки Шимановича грабили местное население. В судебном акте сказано, что однажды они пришли в дом офицера под видом странствующих купцов. Не застав хозяина, они поспешили в соседнее местечко, потому что наступала суббота, а грабители собирались провести ее так, как это полагается благочестивым евреям. В ночь на воскресенье они вернулись, убили офицера, ранили его жену и ограбили дом.
   В середине восемнадцатого века жил в Бердичеве проповедник общины по имени Либер, или -- как его все называли -- Либер Великий. Он уединялся от людей, все свое время посвящал занятиям кабалой, в которой приобрел большие познания, и евреи Бердичева смотрели на него, как на святого праведника, которого Бог приблизил к себе и открыл ему Свои пути. Однажды князь, владелец города, проезжал через лес и увидел еврея, молившегося под деревом. Князь подозвал его к себе, но Либер не тронулся с места. Рассердился князь и велел своему кучеру бить еврея кнутом, но тот как будто не чувствовал боли и продолжал молиться с тем же увлечением, что и раньше. Князь был поражен этим и, возвратившись домой, послал за Либером, чтобы извиниться перед ним. Но тот заявил, что он простит князя при одном условии: если князь подарит еврейской общине то место, на котором он, Либер, молился, чтобы построить там синагогу. Князь согласился, и на том самом месте была построена большая синагога, которая потом, когда город разросся, оказалась в его центре. Она так и называлась -- синагога Либера.
   В городе Луцке на старом кладбище еще в конце девятнадцатого века стоял памятник мученику, которого четвертовали за отказ креститься. На памятнике была надпись "Памятник над могилой одного святого, который принял ужасные муки и прославил великое и могучее имя Бога Этот ученый по имени Иегуда Зеэв Вольф, сын рабби Товии, вознесся на небо в день субботний и принял свой приговор с горечью. 28 тамуза 522 года (июль 1762 года)"
   В 1768 году выборные общины Могилева Подольского писали в своем обращении к местным евреям: "Бедственное время наступило для Яакова; одна беда следует за другою... Мы идем ощупью, как слепцы в потемках, мы беднеем изо дня на день, нас ведут, как овец, на заклание; мы стали притчею между народами; на нас кидают жребий, как на брошенную вещь в пустыне... Бог же да воззрит на страдание наше, да скажет Он нашим бедствиям: довольно! Да поведет Он нас поскорее в нашу землю и через глашатая мира да возвестит мир в наших пределах!"
   В еврейском источнике за 1769 год сказано: "Жил в то время на Украине один старик, благочестивый и знаменитый ученый, который сразу же предостерег все общины от надвигающихся бедствий после первого же разбоя в городе Жаботине. Он напомнил, что еще после резни Хмельницкого решили тогда польские, литовские и турецкие евреи и обязали всех клятвой, под страхом отлучения, не селиться больше на Украине. Однако евреи жили там, наживали имущество, и потому этот старик запрещал евреям брать что-либо с собой из этого заклятого имущества. И так, говорил он, если вы послушаетесь меня и, убегая, не возьмете с собой своих достатков, вы спасетесь от угрожающего вам несчастья. Кто же пожалеет свое имущество, тот погибнет... И как этот старец предсказывал, так и сбылось. Послушавшие его совета -- уцелели, а кто захватил с собой пожитки, даже самые незначительные, были умерщвлены: одни удушены, некоторые сожжены, а другие забросаны камнями. И все это передал нам человек, заслуживающий доверия".
  -- ОЧЕРК ПЯТНАДЦАТЫЙ
  -- Единичные появления евреев на территории Российского государства. Смутные времена. Царствование Алексея Михайловича. Петр I и евреи. Дело Возницына. Три раздела Польши.
   Рассказывая о жизни евреев в Польше, Литве, Украине и Белоруссии, надо непременно упомянуть и о тех, кто от случая к случаю попадал на территорию Российского государства. Евреи приезжали торговать в Россию, попадали в плен во время войн с Польшей и Литвой, временно поселялись в русских городах, изгонялись, возвращались, поселялись заново, работали в России и для России. История сохранила многие имена, и их тоже следует вспомнить, раз уж мы рассказываем историю российских евреев.
   В начале семнадцатого века, в Смутные времена, в Москве воцарился Лжедмитрий I. Он отменил всякие ограничения на въезд в Россию и переезды внутри государства, сделал торговлю свободной как для русских, так и для иностранцев, и в ту пору в Россию понаехало много купцов из других стран, в том числе, конечно же, и евреи. В особом "Сказании" тех времен, повествующем "о прелести злопроклятого еретика Гришки Отрепьева", сообщается, что "наполнил он, окаянный, Российское царство погаными иноверцами, еретиками, Литвою, и Поляками, и жидами". После убийства Лжедмитрия среди погибших в Москве были и евреи: ненависть к полякам-притеснителям распространилась, естественно, и на них, даже если они и были обычными купцами.
   Затем объявился в России другой самозванец Лжедмитрий II, "Тушинский вор". В Тушино собрались вокруг него не только поляки, но и русские бояре, недовольные тогдашним Московским царем Василием Шуйским. Из Тушина вели переговоры с Польшей о приглашении на Московский престол польского королевича Владислава, и в проект договора между тушинцами и польским правительством был внесен особый пункт: "а жидам в Московском государстве с торгом и другими делами бывать не позволят". Но этот договор так и остался на бумаге, и в 1613 году царем стал молодой Михаил Федорович Романов. В его царствование посетил Москву иностранец Олеарий и отметил в своих записках, что русские "крайне неохотно видят и слушают папистов (католиков) и иудеев". Однако в еврейских документах первой половины семнадцатого века есть, тем не менее, упоминания о том, что евреи бывали в России: "после того, как я сам был в Москве", "я прибыл в Москву", "одно лицо, прибывшее из страны Московской" -- и другие подобные указания.
   В 1632 году началась война с Польшей. Некоторые польские города сдались русским, и тамошние евреи, попавшие в плен, были отосланы вместе с другими пленниками в отдаленные российские края: кто в Пермь Великую, а кто и в далекую Сибирь --" в службу" и "на пашню". Одни пленники принадлежали государю, а другие, захваченные частными лицами, принадлежали этим людям или тем, кому их затем продавали. В Москве пленников не оставляли, так как опасались, что после заключения мира они вернутся домой и расскажут там обо всем, что делается в российской столице, -- а это считалось опасным в военном отношении.
   В семнадцатом веке российские правители неохотно впускали в страну иноземцев -- "басурман, а наипаче жидов некрещеных". Их боялись, как возможных шпионов и как проповедников безбожных обычаев. Иноземцы не могли рассчитывать в России на многолетнюю оседлость, их терпели и нередко изгоняли. Иностранные купцы приезжали для торговли в пограничные города, но в Москву их допускали с особого дозволения, а по окончании ярмарки они обязаны были немедленно уехать: местные российские купцы видели в них еще и нежелательных конкурентов. Временами в Москву приезжали послы из других стран с огромной свитой, и вместе с послами появлялись купцы с иностранными товарами. Иностранцев обязывали жить в особых частях города или даже за городом; они должны были носить свои одежды, отличавшиеся от русских одежд, чтобы их легко можно было выделить в толпе; посещать иностранцев местному населению было категорически запрещено. Даже иностранным послам не разрешали свободно передвигаться по Москве, возле их домов ставили особых караульщиков, и выходить на улицу они могли только по уважительной причине и непременно в сопровождении приставленных к ним служителей. Еврей-купец был иностранцем на улицах Москвы и тоже не мог рассчитывать на особое гостеприимство. В 1652 году царь Алексей Михайлович издал особый указ, по которому иностранцам разрешалось проживать в Москве только в пределах слободы Кукуй при реке Яузе -- в так называемой Немецкой слободе. Им запрещали оставаться на ночь в Москве, и даже была особая поговорка, при помощи которой иностранцев гоняли на закате, как кур гоняют на насест: "Фрыга, шиш на Кокуй!" -- то есть фряг, фрязин, чужеземец пошел в свою слободу Кукуй.
   В 1659 году в Немецкой слободе провели облаву, и среди прочего недозволенного элемента, который без разрешения жил в Москве, были схвачены и евреи. Некие Ганка и Рыся -- дочери Мееровы, с детьми -- заявили, что их взял в плен подполковник Михайло Вестов в городе Мстиславле и привез в Москву. Его брат Самойло Вестов привел из того же города девушку Эстерку, дочь Юдину. Был там еще некий Оска Александров с женой, который "кормился черною работою"; Марко Яковлев с женой Дворкою торговал ветошью; Якубко Израилев, старик, бобыль, второй уже год жил в Москве и пек "на торг хлебы", а Моска Марков торговал мясом. Трое из этих евреев приняли лютеранство, а остальные, пойманные на облаве, решили остаться при своей вере, и их сослали с женами и детьми в Сибирь, на вечное житье. В Москве могли тогда жить только крещеные евреи, но многие из них тайно исповедовали прежнюю свою веру.
   В царствование Алексея Михайловича снова была война с Польшей, и многих евреев увели в плен вместе с поляками. Отправляли в Россию мужчин, женщин и детей; в Москве на Ивановской площади вовсю торговали пленниками, и некоторые из них стали крепостными у помещиков. После Андрусовского перемирия 1667 года бывшие пленные поляки, литовцы и евреи, оставшиеся в России, основали в Москве Мещанскую слободу. Это случилось в 1670 году: "по указу великого государя велено за Сретенскими воротами строить мещанам новую слободу". Слово "мещане" -- иноземного происхождения, и в те времена оно прилагалось лишь к выходцам из Польши. Первая книга переписи Мещанской слободы упоминает про двух крещеных евреев, что жили там своими дворами: это были Матюшка Григорьев и Андрюшка Лукьянов. Третьим записан в переписи Лучка Григорьев --"еврейской породы", "бездворный подсоседник".
   Евреи-выкресты жили тогда не только в Москве. Опальный патриарх Никон, жалуясь царю Алексею Михайловичу на своих врагов, писал в 1671 году среди прочего:"Да у меня же в Воскресенском монастыре были два жида крещеных, и, оставя православную веру, начали они старую жидовскую держать и молодых чернецов совращать. Я, сыскав об этом подлинно, велел жида Демьяна посмирить и сослать в Иверский монастырь, а Демьян другому жиду, Мишке, сказал: "Не пробыть и тебе без беды. Беги в Москву и скажи за собою государево слово"; тот так и сделал... А в это время молодые чернецы, бывшие в жидовской ереси, покрали у меня деньги, платье и тем жидам помогли, да им же помогал архимандрит Чудовский".
   По словам иностранного врача Коллинса, который жил при царском дворе, в Москве образовалась небольшая еврейская колония. "В последнее время, -- писал этот врач, -- к русскому двору пробралось много жидов чрез покровительство одного лекаря жида, который. принял лютеранскую веру". Этот лекарь много раз упоминается в документах под разными именами: Данило Евлевич, Данило Ильич, Данило Жидовинов, Данило Фунгаданов, "Данило, а в крещенье Степан Фунгаданов", "дохтур Стенька Фонгадин", Стефан Фунгаданов, и наконец -- "Данило фон Гаден, жид". Это был еврей из Силезии, из города Бреславля; приехав в Москву из Киева в 1657 году, он стал врачом царя Алексея Михайловича и сына его Федора. Гаден принял поочередно лютеранство, католичество и православие, но оставался, скорее всего, тайным евреем, а из Подолии к нему приезжали в Москву члены его семьи -- правоверные евреи. Он был популярным врачом при московском дворе; царь одарял его всяческими милостями и даже позволил съездить к матери в Польшу, что редко разрешалось иностранцам. В семидесятых годах семнадцатого века к Гадену переселились его родные, и благодаря этому, как писали тогда, "значительно увеличилось число евреев в Москве".
   Гаден погиб во время восстания стрельцов в 1682 году, обвиненный в отравлении царя Федора. Его притащили на Красную площадь, царица Марфа и царевны уверяли стрельцов, что Гаден невиновен, что он сам прежде отведывал лекарства, которые затем подавали царю, но это не помогло. "Он чернокнижник! -- кричали стрельцы. -- Мы в его доме нашли сушеных змей, и поэтому его надобно казнить смертью!" Несчастного поволокли в застенок и пытали. Там, не выдержав боли, он наговорил на себя и попросил дать ему три дня сроку, после чего он укажет на тех, кто более его достоин смерти за убийство царя. Очевидно, он просто хотел выиграть время, но стрельцы на это не согласились. "Долго ждать!" -- закричали они, разорвали записку с его пыточными показаниями, снова потащили Гадена на Красную площадь и там подняли на копья, а затем изрубили на куски. Вместе с ним был убит и его сын. В документе того времени, при перечислении жертв стрелецкого бунта, сказано о нем среди прочих: "а именно убиты насмерть ...Данило фон Гаден, жид". Еврейский свидетель тех событий сообщил следующее: "Я приехал в Москву через три или четыре дня после погрома и пошел на похороны с другими анусим (тайными евреями), ибо дан был приказ от царя похоронить убитых. Даниил (Гаден) был изрублен на куски: отрублены были одна нога и одна рука, тело проколото копьем, а голова разрезана топором. Я и другие анусим похоронили Даниила и его сына Цви в поле."
   Реформы царя Петра I широко открыли двери в Россию для всех иностранцев, кроме евреев. Рассказывали, что когда Петр жил в Голландии и приглашал в Россию разных мастеров, амстердамские евреи тоже попросили права переселиться, обещали от этого громадные выгоды казне и на первых порах предлагали преподнести государю сто тысяч гульденов. На это Петр I будто бы так ответил посреднику в переговорах: "Вы знаете евреев, их характер и нравы, знаете также русских. Я тоже знаю и тех и других, и поверьте мне: не настало еще время соединить обе народности. Передайте евреям, что я признателен за их предложение и понимаю, как выгодно было бы им воспользоваться, но мне пришлось бы пожалеть их (переселенцев), если бы они поселились среди русских." Известен, правда, и другой случай, прямо противоположного характера, когда в Россию соглашался приехать врач-еврей -- при условии свободы вероисповедания. Петр ответил на это: "По мне будь крещен или обрезан -- едино, лишь будь добр человек и знай дело". Но Петербург во времена Петра оставался закрытым для евреев. Купцы могли приезжать туда только по делам, и непродолжительное время там жили поставщики и посредники -- финансовый агент царя Израиль Гирш, поставщик серебра на монетный двор Зундель Гирш, прусский банкир Либман. Среди тех, кто противился в России реформам, ходили слухи, что Петр I -- это антихрист, который соберет всех жидов, поведет их на Иерусалим и будет там царствовать над ними; еще говорили, что истинный Петр умер за границей во время путешествия, а вместо него приехал в Россию "жидовин из колена Дана", -- быть может, и это в какой-то мере повлияло на решение Петра не приглашать евреев в Россию?.. Во всяком случае, в своем манифесте за 1702 год о приглашении в Россию "искусных" иностранцев Петр I сделал оговорку: кроме евреев.
   Во время Северной войны русские войска продвигались по Польше, и тамошнее еврейское население очень страдало от грабежей и поборов. В еврейских летописях отмечен один только случай, когда Петр I лично заступился за евреев. Это случилось в городе Мстиславле в 1708 году, когда солдаты русской армии начали грабить местное население, но царь немедленно прекратил погром и строго наказал зачинщиков. В кагальной книге города Мстиславля это событие было записано "на память грядущим поколениям": "28 элула 5468 года пришел Кесарь, называемый царь Московский, по имени Петр сын Алексея, со всей толпой своей -- огромным, несметным войском. И напали на нас из его народа грабители и разбойники, без его ведома, и едва не дошло до кровопролития. И если бы Господь Бог не внушил царю, чтобы он самолично зашел в нашу синагогу, то наверное была бы пролита кровь. Только с помощью Божией спас нас царь и отомстил за нас, и приказал повесить немедленно тринадцать человек из них, и успокоилась земля". Еще известен случай, когда во время войны со шведами Петр 1 был в Могилеве, "и евреи могилевские пришли встретить его с хлебом и живого осетра в чане принесли государю; но государь на них и не взглянул, только хлеб велел от них принять".
   При Петре I в новой российской столице свободно жили лишь крещеные евреи, и некоторые из них занимали там высокие государственные должности. Петр Павлович Шафиров, внук смоленского еврея Шафира, был пожалован Петром I в действительные тайные советники, произведен в вице-канцлеры, первым в России получил баронское достоинство. В 1711 году во время неудачного Прутского похода, когда царь Петр вместе с малочисленной русской армией был окружен турками, Шафирова послали на переговоры. Чтобы избежать унизительного плена, царь был согласен на значительные территориальные уступки, но Шафиров сумел обмануть турецких представителей, и Россия отдала лишь Азов. "Тучный Шафиров проявил присущую ему ловкость", -- писали тогда, но во исполнение договора Шафиров был оставлен заложником в Стамбуле. В плену он находился два с половиной года и писал оттуда царю: "Держат нас в такой крепости, что от вони и духа в несколько дней вынуждены будем умереть". Тем не менее ему удалось заключить выгодный для России мир, и по возвращении в Петербург Петр I наградил Шафирова высшим орденом Российской империи -- Андреевской звездой. Петр Павлович Шафиров был генерал-почтмейстером, среди прочих подписал "Духовный регламент", упразднивший в России патриаршество, принимал участие в суде над царевичем Алексеем. Впоследствии обер-прокурор Сената обвинил его в нарушении закона и в утаивании еврейского происхождения, а особая комиссия, назначенная царем, признала его виновным в казнокрадстве и приговорила к смертной казни. Как сообщали очевидцы, Шафиров вел себя мужественно, по русскому обычаю обратился лицом к церкви и перекрестился, после чего встал на колени и положил голову на плаху. Палач взмахнул топором и вонзил его рядом с головой осужденного, а затем был прочитан царский приказ о замене смертной казни ссылкой в Сибирь. При Екатерине I Шафиров возвратился в Петербург, вновь был назначен президентом Коммерц-коллегии и сенатором, вел дипломатические переговоры с Персией и с Турцией.
   Надо упомянуть еще про одну удивительную личность при дворе Петра I. Это был Ян д'Акоста, или как его звали в России -- Лакоста, потомок евреев-маранов, бежавших из Португалии от преследований инквизиции. Лакоста познакомился в Европе с русским резидентом и вскоре поехал с ним в Россию. Это был веселый, находчивый и остроумный человек, и примерно в 1714 году Петр I назначил его на должность придворного шута. Его происхождение не было тайной, и при дворе его знали как "португальского жида Лакосту". Он превосходно знал Библию, и Петр 1 любил вести с ним богословские беседы. Современник вспоминал один случай: "Лакоста говорил, что в Святом писании сказано -- "многие придут от востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом"; царь опровергал его и спрашивал, где это сказано? Тот отвечал -- в Библии. Государь сам тотчас побежал за Библией и вскоре возвратился с огромною книгою, требуя, чтобы Лакоста отыскал ему это место; шут отозвался, что не знает, где именно находятся эти слова. "Все вздор, там этого нет", -- отвечал государь." За усердную шутовскую службу царь пожаловал Лакосте титул "Самоедского короля" и подарил ему безлюдный остров Соммера в Финском заливе. Сохранились анекдоты, приписываемые Лакосте, и вот один из них. Однажды глупый придворный спросил Лакосту, почему он разыгрывает из себя дурака. "Конечно, по разным с вами причинам, -- ответил шут. -- Ибо у меня недостаток в деньгах, а у вас -- недостаток в уме".
   После смерти Петра I было решено выслать всех евреев из тех мест, где они жили оседло: из Малороссии, Смоленщины и недавно присоединенной Лифляндии -- указом императрицы Екатерины I. Исполнение указа начали с Малороссии, изгоняли евреев-арендаторов, шинкарей и торговцев, но очень скоро там не оказалось нужных товаров, все вздорожало, и население стало роптать. И тогда специальным указом Петра II евреям позволили приезжать на ярмарки для оптовой торговли, а императрица Анна Иоанновна разрешила им и розничную торговлю в знак милости к местному христианскому населению, -- но жить постоянно в России евреи уже не могли.
   Вскоре однако выяснилось, что они продолжали жить оседло в тех краях. Последовало распоряжение Сената о немедленном их выселении, но исполнение было отсрочено из-за войны с Турцией, "чтобы через ту их высылку не воспоследовало какого шпионства". В 1739 году провели точную перепись евреев в Малороссии, и выяснилось, что там находились в ста тридцати дворах 292 мужчины и 281 женщина. Они жили "не своими домами" и не имели "никаких грунтов, заводов и других промыслов", а арендовали шинки для торговли напитками. Эту горсть евреев, из-за которых и возникла такая оживленная административно-законодательная деятельность, решили выслать по окончании войны с Турцией. Резолюция императрицы Анны Иоанновны гласила: "Вышеобъявленных жидов, по силе прежних указов, из Малой России выслать за границу".
   На такое категорическое ее решение несомненно повлияло одно удивительное событие, память о котором сохранилась в русских архивах под названием: "Дело о сожжении отставного морского флота капитан-поручика Александра Возницына за отпадение в еврейскую веру и Вороха Лейбова за совращение его". Имя Бороха Лейбова встречается в русских документах еще в 1722 году. Смоленские мещане обратились тогда в Святейший Синод с жалобой на евреев, которые развращающе действуют на христиан, и упомянули в жалобе имя откупщика таможенных и питейных сборов богача Бороха Лейбова, который в селе Зверовичи под Смоленском устроил "жидовскую школу" (синагогу) возле церкви Николая Чудотворца, где "басурманскую свою веру отправляет", и до смерти избил священника того села Авраамия, который "чинил ему, жиду, всякие противности в строении школы". И хотя Борох Лейбов отрицал свою вину и утверждал, что священник умер от пьянства, а не от побоев, Синод приказал "противную христианской церкви жидовского учения школу разорить до основания", а "книги и протчее собрать и сжечь без остатку". Это было немедленно исполнено: молельню разрушили, книги сожгли, а через несколько лет после этого всех евреев села Зверовичи вместе с Борохом Лейбовым выслали из России -- на основании указа Екатерины 1.
   Но Борох продолжал приезжать в Россию по делам, встретился в Москве с отставным капитаном русского флота Александром Возницыным и "совратил" его. Решив принять иудейство, Возницын поехал в пограничное белорусское село Дубровно, где жил Борох Лейбов, и подвергся там обряду обрезания. В 1737 году его жена подала донос в московскую канцелярию Синода, в котором сообщила, что ее муж, "оставя святую православную веру, имеет веру жидовскую и субботствует, и никаких праздников не почитает... молитву имеет по жидовскому закону, оборотясь к стене... а дружбу он имел с жидом Борох Лейбовым..."
   Как только донос был подан, дело сразу же приняли к рассмотрению. Занималась этим знаменитая канцелярия тайных розыскных дел, где Бороха Лейбова допрашивали без пыток, а Возницына подвергли мучительным истязаниям. Свидетели показали, что обвиняемый "лепешки пресные по жидовскому закону пек и ел; жидовский шабес держал; взяв курицу русскую, резал ее так, как видел у жидов, и ту курицу варил он, Возницын, в пятницу до захождения солнца, а в субботу ее ел". Выявились и другие факты, которые подтверждали его вину, но самым главным было обрезание. Сказано в протоколе допроса: "Об обрезании Возницын показал, что он не был обрезан, а тайный уд у него хоть и поврежден, но от бывшей у него прежде французской болезни, от которой лечил его и резал ему тот тайный уд лекарь, который уже умер". Но дворовые люди опровергли это его заявление. Они показали, что до отъезда в Польшу Возницын брал их с собой в баню, а после этого перестал, и что никакого повреждения они у него прежде не видели. После допроса под пыткой Возницын изменил свои показания и сообщил комиссии, что по пути в Польшу он ознобил указанное место, на что следователи довольно резонно отметили в протоколе допроса, что при самом жестоком морозе "подлежало быть озноблену какому иному члену, а наипаче лицу, рукам и ногам, а не тайному уду". Жена Возницына также показала, что до отъезда мужа в Польшу никакого повреждения у него не видела, а по приезде его из Польши -- повреждение усмотрела.
   Следствие по этому делу производилось с чрезвычайной быстротой по требованию императрицы Анны Иоанновны. И хотя Юстиц-коллегия настаивала на дополнительном расследовании, по указанию императрицы Сенат постановил предать виновных смертной казни, и Анна Иоанновна собственноручно начертала резолюцию: "Дабы далее сие богопротивное дело не продолжилось... обоих казнить смертию -- сжечь". Экзекуцию провели на Адмиралтейском острове в Петербурге, возле нового Гостиного двора -- 15 июля 1738 года. В специальном объявлении было указано, чтобы "всякого чина люди для смотрения той экзекуции сходились к тому месту означенного числа, по утру с восьмого часа". И в назначенный час отставной капитан-поручик Александр Возницын и Борох Лейбов были сожжены. После казни последовала резолюция императрицы, чтобы вдове Возницына была выделена часть из оставшегося после него имущества "и о прибавке ей, сверх того, ста душ за учиненный донос на мужа".
   В девятнадцатом веке в одном из городков Могилевской губернии жила старуха-еврейка, которая рассказывала, что ее дед -- Борох, по прозвищу "не торопись", был сожжен вместе с одним офицером, который при его содействии перешел в еврейство. По преданию, которое существовало в семье, это прозвище объясняется тем, что на пути к месту казни офицер старался приободрить Бороха и говорил ему то и дело: "Борох, не торопись! Борох, не торопись!" То есть: "Не волнуйся, Борох, крепись!"
   Кенигсбергский раввин Лейб Эпштейн написал в восемнадцатом веке особое сочинение о том, что евреям нельзя жить в Санкт-Петербурге. В летние месяцы там наступают белые ночи, и поэтому религиозный еврей не может определить время утренней и вечерней молитвы. Но у императрицы Елизаветы Петровны наверняка были иные доводы на этот счет. Она нетерпимо относилась ко всем иноверцам, и возможно, что в ее царствование евреи не только не жили в Петербурге, но и не приезжали туда даже на время. Несомненно, что на это повлияло и дело Александра Возницына. Отпадение в еврейскую веру офицера, дворянина и помещика насторожило ревнителей православной веры и воскресило в их памяти ересь жидовствующих.
   2 декабря 1742 года императрица издала строжайший указ: "Из всей нашей империи, как из Великороссийских, так и Малороссийских городов, сел и деревень всех жидов немедленно выслать за границу и впредь оных ни под каким видом не впускать". Сразу же началось выселение евреев -- "какого бы звания и достоинства ни были", и через самое малое время из Малороссии сообщили, что сто сорок евреев уже высланы за границу, и что запрещение евреям привозить товары уменьшает государственные доходы и разоряет многих коренных жителей. Этот же указ вызвал переполох в Риге, куда евреи привозили товары по Двине и вели с местным населением оживленную торговлю. Рижский магистрат сообщал в столицу, что вся торговля с Польшей ведется при посредничестве евреев, что за евреями числится огромная сумма денег рижского мещанства, и если запретить им приезжать в Ригу, то они поедут со своими товарами в другие города. И тогда Сенат особым докладом попросил у императрицы, чтобы она разрешила евреям приезжать в Малороссию и в Ригу временно, для торговых дел. На этом докладе была начертана категорическая высочайшая резолюция: "От врагов Христовых не желаю интересной прибыли".
   Нетерпимость императрицы проявлялась даже по отношению к отдельным лицам, и пострадал от этого врач Антонио Рибейро Санхец. Он родился в Португалии, в семье евреев-маранов, учился медицине в университетах Европы, в 1731 году приехал в Россию, обучал там фельдшеров, повитух и фармацевтов, а также "немалое время находился при войсках, с которыми неоднократно бывал в походах". Затем он прославился в Петербурге как искусный медик, работал при дворе и лечил правительницу Анну Леопольдовну и юного императора Иоанна Антоновича. Анна Леопольдовна так верила в Санхеца, что даже из Риги присылала ему на просмотр рецепты, которые ей там прописывали местные врачи. Санхец лечил также императрицу Елизавету Петровну, и он же вылечил от опасной болезни пятнадцатилетнюю невесту Петра Федоровича, будущую Екатерину Великую. Она писала в своем дневнике: "Я находилась между жизнью и смертью двадцать семь дней..., наконец благодаря стараниям доктора Санхеца нарыв в правом боку прорвался, и мне стало легче". В 1747 году доктор Санхец заболел, подал в отставку, и его отпустили из России с большими почестями. Императрица подписала ему на прощание похвальный аттестат, Академия наук избрала его в почетные члены и назначила ему пенсию -- двести рублей в год. Однако через год после этого императрица распорядилась, "чтобы из почетных членов Академии Рибера Санхеца выключить и пенсии ему не производить". Санхец предположил, что его обвинили в политической неблагонадежности, но вскоре ему было разъяснено, что "причиною, по которой он лишился места своего, было его иудейство, а вовсе не какие-либо политические обстоятельства". Президент Российской Академии наук написал Санхецу: "Ее Императорское Величество полагает, что было бы против ея совести иметь в своей Академии такого человека, который покинул знамя Иисуса Христа и решился действовать под знаменем Моисея и ветхозаветных пророков. Вот, милостивый государь, истинная причина вашей опалы". Знаменитый математик Эйлер писал в Россию: "Я сильно сомневаюсь, чтобы подобные удивительные поступки могли способствовать славе Академии наук".
   Затем с еврейским вопросом столкнулась императрица Екатерина II в первые же дни своего царствования. Прибыв первый раз в Сенат, она тут же оказалась в затруднительном положении, потому что в тот день рассматривался вопрос о евреях, изгнанных в царствование Елизаветы Петровны. Сенат единогласно был за их допущение в Россию, и Екатерина должна была утвердить его решение. Она писала в своих записках, упоминая себя в третьем лице: "Не прошло еще недели, как Екатерина II вступила на престол; она возведена была на него, чтобы защитить православную веру..; умы были сильно возбуждены, как это всегда бывает после столь важного события; начать царствование таким проектом не могло быть средством для успокоения; признать проект вредным -- было невозможно". И Екатерина потребовала, чтобы дело отложили до другого времени. "И вот как часто недостаточно, -- писала она, -- быть просвещенным, иметь лучшие намерения и даже власть, чтобы привести их в исполнение". Этим же соображением Екатерина руководствовалась в своем манифесте от 4 декабря 1762 года, который разрешил всем иностранцам беспрепятственно селиться в России, всем -- "кроме жидов".
   Вскоре однако исторические обстоятельства прекратили всякие споры на эту тему -- разрешать или не разрешать евреям поселяться на территории Российской империи. В 1772 году Екатерина II, прусский король Фридрих II и наследник австрийского престола Иосиф II пришли к соглашению о разделе окраинных земель Польши. По этому договору к России отошла большая часть Белоруссии -- Могилевская и Витебская губернии, к Австрии -- Галиция, а к Пруссии -- Померания и часть Познанской провинции. По этому разделу Польши на территории России оказалось около ста тысяч евреев, разбросанных по городам и селам Белоруссии, которые неожиданно стали российскими подданными.
   После первого раздела была создана в Польском королевстве особая комиссия для сбора сведений о численности и об экономическом и культурном состоянии польского еврейства. Было установлено, что в Речи Посполитой проживало тогда около девятисот тысяч евреев -- одна восьмая часть всего населения. Комиссия отметила возрастающую болезненность и тщедушность в молодом еврейском поколении и усиление детской смертности, которая была у евреев в полтора раза выше, чем у христиан. Евреи держали тогда в торговле три четверти вывоза всех товаров и одну десятую часть ввоза. Еврей-купец был менее требователен, чем купец-христианин, тратил на свое содержание вдвое меньше и мог поэтому довольствоваться меньшей прибылью. Из-за частых банкротств и неудачных спекуляций состояние в еврейской семье не удерживалось на протяжении нескольких поколений. Половину ремесленников в провинции составляли евреи: сапожники, портные, скорняки, золотых дел мастера, плотники, каменщики, цирюльники. Каждый двенадцатый еврей в Польше не имел определенных занятий, каждый шестидесятый -- был нищим.
   В польских, литовских и украинских городах и местечках евреи жили скученно, в деревянных домах, крытых, чаще всего, соломой. Если прежде можно было еще встретить садик или огород возле еврейского дома, то к концу восемнадцатого века места для садов и огородов уже не хватало. Теснота в еврейских кварталах все возрастала, дома строились вплотную, бок о бок, а в больших городах появились двух и трехэтажные дома, в которых жило по нескольку семей. При каждом "зимнем помещении" была еще и кухня с большой печью, которая примыкала к жилой комнате. В кухне держали домашнюю птицу. Кровати в комнате огораживались занавесками, и на них спали женщины; мужчины спали на лавках. В небогатых домах пол был земляным; потолок держался на балках, которые опирались на сваи; посреди комнаты вкапывали в землю четыре пня, укладывали на них доску, и получался стол, за которым ели и работали. Вечерами комнаты освещали масляными лампами из глины, а в бедных домах -- лучинами. Скученность была настолько велика, что способствовала разным заболеваниям, и дети вырастали хилыми, слабосильными и неподготовленными к той трудной жизни, которая их ожидала.
   На рассмотрение польского сейма выдвигались разные проекты еврейской реформы. Были среди них и консервативные по своему характеру, но был и проект Тадеуша Чацкого, который признавал за евреями равные права со всеми подданными государства, объявлял их свободными, разрешал избирать и быть избранными, занимать разные должности и приобретать землю. Заседания польского сейма проходили в Варшаве, где евреям запрещали жить, и тем не менее они там селились, что вызывало неприязнь польских ремесленников, особенно портных и скорняков. В мае 1790 года из-за этого произошла стычка, и ремесленники бросились громить еврейские дома. Порядок восстановили солдаты, погромщики были задержаны, а для успокоения народа арестовали, высекли и изгнали из города евреев-разносчиков и ремесленников. Вскоре после этого польский сейм высказался определенно и категорически: в число горожан допускаются только лишь лица христианского вероисповедания. Конституция Польши 1791 года вообще обошла молчанием еврейский вопрос, но дни Польского королевства были уже сочтены, и постановления сейма не имели практического значения.
   В 1793 году произошел второй раздел Польши, и к России отошли земли, из которых были образованы Волынская, Подольская и Минская губернии. В ответ на этот раздел сразу же началось восстание под предводительством Тадеуша Костюшки. С освобождением Польши некоторые евреи стали связывать надежды на лучшее свое будущее, и, когда началось восстание, горстка евреев примкнула к польскому освободительному движению, чтобы доказать, что и они являются истинными патриотами Польши. Особенно это проявилось в дни защиты Варшавы, той самой Варшавы, где евреям не разрешали жить и откуда их незадолго до этого изгнали с таким унижением. В 1794 году при осаде Варшавы войсками Александра Суворова евреи выказывали чудеса храбрости. "Заодно с ремесленниками, мещанами и панами, -- писал очевидец, -- спешили они длинными вереницами насыпать укрепления, распевая вместе со всеми народную Марсельезу. На окопах работали они в полном единении с монахами и шляхтой, с величайшим напряжением сил. Стоя под огнем картечи, теряя сотни убитых и раненых, они не утрачивали присутствия духа, но кидались на врага и даже отбили у него несколько пушек". В польских газетах писали тогда: "Там, где речь идет о пользе человечества, евреи не щадят жизни".
   В те дни из рядов варшавских евреев выдвинулся Берек Иоселевич. Он с первых дней примкнул к восстанию, своей отвагой и хладнокровием приобрел популярность и призывал евреев бороться за освобождение Польши и тем самым "добыть свободу, обещанную нам так же твердо, как и другим людям". "Хоть дети наши, -- писал он в воззвании, -- будут жить спокойно и свободно, не скитаясь, как дикие звери". Берек Иоселевич обратился к руководителю восстания Костюшко с просьбой составить из евреев особый отряд легкой кавалерии, и Костюшко ответил на это: "Хваля таковое усердие, даю разрешение вербовать участников указанного корпуса, снабдить его оружием и всем потребным, чтобы как можно скорее могли они явиться на службу Речи Посполитой и как можно лучше боролись с врагом". Тем же указом он возвел Берека Иоселевича в чин полковника еврейского отряда.
   1 октября 1794 года Берек обратился ко всем евреям Польши с пламенным обращением: "Слушайте, сыны племени израильского! Бог всесильный -- с вами, а я -- ваш вождь!" Это воззвание было подписано -- "Берек Иоселевич, полковник". На воззвание откликнулись пятьсот человек, которых наскоро обмундировали, обучили военному делу и поставили защищать предместье Варшавы -- Прагу. Полк был плохо оснащен, терпел лишения, но поражал всех строгой дисциплиной. 4 ноября русские войска начали штурм Варшавы при непрерывном обстреле артиллерией. Суворов сообщал потом в Петербург, что убитых среди поляков было двенадцать тысяч человек, утонуло в Висле -- две тысячи. Почти весь еврейский полк погиб в тот день. В живых осталось всего лишь несколько человек. Как писали потом: "Предместье Варшавы, которое защищал еврейский полк, было взято штурмом; все погибло под ударом меча. На другой день нашли весь полк покоящимся в вечном сне на фортификациях; ни один солдат не уклонился перед призывом смерти". Богатый еврей из Праги Шмуэль Збитковер поставил у себя во дворе бочку с золотыми дукатами и бочку с серебряными рублями и объявил, что всякий, кто принесет с поля боя раненого еврея -- получит дукат, а кто похоронит мертвого -- получит рубль. Так были спасены все раненые и похоронены мертвые евреи.
   В 1795 году произошел третий раздел Польши, который прекратил ее самостоятельное существование. К России отошла большая часть Литвы, Курляндия и западная половина Белоруссии. В результате трех разделов Польши сотни тысяч евреев оказались в пределах Российской империи, и теперь уже Россия должна была законодательными и административными мерами организовывать их жизнь.
   Про Лжедмитрия II, Тушинского вора", в исторических актах, записанных впоследствии, сказано так: "И после того Жигимонт король и паны... на Московское государство послали другого вора, родом жидовина". Однако русские историки прошлых времен упоминают несколько версий происхождения этого человека, и только по одной из них -- будто бы он был крещеный еврей, найденыш Богданко, который служил у царевича Дмитрия и занимался составлением писем на русском языке. Историк С. Соловьев писал: "Ходили разные слухи: одни говорили, что это был попов сын, Матвей Веревкин, родом из Северской страны; другие -- что попович Дмитрий из Москвы, от церкви Знаменья на Арбате..., иные разглашали, что это был сын князя Курбского, иные -- царский дьяк, иные -- школьный учитель по имени Иван из города Сокола, иные -- жид, иные -- сын стародубского служилого человека". Примерно то же писал и Н.Костомаров: "По одним известиям он назывался Богданом и был литвин, по другим -- крещеный, по третьим -- некрещеный еврей, по четвертым -- сын Курбского, по пятым -- его отыскал в Киеве путивльский поп Воробей, по шестым -- его выслала в Московское государство жена (Юрия) Мнишка, по седьмым -- он был родом стародубец и учил детей сначала в Шклове, а потом в Могилеве".
   В конном казачьем отряде польской армии служил казак-еврей по имени Берах бен Аарон из Тышовец, который геройски погиб в сражении под Москвой в 1610 году. Когда его вдова собралась выйти замуж во второй раз, потребовалось свидетельство одного из евреев-очевидцев о том, что Берах действительно погиб: иначе по еврейским законам его жена не могла снова вступить в брак. И такой свидетель нашелся. Звали его Йосеф бен Моше, он был одним из одиннадцати евреев-казаков, и вот его свидетельство: "Нас было одиннадцать домохозяев, служивших в войске. Еврей же Берах, сын святого Аарона из Тышовец, служивший на трех лошадях, выскакал два-три раза к московскому войску, как это обычно на войне. Но московитяне одолели, и еврей отскочил назад, и из лесу стреляли ему вслед. Я видел, как патрон воткнулся ему в спину, как он пал на седло..., он шатался туда и сюда, и лошадь понесла его по дороге... И многие казаки говорили: о Боже! как жалко, что рыцарь еврей Берах так плачевно скончался..."
   "Селения запорожских казаков, -- отмечали современники, -- есть сборище многоразличнейших народов... Запорожцы допускают в свое братство всех вообще без различия национальности, если поступающий принимает греческую веру". Среди прочих служили в Запорожской Сечи и казаки-евреи, и некоторые из них добились там высокого положения. Иван Иванович Перекрестов, сын крещеного еврея (такую фамилию обычно давали выкрестам), был полковником Ахтырского слободского полка в конце семнадцатого -- начале восемнадцатого века, отличался военными способностями, доблестью, огромной энергией и страстью к стяжательству. Одни из его подчиненных жаловались на притеснения Ивана Перекрес-това, а другие уверяли, что "опричь его другого такого разумного человека нет". В 1704 году Перекрестов был отстранен от должности по высочайшему повелению, а его огромные имения отобрали в казну. Доживал свою жизнь на хуторе почти в нищете, и однажды по каким-то делам его потребовали к ответу в Архангельске. Несмотря на то, что бывший казацкий полковник был при смерти, велено было доставить его без промедления, -- и Иван Иванович Перекрестов умер в дороге.
   Жил в Запорожской Сечи и полковник Григорий Герцик, сын крещеного казацкого полковника. Был близок к гетману Мазепе и бежал вместе с ним после поражения шведов под Полтавой. Присутствовал при кончине гетмана, участвовал в его похоронах и в изгнании получил звание генерального есаула. Герцик ездил для переговоров в Константинополь, чтобы с помощью Турции создать независимую Украину, бывал с разными поручениями в Польше и был арестован в Варшаве по распоряжению русского резидента. Его отправили в Петербург и допросили: сохранился протокол "Допроса Григория Герцика об участии его в измене Мазепы". Жил затем в Москве под строгим караулом, без права возвращения в Малороссию, занимался лекарской практикой и так обеднел со временем, что не смог даже похоронить жену за свой счет. Получал затем на прокорм по двадцать пять копеек в день, и в Москве, скорее всего, он и умер.
   В документах Запорожской Сечи восемнадцатого века тоже есть упоминания о евреях-казаках, которые "выполняли службу верно и радетельно". Вот имена некоторых из них: Василий Перехрист -- "родился от евреина Айзика", Иван Перехрист -- "взят из жидовской школы набежавшими туда запорожскими казаками", Семен Чернявский -- "святое крещение восприняв, записался в казаки и на верную службу присягу принял", Степан Заведовский -- "родился в турецком городе Хотине в законе еврейском", Моисей Горлинский -- "вывезенный из Бахчисарая жид", Иван Ковалевский -- "еврейской породы". Яков Крыжановский -- "евреин". Одни из них приходили в Сечь добровольно и там оставались, других похищали казаки еще в малом возрасте, насильно крестили и го-.товили потом для военной службы. Казак Иван Ковалевский стал даже полковым старшиной, посвящен был затем в священники и умер на Украине протоиреем.
   Кстати сказать, среди духовенства Украины попадались и другие крещеные евреи: архимандрит Владимир Крыжановский (эту фамилию часто давали выкрестам в Польше), игумен Иннокентий, священник Яков Маркович. Даже в Сергиевой семинарии под Москвой преподавал еврейский и немецкий языки крещеный еврей Варлаам -- игумен, а затем и архимандрит.
   В первой переписи жителей Мещанской слободы в Москве записано так: "Матюшка Григорьев, еврей; у него сын Петрунька. да у него же брат его родной Федка Григорьев", Матюшка Григорьев был родом из Мстиславля, взят в плен, через пятнадцать лет освобожден по указу великого государя, жил в Мещанской слободе и торговал в овощном ряду. Через восемь лет после первой переписи этот же самый Матюшка Григорьев был уже в мещанских старостах, на высшей должности слободского самоуправления, а затем взят в Гостиную сотню, тем самым попав в высшую группу московского купечества. Его сын Яков носил уже фамилию Евреинов, был основателем и владельцем шелковой фабрики в Москве, служил консулом в Кадиксе при Петре I, дипломатическим агентом в Голландии при Елизавете Петровне, был вице-президентом, а затем и президентом Коммерц-коллегии: от него и пошла фамилия Евреиновы.
   В 1680 году находились на государевой службе в городе Верхотурье Пермской губернии -- среди прочих "боярских детей" (младших дворян) -- два еврея: Самойло Обрамов Вистицкий и его сын Юри Самойлов. Под одним из документов имеется подпись Самойлы Вистицкого. Он написал по-русски, но еврейским шрифтом: "Иа Шмула Вистицки ик сей изказку иа руку прилозил", то есть -- "Я, Шмуйло Вистицкий, к сей сказке (переписи) руку приложил".
   Петр Павлович Шафиров был женат на Анне Степановне (Самойловне) Копьевой из семьи крещеных евреев, а его дочери уже вышли замуж за представителей старых аристократических фамилий Рюриковичей-Гедиминовичей. Среди потомков барона Шафирова были выдающиеся государственные деятели России, военные, богословы, писатели, публицисты, археологи, даже адмирал флота. Назовем только некоторых из них: музыканты -- братья Матвей и Михаил Виельгорские, государственный деятель -- Сергей Юльевич Витте, русский поэт -- Петр Андреевич Вяземский, семья славянофилов Самариных, философ -- князь Сергей Трубецкой, писатель -- Алексей Николаевич Толстой, знаменитый убийца Григория Распутина князь Феликс Юсупов-Сумароков-Эльстон.
   Датский посол при Петре I записал в своем дневнике: "Государственный вице-канцлер Шафиров мужчина толстый и низкого роста. Предки его были евреями, но отец его и (сам) он перекрещены. Действительно, как сам он, (так) и его дети очень похожи на жидов. Некоторые уверяют даже, что втайне он остался евреем. А впрочем, он крайне надут и чванен подобно всем остальным (русским). В делах царь часто им пользуется. Вообще же (Шафиров) человек умный: по-немецки говорит как на родном языке; в переговорах с ним легко приходишь к соглашению, да и в иностранной политике он довольно сведущ". И далее в том же дневнике: "...мне много раз случалось заметить, что у меня за столом сын Шафирова не прикасался к свинине; а однажды на мой вопрос, почему он ее не ест, отвечал, что ее не едят ни родители его, ни сестры, ибо считают это грехом".
   Антон Мануйлович Дивьер, сын португальского еврея, познакомился с Петром I в Голландии, и тот взял его с собой в Россию. В звании генерал-адъютанта Дивьер был первым генерал-полицмейстером Санкт-Петербурга, возведен в графское достоинство и назначен сенатором. Дивьер женился на сестре А.Меншикова, хоть тот и сопротивлялся этому, но царь настоял -- и свадьба состоялась. Впоследствии Меншиков добился того, чтобы Дивьер -- после публичного наказания -- был сослан в Якутию, но и там он скоро выдвинулся и занял высший административный пост. Был возвращен в Петербург, восстановлен в чинах и вновь занял должность петербургского генерал-полицмейстера.
   Родоночальником семьи Веселовских был еврей из Польши, из местечка Веселово, который оказал важные услуги московскому правительству при осаде Смоленска в 1654 году. Его внуки, племянники П.Шафирова, занимали высокие посты при Петре I. Абрам Веселовский был личным секретарем Петра I, во время Полтавского боя состоял адъютантом при императоре, в 1715 году назначен на пост русского резидента в Вене. Замешанный в дело о побеге царевича Алексея Петровича, бежал в Лондон, спасаясь от гнева царя. Его брат Исаак Веселовский был дипломатом, преподавал русский язык наследнику престола Петру III. Федор Веселовский заведовал в Лондоне посольскими делами и отказался вернуться в Россию после увольнения. Петр I приказал его арестовать, но британское правительство отказалось его выдать. Впоследствии вернулся в Россию и был куратором Московского университета. Среди потомков Веселовских -- три действительных члена Российской и Советской Академии наук.
   Императрица Анна Иоанновна пользовалась услугами евреев, когда этого требовали финансовые или иные интересы. Еврей Липман Леви, или Ицхак Либман, занимался крупными казенными откупами и поставками, именовался в документах "обер-гофкомиссаром Либманом", был агентом курляндского герцога Бирона, фаворита императрицы, и современники утверждали, что будто бы Бирон принимал решения только тогда, "когда они одобрены евреем Липманом, придворным банкиром, человеком чрезвычайно хитрым и способным распутывать и заводить всевозможные интриги. Этот еврей, единственный хранитель тайн герцога, его господина, присутствует обыкновенно при всех совещаниях с кем бы то ни было, -- одним словом, можно сказать, что Липман управляет империей". Вряд ли так оно происходило на самом деле, потому что после ссылки Бирона Липман продолжал оставаться при царском дворе. По этому поводу даже появилось официальное сообщение в "Санкт-Петербургских ведомостях": "...упомянутый оберкомиссар господин Липман коммерцию свою по-прежнему продолжает и при всех публичных случаях у здешнего Императорского двора бывает".
   Доктор Антонио Рибейро Санхец, покинув Россию, написал большую книгу о происхождении и лечении сифилиса. Книга эта доставила автору огромную известность, была переведена на другие языки и даже через много лет не утратила своего научного значения. После смерти Елизаветы Петровны президент Академии наук попросил восстановить Санхеца в правах, и Екатерина II, едва вступив на престол, назначила ему пенсию за то, что "он меня, за помощью Божией, от смерти спас". Через некоторое время Санхец прислал в Россию для перевода на русский язык вторую свою знаменитую книгу -- трактат о русских банях. В русском издании эта книга была озаглавлена так: "О парных российских банях, поелику споспешествуют они укреплению, сохранению и восстановлению здоровья. Сочинение господина Санхеца, бывшего при дворе Ея Императорского Величества славного медика". Как писали в России впоследствии, книга эта "много способствовала ознакомлению Западной Европы с нашей баней". После смерти Санхеца в его архиве были найдены две рукописи, одна -- о причинах преследования евреев, а вторая -- "Размышления об инквизиции". Его французский биограф писал впоследствии: "Он питал глубокое отвращение к инквизиции, жертвами которой сделались некоторые из его родных и его друзей".
   Сохранилась память о молодом человеке по имени Гирш Лейб, который жил когда-то в городе Липовцы. Он и его отец, искусные портные, работали однажды во дворце польского графа, и там Гирш Лейб, молодой человек редкой красоты, обратил на себя внимание дочери графа, тоже молодой и тоже красивой девушки, которая в него влюбилась. Графская дочь не могла скрыть своей любви к юноше, она выказывала ему знаки внимания, но он оставался равнодушным. По окончании работы портные -- отец и сын -- уехали из дворца домой. Это так сильно подействовало на девушку, что от любви и тоски она заболела. Пригласили самых лучшей врачей, но они не смогли ее вылечить, и только после долгих и настойчивых уговоров девушка открыла родителям свою тайну. Тут же послали в местечко роскошную графскую карету, и Гирш Лейба снова повезли во дворец. Там ему оказали самый радушный прием и объявили торжественно о желании графской дочери: чтобы он немедленно перешел в католичество, а затем женился на ней. Гирш Лейб отказался, и тогда начались уговоры в более настойчивой форме: юноше сулили богатство, знатность, грозили мучительной смертью, но ни обещания, ни угрозы не подействовали. "Умру, -- твердил он, -- но религии своих предков не изменю". Убедившись в бесполезности уговоров и напуганные состоянием своей дочери, ее родители решили воздействовать на юношу более естественным образом. Его нарядили в богатые одежды, ввели в спальню графской дочери и оставили наедине с ней -- при весьма искушающей обстановке. Увидев любимого человека, бедная девушка бросилась к нему в объятья, но он отвернулся, закрыл глаза и заплакал... Через несколько часов молодая дочь графа умерла от горя, а Гирш Лейба -- по графскому приказу -- живьем закопали в землю. Спустя некоторое время евреям города удалось умилостивить графа, и он разрешил перенести прах мученика на еврейское кладбище. Еще в начале двадцатого века на старом еврейском кладбище города Липовцы стоял памятник, на котором было написано: "Гирш Лейб. Простой человек, поборовший искушение".
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  -- ФЕЛИКС КАНДЕЛЬ
  -- ОЧЕРКИ ВРЕМЕН И СОБЫТИЙ ИЗ ИСТОРИИ РОССИЙСКИХ ЕВРЕЕВ
  -- асть вторая: 1772--1882 годы)
   НАУЧНЫЙ РЕДАКТОР МАРК КИПНИС
   Ассоциация "Тарбут"
   Иерусалим
   1990
  
   "Очерки времен и событий", часть вторая -- естественное продолжение предыдущей книги с тем же названием, повествование в которой было доведено до второй половины восемнадцатого века.
   В этой книге мы продолжаем рассказ об истории евреев Российской империи -- с 1772 по 1882 год. От первого раздела Польши, когда десятки тысяч евреев стали российскими подданными, и до погромов 1881-82 годов, которые обозначили веху на их историческом пути.
   Автор прочитал много работ на эту тему, разбросанных по книгам и журналам, перелистал старые газеты, воспользовался и воспоминаниями очевидцев, чтобы пересказать затем в хронологической последовательности -- год за годом, событие за событием. Порой автора увлекал стиль записей прошлого, которому невольно хотелось подражать, порой это была удачная фраза, которую стоило сохранить, -- можно сказать, что эти очерки вместе с автором писали и те, кого не оставила равнодушной история российских евреев. Эти люди были ближе, чем мы, к событиям нашей книги; они острее ощущали атмосферу, нерв той эпохи, -- еще и поэтому хотелось использовать их свидетельства и оценки, их боль, отчаяние и радость. Всем им, неназванным, сохранившим по крупицам нашу прежнюю жизнь, глубокий поклон и признательность. Мы сможем отблагодарить их по-настоящему, если, в свою очередь, оставим и наши свидетельства, чтобы идущие за нами составили в будущем хронику еврейской жизни нашего времени.
   "Пойдем и будем работать"...
   Иерусалим, 1990 год.
  -- ОЧЕРК ПЕРВЫЙ
   В середине восемнадцатого века жило в Европе более полутора миллиона евреев -- в тесноте, нищете, унижении и бесправии. Условия их существования диктовали правительства, землевладельцы и магистраты городов, и это были отношения между хозяевами и пришельцами, даже если эти пришельцы и жили в данной стране уже много веков. Им отводили места для жилья и разрешали заниматься определенными промыслами на определенных условиях, чтобы их конкуренция не вредила коренному населению. Юридически евреи были временными жильцами повсюду, на любой земле, можно сказать -- вечными иностранцами, но если прочих иностранцев защищали договоры между странами, то у евреев не было своего государства на земном шаре, и ни один международный договор на них не распространялся.
   За право жительства евреи платили особый подушный налог, как его называли -- налог "за покровительство", налог "за терпимость", а также другие специальные налоги: этр была как бы повышенная квартирная плата с бездомных и безответных жильцов, у которых не было своего места на земле. В некоторых странах закон даже ограничивал прирост еврейского населения и определял максимальное число браков в каждой семье. В Моравии, к примеру, по особому "семейному закону" только старший сын в еврейской семье мог вступать в брак, "чтобы число семейств не увеличилось", -- и этот закон существовал там до середины девятнадцатого века.
   Во всех германских государствах было тогда около двухсот тысяч евреев, и каждое из государств устанавливало преграды на своих границах. Переезжая из страны в страну и даже из города в город в пределах одной страны, еврей должен был платить особую пошлину. И у ворот каждого города, и на границе каждого германского государства повторялась одна и та же унизительная процедура с непременными издевательствами: со всякого еврея брали точно такую же поголовную пошлину, какая была установлена для ввоза скота.
   "Есть государства (в составе Германии), -- писал в 1781 году прусский экономист, историк и дипломат Христиан Вильгельм Дом, -- где жительство евреям совершенно запрещено, где только путешественникам разрешается за определенную плату пользоваться покровительством местной власти, иногда на одну ночь... Если еврейский отец имеет нескольких сыновей, то только одному из них имеет он право оставить льготу на проживание в стране, а прочих он вынужден отсылать в другие страны, где им приходится преодолевать такие же затруднения... Земледелие еврею запрещено, и почти нигде ему не разрешается непосредственно владеть недвижимым имуществом. Всякий ремесленный цех счел бы бесчестьем для себя, если бы обрезанный был принят в число его членов.., а народная масса не может -- даже ради выдающихся качеств ума и сердца -- простить таким людям вину их принадлежности к еврейству... Каждый рождающийся ребенок увеличивает налог, которым еврей отягощен, каждый шаг его обложен данью". А другой свидетель того времени писал: "Отношение к еврею и христианину можно сравнить с отношением к двум вьючным животным: оба тянут воз, а когда доходит до кормления, одно получает овес, а другому предоставляется право подбирать сорную траву на обочине".
   Во Франкфурте-на-Майне была одна из самых крупных еврейских общин Германии. "Представьте себе, -- писал современник, -- длинную улицу, застроенную домами в пять и шесть этажей, к которым сзади примыкают еще дома и пристройки, так что узенький двор едва пропускает дневной свет. Все уголки в этих домах до крыши, все комнаты и каморки битком набиты тысячами человек, которые считают себя счастливыми, когда они выходят из этих нор, чтобы подышать свежим воздухом своей грязной и сырой улицы". Из еврейского квартала жителей выпускали только по делам и в определенные часы; в городе им запрещали ходить по тротуарам, приближаться к зданию ратуши или гулять по бульварам; а к вечеру стража запирала ворота и никого уже не выпускала наружу до утра. "Евреи... были предметом нежнейших забот со стороны своих правителей, -- с иронией писал один из жителей этого квартала. -- По воскресным дням им не позволяли выходить со своей улицы, чтобы их не избили пьяные. До двадцатипятилетнего возраста им не разрешали жениться, -- конечно же, для того, чтобы обеспечить им крепкое и здоровое потомство. В праздничные дни им можно было выходить за ворота лишь около шести вечера, чтобы предохранить их от палящих лучей солнца... По некоторым улицам города евреям вообще запрещали ходить: вероятно, потому, что там была плохая мостовая". Даже в коронационные дни евреи сидели взаперти в своем квартале, и только некоторые счастливчики милостиво получали особые пропуска; на которых было написано: "Предъявитель сего может быть отпущен из еврейского квартала в город в предстоящий день коронации, но при условии, чтобы он смотрел на торжество из окон какого-нибудь дома или с подмостков, но отнюдь не на улице".
   В бывших германских областях Эльзасе и Лотарингии, перешедших к Франции, было около тридцати тысяч евреев. Их заставляли покупать право на передвижение, право на работу и право на жительство, которое не распространялось на их детей. Когда евреи пожаловались на это в Высший Совет Эльзаса, они получили такой ответ: "Еврей не имеет определенного местожительства; он осужден на вечное скитание. Этот рок за ним следует повсюду и говорит ему, что он не может себе позволить постоянную оседлость. Поэтому возмутительно, что представитель этой осужденной нации хочет заставить землевладельца дать ему покровительство на том лишь основании, что... этот еврей там родился". Страсбург, столица Эльзаса, был закрыт для евреев; их пускали туда только по делам, на несколько дней и под надзором полиции. В Париже позволяли жить лишь небольшой группе южнофранцузских евреев. Всякий иной еврей, оказавшись в столице Франции, попадал под надзор особой "инспекции для бродяг и евреев". Полицейские комиссары устраивали вечерние и ночные облавы и тащили в тюрьму тех, у кого не оказывалось документа на жительство.
   Покоя не было нигде. В Пруссии, к примеру, власти неожиданно решили изгнать неимущих евреев из страны, и многие из них стали скитаться на границе с Польшей, потому что польские власти тоже не желали их принимать. В немецкой части Швейцарии -- с ее республиканским правлением -- евреям разрешили жить только в двух городках, но запретили покупать землю, заниматься цеховыми ремеслами, жить в одном доме с христианами и чересчур размножаться. В Швецию их не впускали ни под каким видом -- "для предохранения чистой евангельской веры", а когда сам король разрешил одному ювелиру поселиться в Стокгольме, это вызвало всеобщее возмущение против монарха, который посмел "осквернить страну". В Англии в 1753 году наконец-то приняли билль о натурализации евреев, но этот закон, касавшийся всего лишь нескольких тысяч человек, вызвал в стране такую бурю протестов, что парламент тут же отменил его.
   Христиан Вильгельм Дом призывал всякое государство в Европе -- для собственного блага -- уравнять евреев в гражданских правах, чтобы получить "верных и благодарных подданных". "Евреи нравственны, прилежны, преданы делу, -- писал он. -- Домашняя жизнь их отличается большой простотой. Они, по большей части, хорошие мужья и добрые отцы семейств. Брачная жизнь их чиста и преступления против целомудрия встречаются среди них гораздо реже, чем у других народов. Их бедные не являются тягостью для государства, так как община поддерживает их своими средствами. Они повсюду преданы государству и в минуты опасности обнаруживают такое рвение, какого даже невозможно ожидать от столь мало благоприятствуемых членов общества".
   Казалось бы, что может быть лучше? Но примерно в то же самое время папа Пий VI обнародовал специальный "Эдикт о евреях", в который вошли самые жестокие ограничительные законы всех времен. Евреям в Риме запрещали жить вне гетто, даже оставаться в городе на одну ночь -- под страхом телесного наказания и штрафа. Их обязали носить постоянно и повсюду -- "для отличия от других" -- кусок желтой материи, пришитый к шляпе. Еврей не мог продавать христианам мясо и молоко, нанимать их в слуги и кормилицы, приглашать акушерку из христиан, есть, пить и даже беседовать с христианами в домах, трактирах и на улицах. Любую еврейскую книгу, купленную или полученную в подарок, следовало отдавать в особую цензуру, а за непослушание полагалось наказание -- семь лет тюрьмы. Не разрешали хоронить евреев с церемониями -- чтением псалмов и зажженными свечами и ставить на могилах памятники с надписями. Запрещали строить новые синагоги и ремонтировать старые, а в дни христианских праздников жители гетто должны были работать в своих домах непременно при закрытых дверях.
   Этот эдикт расклеили на улицах и площадях Рима, толпы собирались возле плакатов, и вскоре уличные нападения на евреев стали обычным явлением, порой с грабежами и убийствами. Один французский писатель отметил тогда, что в Риме евреям живется хуже, чем где бы то ни было в Европе. "Спрашивают, -- писал он, -- когда же евреи обратятся в христианство? Я же спрашиваю: когда христиане обратятся к терпимости?"
   В Российской империи, в первой половине восемнадцатого века, евреи жили постоянно только в Малороссии, на Смоленщине и в присоединенной незадого до этого Лифляндии. Их было там считаное количество, и перепись еврейского населения Малороссии в 1739 году дала такие результаты: двести девяносто два мужчины и двести восемьдесят одна женщина. Эти люди пришли из Польши и поселились без разрешения на Левобережной Украине, где со времен погромов Хмельницкого не оставалось практически ни одного еврея: одних убили, других угнали в плен или насильно крестили, а остальные бежали.
   Еще Екатерина I особым указом постановила выселить всех евреев за пределы государства, и чтобы остаться в России, надо было непременно принять христианство. Исключение сделали лишь для Зунделя Гирша, который поставлял серебро на Монетный двор. Чтобы казна не понесла убытков, власти разрешили ему временно оставаться в Петербурге, "а как по контракту то серебро поставит сполна", то и его "выслать из России за рубеж немедленно". Евреев изгоняли при Екатерине I, изгоняли их и при императрице Анне Иоанновне, но некоторые опять возвращались на прежние места и жили незаконно под защитой местных помещиков, которые нуждались в купцах, арендаторах, винокурах и корчмарях. Их снова изгоняли, и снова они возвращались в Малороссию, потому что из Польши евреев гнала нужда и идти было практически некуда.
   Затем подошла очередь Елизаветы Петровны, которая нетерпимо относилась к любым иноверцам, и в 1742 году она издала строжайший указ: "Из всей нашей империи, как из Великороссийских, так и Малороссийских городов, сел и деревень всех жидов немедленно выслать за границу и впредь оных ни под каким видом не впускать". Изгнание вызвало переполох в Риге, куда евреи привозили товары по реке и брали задаток у местных купцов. Рижский магистрат умолял петербургские власти впустить евреев в Ригу, иначе пропадут задаточные деньги и захиреет торговля; Сенат тоже рекомендовал впускать евреев в Малороссию и в Ригу хотя бы временно, но Елизавета Петровна была непоколебима и на докладе Сената начертала свою знаменитую резолюцию: "От врагов Христовых не желаю интересной прибыли".
   Екатерина II столкнулась с еврейским вопросом в первые же дни своего царствования. Это случилось в 1762 году, и вот как она описывала то событие, упоминая себя в третьем лице: "На пятый или шестой день по восшествии своем на престол Екатерина II прибыла в Сенат... Случилось так, что на этом заседании подошла очередь обсуждать вопрос о допущении евреев в Россию. Все единогласно признали полезным это допущение. Но Екатерина, по тогдашним обстоятельствам, затруднялась изъявить свое согласие... Не прошло еще недели, как Екатерина вступила на престол; она возведена была на него, чтобы защитить православную веру..; умы были сильно возбуждены, как это всегда бывает после столь важного события; начинать царствование таким проектом не могло быть средством для успокоения; признать проект вредным -- было невозможно. Екатерина поступила просто: когда генерал-губернатор собрал голоса и подошел к ней за ее решением, она сказала ему: "Я желаю, чтобы дело это было отложено до другого раза..."
   Вскоре вышел манифест Екатерины II, который разрешал любому иностранцу беспрепятственно селиться на территории Российской империи. В нем было одно только ограничение -- "кроме жидов". Но в те времена Екатерина стремилась заселить пустующие степи Новороссии, и для развития края она решила привлечь также и евреев. Императрица не могла действовать открыто и потому изыскивала пути в обход собственного закона. Она обязала генерал-губернатора Риги выдать паспорта нескольким евреям из Митавы, "не упоминая их вероисповедания", чтобы они могли на время приехать в Петербург. Письмо генерал-губернатору было написано так завуалированно, что Екатерина сделала к нему особую приписку: "Если вы меня не поймете, то я не буду виновата... Держите все в тайне". Через самое малое время в столицу приехали семеро евреев из Митавы: раввин Исраэль Хаим с помощником, трое купцов, резник и слуга. Из Петербурга они стали рассылать письма в еврейские общины других стран, приглашая евреев селиться в Ново-россии, и вскоре приехали в Ригу "двадцать человек из польского города Полоцка". В сопроводительных документах не указано их вероисповедание, но так как их не впустили поначалу в Ригу и заставили за городом дожидаться решения самого генерал-губернатора, можно предположить, что это были -- как писали тогда для конспирации в официальных документах -- лица "известной нации".
   Даже у духовника императрицы жили в Петербурге трое или четверо евреев, которых -- как она отметила в частном письме -- терпели в столице, "делая вид, что не знают об их пребывании". "Впрочем, -- писала Екатерина, -- впуск евреев в Россию мог бы принести большой убыток нашим мелким торговцам, так как эти люди все притягивают к себе, и может статься, что при их возвращении было бы больше жалоб, чем пользы". В то время евреи с одного из островов Средиземного моря, изгнанные испанцами, попросили права поселиться в Херсоне и его окрестностях. Они обязывались за свой счет привезти в Россию торговцев, ремесленников, земледельцев, художников, мастеров шелкового дела и мастеров для устройства завода цветных стекол. Русский морской консул в Италии поддержал их просьбу и добавил от себя, что многие итальянские города обязаны евреям "цветущим своим состоянием". В ответ ему сообщили, что императрица решила ограничиться лишь переселением в Россию греков, корсиканцев "и примыкающих к ним", -- но не евреев.
   Екатерина II увлекалась в молодости идеями французских просветителей, и ее знаменитый "Наказ" российским депутатам по составлению проекта нового законодательства включал в себя гуманные принципы, опередившие ту эпоху: веротерпимость, равноправие подданных, смягчение суровых наказаний, отмену пыток, право каждого человека на жизнь и на труд, право свободного высказывания мнений. Этот "Наказ" содержал такие идеи, которые и сегодня сделали бы честь любой просвещенной власти: "Равенство граждан состоит в том, чтобы все подвержены были тем же законам"; "Гонение человеческие умы раздражает, а дозволение верить по своему закону умягчает и самые жестоковыйные сердца и отводит их от заматерелого упорства..."; "Хотите ли предупредить преступления? Сделайте, чтобы... люди боялись законов и никого бы, кроме них, не боялись"; и наконец -- "Законоположение должно применять к народному умствованию, ибо мы ничего лучше не делаем, как тб, что делаем вольно, следуя природной нашей склонности".
   Но, очевидно, благие пожелания императрицы не соответствовали "умствованию" тогдашнего российского общества: несмотря на провозглашенные гуманные принципы, евреев выделили со временем в отдельную группу населения с особым ограничительным законодательством. Да и могли ли они рассчитывать на исключительное к ним благоволение, когда в стране жили миллионы закабаленных крестьян, которых покупали и продавали поодиночке и целыми деревнями, наказывали плетьми и батогами по прихоти их владельцев, и на которых никакие гуманные принципы вообще не распространялись?
   3
   Пока Екатерина II старалась вопреки собственному закону поселить евреев на территории Новороссийского края, исторические обстоятельства решительным образом изменили положение. В 1772 году между Россией, Австрией и Пруссией состоялось соглашение о разделе окраинных земель Польши. По этому первому разделу к России отошла восточная часть Белоруссии, и около ста тысяч евреев, разбросанных по белорусским городам и местечкам, неожиданно стали российскими подданными. "Вся Белоруссия кишит ими", -- отметила Екатерина в частном письме, и не было уже никакой возможности изгнать их из России на основании прежних законов. Слишком уж велика была роль евреев в хозяйственной жизни, и их выселение подорвало бы экономику только что присоединенного края.
   Специальный манифест о присоединении Белоруссии к России торжественно зачитывали в церквях и заносили в городские книги. Он был составлен в духе "Наказа" и провозглашал, что все жители, "какого бы рода и звания ни были", переходят в русское подданство и наравне с прежними подданными пользуются "всеми правами, вольностями и преимуществами... по всему пространству Империи Российской". Тот же самый манифест особо упомянул и евреев и сохранил за ними прежние права, которыми они пользовались в Польше: свободу вероисповедания и право на собственность, -- "ибо человеколюбие Ея Императорского Величества не позволяет их одних исключить из общей всем милости и будущего благосостояния под благословенною Ея Державою".
   В первую очередь власти позаботились о взимании налогов с новых своих подданных. Три группы населения подлежали подушному сбору податей: крестьяне, купцы и евреи. С крестьян брали по семь гривен, с купцов -- рубль двадцать копеек, а с "жидов, -- гласило распоряжение, -- сбор положить также поголовный, по одному рублю с каждой души, и приписать их к кагалам". По примеру поляков русское правительство воспользовалось уже существовавшей формой еврейского общинного самоуправления -- кагалом, чтобы обеспечить бесперебойное поступление налогов. Кагал собирал деньги со всех членов общины и вносил их в "провинциальную канцелярию". Никто не мог уклониться от уплаты своей доли: кагал выдавал членам общины особые паспорта, и переменить место жительства или даже отлучиться по делу нельзя было без разрешения кагала.
   Для поощрения торговли и промышленности Екатерина II ввела разделение купцов, ремесленников и лиц прочих профессий на два разряда: владевшие капиталом до пятисот рублей назывались теперь мещанами, а владевшие капиталом сверх пятисот рублей назывались, соответственно, купцами первой, второй или третьей гильдии. Почти все евреи, естественно, стали мещанами, и только малая их часть вошла в купеческое сословие. Купцы платили в магистраты и ратуши по одному проценту с "объявленного ими по совести капитала", а евреи-мещане по-прежнему выплачивали подати кагалам -- "с каждой души".
   Попав в купеческое или мещанское сословие, евреи получили право избирать и быть избранными -- совместно с прочими купцами и мещанами -- в органы городского самоуправления. Россия оказалась первым государством в Европе, которое предоставило евреям избирательные права, но это нововведение, очевидно, не соответствовало "умствованию" тогдашнего общества. В некоторых городах евреев вообще не допустили к выборам в магистраты, а в других -- при помощи всевозможных ухищрений -- их избрали не в пропорциональных количествах. Кончилось тем, что им разрешили составлять в выборных органах не более одной трети от христиан, независимо от их действительного количества и независимо от результатов голосования. В некоторых городах с преобладающим еврейским населением совсем не было купцов-христиан, и членами магистратов становились случайные люди, которые решали за евреев их коммерческие дела, не имея об этом никакого понятия. Эти же самые люди -- большинством голосов -- проводили несправедливую раскладку городского налога, и евреи были бессильны что-либо изменить, потому что "не имели почти голоса в магистратах". Позднее литовские христиане убедили власти, что евреев нельзя допускать в общественные помещения, где развешаны иконы и стоят распятия, над которыми они "будут только посмеиваться"; что их участие в выборных органах подорвет доверие народа к городскому самоуправлению и "послуша-jok черни обратится в поругание", -- и евреев Литвы и Белоруссии полностью лишили избирательных прав. В последние годы царствования Екатерины II еврейские купцы из Белоруссии появились в Смоленске и в Москве и стали даже записываться там в купечество. Они торговали на своих квартирах или на постоялых дворах качественными товарами германских фабрик, разносили их по домам и продавали по более низким ценам, чем местные торговцы. И тогда московские купцы пожаловались властям -- в "интересах торговли", а "отнюдь не из какого-либо к ним (евреям), в рассуждении религии, отвращения или ненависти". Купцы напомнили про старые порядки, когда евреев вообще не впускали в Российское государство; дешевизну товаров объясняли тем, что это, скорее всего, контрабанда, и предупреждали, что от конкуренции с ними торговле будет причинен "весьма существенный вред", а все московские купцы разорятся.
   Эту жалобу рассматривал Государственный Совет и определил, что "не усматривается никакой пользы от допущения" еврейских купцов во внутренние губернии России. Решение Совета утвердила Екатерина II указом от 23 декабря 1791 года: "Евреи не имеют права записываться в купечество во внутренних российских городах и портах, а только дозволено им пользоваться правом гражданства и мещанства в Белоруссии", а также в Новороссийском крае. Этот указ впервые узаконил для евреев -- в отличие от других народностей -- право постоянного жительства и право на промыслы лишь в определенных губерниях Российской империи, и именно с этого момента ведет свое начало печально известная "черта постоянной еврейской оседлости", хотя это выражение тогда еще не употреблялось.
   После второго раздела Польши в 1793 году к России отошли новые земли, из которых были образованы Волынская, Подольская и Минская губернии. Новый указ включил и эти земли с обширным еврейским населением в черту оседлости и добавил к ней еще и Малороссию с городом Киевом. Ограничивая евреев в свободе передвижения, этот же указ установил для них и повышенное налоговое обложение -- "вдвое против положенных с мещан и купцов христианского вероисповедания". Еврейский купец платил теперь два процента со своего капитала, а еврей-мещанин -- двойную подать. Если же кто-либо не желал платить так много и хотел покинуть Россию, то обязан был прежде внести штраф в размере трехлетней двойной подати.
   В 1795 году, после третьего раздела Польши, в черту оседлости попала также Литва, на территории которой были образованы Виленская и Гродненская губернии. По очень приблизительным подсчетам в Российской империи -- к концу восемнадцатого века -- оказалось семьсот-восемьсот тысяч евреев: около одной трети еврейского населения в мире в то время и больше, чем в любой другой стране.
   Правление Екатерины II внесло много неясного в законодательство о евреях. Императрица высказывала благие пожелания, но одновременно вводила и строгие ограничения. И тем не менее, в первый период ее царствовани у евреев появились надежды на улучшение бедственного их состояния. Самое главное, власти почти не вмешивались в их внутреннюю жизнь, и еврейские общины располагали полной автономией: у них были собственные суды, синагоги со школами, и они по необходимости собирали средства на нужды общины. Когда императрица проезжала через Могилев, вспоминал очевидец, "евреи воздвигли посреди площади возвышение с надписью: "Торжествуем, как во времена Соломона", где и играли на разных инструментах попеременно, и днем и ночью".
   В 1768 году совместные русско-польские войска воевали против поляков-конфедератов, и в журнале военных действий одного из русских отрядов записаны сведения о еврее-лазутчике по имени Буня:
   18 февраля: "Еврея Буню послали в Хотин, добыли через него сведения и уплатили за это пятьдесят рублей". 14 апреля: "Возвратился из Хотина жид Буня и объявил, что все спокойно". 15 апреля: "Отправлен Буня обратно в Хотин" 28 июня: "Послан в Яссы еврей разыскивать Буню". 7 августа: "Возвратился жид из Ясс и привез известие". 20 августа: "Конфедерат Потоцкий арестовал Буню".
   Пойманных лазутчиков обыкновенно вешали, да и обычному населению приходилось несладко. В дневнике офицера-поляка записано: "Солдат привел в главную квартиру жидка без пейсов и переодетого кучером. Его поймали, когда он переходил за черту лагеря, куда жидам строго воспрещалось входить. Его обыскали и нашли письмо, вложенное между подошвами сапога. Собрали военный совет, жид сейчас же признался, кому он нес письмо, и затем его немедленно повесили". И там же: "В Райгородке казаки почти до смерти засекли нагайками "кагальных" евреев. Наказаны были жиды за то, что не доставили овса и сена".
   * * *
   В 1770 году, во время войны с Турцией, запорожские казаки захватили в плен более ста евреев с женами и детьми. Выбрали среди пленников шесть человек, у которых оставались "жены и дети, родственники или отцы", и отпустили их в польскую Украину, чтобы они собрали среди евреев выкуп -- восемь тысяч рублей. Деньги надо было заплатить в течение пяти месяцев, иначе "оставшиеся жиды и все их родство" будут насильно окрещены "или самой смерти преданы без всякого пощадения, непременно". Целый год посланцы ходили из местечка в местечко, но сумели собрать лишь шестьсот рублей. Тогда них заступился командующий русской армией генерал-фельдмаршал П.Румянцев и попросил казаков пожалеть обнищавших от войн и болезней польских евреев. Кончилось тем, что пленников отпустили на свободу в обмен на шестьсот рублей и сорок аршин тонкого сукна, и из Умани они прислали казакам благодарственное письмо и восемь голов сахару.
   * * *
   При Екатерине II приезжали в Россию евреи-врачи, которые получали образование в Европе, проходили затем экзамен в Петербурге, при медико-хирургической академии, и назначались врачами в городах и в армии или же занимались частной практикой. Мендель Лев стал доктором морского кадетского корпуса. Гавриил Бер получил право на практику в белорусских губерниях, "где живет народ еврейский". Элиас Аккорд служил на Украине в разных полках, а Авраам Бернгард был главным врачом всех литовских госпиталей.
   В 1784 году некая Фейгель Байнитович с мужем Мошкой приехала в Курск и представила рекомендательные письма о том, что она успешно лечит глазные болезни. Фейгель сообщила, что она не знакома с анатомией глаза, врачевать научилась у своего отца и попросила, чтобы ей устроили экзамен. В присутствии генерал-губернатора Курска и местного доктора она провела удачную операцию по снятию катаракта у инвалида, который потерял зрение за семнадцать лет до этого. В отчете было записано, что она сделала это "безо всякого приготовления и без кровопускания... не долее, как в две минуты". Затем ее экзаменовали в Москве, и там она тоже "удалила из глаз катаракту имеющимися у нее инструментами". Медицинская коллегия разрешила Фейгели Байнитович делать глазные операции, но непременно в присутствии врача.
   * * *
   Карл Таблиц, крещеный еврей из Германии, составил первое географическое и историческое описание Крыма после его присоединения к России и был назначен в 1788 году вице-губернатором Таврической области. Сенатор Таблиц был затем главным директором лесного департамента, основателем первых лесных школ в России, почетным членом Российской Академии наук, и в его честь ботаники назвали одно из растений -- HABLITZIA (внук Карла Таблица Александр Серов стал известным русским композитором, а его правнук Валентин Серов -- не менее известным художником).
   * * *
   До конца восемнадцатого века название "жид" означало в России лишь принадлежность к определенной национальности и употреблялось в том же самом смысле, что и "поляк", "турок" или "татарин". Сохранились документы и письма, в которых уважаемых евреев называли "жидами и добавляли при этом весьма лестные и почетные титулы. Но в последние годы царствования Екатерины II из официальных российских документов, выпускавшихся от имени императрицы, исчезло прежнее наименование -- "жиды", а взамен него появилось новое -- "евреи". Именно с этого момента название "жид" стало приобретать в русском языке презрительное и оскорбительное звучание. И тем не менее в литературе, в частных письмах и во многих документах девятнадцатого века широко употреблялось это название -- "жиды". Любопытно, что во всех четырех дореволюционных изданиях знаменитого толкового словаря В.Даля объяснение слова "еврей" отсутствует, но зато есть там толкование понятия "жид, жидовин, жидюк, жидюга, жидовье". И вот оно: "Старинное народное название еврея. Презрительное название еврея".
  -- ОЧЕРК ВТОРОЙ
   1
   Екатерина II правила страной до 1796 года, и после ее смерти российский престол занял ее сын Павел I. В 1799 году евреи из белорусского местечка Шклов пожаловались новому императору на владельца местечка отставного генерала С.Зорича, в прошлом -- одного из фаворитов Екатерины II. Когда императрица охладела к Зоричу, она пожаловала ему шкловское поместье, где он построил себе роскошный замок и жил "в пышной надменности": содержал за свой счет оперный театр, военную школу на триста дворянских детей и "всякий день" устраивал балы, маскарады, фейерверки и грандиозные охоты. "Шкловский деспот" считал всех евреев "подвластными ему, покуда на земле его проживают", и расправлялся с ними по ежеминутной прихоти, как с крепостными крестьянами: выгонял из местечка, отбирал дома и имущество, бил собственноручно и облагал такими налогами, что "оставил без платежа один только воздух".
   Павел I без особой симпатии относился к фаворитам своей покойной матери. Получив жалобу из Шклова, он послал туда известного русского поэта, сенатора Гавриила Романовича Державина, чтобы тот разобрался на месте в "самовольных поступках против евреев отставного генерал-лейтенанта Зорича". Державин приехал в Шклов, опросил свидетелей, но отнесся к "забавам" Зорича снисходительно и сообщил в Петербург, что "сколько ни старался", не нашел чрезмерных "притеснений жидов Зоричем, по коим можно было бы подвергнуть его... суду". Однако свидетельские показания нельзя было перечеркнуть, и Державин воспользовался тогда судебным процессом по обвинению евреев в употреблении христианской крови.
   Это случилось в том же году в Белоруссии, в Сенненском уезде, незадолго до праздника Песах. Возле корчмы нашли труп женщины и на основании одного только "народного слуха" обвинили в ритуальном убийстве четырех евреев, которые случайно находились в той корчме. Началось следствие, и специальному чиновнику поручили "секретным образом изведать, нет ли... в еврейских законах положения, что евреям христианская кровь нужна?" Некий крещеный еврей Станислав Костинский взял кодекс еврейских законов "Шулхан арух" и перевел с искажениями отрывки из него, чтобы поддержать обвинение. Этот искаженный перевод, возводивший клевету на весь народ, представили на рассмотрение суда, но дело, в конце концов, закончилось благополучно и обвиняемых полностью оправдали. Однако еще до окончания следствия Державин сообщил императору, что Сенненское дело "обвиняет всех евреев в злобном пролитии, по их талмудам, христианской крови", и потому они не могут давать беспристрастные свидетельские показания против Зорича, "доколе, -- как он писал, -- еврейский народ не оправдается перед Вашим Императорским Величеством в помянутом... против христиан злодействе". Павел I приказал Державину вести дело Зорича, не принимая во внимание Сенненский процесс, но Зорич тем временем умер, дело отослали в архив, а Сенат постановил, что евреи, принадлежа к купеческому и мещанскому сословиям, не могут считаться крепостными в помещичьих местечках и селениях. Таким образом, их формально признали свободными гражданами с ограниченным местом проживания в отличие от крестьян, которым -- по манифесту Павла I -- запрещалось даже "возмечтать, будто они имеют учиниться свободными".
   Через год после этого Державина снова послали в Белоруссию с самыми широкими полномочиями. В крае несколько лет подряд был неурожай, свирепствовал голод, а помещики оставляли своих крепостных без помощи и отправляли весь хлеб на винокуренные заводы, что приносило им хорошие доходы и спаивало крестьян. "Ужасная бедность, -- писал современник, -- есть следствие пьянства, а пьянство -- следствие свободного винокурения и продажи вина, которое до крайности дешево и поглощает благосостояние миллионов для выгод нескольких сотен человек". Посылая Державина в Белоруссию, Павел I повелел ему прекратить злоупотребления и строго наказать помещиков, которые "из безмерного корыстолюбия оставляют своих крестьян без помощи к прокормлению". В поручении императора ничего не говорилось о евреях, но в тот же день Державин получил разъяснение от генерал-прокурора Сената: "А как по сведениям немалою причиною истощения белорусских крестьян суть жиды, то Высочайшая воля есть, чтобы ваше превосходительство обратили (на них) особое внимание". И инспекция Державина обрела иной смысл.
   В те времена евреи занимались шинкарским промыслом в деревнях и в панских поместьях, и их часто обвиняли в спаивании крестьян западных губерний. Забывали при этом, что не одни только евреи пользовались доходами от производства и продажи водки. "Курят вино владельцы, -- писал Державин в своем отчете, -- курят бояре, шляхта, попы, разных орденов монахи и жиды". Забывали и о том, что крестьяне пьянствовали и голодали и в тех губерниях, где евреев не было вообще. В Киеве, к примеру, евреи не могли поселяться в восемнадцатом веке, а винокурением и продажей вина вовсю занимались там мещане, казаки, магистрат города и даже монастыри, включая знаменитую Печерскую лавру. "Крещатик был обращен чуть не в сплошную винокуренную слободу, -- отмечал исследователь. -- Винокурни были разбросаны вокруг всего Киева. На одном Подоле в магистратских шинках выпивалось ежегодно двадцать пять -- тридцать тысяч ведер водки, дававших доход магистрату до десяти тысяч рублей". Еще при императрице Елизавете Петровне изыскивали такой источник "умножения" государственных доходов, который "умаления себе вовсе иметь не может, но будет единое циркулярное и бесконечное обращение". Таким источником основного дохода землевладельцев и государства стала продажа водки, и агрономы даже рекомендовали помещикам "употреблять хлеб на курение вина для того, чтобы через сие получить двойную прибыль". Расчет был прост: за вино можно было выручить в два раза больше денег, чем за продажу хлеба, из которого курили это вино. Именно поэтому в Лифляндии, к примеру, весь свободный хлеб шел на винокуренные заводы, даже привозили его из других мест, тогда как в прежние времена из той же самой Лифляндии хлеб вывозили на экспорт. Лишь в 1773 году правительство закупило у помещиков России два миллиона ведер водки и получило от ее продажи более четырех миллионов рублей чистого барыша -- огромнейшую по тем временам сумму.
   Когда обвиняли евреев в спаивании крестьян, не принимали в расчет и тот факт, что евреи в деревнях не имели права владеть землей, были ограничены в городах в торговле и ремеслах, и основным способом заработать на хлеб было для них винокурение и шинкарство. Закон запрещал им самостоятельно заниматься этим промыслом, и потому они брали на откуп у помещиков производство и продажу водки. Волей-неволей они становились посредниками между землевладельцами и крестьянами, а помещики, используя свою власть, заставляли евреев-шинкарей распродавать огромные количества спиртных напитков. Иногда одной и той же деревней владели несколько помещиков, каждый из них строил там свой шинок, сажал своего шинкаря и продавал водку собственного изготовления. В сенатском докладе было отмечено, что Сорич "приневоливал еврейских шинкарей брать у него хлебное вино в каждый год 16000 ведер и взыскивать с них по 3 р. 15 коп. за ведро", хотя это вино стоило в три раза дешевле и продать его в таких количествах не было никакой возможности. По приказанию Зорича бочки насильно вкатывали в шинки и взыскивали с шинкарей деньги "через экзекуцию". Выходило так, что еврей-шинкарь выторговывал у крестьянина последнюю копейку и отдавал ее помещику, оставаясь таким же нищим, как и его закабаленный сосед. Многие современники отмечали поражавшую их нищету шинкарей, а литовский губернатор писал в своем докладе, что в корчмах сидят одни женщины, а их мужья "выходят на другие промыслы, потому что доход с шинка часто бывает недостаточен на их содержание".
   Приехав в Белоруссию, Державин обнаружил во время ревизии, что крепостные крестьяне едят хлеб пополам с мякиной, щавель, лебеду и коренья: по "привычке и нужде в довольном равнодушии", -- да и еврейское население края пребывает "в крайнем изнурении и нищете и таковых большая часть". Он даже отметил, что во многом виноваты некоторые помещики, которые курят вино в огромных количествах, строят шинки, насаждают пьянство и облагают крестьян непомерными поборами. Однако Державин -- сам крупный помещик--причиной всех бед белорусского крестьянина выставил одних только евреев, хотя в частном письме генерал-прокурору Сената он сообщал иное: "Трудно без погрешения и по справедливости кого-либо строго обвинять. Крестьяне пропивают хлеб жидам, и оттого терпят недостаток в оном. Владельцы не могут воспретить пьянства для того, что они от продажи вина весь доход имеют. А и жидов в полной мере также обвинять не можно, что они для пропитания своего извлекают последний от крестьян корм. Словом, надобно бы всем сохранить умеренность.., но всяк себе желает больше выгод".
   Державин наблюдал белорусских евреев каких-то три-четыре месяца, можно сказать -- проездом, и тем не менее решился составить подробнейший план полного переустройства еврейского быта. Его записка, поданная в правительство, называлась так: "Мнение сенатора Державина об отвращении в Белоруссии недостатка хлебного обузданием корыстных промыслов евреев, о их преобразовании и о прочем". Он писал, основываясь на своих "исследованиях": евреи избегают трудных работ, потому что из их "талмудов" следует, будто они должны господствовать, а другие народы -- им подчиняться; их школа -- "гнездо суеверств", где детей учат лишь религии и фанатизму, и пока не переменятся их школы, не переменятся и их нравы; свои богатства они собирают "для создания нового храма Соломонова или для плотских удовольствий"; ходят всегда с покрытой головою, потому что "чтут себя пред всеми другими народами превосходнейшими"; имена берут одинаковые, "каких-нибудь Мовшев, Абрамов, Лейбов, Хаймовичев, Лейзаровичев и тому подобных", и это надо также "отнести к их хитрости"; да к тому же они носят одинаковое черное платье, отчего "теряется память, смешивается понятие" и очень трудно определить истинное их количество при взимании налогов. После такого предисловия Державин изложил свой обширный проект -- восемьдесят восемь пунктов! -- насильственного "преобразования евреев". Прежде всего необходимо разместить их поровну по разным местам Белоруссии, чтобы они перешли к земледелию, а излишек переселить на "пустопорожние земли в Астраханской и Новороссийской губерниях". Державин предлагал размещать евреев на особых улицах, отдельно от христиан; не допускать евреев к выборам в городские магистраты, чтобы судьбу христиан "не предавать в руки ненавидящих их"; "даже в Сибирь на каторгу не отправлять жидов с женами, дабы не размножалися и не развращали сердце Империи, то есть коренных жителей", -- и так далее. Таким образом, писал Державин в заключение, "евреев род строптивый и лукавый, враги христиан, получит образ благоустройства", а Павел I, совершив эту реформу, удостоится великой славы за исполнение заповеди: "Любите врагов своих и творите добро ненавидящим вас".
   Сенат должен был рассмотреть записку Державина, но в марте 1801 года произошел дворцовый переворот, заговорщики убили Павла I, и началось царствование его сына -- Александра I, а с ним и новый, вроде бы, подход к еврейской проблеме.
   2
   В ноябре 1802 года Александр I учредил особый "Комитет по благоустройству евреев", чтобы пересмотреть и упорядочить законодательство о евреях Российской империи, которое находилось до этого в хаотическом состоянии. Одним из членов комитета стал и тогдашний министр юстиции Г.Державин, а его "Мнение" легло в основу работы комитета.
   Узнав о созыве особого комитета, еврейские общины забеспокоились, опасаясь введения новых ограничительных законов. В Минске чрезвычайное собрание кагала даже приняло решение "отправиться в Петербург и просить государя, да возвысится его слава, чтобы никаких нововведений у нас не делали". Стали собирать деньги для отправки ходатаев в столицу, объявили трехдневный пост с молитвами в синагогах "по случаю неблагоприятных вестей", а министр внутренних дел, узнав об этом, поспешил объявить кагалам, что правительство не намеревается вводить новые ограничения для евреев, но, наоборот, предполагает "доставить им лучшее устройство и спокойствие".
   Это было время либеральных реформ и многих надежд на коренные преобразования российского общества. Намерения Александра I и членов комитета были поначалу самыми наилучшими. Они желали разрешить еврейский вопрос в духе гуманности, и в журнале заседаний комитета появились такие замечательные слова: "Сколь можно менее запрещений, сколь можно более свободы... Везде, где правительства мнили приказывать, являлись одни только призраки успехов, кои, подержась несколько времени на воздухе, исчезали вместе с началами, их родившими... И в образовании евреев (следует) предпочесть средства тихого одобрения, возбуждения их собственой деятельности и пресечения только тех препятствий, кои зависят непосредственно от правительства и сами собой пресечься не могут". Державинское "Мнение" с его насильственными мерами становилось теперь излишним; Державин с возмущением говорил, что прочие члены комитета "набиты конституционным французским и польским духом", и вскоре он вышел в отставку и никакого участия в деятельности комитета уже не принимал.
   В самом начале работы комитет решил пригласить в Петербург еврейских депутатов от всех губернских кагалов, чтобы выслушать их мнение, и этот факт поразил многих. "Сей Самодержец, -- восхищался современник, -- имеющий самовластное право располагать участью своих подданных, соизволяет еще вызвать депутатов... уничиженных несчастливцев для объяснения своих нужд!" К лету 1803 года депутаты съехались в Петербург, где обнаружили небольшую еврейскую общину в несколько десятков человек. Не имея права на проживание в столице, эта маленькая группа, тем не менее, вела общинную жизнь, содержала резника и хоронила умерших на отдельном кладбище. Среди петербургских евреев выделялся купец и поставщик армии Нота Хаимович Ноткин, первым записанный в книге общины как "уважаемый и почтенный Натан Ноте из Шклова". Ноткин предложил комитету свой проект преобразования быта евреев в противовес "Мнению" Державина с его насильственными мерами. Державин был за принудительное привлечение евреев к земледелию и фабричному труду, вплоть до ссылки в Сибирь, "в вечную работу в горные заводы и без жены", -- а Ноткин предлагая добровольное обращение к этим занятиям. Невозможно всех евреев обратить в земледельцев, считал он, "это нелепо... Нельзя всем вести одинаковый образ жизни. Евреи занимаются теми ремеслами, в которых другие не упражняются". Прежде всего надо позволить им "в спокойствии сыскивать себе пропитание полезными трудами", а для этого следует "преобразовать нечувствительным образом состояние сего народа, отвратить злоупотребления с его стороны, а, главнейшим образом, уничтожить источник сих злоупотреблений -- именно бедность".
   В комитет присылали свои "прожекты" еврейской реформы и христиане, разные должностные и частные лица, чтобы, как написал один из них, "повергнуть к подножию престола скудные замечания свои". Предложении было немало, а некий отставной премьер-майор даже составил обширное "Мнение об употреблении евреев и якутов для пользы государственной". Каждый присланный проект заключал в себе необходимые насильственные меры, от которых "государство почувствует ощутительную пользу". Следовало только поселить евреев на казенных землях "при строгом наблюдении" за ними, и тут же "чрез хлебопашество произойдет открытие в недрах земных неисчерпаемых богатств"; "фарфоровая глина, разные красильные травы и тому подобное будут евреями при разрывании земель обнаружены"; а вновь созданные еврейские поселения "тем уже выгоды принесут для государства, что проходящие чрез степи войска... не будут претерпевать нужды". Вряд ли "Комитет по благоустройству евреев" в то либеральное время всерьез рассматривал эти "прожекты", но мнения еврейских депутатов он выслушал, изучил условия жизни евреев и составил пояснительную записку -- итог собранных данных.
   Преследуемые более восемнадцати веков, говорилось в той записке, устраненные от многих промыслов, обремененные податями, обреченные на ненависть народов, евреи не могли не заразиться пороками, которые признавались, быть может, прирожденными. Евреи лживы, плутоваты и хитры? Но когда хитрость служит единственным оружием против притеснителя, можно ли признавать ее за преступление? Евреи обманывают в торговле? Кому же обманывать, как не мелкому торговцу, почти всюду стесненному, подверженному многим незаконным поборам? Евреи враждебны к христианам? Но кто же способен терпеливо сносить рабство и тиранию, доходящие до бесчеловечия? Евреи ленивы и предпочитают легкие занятия? Это неверно. Подобно другим, они стремятся нажить побольше и работать поменьше; но ведь у еврея ничего нет, ему никто ничего не дает, и все -- от высшей власти и до последнего чиновника -- требуют от него всего, что заблагорассудится. Евреи безмерно множатся? Но этот упрек лучше всего свидетельствует о чистоте их нравов и их экономии. Да и почему вообще нужно более опасаться одного или двух миллионов евреев, чем такого же количества калмыков или армян?
   В том же либеральном духе комитет высказался и за преобразовательные меры, но когда подошел срок принимать решения, члены комитета -- люди образованные и гуманные по тем временам -- пожертвовали своими убеждениями ради собственных интересов. Все они были крупнейшими землевладельцами, на которых работали бесплатно десятки тысяч крепостных крестьян -- по два, три, а то и по четыре дня барщины в неделю, и потому члены комитета не решились признать себя и прочих помещиков виновниками нищеты в Западном крае. Они не смогли назвать истинную тому причину -- полную закабаленность крестьянина, а взамен этого всю вину взвалили на "вредное" влияние евреев. Как будто это были разные люди: те, что начинали работу в комитете, и те, что ее заканчивали. Как будто не они недавно записали: "Сколь можно менее запрещений, сколь можно более свободы..." Красивые слова и добрые пожелания остались на бумаге, а взамен этого были узаконены жестокие и поспешные принудительные меры, чтобы пресечь "разные злоупотребления и беспорядки во вред земледелию и промышленности в тех губерниях, где евреи обитают".
   9 декабря 1804 года Александр I утвердил предложенное комитетом "Положение об устройстве евреев". Новый закон сохранил прежнюю черту оседлости в тринадцати западных губерниях, которую установила еще Екатерина II, и добавил к ней окраинные губернии -- Астраханскую и Кавказскую -- для евреев-земледельцев, которые в будущем захотят там поселиться. Для развития фабрик и ремесел закон отменил двойную подать с фабрикантов, ремесленников и земледельцев, но сохранил ее для остального еврейского населения, пообещав отменить в тот момент, "когда все вообще евреи в земледелии, мануфактурах и купечестве окажут постоянное направление и прилежание". Закон постановил, что выборные должности в городском самоуправлении могли занимать лишь те евреи, которые умели читать и писать на русском, польском или немецком языках, хотя на эти должности избирались часто неграмотные христиане. Закон разрешил фабрикантам, ремесленникам, художникам и купцам приезжать по делам и на ограниченное время во внутренние губернии России, но лишь по особым "паспортам губернаторов", как будто они выезжали за границу. Евреи просили отменить эти паспорта, которые непросто было получить, но им ответили, что без разрешения губернаторов "евреи-бродяги могли бы наводнить всю Империю".
   Но самой жестокой оказалась тридцать четвертая статья "Положения". Она определяла крайний срок -- 1 января 1808 года, после которого "никто из евреев ни в какой деревне или селе не может содержать никаких аренд, шинков, кабаков и постоялых дворов... и даже жить в них". А это означало, что через самое малое время десятки тысяч евреев должны будут подняться с насиженных мест, переселиться из деревень в города и потерять все средства к существованию. Так повелел новый закон в либеральный период правления Александра I.
   3
   В сельских районах западных губерний жили тогда примерно шестьдесят тысяч еврейских семейств -- более четверти миллиона человек. Став российскими подданными после разделов Польши, они сохранили прежние свои занятия. В деревнях и в панских поместьях евреи брали у помещиков в аренду винокурение и продажу вина, молочные фермы, мельницы, рыбную ловлю, покупали у крестьян хлеб и другие продукты и продавали им взамен необходимые товары -- соль, посуду, косы, серпы и прочее. По всем дорогам стояли еврейские корчмы или постоялые дворы, где останавливались проезжие, и по всем трактам евреи содержали почтовые станции. "Эта земля без жидов, -- писал русский путешественник, -- была бы как тело без души, была бы пустынею, страною бедствий и нищеты. Но чрезвычайное жидов множество (их скученность) портит все добро, какое могло бы от них произойти".
   Закон запрещал иноверцам владеть крестьянами христианского вероисповедания, и потому евреи могли покупать только незаселенные земли. Кое-где они обрабатывали своими руками купленные участки и изредка, под видом аренды, заключая сделки с помещиками, владели землями и пользовались крепостным трудом. Известно, что Ноте Ноткину фактически принадлежали деревни с крепостными душами, а некий велижский купец Копель Шмеерович владел имением, в котором работало полторы тысяч крестьян. В черте оседлости существовали мелкие еврейские фабрики по производству стекла, кожи, мыла, бумаги, сукна, ртути, калия и поташа. В купечество записывались лишь самые крупные торговцы: они вывозили за границу лен, пеньку, хлеб, а ввозили шелк, сукно, кофе, сахар и вина. В Гродно, сообщал путешественник, "иностранными товарами торгуют большею частию жиды"; в Шклове они занимались продажей "шелковых материй, кружев, полотен и разных галантерейных вещей"; в Могилеве на Днепре еврейские купцы торговали товарами "из Риги, Франкфурта, Бреславля, Кенигсберга, Лейпцига и российских столиц". Но крупных торговцев в городах было немного, а огромное количество евреев-мещан жестоко конкурировало между собой, торгуя по мелочам в крохотных лавочках городов и на ярмарках. Многие торговцы ходили по окрестным деревням и продавали товары вразнос: это был еврейский вариант русского коробейника внутренних губерний России. Чаще всего они торговали в кредит, получая товар у оптовиков, разорялись время от времени и все начинали сначала.
   Города были переполнены евреями-ремесленниками, среди которых преобладали портные, сапожники, скорняки, цирюльники, золотых дел мастера, но встречались также и столяры, плотники, токари, медники, белилыцики тканей и кузнецы. В Минске, к примеру, было мало евреев-сапожников из-за весьма искусных конкурентов-поляков, но зато в Киевской губернии евреев-сапожников было очень много. Киевский губернатор даже отметил, что в Киеве "из мещан христианского закона нет хороших, искусных мастеров и ремесленников, а находятся из таковых большей частью евреи". Многие ремесленники не находили заказчиков в городах и потому уходили работать в деревни, на всю неделю, и только в пятницу возвращались домой, чтобы провести субботу вместе со своей семьей. "Учась какому-нибудь ремеслу, -- писал литовский губернатор, -- они никогда своей науки не оканчивают; едва только начинают сами как-нибудь работать, тотчас делаются мастерами и заводятся своим хозяйством". Причиной тому были ранние браки, многодетные семьи и тяжелая нужда, которая заставляла как можно скорее приступать к самостоятельной работе и зарабатывать на жизнь.
   Нищета еврейского населения была повсеместной. Киевский губернатор докладывал в Петербург: две трети евреев в его губернии оказались в таком положении, что "с величайшим усилием находят они теперь дневное пропитание". "Справедливым кажется, -- писал он, -- помыслить об участи и сего презираемого и угнетенного народа, который, не получив от государства никакой в его собственность принадлежности, платить обязан казне за позволение здесь жить -- двойную подать, а помещикам... столько же или еще более. Оттого пришел он, кроме малого количества, в такое состояние, что не только платить податей, но и сам себя содержать не может".
   По новому "Положению" к этой массе городской бедноты должны были присоединиться еще четверть миллиона евреев, которых выселяли из деревень. "Можно ли назвать меру сию для них стеснительною, -- провозглашали члены Еврейского комитета, -- когда вместе с тем открывается евреям множество других способов не только содержать себя в безбедном состоянии, но делать приобретения -- в земледелии, фабриках, ремеслах, когда вместе с сим открывается им способ даже владеть землею в собственность!" Но это опять были всего лишь красивые слова. "Положение" 1804 года, действительно, разрешило евреям заводить фабрики и заводы и покупать незаселенные земли, но одного лишь разрешения было недостаточно, чтобы целый народ -- практически без посторонней помощи и без накопленных средств -- тут же бы изменил свои промыслы, которыми он занимался веками. Такого не случалось нигде и никогда в истории, такого не могло произойти и здесь. Но закон уже диктовал свои условия, и за оставшийся короткий срок четверть миллиона человек, обремененных двойной податью, обязаны были за свой счет перебраться в города, где и без них было полно бедноты, разместиться на новых местах, приноровиться к иным условиям и овладеть каким-либо ремеслом. Конечно же, их всех ждало неминуемое разорение, и они должны были неизбежно превратиться в бездомных скитальцев и нищих.
   Поначалу евреи надеялись, что этот закон будет отменен, и из деревень в города переселились единицы. Но постепенно местное начальство стало проявлять настойчивость, чтобы очистить от евреев сельские местности, и тысячи несчастных побрели по дорогам в поисках хлеба и пристанища. Они посылали жалобы в Петербург; жаловались и местные помещики, которые не могли обойтись без еврея-арендатора или корчмаря и потому терпели убытки; забеспокоилось и начальство, потому что от такого переселения "города и местечки могут наполниться нищими, и люди сии от бедности могут пуститься на разные беспорядки и, между прочим, на грабежи и разбои". Но правительство не желало отменять утвержденный закон и требовало прибегать "к решительным мерам понуждения".
   Однако внешние обстоятельства неожиданно приостановили выселение. Осенью 1806 года по приказанию императора Наполеона стали рассылать из Парижа во все страны Европы специальный манифест о созыве "великого Синедриона". Этот Синедрион, по замыслу Наполеона, должен был полностью повторить еврейский Синедрион прошлого, Синедрион Великий -- собрание мудрецов, учителей Закона в Иерусалиме. Эта затея Наполеона обеспокоила правителей Пруссии, Австрии и России на пороге предстоящей войны с Францией: предполагали, что таким образом он привлечет на свою сторону угнетенных евреев в районе будущих военных действий. "Наполеон, -- писали тогда в одном из русских журналов, -- кончил тем, что провозгласил себя спасителем жидов, дабы везде иметь шпионов". "Наполеон, -- писали в другом журнале, -- приказал объявить себя мессиею жидов, дабы повсюду иметь своих лазутчиков". И чтобы избегнуть этой опасности, решили успокоить российских евреев и предпринять немедленные меры.
   В феврале 1807 года в Париже начались заседания Синедриона, и Александр I тут же приостановил выселение из деревень и даже повелел выяснить мнение еврейских общин на этот счет, "желая дать (евреям)... новое доказательство попечения Нашего об их благосостоянии". Представители еврейских общин, естественно, попросили отменить выселение из деревень или хотя бы отсрочить его на многие годы, но вскоре был заключен Тильзитский мир, между Наполеоном и Александром установилось "сердечное соглашение" и "происков Бонапарта" можно было уже не бояться. И в октябре 1807 года последовало новое распоряжение: "взамен промедления, от военных обстоятельств происшедшего.., без малейшего отлагательства или послабления" выселить евреев из деревень в ближайшие три года, чтобы на каждый год приходилось не менее одной трети от общего их числа. При этом не забыли позаботиться о благе землевладельцев: если какая-либо деревня принадлежала нескольким помещикам, и в ней было несколько евреев-корчмарей, то следовало их выселять одновременно, "дабы помещикам не было подрыва одному перед другим".
   Правительство провозглашало "перемещение" евреев, но это было уже изгнание. Тех, кто не уходил добровольно, выпроваживали силой под конвоем крестьян и солдат, загоняли в города и в еврейские местечки и оставляли там на произвол судьбы. Тысячи бездомных бродили по дорогам с места на место, болели, умирали, и местные власти сообщали в столицу, что "евреев безвременно прогнали из деревень, разорили, ввергли в нищету, и большая их часть лишена дневного пропитания и крова". Сотни семейств просили выделить им обещанные земли для занятия земледелием, но оказалось, что в западных губерниях почти не было казенных земель для их расселения, а на немногих частных фабриках не нашлось свободных рабочих мест. "Невозможно обращать евреев в фабричных рабочих, --докладывали ревизоры. -- В западном крае нет фабрик ни казенных, ни частных, а сами евреи не имеют капиталов..."
   Более того: многие малочисленные и нищие города числились городами лишь на бумаге, и переселенцы не находили там для себя ни крова, ни каких-либо промыслов. Было понятно уже, что переселение приведет к катастрофе, и в декабре 1808 года правительство выпустило новый указ: оставить евреев на прежних местах, вплоть "до дальнейшего повеления", и учредить очередной комитет, который вновь рассмотрит этот злополучный вопрос.
   4
   В 1806 году тридцать шесть еврейских семей из Могилевской губернии попросили переселить их в Новороссийский край для занятия земледелием. Следом за ними с той же просьбой обратились к правительству евреи Витебской, Черниговской и Подольской губерний -- около семи тысяч человек. И в 1807 году две тысячи переселенцев образовали первые колонии еврейских земледельцев в Херсонской губернии: Бобровый Кут, Сейдеменуха, Доброе и Израилевка. (Название Сейдеменуха произошло от двух слов на языке иврит -- "сде менуха", что означает "тихое поле", или "поле отдыха". А в будущем там появились селения Ефенгар и Нагартов -- в переводе с иврита "красивая река" и "хорошая река".)
   Во время насильственного выселения из деревень среди перепуганных евреев распространились слухи о "благодатной Новороссии" и о больших ссудах и льготах, которые получают там колонисты. Теперь уже многие видели в этом спасение от беды, связывали с Новороссией свои надежды и подавали начальству слезные прошения о немедленном переводе в земледельцы. В книге записей Мстиславской общины в июле 1808 года появилось такое характерное сообщение: "Глаза наши померкли, глядя на нужду и бедствия, на то, как дети наши просят хлеба и нечем утолить их голод. И вот теперь сжалился Господь над своим народом, создав лекарство еще до болезни... Царь приказал... и из нашего общества и из окрестностей выехало... душ мужского пола -- 155, женского пола -- 116, а вместе -- 271 душа, да размножатся они и да благословит их Бог... И выдано было им... для столь дальнего пути из общественной кружки сто пятьдесят рублей, из сумм погребального братства сто рублей, а также еды на дорогу... Когда соблаговолит к нам Господь, то приведет нас в очень хорошую землю!"
   Желающих переселиться в Новороссию становилось все больше и больше. Чем беспощаднее изгоняли из деревень, тем настойчивее рвались они на новые земли, а оттуда с беспокойством сообщали в столицу, что евреи "в немалом числе беспрерывно идут и идут в Новороссию". Многие продавали все свое имущество и отправлялись в путь тайно, малыми группами, за собственный счет, без разрешения и даже без паспортов, надеясь получить на месте возмещение за расходы. Они прибывали в колонии измученные долгой и тяжелой дорогой, "редкий из них имел самое нужное одеяние, -- сообщали местные власти, -- у большей же части оно состояло из одних лоскутьев". "Дорога наша продолжалась до четырех месяцев, -- писал один из новых колонистов. -- Прибыв на пустопорожний участок, получили деньги в весьма малом количестве, и, изнурясь в дороге от холода, ненастья и разных беспокойств, должны были приниматься за постройку домов... Среди обширной степи и свирепости зимы, весьма для нас тягостной, взялись мы пахать никогда непаханную землю".
   К началу 1810 года в семи колониях Херсонской губернии поселилось более шестисот еврейских семейств, а многие еще ожидали своего, устройства, скитаясь по Новороссиии и бедствуя. Местное начальство просило приостановить поток переселенцев, потому что и без них "бездомных евреев бродит с места на место великое множество", и все они "настойчиво просят землю, жилья и пищи". Да и в колониях дела обстояли не лучшим образом. Выделяемых денег было недостаточно, чтобы построить дом, купить волов, плуги, бороны и возы. Ко времени посевов им выдавали часто не семена, а деньги, "и то не вовремя, -- как жаловались колонисты. -- Например, на озимый посев вместо августа -- в декабре и даже позже". Порой местные правители, не доверяя неопытным колонистам, сами закупали для них волов, плуги и прочее оборудование, "очень дешево и все самое отличное". Но купленные волы, по свидетельству ревизора, "оказывались старыми, исхудалыми, к полевым работам непригодными, а повозки, плуги и прочее -- непрочными, требующими исправления, починок и переделок".
   Новые земледельцы, не имевшие никакого опыта, в короткий срок должны были научиться пахать целинную землю, которую могла поднять лишь упряжка из четырех волов. В соседних с ними селениях даже русские крестьяне-поселенцы не могли приспособиться к этим землям и разорялись, -- так чего же можно было ожидать от торговцев и шинкарей, которые в немолодом уже возрасте впервые взялись за плуг? Многие дома в колониях стояли "без крыш, дворов и загородок". В поселениях не хватало воды. Рыли колодцы, но вода в них оказывалась горько-соленой и вредной для людей и скота. В окрестностях не было лесов, рос один только бурьян. Заготавливать кизяк поселенцы не умели, а, научившись, не могли запасти его на долгую зиму, и потому многие семейства жили совместно в нескольких отапливаемых избах, а прочие заброшенные дома отсыревали за зиму и разрушались. Смотрители колоний докладывали, что поселенцы "не знают, как что начать и как кончить", а самые ретивые из смотрителей пре, цтагали приучать их к сельскому труду испытанным способом: "прил< жных -- поощрять, ленивых -- заставлять, а нерадивых -- драть".
   Среди переселенцев была повышенная смертность из-за тяжелых условий жизни и непривычного климата. Некоторые "отлучались без разрешений" в города и там торговали или содержали шинки у помещиков. Другие исчезали "неизвестно куда" или же возвращались на прежние места в западные губернии. Один из инспекторов сообщал начальству: "Жестокие морозы, каких здешние старожилы не запомнят, сильнейшие ветры и вьюги, глубокие снега, которые завалили в колониях избы по крыши... Все колонисты жалуются на бескормицу, скот околевает, а люди холодают и голодают... Жиды в ужасном положении и единогласно с пролитием слез умоляют отвратить их от гибели: в худых, развалившихся избах без крыш, без всякого пропитания и топлива, коего и достать негде за безмерными снегами, -- они изнемогают среди холода и голода, среди степи!" Вторил ему и другой инспектор: "В лохмотьях, босые и без рубашек, по пятнадцать-двадцать человек в избе, в духоте и неописанной неопрятности пребывали и жестокую цинготную болезнь расплодили. Больные валялись вместе со здоровыми, заражали их; и те, и другие умирали". А колонисты поселения Сейдеменуха жаловались начальству: "От перемены вод, климата, от недостатков, отчаяния и болезней в течение трех лет умерло у нас двести душ.., да и все мы бедны, несчастны!"
   С самого начала власти выделили на переселение евреев триста тысяч рублей. Провели ревизию и обнаружили, что за три года на эти цели потратили сто сорок пять тысяч, а в кассе осталось почему-то всего лишь... 2519 рублей. Местное начальство не сумело отчитаться за растраченные суммы, других денег у казны не было, и все кончилось тем, что в апреле 1810 года правительство распорядилось приостановить поселение евреев в Новороссийском крае.
   То же самое случилось и с привлечением к фабричному труду. В Кременчуге открыли фабрику сукноделия для обучения "праздношатающихся евреев". Оттуда нельзя было уйти без разрешения; там работали бесплатно, но получали казенную квартиру, одежду и еду. Сначала в Кременчуге учились около ста человек, через три года -- тринадцать, а затем эту фабрику пришлось закрыть, потому что и последние евреи вместе со своими семьями "в ночное время в окна из казарм бежали". Даже в правительственном отчете отметили, что принудительными мерами невозможно приучить людей к новой профессии: "фабрики учреждаются сами собою, постепенно и по мере надобности, и капиталы, употребляемые на насильственное устроение этого рода заведений, суть капиталы, брошенные в воду".
   А вновь созданный Еврейский комитет тем временем продолжал работать и в 1812 году представил императору свой доклад. В докладе -- в первый, быть может, раз -- была сказана правда о положении евреев России и об их роли в экономике западных губерний. Недостаток хлеба в Белоруссии, сказано там, происходит не оттого, что евреи продают вино крестьянам, а от плохого удобрения земель и неправильного хозяйствования. В юго-западных губерниях евреев тоже немало, а тамошние крестьяне зажиточнее белорусских. "Доколе у белорусских и польских помещиков будет существовать теперешняя система экономии, основанная на продаже вина, доколе помещики не перестанут, так сказать, покровительствовать пьянству, дотоле зло сие, возрастая год от году, никакими усилиями не истребится, и последствия будут все те же, кто бы ни был приставлен к продаже вина, еврей или христианин". Примером тому те губернии, где евреев совсем нет, а пьянство все равно существует. Если выселить из деревень тысячи шинкарей-евреев, то на их место встанут тысячи шинкарей-крестьян; в результате этого земледелие лишится многих умелых работников, а казна должна будет потратить огромные средства, чтобы превратить евреев-шинкарей в пахарей. Но какая выгода в том: превращать земледельцев в целовальники, а целовальников -- в земледельцы? Еврей скупает у крестьянина его урожай в деревне и продает ему косы, посуду, соль и прочие товары, и потому крестьянин не должен тратить время, особенно в рабочую пору, на поездки в город, где он все равно продаст свои товары тому же самому еврею и сможет пропить то, что он пропивал у себя в деревне. От переселений в города еврейский народ "подвергся разорению", и потому комитет предложил -- в преддверии войны с Францией -- не ожесточать до последней крайности и без того угнетенный народ. Следует оставить их на прежних местах и вновь разрешить им сельскую аренду, винокурение и продажу вина, от чего они "никогда не обогащались, а извлекали одно только пропитание и удовлетворение лежащих на них повинностей".
   Но предложения комитета были уже не ко времени. Наступил 1812 год, на Россию двигался Наполеон, и разрешение еврейского вопроса отложили до лучших времен.
   Нота Ноткин был поставщиком армии князя Г.Потемкина и "служил отечеству со всевозможным усердием": "неоднократно рисковал потерять жизнь и поставлял для войск провиант и фураж в такое время, когда никто другой кроме него приступить к сему не хотел". Казна не вернула ему затраченные им собственные деньги -- около двухсот тысяч рублей, и по этой причине Нота Ноткин дважды разорялся. Он пользовался в Петербурге всеобщим уважением, и даже владелец Шклова С.Зорич отзывался о нем с "похвалой": "хотя и еврей, но преблагодарный человек". Есть сведения, что Павел I подарил Ноткину за его заслуги имение в Могилевской губернии, а Александр I особым указом объявил ему благодарность и пожаловал золотую, усыпанную брильянтами табакерку за четкую поставку продовольствия армии и флоту. Многие годы Нота Ноткин был бескорыстным ходатаем за своих единоверцев, защищал евреев, выселяемых из Смоленска, и помогал петербургской общине. Он умер в 1804 году и был похоронен на еврейском кладбище Петербурга, которое основали с его помощью. На могильном памятнике написали: "Высокопоставленный и знатный господин Натан Ноте сын Хаима из Шклова".
   Жил в Петербурге и коммерции советник Абрам Перетц, сын раввина из Галиции, богатый откупщик, крупный подрядчик по строительству кораблей. Перетц принимал у себя в доме весь город, "славился своим умом" и "долго был памятен столице по своим достоинствам, по своим огромным делам и потом по своим несчастьям". "Откупщик Перетц -- жид, но человек добрый и истинно благородный", -- аттестовал его современник. Финансовая реформа 1810 года в России во многом обязана своим успехом "наставлениям банкира Перетца", а в 1812 году, во время Отечественной войны, Перетц вложил свои деньги и свой опыт в организацию снабжения русской армии провиантом. После войны он никак не мог получить с казны собственные деньги -- около четырех миллионов рублей, разорился и потерял свое огромное состояние. В конце девятнадцатого века о нем снова вспомнили и написали: "Перетцу в 1812 и 1813 гг. наша армия обязана главным образом своим продовольствием".
   Жил в то время в Петербурге и Лейба Невахович из Подолии, друг и учитель Перетца. Он занимался литературным творчеством -- "тайная некая сила призывает меня к перу", знал несколько языков, но писал, в основном, по-русски, как он сам говорил, "на языке более известном и употребительном в моем отечестве". В 1803 году, во время работы Еврейского комитета, Невахович издал книгу "Вопль дщери Иудейской", которую посвятил одному из членов комитета графу В.Кочубею. Затем он издал эту книгу и на иврите и посвятил ее "защитнику народа" Ноте Ноткину и "коммерции советнику" Абраму Перетцу. "Я не для того вещаю, -- писал он, -- чтобы вывести себя в пышности на сцену. Может ли тщеславие иметь место в сердце унылом и сокрушенном? Нет, я изливаю токмо ту горесть, которою чрез меру наполнена душа моя!" Эта книга -- первое еврейское литературное произведение на русском языке -- должна была по замыслу автора пробудить в русском обществе гуманные чувства к евреям, их "соотчичам" -- соотечественникам. "В то самое время, -- писал Невахович, -- когда сердца всех европейских народов меж собой сблизились, когда уже слились воедино, народ еврейский еще видит себя презираемым... Одно имя иудей производит уже в произносителе и слушателе онаго некое странное и необычайное движение. Имя сие учинилось поносным, презренным, поруганным и некиим страшилищем для детей и скудоумных... О христиане, славящиеся кротостью и милосердием, имейте к нам жалость, обратите к нам нежные сердца ваши!.. Ах, христиане!.. Вы ищете в человеке иудея, нет, ищите в иудее человека, и вы без сомнения его найдете!.. Клянусь, что иудей, сохраняющий чистым образом свою религию, не может быть злым человеком, ниже -- худым гражданином!!!" Книга заканчивалась такими словами: "Тако вопияла печальная дщерь Иудейская, отирала слезы, воздыхала и была еще неутешима". Но сам Лейба Невахович впоследствии нашел способ "утешиться": перешел в лютеранство и стал именоваться Львом Александровичем. Он успешно сотрудничал в русских журналах и написал драму, как отмечали тогда, "одно из превосходнейших сочинений в своем роде", которая с большим успехом шла на сцене Императорского театра в Петербурге. Льва Александровича Неваховича похоронили на лютеранском кладбище, а его дети, как уверяли современники, не любили вспоминать о покойном отце -- Лейбе Неваховиче. Один из его сыновей, карикатурист, издавал первый в России юмористический журнал "Ералаш", а внук Лейба Неваховича, Нобелевский лауреат Илья Мечников, стал всемирно известным ученым.
   У маленькой еврейской общины Петербурга не было сначала своего кладбища, и первых трех умерших похоронили на христианском кладбище. В 1802 году община приобрела земельный участок на лютеранском кладбище, и в книге записей лютеранской общины Петербурга отметили: "Не возбраняется евреям носить своих покойников к своему кладбищу через наше кладбище", -- но при этом лютеране брали по десять рублей за каждые похороны. На вновь созданное еврейское кладбище сразу же перенесли останки первых трех умерших.
   В книгу записей общины вписывали имена погребенных -- "для сохранения памяти". Вот некоторые из них: "Ицхак сын Авраама из Житомира"; "Йосеф сын Элиезера из Могилева, прозванный Йосефом Косым"; "Возле рва похоронен выкидыш от Моисея сына Яакова Киршнера из Шклова"; "Скончался и похоронен знаменитый раввин и славный врач Моше Элькан из Тульчина". И еще одна запись: "Заносим для памяти, что в госпитале умер больной, и нам приказано было его похоронить, так как перед смертью он открыл начальству госпиталя, что он еврей и желает быть погребенным на еврейском кладбище. Мы также знаем, что он религии своей не переменил, но поведение его не подобало истинному еврею, поэтому положили его в отдельном месте, на южной стороне у вала. Имя его: Авигдор сын Давида Чахечовер из Варшавы".
   На первом еврейском кладбище хоронили до 1862 года. Затем лютеране отвели на своем кладбище еще один участок земли, где хоронили еврееев до 1874 года. А потом уже городская управа выделила семь десятин земли на Преображенском кладбище, и одними из первых там похоронены Берка Бурак и Мошка Фрисно -- "лаборатористы" Охтинского порохового завода, которые погибли при взрыве в лаборатории. Было им тогда по двадцать три года от роду.
   * * *
   *
   "Положение" 1804 года разрешило евреям получать "университетские степени наравне с прочими российскими подданными". Некий Симон Левин Вульф из Курляндии прослушал курс лекций в Дерптском университете и попросил устроить ему экзамен для получения степени доктора юридических наук. Но юридический факультет университета не соглашался на это, потому что "наука о правах заключает в себе учения, которые не согласуются с религией еврея". Симон Вульф настаивал на своем и даже послал прошение императору: "Не отвергните, Ваше Императорское Величество, верной службы одной из притесненных наций", -- но его просьбу не приняли во внимание и не позволили российским евреям получать университетские степени "по части юриспруденции". Однако в Прибалтийском крае местные законы не запрещали евреям быть адвокатами, и Симон Вульф после предварительного испытания получил право "хождения по делам", занимался в Митаве юридической практикой и был, очевидно, первым евреем-юристом в Российской империи.
   * * *
   К началу девятнадцатого века у евреев России не было фамилий, и пользовались они лишь именами и прозвищами. Еще Г.Державин в своем "Мнении" рекомендовал прибавлять к их именам русские фамилии типа Замысловатый, Дикий или Промышленный -- для более удобной их переписи и для ведения судебных дел. Еврейский комитет решил не навязывать силой русские фамилии, но саму идею принял и узаконил ее в "Положении" 1804 года. С этого момента и стали появляться фамилии у евреев России, хотя многие еще годы попадались в местечках люди, которые по каким-либо причинам оставались бесфамильными.
   Две особые группы фамилий ведут свое происхождение от слов "коэн" и "леви". В древности коэны -- потомки первосвященника Аарона по мужской линии -- служили в Иерусалимском Храме, а левиты помогали им во время этих служб. После разрушения Храма и по сей день козны и левиты выполняют особую роль в синагогах во время молитвы, и у многих из них веками сохранялись добавления к именам -- "коэн" и "леви". Эти добавления превратились, естественно, в их фамилии. От "коэна" пошли фамилии -- Коган, Каган, Каганович, Каганский, Кагановский, Кон, Кун, Коганер, Коганзон. От "леви"
   -- Левин, Левитан, Левитанский, Левит, Левитас, Левитин, Левинзон, Левич, Левицкий, Левитман.
   Очень много еврейских фамилий образовались от женских имен на языке иврит. От имени Браха -- в переводе с иврита "благословение" -- пошли фамилии Брухис, Брохес, Брошкин. Двбра -- "пчела" -- вызвала к жизни Дворина, Дворкина, Двойреса, Деборина. От имени Малка -- "царица" -- пошли Малкины, Малкесы и Малковы. Нехама -- "утешение" -- дала нам Нехамкина, Нехамкеса, Нехумеса, а Рахель -- "овца" -- Рахлина, Рахленко, Рохлина. От имени Ривка -- "телка", "мягкая" -- пошли по свету Ривкины, Ривлины, Ривичи, Ривинсоны и Ривманы. От имени Тамар -- "пальма" -- Тамарины, Тамаркины, Тумаркины, Темины и Темкины, а от имени Ципбра -- "птица" -- Ципины, Ципкины, Циперсоны и Циперовичи.
   Многие фамилии образовались и от женских имен на языке идиш. Блюма дала Блюминых, Блюмкиных, Блюмовичей. Гинда -- Гиндиных, Гиндисов, Генделевых, Гендиных. От Гиты пошли Гитины, Гитовичи, Гутины, Гительзоны. Гольдин -- от Голды. Зельдин -- от Зельды. Фейгин -- от Фейги. Фрейда дала Фрадкина, Фрума -- Фрумкина, а Шейна -- Шейнина. Еврейские фамилии образовывались и от женских имен, чьи корни следует искать в немецком, романских и славянских языках. От Беллы пошли Бейлин, Бейлис и Белкин. От Розы -- Розин, Рейзен и Розенсон. От Златы -- Златин, Златкин, Златкес. От Славы -- Славин, Словин и Славкин.
   Многие фамилии образовались от профессий первых их владельцев. Если жил в местечке какой-нибудь Янкель по прозвищу "шнайдер" -- портной, то его так и записывали в метрических книгах -- Янкель Шнайдер, и все его потомки тоже становились Шнайдерами, даже если они и не были портными. Корни этих фамилий следует искать в языке иврит, а также в языках народов, среди которых жили евреи. Магид, Магидович, Магидсон -- проповедник. Меламед, Меламуд, Маламуд -- учитель в хедере. Меникер и Менакер -- специалист по очищению мяса от жира и жил, запрещенных еврейским Законом для употребления в пищу. Рабин, Рабинович, Рабинер -- раввин. Хазан, Хазанов, Хазанович -- хазан, кантор в синагоге. Сойхер -- торговец. Шойхет -- резник. Сойфер -- переписчик религиозных текстов. Хаит, Хайт, Хайтович -- портной. Ботвинник -- продавец зелени. Крамер, Кремер, Крамаров -- лавочник. Бутман -- тоже лавочник. Векслер -- меняла. Гуральник -- винокур. Шенкер и Вайншенкер -- шинкари. Бухбиндер и Айнбиндер -- переплетчики. Бляхер и Бляхерович -- жестянщики. Вассерман -- водовоз. Вебер -- ткач. Гиссер -- литейщик. Глезер -- стекольщик. Гольдшмидт -- золотых дел мастер. Малер -- маляр. Мирошник -- мельник. Мулерман -- печник. Тышлер -- столяр. Фарбер -- красильщик. Цигельман -- кирпичник. Стругацкий -- строгальщик. Шмуклер -- галантерейщик. Шмидт -- кузнец. Шумахер -- сапожник. Шустер -- тоже сапожник. Фурман -- извозчик. Фишер -- рыбак. А фамилии Купчик, Табачник, Музыкант, Дудник, Цимбалист, Аптекарь, Токарь, Портной, Столяр, Пивоваров и Винокур пояснения не требуют.
   Появились тогда же и фамилии, образованные особым способом, в которых было зашифровано какое-либо выражение. Фамилия Шац образовалась от первых букв выражения на иврите "шлиах цибур", что в переводе означает "посланец общества" -- то есть тот, кто ведет службу в синагоге. Фамилия Мазо или Мазе скрывает в себе три слова на иврите, которые в переводе означают -- "потомок Аарона первосвященника". В фамилии Кац зашифровано выражение "Коэн Цедек" -- "праведный коэн". Фамилия Магарик -- это первые буквы выражения на иврите "учитель наш рабби Йосеф Каро", в память о предке-раввине, который жил в шестнадцатом веке и составил свод религиозных законов " Шулхан арух". В фамилии Рошаль сохранилась память о рабби Шломо Лурье из Польши, раввине шестнадцатого века. А в фамилии Маршак зашифровано имя раввина Шломо Клюгера, который жил в Галиции: "учитель наш рабби Шломо Клюгер". Но есть и такие Маршаки, что ведут свою родословную от другого раввина, и их фамилия расшифровывается иначе: "учитель наш рабби Аарон Шмуэль Койдановер". Поэт Самуил Яковлевич Маршак -- потомок раввина семнадцатого века рабби Аарона Шмуэля Койдановера.
   * * *
   В одном маленьком местечке черты оседлости жил бедный учитель -- меламед Рувим. Этот человек знал все, что происходило на свете, в любом его уголке, а если где-то начиналась война, Рувим заранее угадывал, кто победит. И потому по субботам, в сумерки, между молитвами "Минха" и "Маарив", вокруг Рувима собирались в синагоге евреи местечка, чтобы узнать, что творится на белом свете. Газет у них не было, -- да и газеты печатали тогда на таких языках, которых евреи не знали, -- и потому все слушали Рувима с жадным вниманием и не понимали только одного: откуда он узнавал все эти новости. Однажды Рувима спросили, скоро ли явится избавитель -- Мессия. И он тут же ответил: "Придет время, когда Эйдом будет воевать с Ишмоэлем (то есть христиане с мусульманами), и Эйдом победит и скажет тогда евреям: "А ну-ка, евреи, собирайтесь со всех стран и возьмите принадлежащее вам силой! Теперь самое время, евреи: Ишмоэль ослабел, и вы можете отбить вашу Святую Землю одним приступом". "Ах! -- воскликнул Рувим. -- Если бы я дожил до этого времени, я первым бы кинулся на приступ -- храбро, как казак!" Все посмотрели на его хилую, тщедушную фигурку, расхохотались, и с тех пор бедного учителя только так и называли в местечке -- "Рувим дер Кбзак".
   Так что же удивляться тому, что ходят теперь по свету евреи с такой, казалось бы, нетипичной фамилией -- Козак, Казак, Казакевич или Казаков?! Быть может, у кого-то из них и был предком тот самый "Рувим дер Кбзак", который знал все на свете и рвался в бой за освобождение Святой Земли -- "храбро, как казак"?..
  -- ОЧЕРК ТРЕТИЙ
   1
   Еврейское общество того времени могло показаться стороннему наблюдателю однородным и застывшим, в котором, казалось бы, ничего существенного не происходило. Но на самом деле в общинах бурлила жизнь, накалялись страсти, кипели споры и яростные обличения, свергались старые авторитеты и создавались авторитеты новые. Во второй половине восемнадцатого века в еврейских общинах Литвы, Белоруссии, Украины и Польши происходили сложные процессы и серьезнейшие изменения -- распространение хасидизма, борьба между хасидами и их противниками, раскол еврейского общества.
   Еще в середине восемнадцатого века ездил по синагогам Волыни и Подолии рабби Дов Бер из Межирича, читал нравоучения и призывал к покаянию. Он вел аскетический образ жизни, часто постился "от субботы и до субботы", а во время молитвы плакал и сокрушался о грехах. Жил он со своей семьей в крайней бедности, много болел и уже в немолодом возрасте поехал за исцелением к знаменитому чудотворцу -- рабби Исраэлю Баал Шем Тову. Хасидская легенда рассказывает, что основатель хасидизма исцелил не столько его тело, сколько душу. Попав в первый раз к Баал Шем Тову, рабби Дов Бер предположил, что тот будет говорить с ним о тайнах кабалистического учения, но вместо этого Баал Шем Тов рассказал нехитрую историю о том, как однажды в дороге у него кончилась провизия, и ему нечем было накормить своего возницу. Рабби Дов Бер разочаровался при первой их встрече, решил было уехать домой, но ночью его внезапно позвали к Баал Шем Тову. Без всяких предисловий тот открыл перед ним кабалистическую книгу и попросил разъяснить одно сложное место. Рабби Дов Бер объяснил, но Баал Шем Тов сказал на это: "Ты ничего не понимаешь!" -- и стал объяснять сам. В этот момент, как рассказывает легенда, комната наполнилась светом, в ней появились ангелы и стали жадно прислушиваться к словам Баал Шем Това. Закончив объяснение, тот сказал рабби Дову Беру: 'Ты правильно объяснил это место. Но беда в том, что объяснению твоему недоставало души". После этого рабби Дов Бер остался у Баал Шем Това и стал лучшим его учеником.
   Баал Шем Тов умер в 1760 году и перед смертью объявил своим преемником рабби Дова Бера из Межирича, "Великого магида" -- проповедника. Рабби Дов Бер был духовным вождем хасидов двенадцать лет, до дня своей смерти, и местечко Межирич на Волыни стало центром хасидского учения и местом паломничества для многих. Туда приходили, чтобы поучиться у рабби Дова Бера, выслушать его совет, излечиться от болезни, просто для того, чтобы увидеть "учителя всего рассеяния". Всю неделю он не выходил из комнаты, куда могли войти к нему только его ближайшие ученики, а по субботам появлялся на общей молитве в одеждах белого цвета, даже в ботинках из белой кожи, потому что по кабале белый цвет является символом милости. После молитвы устраивали общую трапезу для всех желающих, а затем рабби Дов Бер просил каждого из присутствующих сказать какой-либо отрывок из Торы. Эти отрывки, взятые из различных мест, он связывал в своей проповеди в одно целое, и всякий гость находил в том месте проповеди, которое касалось выбранного им отрывка, ответы на те проблемы, что беспокоили его и требовали умного совета. Все относились к учителю с огромным уважением и говорили, что "источники мудрости, которые до этого шли к Баал Шем Тову, потекли теперь к великому проповеднику рабби Дову Беру". А один из хасидских раввинов даже уверял, что он "ездил к рабби Дову Беру не столько для того, чтобы слушать его учение, сколько для того, чтобы смотреть, как он завязывает и развязывает ремень своего сапога, ибо и в таких мелочах проявляется его святость".
   Рабби Дов Бер рассылал по городам и местечкам особых посланников, которые проповедовали хасидское учение и привлекали многих. "Молодые люди, -- писал современник, -- оставляли своих родителей, жен и детей и целыми толпами отправлялись отыскивать великих учителей хасидизма, чтобы из их уст услышать новое учение". Среди посланцев рабби Дова Бера выделялись рабби Исраэль Полоцкий и его друг рабби Азриэль, который, как говорили, был "тайным праведником" с великой душой. Они переезжали с места на место, проповедовали и убеждали, и Азриэль с такой страстностью молился в синагогах, что своей "молитвой внушал людям презрение к мирской суете и стремление прилепиться к Творцу миров".
   Рабби Дов Бер учил, что весь мир пребывает в Боге, Который присутствует во всяком Его творении. Человек есть вершина Творения, и ради человека Бог ограничил Свою бесконечную силу и сосредоточился в конечных вещах. Но если Бог снизошел до человека, то и человек обязан возвыситься до Бога. "Всевышний совершил столь великое самоограничение для того, чтобы через бесконечное число миров приблизиться к человеку, который иначе не мог бы вынести Его яркого света. Потому и человек должен отделиться от всего телесного для того, чтобы через все миры вознестись к Богу и достигнуть такого общения с Ним, которое граничит с самозабвением". Когда же учителя спрашивали, как добиться в молитве этого состояния самозабвения и восторженности, рабби Дов Бер отвечал: "Сказано: кто ищет огня, пусть пороется в пепле. А я говорю: стбит человеку вспомнить, что он только пепел и прах, абсолютное ничто без той искры Божественной, которая его одушевляет, чтобы тотчас же эта искра, скрытая под пеплом, разгорелась в сильное пламя".
   Еще учил рабби Дов Бер, что только цадик -- совершенный праведник способен во время молитвы мысленно отвлечься от всего земного, сосредоточиться на мысли о Всевышнем и достичь состояния полного самозабвения. В такой момент цадик достигает единения с Богом и становится связующим звеном между Богом и миром; через цадика Всевышний изливает Свою милость на грешную землю, и "молитва праведника побуждает Бога сменить гнев на милость". Цадик нисходит со своей высоты и принимает заурядное обличье только для того, чтобы приблизиться к людям и поднять их на более высокую ступень духовного развития, "чтобы из низменных предметов извлечь Божественные искры и вознести их к небу". И потому каждый должен прилепиться к цадику, любить его и выполнять его указания. "Я слышал из святых уст моего покойного учителя, -- вспоминал один из учеников рабби Дова Бера, -- что само Священное Писание обязало цадиков молиться за всех своих братьев-евреев и испрашивать у Бога исцеление больным, детей -- бесплодным женщинам и каждому человеку все то, в чем он нуждается".
   Рабби Дов Бер умер в 1772 году, и после смерти учителя его ближайшие ученики разъехались по городам и местечкам и основали там хасидские общины. Это были рабби Элимелех из Лежайска и его брат, рабби Зуся из Аннополя, рабби Менахем Нахум из Чернобыля, рабби Исраэль из Козениц, рабби Леви Ицхак из Бердичева, рабби Аарон из Карлина, рабби Менахем Мендель из Витебска, рабби Шнеур Залман из Ляд и другие. Их никто не назначал сверху и не обладали они никакой формальной властью, и тем не менее это были поистине народные вожди, духовные руководители, вокруг которых группировались их последователи. "Цадик -- это сердце мира, -- учил рабби Яаков Йосеф из Полонного, -- а остальное человечество -- прочие части тела, жизненность которых зависит от деятельности сердца... Следует верить в цадика верой безотчетной, не вдаваясь в оценку его поведения, и если ты заметишь за ним некоторые дурные черты -- обман, лживость и тому подобное, ты все же не теряй к нему уважения, потому что им руководят мотивы высшего порядка". "Цадик все может совершить", -- учил рабби Элимелех из Лежайска. Он может даже уговорить Бога отменить распоряжения, идущие во вред людям, и в этом отношении цадик выше ангелов, которые беспрекословно выполняют любое поручение Всевышнего. Святость цадика передается по наследству, и рабби Элимелех объяснял это таким образом: "Сын цадика свят еще от утробы матери, ибо он освящен Божественными мыслями своего родителя в момент зачатия".
   Один из учеников Баал Шем Това писал: "Кто хочет обратить простой народ на путь истины и привлечь его к служению Богу, тот должен предварительно соединиться с этим народом". И так оно и было. Цадик стал не только духовным вождем, но и руководителем общины. Он давал практические советы, входил во все мелочи жизни, и к нему шли люди. На субботу и на праздники многие хасиды из окрестностей и даже из далеких мест съезжались к своему наставнику. Там можно было получить благословение и необходимый совет, и там, перед цадиком, все были равны -- богатый и бедный, ученый и неуч. Во время общей трапезы цадик излагал собравшимся свое учение, а со временем особый смысл стали придавать третьей субботней трапезе, на исходе дня, когда хасиды рассказывали друг другу о цадике и о его наставлениях и распевали "нигуним" -- ха-сидские напевы. "Когда вы собираетесь вместе, -- завещал своим хасидам рабби Шалом, внук рабби Дова Бера, -- то беседуйте обо мне, а когда у вас уже нечего будет говорить обо мне, то говорите о моих стульях и скамейках, ибо все, что относится к цадику, свято, и беседа об этих предметах душеспасительна".
   "Поверьте мне на совесть, -- писал один из учеников рабби Элимелеха, -- ибо я не лгу -- сохрани Господь! -- и заслуживаю доверия. И вот я свидетельствую, что между цадиками есть такие праведники, которые своей молитвой могут оживлять почти мертвецов... Тело цадиков на земле, но душа -- в небесах... Они знают наперед, какое страдание постигнет человека, и обыкновенно предупреждают несчастье... Жить рядом с этими праведниками -- наслаждение".
   2
   Еще со времен Баал Шем Това появились противники хасидизма, которые первым делом подметили внешние его отличия и поднялись против нового течения в иудаизме. Раввин из Германии писал тогда: "С прискорбием узнал я о том, что недавно на Волыни и в По-долии возникла новая секта -- хасиды, а некоторые из них забрели и в нашу страну. Эти хасиды... проводят полдня в молитве, совершая при этом странные телодвижения, хлопая ладонями и качаясь во все стороны, с закинутыми назад головами и поднятыми кверху глазами, что противно всем заветам и обычаям наших предков. Истинно говорю вам, что если бы я увидел людей, совершающих такие вещи.., я рвал бы их мясо железными клещами". Но дальше угроз дело тогда не пошло, и хасидизм свободно распространялся на юге и западе Восточной Европы.
   Это был не случайный успех. В первую очередь хасидами становились простые люди -- мелкие торговцы, шинкари, ремесленники, которым некогда было учиться, потому что все свое время они тратили на то, чтобы прокормить семью. Ученые евреи свысока относились к этим людям и называли их презрительно "ам гаарец" -- "неучи", "невежды" (буквально -- "народ земли"). Но вот пришел Баал Шем Тов и сказал, что каждый еврей может возвыситься силой своей любви к Богу, что важнее всего не внешнее соблюдение обряда, а наполнение его внутренним духовным содержанием, и что Всевышнему надо служить радостью, веселием и восторгом. Неискушенные в учении, но искренне верящие евреи ощутили вдруг, что и их молитва не менее важна Небесам, чем углубленные занятия ученого раввина, почувствовали радость и восторг в служении Богу, ощутили ценность человеческой жизни, что было прежде достоянием немногих. Оказалось вдруг, что от каждого из них многое зависит: от их поступков, от их слов и даже от их мыслей. Каждое доброе дело способствует гармонии на Небесах и ведет к избавлению, каждое злое дело -- разрушает и ведет к хаосу. Запуганные и преследуемые враждебным окружением, эти бедняки искали заступников в своей тяжелой и беспросветной жизни, и нашли возле себя могучих покровителей -- цадиков, которые могли духовно возноситься до Небес и защищать их от обид и притеснений. И масса пошла за своими цадиками, объединилась в радости и веселии, наполнилась сознанием собственной важности и значимости, -- ас этим уже можно было прожить в окружавшем их мире жестокого бесправия.
   Во всех принципиальных вопросах хасидизм не выходил за рамки ортодоксального иудаизма, но был естественным продолжением еврейской традиции. Во все времена жили немногие, особо благочестивые евреи с чрезвычайно высокой требовательностью к себе в служении Богу. Баал Шем Тов призвал всех евреев стать хасидами -- "благочестивыми" в их повседневной жизни, чтобы укрепить их веру и прояснить намерения во всяком религиозном обряде. Он призывал также своих последователей изучать кабалу -- мистическое учение, "тайное тайных", с помощью которой с давних времен пытались постигнуть скрытый, истинный смысл Торы и понять тем самым сущность Бога и Божественных процессов. Прежде кабала предназначалась лишь для искушенных в учении, но Баал Шем Тов и его "священное братство" сделали ее доступной для многих. И неожиданно мир простого, мало ученого еврея наполнился Божественной мудростью, окутался влекущей к себе дымкой таинственности, удовлетворяя тем самым его потребность к возвышенному и сверхъестественному и расцвечивая серую и скудную повседневную жизнь.
   Противников хасидизма стало пугать новое течение в иудаизме, его методы, его бурное распространение, а также излишняя восторженность его сторонников. Боялись, что хасидские застолья, их веселье и пение "нигуним" -- хасидских мелодий станут более желанными, чем углубленное изучение Закона и исполнение религиозных предписаний. Настораживало и изучение кабалы многими хасидами, что могло поколебать основы еврейской жизни. Еще мудрецы прошлого призывали к осторожности в изучении кабалы, которая распространялась только среди посвященных -- от учителя к ученику, из уст в уста. Во избежание неверных выводов ее запрещали изучать людям до сорока лет, которые не наполнились еще боязнью Небес, недоучкам и неискушенным в знании Торы и Талмуда. Еще свежи были в памяти лжемессианские движения Саббатая Цви и Яакова Франка, которые основывали свои учения на неверном понимании кабалы и увели многих в ислам и в христианство. Мудрецы того поколения считали, что именно изучение кабалы неподготовленными к этому людьми вызвало к жизни саббатианство и франкизм, и предполагали поначалу, что хасидизм -- это такая же крамольная секта, распространение которой может стать опасным для иудаизма. Противники хасидизма особенно нападали на цадиков, боялись поклонения им на грани с идолопоклонством, и для обличения цадиков годился любой повод. "Невежественные главари секты, -- писал один из раввинов, -- получают от верующей в них толпы богатые подарки, едят сытно, одеваются в шелк, между тем как истинные ученые находятся в жалком положении. Глупый хасид жиреет, как откормленный бык или кабан, и занимает почетное место, а праведник прокармливается с трудом и бедствует". А хасиды на это отвечали: "Они завидуют нашим праведникам, потому что наши пользуются доброй славой и народ льнет к ним, а к их раввинам никто не обращается, хотя они и воображают себя более праведными и учеными. Потому они и стараются обесславить наших цадиков и распускают про них разные небылицы". Конечно же, в споре применялись разные доводы, порой преувеличенные и несправедливые, и борьба доходила временами до ожесточения, до взаимных угроз и проклятий, до драк и доносов. Надо только помнить при этом, что спор хасидов с их противниками -- это был спор "во имя Небес", каждая сторона наставляла народ Израиля на путь истины, -- но были у них разные подходы и разные методы в изучении Закона и служении Богу.
   Вскоре хасидизм стал преобладать на Волыни, в Подолии, Галиции и в Польше, и его распространение не встретило там практически никаких препятствий. Но в Литве и в Белоруссии дело обстояло иначе. Нравы в общинах были строгими, и всякое вольнодумство немедленно пресекалось. Допустившего прегрешение могли подвергнуть позорному наказанию -- поставить в "куну". Это были вделанные в стену железные кольца, в которые замыкали шею и руки провинившегося, и сохранились жалобы с тех времен, где пострадавшие описывали, как их "посадили на цепь, избили и истрепали..." После страшных времен хмельнитчины, когда на Украине убили многих ученых и разрушили иешивы, Литва стала центром раввинской учености. Тамошние еврейские общины были сплочены вокруг своих раввинов, иешивы переполнены, а их лучших учеников приглашали на раввинские должности во многие города Европы. Авторитет ученых в Литве был чрезвычайно высок и высоки требования: если в комнате у ученого после полуночи не горела свеча, это означало, что он недостаточно занимался учением. "Богатство, физические преимущества и таланты всякого рода в Литве. -- писал современник, -- хотя и ценятся народом, не могут, однако, сравниться в его глазах с достоинством хорошего талмудиста. Талмудист первым может претендовать на всякие должности и почетные места в общине. Когда он приходит в какое-либо собрание, то все встают перед ним и ему отводится первое место... Богатый купец, арендатор или промышленник, у которого есть дочь, употребяет всевозможные усилия, чтобы приобрести зятя -- хорошего талмудиста. Тот может быть безобразен, болен и невежестен во всех других делах, -- все-таки ему дадут преимущество перед всеми другими женихами..."
   Город Вильно был столицей тогдашнего раввинизма. Там находились знаменитые иешивы, там жили выдающиеся законоучители того времени, и самый прославленный среди них -- раввин Элиягу бен Шломо Залман, или Элиягу Габн -- Илья Гаон из Вильно. Ему не было еще и семи лет, когда он произнес в Большой синагоге проповедь на талмудическую тему, поразив ученых своими знаниями. Его сверстники только начинали учить Тору, а он уже не нуждался в учителе, с десяти лет самостоятельно изучал раввинскую литературу и участвовал в талмудических диспутах наравне со взрослыми. Перед мальчиком преклонялись старые, умудренные знаниями ученые, а когда ему исполнилось тринадцать лет, он уже изведал не только "глубины моря талмудического", но и изучил математику, астрономию и физику.
   С юношеских лет Элиягу вел аскетический образ жизни, и еще в молодом возрасте, оставив на время жену и детей, отправился в "изгнание" и пять лет подряд скитался по городам Польши и Германии в знак скорби о разрушенном Храме и рассеянном по свету еврейском народе. Уже тогда говорили, что слава его "велика в Польше, Берлине и во всех местах, где он странствовал". Затем он вернулся в Вильно, превратил свой дом в дом учения и молитвы и почти никуда не выходил оттуда до конца своей долгой жизни. Элиягу Гаон жил в крайней бедности и, тем не менее, не захотел стать виленским раввином, чтобы не отвлекаться на житейские проблемы и всецело заниматься изучением Торы. Питался самой скудной пищей, спал не более двух часов в сутки и видел только своих учеников, которые с благоговением ловили каждое его слово. Чтобы дневной свет и уличные шумы не отвлекали от занятий, он закрывал днем ставни и работал при свете лампы: "лицо обращено к стене, глаза к книге, а сердце -- к Небесам". "Только муками, -- говорил Элиягу Гаон, -- можно добиться истинного знания". Даже со своими детьми он мало разговаривал и советовал им такую же затворническую жизнь, чтобы не тратить время на внешнюю суету. Его работоспособность была поразительной. "Если бы даже ангел с неба, -- говорил он, -- открыл мне все научные истины, я бы не дорожил ими, раз они достались мне без собственных усилий". Его авторитет был непререкаем, и самые ученые раввины считали за честь стать его учениками. За праведный образ жизни его называли "благочестивым", или "святым", а за мудрость и огромные познания в талмудической науке он получил самый почетный титул, какой присваивали только наиболее выдающимся ученым в еврейской истории -- гаон. Гаон -- означает "величие", "гордость", "достоинство" (в современном иврите это слово означает "гений"). По сей день его называют просто -- "Виленский гаон", и все уже знают, о ком идет речь. Он был гаоном Вильно -- "литовского Иерусалима", его славой и его гордостью.
   Виленский гаон считал главным смыслом жизни изучение и исполнение законов Торы. "Религиозные заповеди и обряды, -- учил он, -- составляют проявление Божьей воли... Праведники не стремятся ни к приятному, ни к полезному, а к тому, что по самой сущности своей есть добро, то есть к исполнению заповедей Торы". Даже в день своей смерти он искренне сожалел, что, покидая этот мир, не сможет уже их исполнять. Это было для него наиболее возвышенным способом служения Богу, и за это он не требовал для себя никаких наград. "Элиягу может служить Богу, -- говорил он о себе, -- и помимо надежды на загробную жизнь".
   Суровый к самому себе, он был не менее суров и к другим. В письме к сыну он рекомендовал ему следить за поведением дочерей и наказывать их "самым нещадным образом" за ослушание, ложь и другие проступки. Однажды в его присутствии некий еврей непочтительно отозвался о раввинах прошлого. В тот же день вольнодумца схватили, наказали ударами ремня, выставили в "куну" на публичный позор, а затем вывели за черту города и велели убираться подальше. Естественно поэтому, что Виленский гаон стал основным борцом с хасидами -- нарушителями того образа жизни, который он так строго соблюдал. Отшельник и аскет, он был убежден, что "веселье и избыток пищи родят все дурное", и потому, конечно же, не мог согласиться с принципом Баал Шем Това, чтобы "человек старался всегда быть веселым и не печалью, а радостью служил Творцу". Особенно возмущали Виленского гаона цадики -- "посредники" между Богом и человеком. А предпочтение молитвы изучению Закона у хасидов казалось ему посягательством на саму сущность иудаизма.
   Столкнулись друг с другом два противоположных мироощущения, борьба между ними была неизбежной, -- и эта борьба началась.
   3
   У хасидизма было уже много последователей на Волыни, в Подолии, Галиции и Польше, но в Литве и Белоруссии поначалу о хасидах почти ничего не знали. Во второй половине восемнадцатого века рабби Аарон Великий стал проповедовать хасидское учение в Карлине, неподалеку от Пинска, и оттуда уже хасидизм начал медленно распространяться по всей Белоруссии. Влияние рабби Аарона из Карлина было огромным, и потому хасидов долгое еще время называли в том краю "карлинерами", и даже в русских документах их поначалу именовали "каролинами". Рабби Аарон Великий умер молодым, как говорили тогда -- "сгорел от внутреннего Божественного огня", но маленькие хасидские группы уже существовали в Пинске, Минске и Шклове. Хасиды молились на частных квартирах и прятались от кагальных властей, но в Шклове их быстро обнаружили, взяли под особый надзор, и Виленский гаон сказал по этому поводу так: "Правы шкловцы, ибо это -- шайка еретиков, которых следует всячески теснить". Нужен был только повод, чтобы началась непримиримая борьба, -- и повод этот нашелся.
   В 1771 году в Вильно свирепствовала эпидемия, грудные дети умирали один за другим по неизвестной причине, и врачи не могли с этим справиться. Стали говорить, что эпидемия послана с Неба за прегрешения евреев против веры. Провели расследование, обнаружили тайную хасидскую молельню в самом Вильно, в столице талмудической учености! -- и охваченные страхом евреи потребовали строго наказать "шайку богоотступников", чтобы прекратить эпидемию и отомстить "за оскорбленную честь Торы". В то время был еще жив Яаков Франк, основатель секты франкистов, который со своими приверженцами принял христианство и призывал всех евреев обратиться к "религии Эдома". Виленские раввины предполагали поначалу, что объявившиеся у них хасиды являются сторонниками Франка или, быть может, самого Саббатая Цви -- лжемессии. А тут еще стали поговаривать, что проповедник Хаим, глава виленских хасидов, будто бы оскорбительно отозвался о Виленском гаоне, -- и этого было достаточно, чтобы начать преследование.
   Весной 1772 года наиболее почтенные граждане виленской общины рассмотрели собранные улики, опросили свидетелей и постановили разогнать молитвенное собрание "карлинских хасидов". Их главу Хаима заставили публично повиниться в грехах в четырех синагогах города, а затем повели его к Виленскому гаону, и Хаим попросил у того прощения. Но Элиягу Гаон сурово ответил на это: "Мою личную обиду я тебе прощаю. Но обида, нанесенная тобой и твоими приверженцами Богу и святому учению Его, вряд ли будет вам прощена до самой вашей смерти. Еретикам нет возврата". И проповедника Хаима заставили покинуть город.
   Но Виленский гаон этим не ограничился. Он потребовал, чтобы против хасидов предприняли самые решительные меры, потому что "преследовать, гнать и сживать со свету таких людей -- богоугодное дело". Тогда привели в кагальную избу некоего Исера, "самого уважаемого и прославленного человека" среди виленских хасидов, наказали его ударами ремня и сожгли тут же все найденные хасидские рукописи. На другое утро, в субботу, в переполненной Большой синагоге Вильно провозгласили великий "херем" -- отлучение от еврейского общества всех виленских хасидов и разослали послание в еврейские общины за подписью Элиягу Гаона: "Пусть везде преследуют и угнетают хасидов... Пусть рассеивают их сборища.., чтобы истребить идолов с лица земли. Тот же, кто поспешит в этом добром деле, удостоится жизни вечной".
   В Бресте, Гродно, Пинске, Слуцке и других городах тоже провозглашали отлучение хасидов от общин и устраивали на них гонения. Выпустили специальный сборник посланий против "еретиков", который рассылали повсюду, а хасиды скупали его, где только можно, и уничтожали. Некоторые из хасидов уходили от гонений на юг, другие таились и скрывали свою принадлежность к этому учению, но особые раввинские послания учили распознавать их "тайную сущность": по усиленным телодвижениям и выкрикам во время молитвы, по их мокрым пейсам -- от обычая хасидов совершать омовение до утренней молитвы, и даже по чрезмерному курению табака. "В настоящее время, -- писали из Вильно в 1772 году, -- распространилась эта зараза за грехи наши многие и созрела эта язва повсюду, во всякой области и во всяком городе".
   Хасиды приобретали все больше сторонников, и молодые люди покидали иешивы, где они прежде так старательно учились, и повторяли теперь слова Баал Шем Това, что "дух Божий не посещает того, кто живет в сокрушении и печали". Доходило до трагедий в семьях: отец порывал с сыном, брат с братом, дочерей заставляли разводиться с их мужьями, которые становились хасидами, а если дети упорствовали в своих "заблуждениях" и не желали каяться, то родители приравнивали их к покойникам и отмечали по ним обряд траура. Даже у виленского раввина Пинхаса Магида, который обучал детей самого Элиягу Гаона, сын стал хасидом. Это было нестерпимым позором для отца, и в присутствии Виленского гаона сына заставили подписать присягу-отречение: "Клянусь святой Торой и уделом своим в будущем мире, что не буду числиться среди хасидов.., не буду брать у них советов по богослужению, не буду молиться в их молельне.., не буду участвовать с ними ни в какой трапезе и ни на каком пиру, не пойду плясать с ними и никогда не буду у их "ребе"... Если же я сознательно преступлю эту присягу, пусть падут на меня все проклятия, написанные в Торе".
   Но не всякий в то время соглашался на отречение, и число хасидов стремительно росло. Некоторые из них уже перестали таиться и потому отличались от других своим поведением. Хасиды предпочитали молиться дома, а не в синагогах, как было принято; по субботам и праздникам они надевали белые одежды, выделяясь на улицах, и устраивали шумные собрания с непременной бутылкой водки на столе. Они изменили даже способ заточки ножа для убоя скота, что по мнению литовских раввинов делало мясо некашерным: "мясо от подобной резки признается падалью", -- и каждая из враждующих сторон не могла уже покупать его у своих противников. Более того, по указанию рабби Дова Бера хасиды стали применять молитвенник знаменитого кабалиста Ицхака Лурии, который отличался от традиционного молитвенника ашкеназов и был ближе к молитвеннику сефардов. Противники хасидизма опасались из-за этого раскола народа, потому что одни евреи не могли уже молиться в синагогах у других евреев. "Они ведут себя, как сумасшедшие, -- писал виленский раввин, -- кричат во время молитвы, то и дело прерывают ее, прыгают, беснуются, так что земля разверзается от их криков". На самом же деле хасиды создавали таким способом молитвенное настроение: пели, кричали, даже кувыркались на полу, чтобы заглушить посторонние мысли. Одно время кувыркание было так распространено, что появился особый термин -- "перекувырнуться": это означало -- стать хасидом.
   В 1780 году один из любимейших учеников Баал Шем Това престарелый рабби Яаков Йосеф из Полонного выпустил книгу олдот Яаков Йосеф" -- сборник собственных проповедей, основанных на изречениях Баал Шем Това. Эти изречения он записывал еще при жизни основателя хасидизма, и каждое из них предварял такими словами: "Слышал я от учителя моего". Впервые в книге были письменно изложены основы учения хасидизма, и хасиды восторженно заявляли, что "не было на свете книги, равной этой". Про автора говорили, что это был человек с суровым выражением лица и с таким пронизывающим взглядом, который заставлял трепетать окружающих. Очевидно, и характер его был суровым и непреклонным, потому что он первым из хасидов не побоялся открыто бросить вызов прославленным раввинам. И те тут же откликнулись на это своим посланием: "Глас книги услышали мы, и душа наша почуяла трубный звук войны. Грядет и разрастается великая ересь... Еще мгновение -- и разрушены будут шатры Закона Устного (Талмуда) и в храме Закона Письменного (Торы), упаси Бог, померкнет свет".
   Противники хасидизма называли эту книгу "сосудом нечестия, источником мрака, вместилищем всевозможных ядов, смертоносных для всякого, кто к этой книге прикоснется". Ее скупали по разным городам и беспощадно уничтожали, но в ответ на преследования появлялись новые хасидские типографии -- в Кореце, Жолкве, Львове, Шклове и Славуте, которые печатали новые тиражи книги взамен уничтоженных. Более того, рабби Яаков Йосеф опубликовал письмо Баал Шем Това, в котором было написано, что Мессия-избавитель явится Израилю лишь после того, как все евреи усвоят истины хасидизма. И это, конечно же, подтолкнуло противников на новую борьбу и усилило всеобщее ожесточение. "В былые времена все евреи жили между собой в согласии, -- писал современник, -- а теперь они распались на партии, которые ненавидят друг друга больше, чем ненавидят нас чужие народы".
   Послания Виленского гаона разрешали вредить "сектантам" во всех их делах, и этим порой пользовались для того, чтобы избавиться от конкурента, отомстить врагу и прослыть заодно "ревнителем веры". Руководители кагалов тратили общественные деньги на борьбу с хасидами, отстраняли их от управления делами в общинах, и хасиды волей-неволей замыкались в особые братства. Это были как бы общины в общинах, и это позволило хасидам устоять в той борьбе, которую вели против них руководители кагалов. Нередко хасиды искали покровительства у помещиков или местных чиновников, и те за приличное вознаграждение брали их под свою защиту. Бывало порой и так, что беднота в еврейских общинах, недовольная кагальными старшинами, поддерживала хасидов, и они получали большинство в общинном самоуправлении. Религиозная борьба становилась борьбой за обладание властью в кагалах, и хасиды не только защищались, но и нападали, и часто очень успешно. "И пусть Господь, -- жаловались их противники, -- спасет нас от преследуемого, превратившегося в преследователя".
   Взаимные обвинения и насмешки стали обычным явлением. Противники хасидов неустанно высмеивали цадиков-"чудодеев" и их учение, "хитроумные ужимки хасидов, соблазнительные намеки, устрашающие телодвижения в молитве, козлиные прыгания и нечистые помыслы". Хасиды не оставались в долгу и высмеивали, в свою очередь, "ламданов"-книжников, у которых -- как они уверяли -- религия сосредоточена только в голове, а в сердце ее нет. Бывали случаи комичные: в городке Копыль хасиды так и не смогли утвердиться, потому что их противники вставали на улице возле хасидской молельни и неистово били в барабаны. Стоял такой непрерывный грохот, что невозможно было молиться и рассказывать о чудесах своего ребе, и хасиды, в конце концов, закрыли молельню. Но бывали и более серьезные столкновения, доходило порой до драк на улицах и избиении, а в волынском местечке Красноставе хасиды даже затащили ночью на базарную площадь своего противника и убили его. Трудно теперь поверить, что ожесточение могло дойти до такой степени, но местные власти провели следствие, был суд, и виновных в убийстве сурово наказали.
   Противники хасидизма уже не пытались вернуть заблудших "на путь истины". Делали все, чтобы отторгнуть хасидов от общества, как это было прежде с франкистами, чтобы отлученные уже не могли распространять среди евреев свое учение. Запрещали родниться с хасидами, есть, пить, разговаривать, хоронить их покойников, сдавать в наем жилища и пускать на ночлег; запрещали "даже стоять рядом с хасидами на расстоянии ближе четырех локтей". В разных местах толпы громили дома хасидов и издевались над ними. "Увы!.. -- писали брестские раввины в своем отлучении. -- Скверное время настало, время бурное, время великого волнения и великого пожара!.."
   4
   Гонения на хасидов начались в 1772 году. В том же году произошел первый раздел Польши, и многие еврейские общины Белоруссии оказались на территории Российской империи. Но Литва оставалась пока что в составе Речи Посполитой, и влияние литовских раввинов не было уже таким ощутимым в восточной части Белоруссии, которая отошла к России. Хасидизм приобрел там многих сторонников, а их духовным вождем стал рабби Шнеур Залман, "Алтер ребе" -- "Старый ребе" из белорусского местечка Лиозно, родоначальник династии хасидских цадиков и раввинов Шнеерсонов.
   Еще ребенком он обнаружил поразительные способности, и учитель даже отказался с ним заниматься, потому что ученик превосходил его своими познаниями. Местный раввин называл мальчика "удивительным ученым, изощренным в талмудической науке"; о нем заговорили далеко за пределами местечка, и витебский богач пожелал выдать за него свою дочь. Пятнадцати лет он женился, переселился в Витебск, изучал там Талмуд и вел аскетический образ жизни. Но в городе не было учителей, которые могли бы ответить на сложные вопросы, и юношу тянуло к "очагам истины" -- в Вильно, где жил тогда Элиягу Гаон, или в Межирич -- к главе хасидов, рабби Дову Беру. Многие юноши решали в ту пору, какую им выбрать дорогу, -- и на эту тему существует одно хасидское предание, которое связывают с именем рабби Исраэля Полоцкого, но которое можно отнести и ко многим другим. Рассказывали, что рабби Исраэль долго молил Всевышнего указать ему путь к истинному учению, пока, наконец, не услышал голос, который шепнул ему: "Поезжай!" Вместе со своим другом рабби Азриэлем он отправился в путь и доехал до развилки: направо дорога уводила в Вильно, налево -- в Межирич. Путники не знали, куда им повернуть, но лошади вдруг тронулись сами и быстро повезли их налево. Два пути было в то время, всего два, -- и рабби Шнеур Залман тоже повернул на Межирич.
   Было ему тогда чуть больше двадцати лет, и он стал одним из самых молодых учеников рабби Дова Бера. Когда он впервые там появился, ученики "Великого магида" -- "святое братство" -- обсуждали вопрос о различных категориях ангелов. "Эти полные огня слова, -- вспоминал рабби Шнеур Залман, -- зажгли пламя страстного тяготения к Богу в сердцах всех учеников. Ими овладело состояние экстаза. Они беззвучно шевелили губами, трепеща и плача. У некоторых учеников лица горели, глаза сияли, руки были вытянуты вперед, будто их поразил гром. Другие ученики неслышно пели, их сердца разрывались от переполнявшего их чувства восторга, и их души готовы были оставить их тела в стремлении примкнуть к своему Творцу... Но как только ученики услышали шаги магида, сразу же все пришли в себя и встали, готовые встретить своего учителя... Две вещи я тогда увидел: святой экстаз святого братства, с одной стороны, и примечательное спокойствие магида, которое очаровало меня. И тогда я стал хасидом". И еще он говорил; "Когда мы были у нашего учителя в Межириче, мы черпали святой дух целыми ведрами, а чудеса валялись там просто на полу, и никто даже не думал их подбирать".
   Говорят, что рабби Дов Бер предсказал своему молодому ученику: "Этот маленький еврей будет раввином всей Белоруссии", -- что и исполнилось со временем. После смерти учителя рабби Шнеур Залман возвратился в Белоруссию и поселился сначала в Могилеве. В 1777 году глава белорусских хасидов рабби Менахем Мендель из Витебска с группой последователей переселился на Святую Землю и основал в Тверии хасидскую колонию. Рабби Шнеур Залман провожал его до границы с Турцией, говорят даже, что хотел ехать и дальше, но рабби Менахем Мендель уговорил его вернуться в Белоруссию, где ждали рабби Шнеура Залмана великие дела. Он возвратился и поселился в Лиозно, а впоследствии переехал в местечко Ляды. Многие приезжали к нему за благословением, советом, с просьбами об исцелении, но советы он давал неохотно, роль цадика-чудотворца отклонял решительным образом и даже специально просил хасидов, чтобы поменьше к нему ездили, потому что каждый должен сам служить Богу и не очень-то полагаться на другого. Но его необычайная энергия, организаторские способности, репутация выдающегося ученого-талмудиста привлекали многих, и число его последователей быстро росло. Предполагают, что к концу восемнадцатого века их было уже десятки тысяч человек.
   Рабби Шнеур Залман стал основателем нового направления в хасидизме под названием "Хабад". Понятие "Хабад" образовано от первых букв трех слов на иврите: "хохма" -- мудрость, "бина" -- понимание, "даат" -- знание. Источником веры рабби Шнеур Залман считал не чувство, не экстаз, но разум. Разум должен господствовать над чувствами и руководить ими, и хорошо только то восторженное состояние, которое является результатом учения, размышления и созерцания, и к которому не примешиваются чувственные или телесные возбуждения. В человеке, учил рабби Шнеур Залман, находятся две души: животная -- источник его физической жизни, чувств и ощущений, и Божественная душа -- источник духа, "частица Бога в небесах", которая существовала до того, как была водворена в тело человека, и продолжает существовать после его смерти. Каждая из двух душ обладает собственным разумом и собственной волей, и если "человеческий разум" животной души проявляет себя в искусствах, науках и ремеслах, то "Божественный разум" Божественной души проявляет себя в поисках познания Всевышнего, в любви и страхе перед Ним, в чистоте, святости и прочих духовных проявлениях.
   Животная душа, учил рабби Шнеур Залман, с ее естественными наклонностями и инстинктами, не является злом. Но она обладает "влечением ко злу", стремится подчинить себе тело и разум, подталкивает к неумеренным плотским влечениям и желаниям, и если их не сдерживать, человек может стать совершенно безнравственным. Чтобы противостоять этому, Божественная душа обладает "влечением к добру", она стремится преобразовать чувства и страсти человека в любовь к Создателю. В человеке происходит постоянная борьба между Божественной и животной душой, и лишь победа Божественной души -- торжество сил добра над силами зла в человеке -- создает в нем мир, единство и гармонию. Божественную душу можно временно покорить, приглушить ее голос, но нельзя подавить окончательно, потому что это противоречило бы замыслу Божьего Творения, в котором торжество добра предопределено заранее. Божественная душа -- это подлинная сущность человека. Она относится к животной душе так же, как свет относится к тьме, а там, где свет встречается с тьмой, он обязательно должен восторжествовать. Именно поэтому человек есть создание нравственное, и силы зла, заключенные в нем, могут быть обращены во благо.
   В праведниках одерживает верх Божественная, разумная душа, в грешниках -- побеждает животная душа, а у большинства преобладает то одна из них, то другая. Совершенный праведник -- это тот человек, кто сумел преодолеть все искушения и проникнуться полной и совершенной любовью к Богу и таким же отвращением ко злу. Этот праведник принадлежит к "небольшому числу лучших людей", которые "превращают зло в добро, тьму в свет и горечь в сладость". Благодаря этим праведникам распространяется в мире Божественное влияние и благо, утверждается Божественное единство, и потому эти праведники способны "оказать благо" Самому Всевышнему. Существует другой тип человека -- промежуточный, который никогда не творит грех сознательно и не поддается искушению. Его животная душа достаточно сильна, но она удерживается в повиновении Божественной душой, и потому он полностью контролирует свои греховные мысли и слова, подавляет естественную наклонность к совершению дурных поступков и тем самым "доставляет наслаждение" Всевышнему. Такой человек находится в постоянном конфликте с самим собой, вечно испытывает внутреннее напряжение и достигает гармонии нечасто, например, во время молитвы, когда животная душа в нем полностью подавлена. Но он постоянно должен делать дополнительные усилия, чтобы превзойти свой привычный уровень и исполнить свое предназначение -- "не быть безнравственным ни на одно мгновение". Более распространенным является тип не до конца порочного человека. Он постоянно поддается искушениям, повторяет свои ошибки, а в промежутках сожалеет об этом и раскаивается. А на самой нижней ступени находится совершенно порочный человек, который целиком подчиняется силам зла. Но и в нем не гаснет "Божья искра", она просто находится за пределами его сознания; добро пребывает в нем в "замороженном" состоянии, и потому этот человек -- хоть и в редких случаях -- способен пробудиться к раскаянию и перерождению.
   Всякий человек приближается к Богу, когда Божественная душа преобладает в нем над животной, и это приближение совершается мыслью, словом и делом. Доброе деяние всегда ведет к восстановлению единства со Всевышним, злое деяние -- отдаляет от Него, увеличивает разобщенность с Ним. Главным источником веры является Божественная, разумная, душа, у которой три основных свойства: мудрость -- разум "в потенции", понимание -- разум в действии и знание -- соединение познающего с познаваемым, преобразование мыслей в намерения, связующее звено между разумом и чувством, интеллектом и эмоциями. Путь истинной веры -- мысленно проникать в бесконечную мудрость Творца, изучать завещанный Им Закон и исполнять Его заповеди с пониманием, потому что при таком исполнении заповедей все в человеке, включая и его разум, посвящено служению Богу. "Человек, -- учил рабби Шнеур Залман, -- постигающий своим умом какой-нибудь религиозный закон или постановление, тем самым постигает и обнимает своим умом волю и мудрость Бога... Поэтому... изучение Торы можно назвать хлебом и питанием души. И если настоящий хлеб питает тело, превращаясь внутри его в кровь и плоть, и составляет условие физического существования, то так же и Тора, если только человек изучает ее со всей сосредоточенностью мысли и сливает ее воедино со своим разумом, становится пищей и причиной жизни разумной души".
   Рабби Шнеур Залман освободил хасидизм от многих суеверных представлении и не позволял развиваться чрезмерному культу цадиков. Праведник, или цадик, считал он, это мудрец, учитель, а не пророк и ни в коем случае не чудотворец, к которому обращаются с просьбами об исцелении и помощи бесплодным женщинам. В Литве и Белоруссии было больше ученых евреев, нежели в Польше или на Украине, и там не мог привиться хасидизм южного толка, более основанный на чувстве и экстазе, нежели на разуме. Именно поэтому к рабби Шнеуру Залману во множестве шли ученые люди, которые желали соединить в вере чувство с познанием, и в учении абада" они нашли для себя желаемое. А их авторитет и их пример привлекали в хасидизм и прочее население.
   В 1784 году в городе Могилеве противники хасидизма осудили заочно рабби Шнеура Залмана и его последователей, объявили их вне закона и потребовали в обидной форме, чтобы глава хасидов явился лично в Могилев и выслушал их приговор, иначе его доставят силой. Рабби Шнеур Залман в Могилев не поехал, а взамен этого отправил туда письмо, в котором звучали не только горечь и обида, но и желание непременного примирения. Он писал: "Старейшины опираются на великое древо, на благочестивого гаона Элиягу из Вильно, многими прославляемого, как единственного в своем роде в нашем поколении; но если он и единственный, то все-таки он один, а мнение одного не может перевешивать мнения многих, стоящих на нашей стороне... Если вы действительно хотите добиться истины, то пусть... сядут и разберут нас именитые и прославленные мужи, знающие Закон и богатые мудростью... И выяснится тогда наша правота, как ясный полдень, и будет покой, мир и тишина в народе, и не будет разъединения между соединенными в Боге нашем!.. Ваш друг Шнеур Залман сын Боруха из Лиозно".
   В разные времена рабби Шнеур Залман искал пути к примирению с противниками, и однажды он даже специально приехал в Вильно, пришел в дом Виленского гаона, но тот отказался его принять. Через несколько дней рабби снова пришел туда же, чтобы выяснить истину и "водворить мир во Израиле", но Элиягу Гаон снова не пожелал разговаривать с "еретиком". Это не понравилось даже некоторым из приближенных Виленского гаона; они настаивали, чтобы тот встретился с "еретиком" лицом к лицу и в диспуте нанес бы окончательный удар хасидизму. Но Элиягу Гаон не пожелал этого сделать и даже уехал из города и прожил в предместье до тех пор, пока "еретик" не покинул Вильно.
   Перед вторым разделом Польши началась междоусобная война польской и литовской шляхты с многочисленными жертвами местного населения, -- и виленским раввинам было тогда не до хасидов. Те могли без помех распространять свое учение, а один из хасидов в одежде кающегося грешника даже бродил по польским городам и местечкам и сообщал всем, что он -- родной сын Виленского гаона, который искренне раскаялся в действиях против хасидов, -- и если бы его "отец" был помоложе, то непременно пошел бы сам проповедовать хасидское учение. Обман, в конце концов, раскрыли, самозванца разоблачили, и престарелый Элиягу Гаон немедленно опубликовал особое послание: "Я и теперь, как и раньше, стою на своем посту, и кто только носит еврейское имя и чтит Бога в душе, обязан преследовать и угнетать хасидов всеми способами, где только возможно... Облекитесь рвением во имя Бога. Пусть искры летят из-под ваших ног, пусть пламя пышет из ваших уст, пусть сверкает меч, меч-мститель за Божественный Закон, за Священный завет!.. Так говорит с горечью в душе, скорбящий о происходящем, ревнующий за Бога и к Нему возносящий душу свою, -- Элиягу, сын рабби Залмана".
   В 1795 году, после присоединения Литвы к России, борьба возобновилась. На этом ее этапе противников хасидизма стали называть -- "миснагдим" (в сефардском произношении "митнагдим"), что в переводе означает "противники", "сопротивляющиеся". Все еврейское население Польши, Украины, Литвы, а также и других стран Восточной Европы, делилось на эти две группы -- "хасидим" и "миснагдим". Послания Элиягу Гаона не имели силы на Украине, где хасиды были в большинстве и безраздельно владычествовали, но в Литве и Белоруссии это был призыв к действию. Снова жгли хасидские книги, прерывали всякие отношения с хасидами и мешали им молиться в их синагогах. Страсти накалялись, и самое серьезное было еще впереди.
   5
   Элиягу Гаон умер в 1797 году, в праздник Суккот, и этот радостный день превратился для его последователей в день плача и траура. Улицы Вильно опустели, к вечеру на похоронах присутствовал весь город, а местные хасиды в то же самое время собрались вместе и веселились по поводу избавления от своего гонителя. Говорили, что они даже пригласили музыкантов и плясали допоздна под музыку, а люди на кладбище, горевавшие над могилой, уже знали о том, что "еретики" радуются общему горю. После похорон разъяренная толпа ворвалась в дом, где веселились хасиды, и стала их избивать. Дальнейшее неясно: по официальной версии погибли три хасида, которые, вроде бы, умерли с перепою, по неофициальной -- толпа убила троих, трупы выволокли на улицу, топтали ногами и в растерзанном виде бросили в овраг. Остальные хасиды разбежались кто куда, и "великий страх напал на них".
   А через самое малое время в виленских синагогах -- в полной темноте и после трубных звуков шофара -- провозгласили, что хасиды не только "отлучаются и отвергаются от всех, но вовсе не признаются сынами Израиля". Создали специальную комиссию для искоренения "секты", назначили "тайного преследователя", и по его наущению толпа повсеместно оскорбляла и притесняла хасидов, портила их имущество и однажды ворвалась в дом богатого хасида, оптового виноторговца, открыла краны у всех бочек и вылила вино наружу. Такие погромы устраивали не один раз, хасиды пожаловались на это виленскому губернатору, и тот запретил кагалу "наказывать евреев, нарушающих обряды религии, и позволил каролинам отправлять богослужение" по их правилам.
   Виленские раввины не могли уже справиться с хасидами своими силами и решили обратиться за помощью к русскому правительству. В то время в Петербурге опасались вредного влияния революционных событий во Франции, и потому ловили по всей стране собственных заговорщиков, явных и мнимых, и привозили их на допрос в столицу. Особенно преследовали тайные масонские общества и религиозные секты, а их руководителей ссылали в Сибирь -- на поселение или даже на каторгу. Надо было доказать властям, что хасидизм -- это одна из разновидностей тайных обществ, и в Петербург поступил из Вильно донос "о вредных для государства поступках руководителя каролинской секты Залмана Боруховича". Этого было достаточно, и осенью 1798 года пришло повеление: арестовать в местечке Лиозно главаря " секты" и двадцать два его "сообщника" и "под крепким караулом" отправить в Петербург.
   На рабби Шнеура Залмана надели железные оковы, посадили его в телегу и под охраной отправили в Витебск, а оттуда уже, в почтовой карете, привезли в Петербург и поместили в одиночную камеру Петропавловской крепости. Известие об этом чрезвычайно обрадовало противников хасидизма, а "во всех городах, куда доходило повеление царя, был между хасидами великий плач и пост, и рыдания". Сразу же стали собирать деньги "на освобождение учителя" и среди прочего установили особый налог: каждый жених жертвовал на это благое дело часть полученного приданого. Собрали огромную сумму -- около шестидесяти тысяч рублей, и с этими деньгами ходатаи отправились в Петербург.
   С первого дня заключения рабби Шнеур Залман отказался есть тюремную некашерную пишу. Он заявил, что скорее умрет, нежели съест что-либо, приготовленное неевреями, и тюремные власти разрешили приносить еду из еврейского дома. Вскоре начались допросы узника в Тайной канцелярии, где обычно разбирались дела по особо важным государственным преступлениям. На допросах присутствовали сенаторы и высшие сановники, и глубокомысленные ответы обвиняемого только укрепляли поначалу следователей в их подозрениях. Рабби Шнеура Залмана обвинили в создании вредной религиозной секты, в распространении нежелательных религиозных идей и в нелегальной отправке денег в Палестину для каких-то политических целей -- быть может, в заговоре с самим Наполеоном.
   Хасиды деятельно хлопотали в столице и, возможно, щедрыми подношениями склонили на свою сторону некоторых влиятельных сановников. Во всяком случае, узник мог тайком передавать на волю свои письма, да и следствие проходило без задержек, чтобы ему не надо было долго томиться в одиночке. К последнему допросу следователи подготовили перечень вопросов, и хасидская легенда рассказывает, что в камеру к рабби Шнеуру Залману чудесным образом явились Баал Шем Тов и рабби Дов Бер и сообщили ему содержание вопросов и нужные на них ответы, -- но, скорее всего, хасиды сумели заранее передать узнику эти вопросы, чтобы он мог к ним подготовиться. Как бы там ни было, но на последнем допросе рабби Шнеур Залман отвечал так точно и убедительно, что привел в изумление следователей. На самый главный и опасный пункт обвинения -- в политической неблагонажедности -- он написал небольшое рассуждение о том, что царь является истинным представителем власти, исходящей от Бога, и это произвело в Петербурге благоприятное впечатление. Павел I повелел освободить узника и всех арестованных, но сохранить за ними "строгое наблюдение". После двух месяцев заключения "Старого ребе" отпустили домой и в сопроводительном письме написали, что "секта евреев, каролины именуемая, остается при прежнем ее существовании". Дату его освобождения -- девятнадцатый день месяца кислев-- хасиды-хабадники празднуют и сегодня с особым торжеством.
   Хасиды ликовали по поводу "чудесного избавления" своего учителя, рассказывали всем, что он творил в Петербурге удивительные чудеса перед царем и его сановниками, и потому они, хасиды, будто бы, находятся теперь под особым покровительством властей. Виленским хасидам даже удалось сместить прежних руководителей кагала за растрату общественных денег, которые пошли, скорее всего, на борьбу с хасидами. На новых выборах -- впервые в истории Вильно! -- хасиды даже попали в правление кагала; община раскололась, и враждующие партии посылали властям жалобу за жалобой. В начале 1800 года включился в борьбу бывший раввин Пинского округа Авигдор Хаймович, который из-за хасидов потерял свою должность. Говорили, что в один прекрасный день пинские хасиды вынесли из синагоги его кресло, а взамен него положили на пол комок грязи, таким способом намекнув раввину на его нежелательность. Авигдор Хаймович сговорился с виленскими противниками хасидов, поехал в Петербург и подал на имя императора жалобу на "вредную и опасную" секту, которая может "подать повод к величайшим дерзостям и злодеяниям". Извращенными толкованиями хасидских цитат Авигдор пытался доказать, что цадики внушают своим последователям послушание одному только Богу, а не людям, и потому у сектантов не будет страха и перед самим царем.
   В ноябре того же года рабби Шнеура Залмана снова привезли в Петербург, и следователи Тайной канцелярии устроили ему в тюрьме очную ставку с Авигдором. Тот обвинил его в отправке денег в Палестину, хотя прекрасно знал, что это была всего лишь помощь хасидам, поселившимся на Святой Земле. Авигдор утверждал, что хасиды не почитают родителей, особенно отцов; воруют деньги у жен и отдают их цадикам; "присяга для них ничего не стоит" и им разрешается делать все, что заблагорассудится, по собственной прихоти. На все эти обвинения рабби Шнеур Залман снова ответил письменно: "Не могу сносить его (Авигдора) ругани и лжи, -- писал он. -- Он наводит на нас такие обвинения, каких никогда не слыхали, разве во времена Польши и ее ксендзов, которые возводили лживые обвинения в употреблении человеческой крови... Он сам наверное ничего не слышал и не видел, но что ему мешает болтать языком?.. Помощь может прийти только от государя... Он поймет, что я невиновен, и освободит меня из темницы".
   Ответ рабби понравился Павлу I. Да и губернские власти докладывали с мест, что "секта хасидов... ведет себя покойно, все государственные подати платит равно с другими" и проявляет "истинное и безропотное повиновение власти". И снова рабби Шнеура Залмана освободили из-под ареста, без права выезда из Петербурга -- до тех пор, пока его дело не рассмотрит Сенат. Однако в марте 1801 года произошел дворцовый переворот, Александр I стал императором и тут же упразднил Тайную канцелярию, повелев "не упоминать даже ее названия". Секретные дела стали пересматривать, и одним из первых поступило на пересмотр дело рабби Шнеура Залмана. Его отпустили домой, с тех пор больше уже не беспокоили, и рабби Шнеур Залман оставался главой белорусских хасидов до самой смерти. А Авигдора Хаймовича хасиды-хабадники долго еще упоминали с непременным традиционным проклятием: "Да сотрется имя его и память о нем!" и детям своим перестали давать это имя -- Авигдор.
   Правительство официально признало существование в российском еврействе двух направлений, и "Положение" 1804 года это узаконило: "Ежели в каком-нибудь месте возникнет разделение сект, и раскол прострется до того, что один толк с другим не захочет быть в одной синагоге, в таком случае позволяется одному из них построить свою синагогу и выбрать своих раввинов".
   Хасидизм распространился на огромных пространствах и среди многих еврейских общин Восточной Европы. Он укрепил веру и возвысил дух народа, приучил со строгостью выполнять религиозные предписания, даже те, которые были позабыты, и заново наполнил смыслом многие старые обычаи. В конечном итоге борьба принесла пользу обеим сторонам. Хасиды стали основывать иешивы и более углубленно заниматься изучением Закона, а их противники -- теперь в ббльшей степени -- привносили в свое служение Всевышнему теплоту чувств. Борьба между хасидами и их противниками постепенно затихала, но и сегодня еще слышны порой отголоски того спора, который раздирал некогда еврейские общины Восточной Европы.
   Однажды некий раввин Арье Лейб приехал в Литву, чтобы проверить ученость виленских знаменитостей. Он пришел к Виленскому гаону и задал ему очень сложный талмудический вопрос, на который тот немедленно дал простой и точный ответ. Арье Лейб восторженно воскликнул: "Вы воистину гаон -- гений, рав Элиягу!" -- и тут же пошел к виленскому раввину Шмуэлю. Он задал ему тот же самый вопрос, и раввин тоже ответил на него, но не мгновенно и в более запутанной форме. Арье Лейб сказал раввину: "Вы воистину великий!" -- и отправился дальше. Но не успел он отойти от Вильно на три версты, как его нагнал специальный посланник виленского раввина и попросил немедленно вернуться.
   Арье Лейб вернулся, и виленский раввин дал ему точно такой же точный и простой ответ, какой он услышал прежде от Элиягу Гаона. И тогда Арье Лейб сказал виленскому раввину: "Вы тоже гений, да-да, вы гений, рав Шмуэль, но только на три версты вы отстали от Элиягу Гаона".
   * * *
   Элиягу Гаон критически изучал и исправлял при необходимости тексты Талмуда и раввинских книг, полагая, что многие неясности и противоречия, вокруг которых были нагромождены хитроумные объяснения для их оправдания, являются всего лишь ошибкой переписчика в давние времена или наборщика с издателем. Это была огромная, нескончаемая работа: сомнительный текст он сличал с текстом того же содержания в других еврейских источниках, и иная поправка стоила ему месяцев изнурительных работ. Но убедившись в правильности своего вывода, Элиягу Гаон менял текст, переносил из одной главы в другую фразы или целые абзацы и тем самым делал ненужными груды схоластических толкований. Его авторитет был настолько непререкаем, что эти изменения беспрекословно принимались религиозными авторитетами того времени. При жизни Элиягу Гаон не издал ни одного из своих многочисленных сочинений, и это сделали уже после его смерти. Это были комментарии к Пятикнижию, книгам пророков и трактатам Талмуда, комментарии к книгам кабалы и раввинской литературы. Он написал также руководство по геометрии, тригонометрии и алгебре; трактат по астрономии, исследование о еврейском календаре и грамматику еврейского языка; составил описание Иерусалимского Храма и карту разделения Святой Земли между двенадцатью коленами Израиля. Элиягу Гаон говорил ученикам, что необходимо знать астрономию, географию, математику, медицину и прочие науки для лучшего понимания Торы и Талмуда, потому что "каждый пробел в области светского знания влечет за собой в десять раз ббльший пробел в знании Торы". Только к "проклятой философии" он относился отрицательно, потому что она могла сбить с пути неискушенных.
   * * *
   Существует много хасидских преданий о пребывании рабби Шнеура Залмана в Петропавловской крепости. Рассказывают, что однажды к нему в камеру зашел комендант крепости и спросил: "Как следует понимать, что Бог говорит Адаму: "Где ты?' Ведь Бог вездесущ, -- разве Он не знает, где в этот момент находится Адам?" Рабби ответил на это так: "В любой момент Всевышний взывает к человеку: "Где ты? Чего ты достиг за свою жизнь? Как далеко ты продвинулся в своем мире?" Бог спрашивает человека: "Ты прожил сорок шесть лет, -- так где же ты находишься теперь?.." Услышав, что рабби назвал его возраст, комендант крепости положил ему руку на плечо и воскликнул: "Браво!" Но сердце его затрепетало.
   В действительности некоторые сановники могли познакомиться с элементами учения рабби Шнеура Залмана во время его допросов или при чтении его письменных ответов. Среди его потомков сохранился рассказ о некоем петербургском сановнике, который однажды остановился на постоялом дворе в Могилевской губернии. Войдя в помещение, сановник увидел старого еврея, который стоял лицом к стене и горячо молился. Когда он закончил молитву, сановник сказал ему: "Я вижу по твоей восторженной молитве, что ты из секты Залмана Боруховича". "Откуда же вы его знаете?" -- спросил удивленный еврей. "Как же не знать его? -- ответил тот. -- Ведь это он дал нам понять, что такое "свет Бесконечного".
   * * *
   Один из любимейших учеников Баал Шем Това рабби Яаков Йосеф из Полонного говорил: "Молитва -- это военный приступ, чтобы разрушить стену, отделяющую нас от Бога из-за нашей греховности. Богатыри духа первыми должны пробить брешь в этой стене, а рядовые пойдут следом за ними".
   Рабби Дов Бер, прекрасный проповедник, учил своих учеников даже искусству публичных выступлений. "Всякий раз, -- говорил он, -- когда произносишь речь, остановись, не дойдя до конца". И еще: "Хороший проповедник сливается в одно целое не со своей аудиторией, а со своими словами. В тот момент, когда он услышит себя со стороны, пора заканчивать".
   Рабби Барух из Меджибожа, внук Баал Шем Това, говорил: "Вообразите себе двух детей, которые играют в прятки. Один из них прячется, но другой его не ищет. Прячется Бог, а человек не ищет Его. Представьте себе, как же Бог страдает!" Про рабби Аарона из Карлина рассказывали, что однажды ночью в его дверь постучался его друг, которого он не видел несколько лет. "Кто там?" -- спросил рабби Аарон. "Я", -- ответил друг, полагая, что его тут же узнают. "Один Бог имеет право говорить "Я", -- сказал на это рабби Аарон. -- Земля слишком мала, чтобы вместить два "я". Разве ты не научился этому в том месте, откуда идешь?"
   Рабби Исраэль из Козениц говорил: "Что есть человек? Горсть праха, обреченная на исчезновение. А между тем -- вот он обращается к Богу, и притом, словно к старому знакомому. Разве уже одно это не заслуживает благодарности?"... "Что ты обычно ешь?" -- спросил рабби Исраэль одного богача. "Почти ничего, -- ответил тот. -- Хлеб с солью и вода -- вот и вся моя еда". "Что это взбрело тебе на ум? -- упрекнул его рабби. -- Ты должен есть мясо и пить мед, как и все богачи". И не отпустил его до тех пор, пока богач не пообещал поступать таким образом. Хасиды очень удивились этому и попросили объяснений. "Если он будет есть мясо, -- ответил рабби, -- то поймет, что бедняку нужен хлеб. Но пока он, богач, ест хлеб, он полагает, что бедняк может питаться одними камнями".
   Рабби Шмуэль Шмельке из Никольсбурга рассказывал: "Существует талмудическое изречение: "Если все люди раскаются, то явится избавитель -- Мессия". И тогда я решил для этого что-то сделать. В успехе я не сомневался, -- но с чего начать? Мир так огромен! И я решил начать со своей страны, которую я знаю неплохо. Но страна моя чересчур велика, -- не начать ли лучше с моего города? Но и город огромен, -- начну-ка я лучше со своей улицы, нет, с моего дома, нет, с моей семьи. А пожалуй, начну-ка я лучше с самого себя!"
   * * *
   Когда рабби Элимелех из Лежайска молился, все его тело дрожало, будто в лихорадке, колени стучали друг о друга, а лицо принимало неземное выражение. Своими словами он доводил до раскаяния самых закоренелых грешников; порой они даже падали в обморок, каялись, и цадик прощал их. Его брат, рабби Зуся из Аннополя, жил очень бедно, скромно, отличался бескорыстием, и был у него один тайный покровитель, который время от времени незаметно подсовывал цадику несколько монет. Дела у этого человека стали процветать, и тогда он подумал: "Если этот бедняк Зуся может столько для меня сделать, почему бы не сходить к его учителю, -- от того будет еще больше пользы". Он тут же отнес пожертвование рабби Дову Беру в Межирич, но назавтра его дела стали ухудшаться. Ничего не понимая, он снова пошел к рабби Зусе, и тот объяснил ему: "Пока человек одаривает других, не делая между ними различия, не делает различия и Бог. Но как только человек становится привередливым, Всевышний поступает точно так же".
   Однажды рабби Зуся из Аннополя взялся за изучение одного из трактатов Талмуда. На следующий день его ученики заметили, что рабби Зуся все еще читает первую страницу. Они подумали, что он столкнулся с какой-то трудностью и пытается разрешить ее. Но прошло еще несколько дней, а рабби был по-прежнему погружен в чтение первой страницы. Ученики очень удивились, но не решались выяснить, в чем дело. Наконец один из них набрался храбрости и спросил учителя, почему тот не переходит ко второй странице. "Мне так здесь хорошо, -- ответил на это рабби Зуся, -- почему же я должен уйти отсюда куда бы то ни было?"
   Это рабби Зуся из Аннополя сказал перед смертью: "Когда я предстану перед Небесным судом, никто не спросит меня: "Зуся, почему ты не был Авраамом, Яаковом или Моисеем?" На меня посмотрят и скажут: "Зуся, почему ты не был Зусей?.." А его брат рабби Элимелех сказал по этому поводу иначе: "Меня спросят, был ли я справедлив? Скажу: "Нет". Посвятил ли я жизнь учению? Нет. Может быть, молитвам? Тоже нет. И тогда Судья Праведный улыбнется и скажет: "Элимелех, Элимелех, по крайней мере ты говоришь правду. Только за это ступай в рай!"
   Однажды два брата, рабби Зуся и рабби Элимелех, заночевали в одной маленькой деревушке возле Кракова -- много-много лет тому назад. Внезапно они почувствовали беспокойство, ими овладело неудержимое желание как можно скорее покинуть это место. И хотя было уже темно, они немедленно ушли из деревни и провели ночь в дороге. Название этой маленькой деревушки -- Освенцим.
  -- ОЧЕРК ЧЕТВЕРТЫЙ
   1
   Рассказывая о жизни евреев России конца восемнадцатого -- начала девятнадцатого века, невозможно обойти стороной Великую Французскую революцию и последовавшие за ней события. Они оказали огромное влияние на все страны Европы и произвели серьезные перемены в положении европейских евреев. Даже евреи России, запертые в черте оседлости, волей-неволей оказались втянутыми в орбиту тех событий, особенно во времена Наполеоновских походов.
   Евреи Восточной Европы с недоверием восприняли Французскую революцию. Они знали о том, что евреи Франции получили равные с французами гражданские права, но знали также и об атмосфере безбожия, которая там воцарилась. Когда во Франции взамен христианского культа ввели "культ Разума", то не только у католиков, но и среди евреев бывали случаи отречения от религии. Золотую и серебряную утварь из синагог жертвовали на общественные нужды, а один из раввинов даже заявил, что он "не имеет теперь другого бога, кроме бога свободы, и другой веры, кроме веры в равенство" Сторонники "культа Разума" врывались порой в синагоги и сжигали священные книги, или, как они говорили, "предавали их лживые книги огню патриотических костров". "Кожа, на которой писаны законы этого ловкого обманщика (Моисея), -- писали во французской газете, -- будет служить материалом для барабанов, чтобы бить атаку и опрокидывать стены нового Иерихона".
   В 1806 году Наполеон созвал в Париже собрание еврейских представителей -- нотаблей, которые должны были разъяснить императору, можно ли исправить "дурные наклонности" еврейской нации и
   подчинить ее государственным законам, -- или же евреи непригодны для гражданской жизни. Этих нотаблей не выбирали, а назначали из среды раввинов, коммерсантов и образованных евреев, способных оценить "благие намерения правительства". Первый день заседаний приходился на субботу, и верующие депутаты не желали нарушать одну из основных религиозных заповедей. Хотели было попросить власти, чтобы перенесли открытие на другой день, но политические соображения взяли верх. Надо было на деле доказать императору, что евреи готовы жертвовать религиозными законами ради исполнения государственных обязанностей, и первое заседание состоялось в назначенный властями день. Даже в русской газете того времени отметили этот невероятный случай: "Более ста евреев... открыли заседание свое в субботу. Известно, что они в сей день не ездят, не пишут и вообще не занимаются никакими делами. Несмотря на то, многие из них приехали в каретах на собрание, а некоторые писали".
   Нотабли побоялись признать еврейство отдельным народом, опасаясь потерять недавно приобретенные гражданские права. "Движимые чувством признательности, любви и благоговения к священной особе императора", депутаты решили отречься от своей национальности и признали себя лишь религиозной общиной. "В настоящее время, -- заявили они, -- евреи уже не образуют нации, так как им досталось преимущество войти в состав великой французской нации, и они в этом видят свое политическое искупление". Депутаты подчеркивали, что нет солидарности между евреями различных стран; что французские евреи чувствуют себя чужими среди евреев Англии и Германии и без колебаний сражаются со своими единоверцами, которые служат в армиях враждебных государств. Они заявили, что евреи -- это те же самые французы, которые исповедуют иудейскую религию, и из этой религии они готовы исключить все, несогласное с требованиями правительства.
   В России много писали о том, что Наполеон распорядился созвать в Париже Синедрион, по образцу еврейского Синедриона древности. Постановления этого нового Синедриона должны были утвердить решения нотаблей, "устранить все ложные толкования прежних веков" и "наряду с постановлениями Талмуда получить полное признание со стороны евреев всех стран и времен". Собрание нотаблей с восторгом приняло это известие и тут же выпустило манифест ко всем еврейским общинам Европы с призывом присылать своих представителей в Париж, ибо это событие откроет "для рассеянных потомков Авраама период свободы и счастья". "Готовится великое событие, -- было написано в манифесте. -- Перед глазами изумленного мира скоро появится то, чего ни наши предки в течение целого ряда веков, ни мы в наши дни не надеялись увидеть". Чтобы обеспечить послушный состав депутатов, Наполеон дал указание созвать такое "собрание людей, которые боялись бы потерять свое равноправие... и не пожелали бы, чтобы их считали виновниками несчастья еврейского народа". Другими словами, если бы Синедрион отклонил решения нотаблей, "последствием этого было бы изгнание еврейского народа".
   Первое заседание Синедриона состоялось 9 февраля 1807 года. На нем присутствовали представители еврейских общин Франции, итальянских государств и Рейнского Союза, но евреи других стран Европы не прислали ни одного депутата. На торжественной службе в главной парижской синагоге прочитали молитву за "нашего бессмертного императора" и за победу его оружия, а затем члены Синедриона, семьдесят один человек, -- столько же, сколько было и в Синедрионе древности, -- направились в зал заседаний парижской ратуши, где и расселись по старшинству, по обеим сторонам президиума. Две трети из них составляли раввины; все они были одинаково одеты в черные мантии и черные треуголки; заседания проходили при открытых дверях, и публика с любопытством наблюдала невиданное и торжественно обставленное зрелище. Члены Синедриона выслушивали доклады нотаблей и принимали решения (часто в полном противоречии с законами Торы и Талмуда), которые, по замыслу Наполеона, должны были стать обязательными для евреев всего мира Заседания Синедриона продолжались ровно месяц, а затем правительство сообщило, что считает их работу благополучно завершенной. Депутаты попросили аудиенцию у Наполеона, но им разъяснили, что император срочно отправился на войну, и потому они не смогут лично поблагодарить "нашего славного благодетеля". И больше Синедрион уже не собирался.
   Вскоре Наполеон потерял всякий интерес к этой затее, а, возможно, и разочаровался в ней, потому что ожидал от Синедриона дополнительных уступок: введения, например, обязательной нормы смешанных браков -- один смешанный на два еврейских, "чтобы еврейская кровь утратила свою особенность" В письме к своему брату Наполеон писал откровенно: "Я взял на себя труд исправить евреев, но никогда не старался привлечь новых в мои государства. Более того, я избегал всего, что могло бы свидетельствовать об уважении к самым презренным из людей".
   Российские евреи -- хасиды и их противники -- неприязненно относились к атмосфере вольнодумства и безбожия во Франции, а также к самому Наполеону. "Если победит Бонапарт, -- писал рабби Шнеур Залман, -- богатство евреев увеличится и положение их возрастет, но зато отдалится сердце их от Отца нашего Небесного". Глава белорусских хасидов, проповедовавший милосердие и смирение перед Богом, не мог примириться с жестокостью Наполеона, с его "губительной жадностью к бесконечному кровопролитию", с его "самонадеянной гордостью" и равнодушием к человеческой жизни, а также с его вольномыслием и безбожием, которые угрожали в будущем устоям еврейской жизни. Слухи о созыве парижского Синедриона, который самовольно присвоил себе права Синедриона древности, только усилили недоверие, а принятые им решения, отменявшие законы Торы и грозившие разрушить традиционный образ жизни, еще более увеличили вражду к Наполеону и к его действиям.
   В конце 1806 года Россия объявила войну Франции, и во всех церквях торжественно зачитывали послание Правительственного Синода, который провозгласил народную войну в защиту православия. В послании было сказано среди прочего, что Наполеон "установил новый великий сангедрин Еврейский, сей самый богопротивный собор, который некогда дерзнул осудить на распятие Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа... И теперь Наполеон помышляет соединить Иудеев, гневом Божиим рассыпанных по всему лицу земли, устремить их на испровержение Церкви Христовой и (о дерзость ужасная, превосходящая меру всех злодеяний) на провозглашение лжемессии в лице Наполеона". Русские газеты подхватили этот бранный эпитет Наполеона -- "иудейский лжемессия" и употребляли его в статьях и даже в стихотворениях: "Белены он обожрался: против Бога поднял нос. И мессиею назвался: экой змей-горыныч -- пес!"
   По всей России собирали пожертвования на оснащение ополчения -- земского войска, и среди жертвователей оказалось много евреев. Любопытная деталь: собранные средства шли на борьбу в защиту православной веры, которой грозил, будто бы, Наполеон в союзе с иудеями, и в то же время, по императорскому распоряжению, печатали в газетах -- "в память потомству" -- нескончаемые имена евреев, которые жертвовали на эту борьбу. В Витебской губернии они собрали 30000 рублей. В Подольской -- 33152 рубля. Одесский купец Раппопорт пожертвовал сто пудов серы. Васильковский кагал -- 497 рублей 50 копеек, четыре четверти хлеба, ружье, саблю и тулуп. Сквирский кагал -- 655 рублей и английское седло. Пинские купцы и мещане -- 294 рубля и пятьдесят четвертей овса. Мещанин Лейзарович -- саблю. Мещанин Исроелевич -- ружье. Купец Давид Герценштейн -- двести четвертей пшеничной муки.
   Летом 1807 года Россия заключила с "лжемессией" Тильзитский мир, и простой народ, воевавший до этого с "богоотступником и гонителем православия", был явно озадачен. Некоторые даже усматривали в этом вмешательство нечистой силы, а многие священники, плохо разбираясь в политических маневрах, все еще зачитывали в церквях старые послания против "антихриста" Бонапарта. Последовало высочайшее повеление, чтобы соблюдали уважение к императору Наполеону, и цензура стала строго следить за газетами и журналами. Сжигали даже книги, критиковавшие вчерашнего "антихриста", и больше уже не упоминали о том, что он совместно с евреями покушался на православную веру.
   2
   Перед войной 1812 года на западной границе Российской империи появилось новое государство со значительным еврейским населением. В 1807 году Наполеон разгромил Пруссию и отнял у нее польские земли, которые перешли к Пруссии после разделов Польши. На этих землях образовалось Варшавское герцогство со столицей в Варшаве, а его правителем Наполеон назначил саксонского короля Фридриха Августа. Через два года после этого Наполеон отнял и у Австрии польские земли и присоединил их к Варшавскому герцогству. Новое государство получило либеральную конституцию, парламент, законы о всеобщем равенстве и свободе вероисповедания.
   Формально евреи Варшавского герцогства имели равные права с прочими гражданами, но в 1808 году Наполеон издал ограничительный декрет для эльзасских евреев, и в герцогстве тут же этим воспользовались. Правительство доложило Фридриху Августу, что евреи "сохраняют национальный дух с раннего детства", и "герцогству грозила бы печальная будущность, если бы израильский народ, находящийся здесь в значительном количестве, сразу бы стал пользоваться правом гражданства". И с одобрения Наполеона Фридрих Август немедленно издал свой декрет: "Жители нашего Варшавского герцогства, исповедующие религию Моисея, лишаются политических прав... на десять лет. Надеемся, что в течение этого времени они утратят те качества, которые столь отличают их от других жителей". Король не расшифровал те качества, которые следовало "утратить", но один из его министров высказался совсем уж определенно: "Не должно быть у евреев ни отдельных кагалов, судов и присяг, ни особой одежды, ни особых обычаев и предрассудков, ни отдельных школ и особого порядка воспитания детей, -- вообще, они не должны составлять отдельный род с отдельными браками".
   В то время жил в Варшавском герцогстве герой польского восстания 1794 года полковник Берек Иоселевич. Это он сформировал во время восстания особый еврейский полк и призывал евреев бороться за освобождение Польши и таким путем "добыть свободу, обещанную нам так же твердо, как и другим людям". Почти весь полк пал тогда на подступах к Варшаве, защищая ее от войск А.Суворова, а Берек Иоселевич бежал во Францию и участвовал затем во многих битвах. В составе наполеоновской армии он сражался в Италии, отличился в битве под Аустерлицем и был награжден орденом Почетного легиона.
   После образования Варшавского герцогства Берек вернулся на родину, в чине полковника командовал эскадроном улан и получил за храбрость еще и высший польский орден -- военный крест "Виртути милитари". Кроме него служили в польской армии майор уланов Каспер Юнгоф, капитан стрелкового полка Мордка Розенфельд, военный врач Филипп Любельский и другие евреи.
   В 1809 году австрийский корпус вторгся в пределы герцогства, и Берек поспешил со своим эскадроном в Люблин. Возле города Коцка он напал на австрийский отряд, смял его и потеснил, но к неприятелю подошло подкрепление, и после отчаянной борьбы Берек был изрублен венгерскими гусарами. Австрийцы докладывали потом: "Под Коцком убит знаменитый польский полковник Берек, сильно оплакиваемый; по национальности он был еврей". Жители Коцка похоронили его возле своего города и насыпали над могилой курган, который так и назывался потом долгие годы: "курган Берека". В народе сохранилась поговорка: "Погиб, как Берек под Коцком". Солдаты польской армии распевали песни о популярном командире, и в одной из них были такие слова: "В этом собачьем деле погиб Берек под Коцком". Полковника Иоселевича провозгласили национальным героем Польши. О нем писали рассказы и пьесы, описания его подвигов вошли в польские хрестоматии для детей, а граф Потоцкий сказал о Береке такие слова: "Помнит отчизна и битвы твои за нее, и давние раны, полученные в борьбе; помнит вечно, что ты первым дал пример своему народу, пример возрожденной доблести, и воскресил облик тех воинов, которых некогда оплакивали дщери Сиона".
   Но еврейские жертвы на благо Польши ни к чему не привели. Варшавское герцогство просуществовало недолгое время, однако его правители успели ввести многие ограничительные законы для польских евреев, хотя у властей были тогда и иные заботы -- тяжелый экономический кризис и полная неуверенность в завтрашнем дне. Первым делом евреев выселили с главных улиц Варшавы, хотя незадолго до этого они дали большой кредит на нужды столицы, и отцы города этот кредит благосклонно приняли. Особый декрет перечислял запретные улицы, -- среди них оказалась и улица под названием Еврейская, -- потому что, как было сказано, "большое скопление евреев влечет за собой разные опасные последствия, пожары и потерю здоровья, а переполнение этим народом главных улиц и домов мешает удобству публики". Домохозяева с запретных улиц просили отменить это ограничение, чтобы не потерять квартирантов; домохозяева с разрешенных улиц отстаивали ограничение, чтобы заполучить тех же самых квартирантов; но дополнительным указом правительство запретило держать на главных улицах даже еврейские магазины. Учитывали самые незначительные мелочи: если, к примеру, угловой дом одной стороной выходил на разрешенную улицу, а другой -- на неразрешенную, то в одной половине этого дома могли селиться евреи, а в другой половине это им запрещалось.
   "На каждой из запретных улиц позволили жить двум еврейским семействам, которые удовлетворяли бы определенным условиям: глава семьи должен уметь читать и писать по-польски или по-французски, посылать детей в общие школы, внешне не отличаться от местного населения и иметь капитал не менее шестидесяти тысяч злотых. Жил на запретной улице уважаемый в городе человек, поставщик польской армии Берек Шмуль, которому правительство задолжало огромную сумму -- более семисот тысяч злотых. По новому декрету он подлежал выселению, потому что не сбрил бороду и носил еврейскую одежду. Нарушитель закона напомнил королю о своих заслугах перед государством и сообщил, что "из привязанности к своей религии и обычаям предков я желаю оставаться до конца дней своей жизни в традиционном платье, которое у меня и у моей семьи всегда опрятное и приличное, и только борода отличает меня от прочих граждан". Понадобился особый королевский декрет, чтобы Шмуль со своей семьей мог остаться на запретной улице, но право носить традиционное платье и не брить бороду сохранялось лишь за главой семьи и не распространялось на его потомство.
   На запретной улице разрешили жить "при своем платье" и вдове героя Польши Берека Иоселевича и "торговать там водкой", потому что скромной пенсии за погибшего мужа было недостаточно, чтобы растить детей. "Мы обременены податями больше, чем другие жители, -- жаловались в Сенат представители варшавской общины. -- Отнята у нас радостная возможность приобрести кусок земли, построить дом, основать хозяйство, фабрику, свободно вести торговлю, -- вообще делать все то, что Бог и природа позволяют человеку... Со всех сторон мы отягощены ббльшими притеснениями, чем прочие граждане; куда ни обратимся -- везде встречаем препятствия и обиды... Неужели та земля, на которой родились отцы и предки наши, и за которую не раз дорого платили, навсегда останется чужою для нас?.."
   Некий банкир Соломон Гирш просил власти разъяснить ему, что нужно предпринять, в конце концов, чтобы добиться равных гражданских прав. Вот он, к примеру, получил образование в христианской школе, "далек от вредных родине предрассудков", сменил одежду, проявил любовь к отечеству в трудные его периоды, жертвует деньги на общественные нужды, -- чего же еще? Разве этого недостаточно, чтобы получить равные права с поляками? Очевидно, правительство само еще не знало, каким образом это сможет произойти, и произойдет ли это вообще когда-нибудь, -- во всяком случае Соломон Гирш получил такой обтекаемый ответ: "Еще не установлены условия, при соблюдении которых лица Моисеева исповедания могут пользоваться правами граждан".
   А власти пока что вводили одно ограничение за другим. Евреям из провинции запретили селиться в Варшаве. Они могли приезжать туда только на время, и за каждые сутки должны были платить в пользу города особый "билетный сбор". Еврейские девушки из Варшавы не могли выйти замуж за евреев из других мест Польши, потому что у тех не было права жительства в столице. По примеру Варшавы и другие города вводили особые кварталы для евреев и ограничивали их в торговле и ремеслах, а правительство поощряло эти меры. Даже во время войны с Россией, когда у польских властей появились иные первоочередные заботы, не позабыли издать закон, который запрещал евреям винокурение и содержание шинков.
   Правители Варшавского герцогства предполагали, что в скором времени Наполеон победит Россию, польские земли со значительным еврейским населением, отторгнутые во время разделов, снова войдут в состав герцогства, и нужно поэтому заранее подготовить новые ограничения для евреев -- будущих подданных. Министр полиции писал: "Вскоре ожидаются большие перемены и на очереди тогда окажется много спешных дел и вопросов. Теперь же удобно воспользоваться свободным временем, которое нам еще остается, для введения таких мер, провести которые впоследствии будет затруднительно..."
   Перемены действительно произошли, и в очень скором времени, -- но совсем не те, которых ожидали в Варшавском герцогстве.
   3
   Перед войной 1812 года снова возникли старые подозрения: сохранят ли евреи верность российскому престолу или же, озлобленные притеснениями и изгнаниями последних лет, перейдут на сторону неприятеля. Этот вопрос волновал тогда многих: власти, помещиков и даже польскую шляхту западных российских губерний, которая с победой Наполеона связывали свои мечты о национальной независимости. Не случайно в начале 1812 года российский император повелел установить особое наблюдение за всеми жителями западных губерний, и минский губернатор сообщил в ответ, что' подозрительными являются "все жиды".
   Опасались тогда не только евреев. Опасались многих в преддверии новой войны с Францией. "Сословие слуг, -- докладывал московский генерал-губернатор, -- ждет Бонапарта, чтобы быть вольными". "Французы проповедуют всюду о вольности крестьян, -- с беспокойством писал современник, -- так и ожидай всеобщего восстания". На всякий случай арестовывали и высылали из столиц иностранцев и подозрительных лиц, и из Москвы в Рязань -- среди прочих "колодников и арестантов" -- отправили по этапу группу евреев: "двадцать двух мужчин, шесть женщин и десять детей".
   В июне 1812 году огромная наполеоновская армия переправилась через Неман, без боя заняла Вильно и пошла на Москву. Польское население завоеванных губерний почти целиком перешло на сторону Наполеона. Его встречали с энтузиазмом и называли "избавителем Польши", "нашим мстителем" и даже "земным богом". Дворянство присягало Наполеону, образовывало самоуправление на занятых территориях, формировало польские полки, а молодежь "горела нетерпением вооружиться и вступить в ряды своих единоплеменников". "Граждане! -- взывал к польскому населению городской голова в Вильно. -- Цепей больше нет! Вы можете свободно дышать родным воздухом, свободно мыслить, чувствовать и действовать. Сибирь уже не ожидает вас, и москали сами принуждены искать спасения в ее дебрях!"
   Путь наполеоновской армии лежал через заселенные евреями города и местечки западных губерний, и теперь уже на деле русское правительство могло проверить прежние свои опасения. Но война показала, что русское еврейство осталось преданным своему государству. Евреи, писал современник, "опасались возвращения польского правительства, при котором подвергались всевозможным несправедливостям и насилиям, и горячо желали успеха нашему оружию и помогали нам". Были, очевидно, и надежды, что после войны все изменится к лучшему, и тогда уж не забудут и про евреев. "Когда Всевышний поможет государю и враги его будут повержены, -- говорил рабби Шнеур Залман, -- он, наверное, вспомнит о евреях, улучшит положение их среди народов и дарует им навсегда всякие свободы". И еще одно, немаловажное: евреи Восточной Европы не доверяли Наполеону и той атмосфере безбожия, которая грозила отменить законы Торы и Талмуда и нарушить традиционный образ жизни, и потому встали на сторону русских войск.
   В то время евреи России не служили еще в армии, и только единицы из них участвовали добровольцами в военных действиях. Герой войны 1812 года Денис Давыдов вспоминал про одну из стычек с французами: "Один улан с саблею в руке гнался за французским егерем. Каждый раз как егерь прицеливался, улан отъезжал в сторону и вновь начинал преследовать, когда егерь обращался в бегство. Заметив это, я закричал улану: "Улан, стыдно!" Не ответив ни слова, он поворотил лошадь, выдержал выстрел французского егеря, бросился на него и рассек ему голову. После сего, подъехав ко мне, он спросил меня: "Теперь довольны ли, ваше высокоблагородие?" -- ив эту минуту охнул: какая-то бешеная пуля перебила ему правую ногу. Весьма странно то, что сей улан, получив за этот подвиг георгиевский знак, не мог носить его. Он был бердичевский еврей, завербованный в уланы".
   Не участвуя в военных действиях, евреи поставляли русской армии важные разведывательные сведения. Еще до войны, когда французы стояли в Варшавском герцогстве, на границе с Россией, евреи -- жители пограничной полосы -- добывали сведения о передвижении их войск. Особо отличился тогда Гирш Альперн из Белостока, поставлявший чрезвычайно важную информацию. Он даже ездил в Петербург к военному министру, и тот отметил его "похвальное усердие к общей пользе" и вручил ему от имени Александра I перстень и пятьдесят червонцев. Во время войны ценность разведывательных сведений еще больше возросла, и евреи-лазутчики -- Зелик Персиц, Захарий Фриденталь, Меер Марковский, Лейба Медведев, Гирш Гордон, Ицхак Адельсон, Янкель Иоселевич и многие другие, отмеченные в рапортах русских отрядов, добывали эти сведения с риском для жизни. Полковник А.Бенкендорф вспоминал после войны: "Мы не могли достаточно нахвалиться усердием и привязанностью, которые выказывали нам евреи". Вторил ему генерал русской армии А.Ланжерон: "Привязанность евреев была нам очень полезна". То же самое отмечали и французы: "Все евреи оказывали тогда русским эту разведывательную службу... повсюду проявляли преданность России и сердцем не отпали от нее". Историк Отечественной войны 1812 года писал: "Наиболее важные сведения доставляли нам евреи... Мы своевременно знали не только о передвижениях и местах квартирования французских войск, но даже и о тех пунктах, у которых Наполеон намечал переправы своих войск через реку Неман". Даже будущий император Николай I, путешествуя после войны по западным губерниям и записывая в дневник неодобрительные характеристики о евреях, отметил тем не менее: "Удивительно, что они в 1812 году отменно верны нам были и даже помогали, где только могли, с опасностью для жизни".
   "В Борисове, -- вспоминал генерал А.Ланжерон, -- мне доложили, что какой-то еврей имеет мне что-то передать под большим секретом... Подняв край своей загрязненной одежды, он вытащил из-под подкладки бумагу и передал ее мне..тот еврей прошел через корпуса двух французских маршалов и дал мне о них самый точный отчет". Еврей из Ошмян сообщил партизану Сеславину о появлении в городе самого Наполеона, и тот чуть было не взял в плен французского императора. "Еврей провел отряд по тропинке, покрытой глубоким снегом, а в городе все было спокойно и в совершенной беспечности..." Некоторые разведчики получали вознаграждение за свои услуги, но другие отказывались от денег и делали бескорыстно свое опасное дело. "Один из евреев, -- писали в русской газете, -- явившись к командовавшему авангардом генералу от инфантерии Милорадовичу, предложил ему свои услуги. Добрая воля его не была отринута, и он тотчас был употреблен к собранию некоторых сведений... Генерал приказал выдать ему несколько денег, но еврей, уклоняясь от сей милости, сказал: "Теперь такое время, ваше высокопревосходительство, что все должны служить без денег".
   Важную роль в той войне играли евреи-подрядчики и поставщики продовольствия для русской армии. Им выдавали особые удостоверения, и они без помех и задержек разъезжали по делам с места на место. Особые услуги русской армии оказывала и "еврейская почта". Еще в мирное время эта почта помогала еврейским торговцам и банкирам регулярно и очень быстро пересылать необходимые сведения из города в город -- через Польшу и западные губернии России. Почтовыми станциями служили для них еврейские корчмы, и специальные посланцы немедленно перевозили письма от одной корчмы до другой. Они ездили известными только им дорогами, часто по глухим, практически непроходимым местам, и значительно опережали тогдашних курьеров. О переправе Наполеона через Неман и начале войны Александр I узнал сначала с помощью "еврейской почты", и только позднее прискакал к нему курьер из армии. Во время войны "еврейская почта" доставляла многие сведения русской армии, и даже французы отметили, что "еврейская почта, этот таинственный способ сообщений, обнаруживала чрезвычайную активность".
   Помогая русской армии, разведчики, курьеры и проводники хорошо понимали, чем это им грозит. В деревне возле Бобруйска казаки разбили французский отряд, потому что им вовремя сообщил о неприятеле некий Нисан Каценельсон. Отступая, французы захватили его с собой и замучили до смерти. В мемуарах одного француза записано: "Мы поймали русского разведчика, еврея, который спустя несколько часов и был расстрелян". В городе Шклове французы повесили некоего Этингона: он отказался показать им путь к Могилеву, заявив, что это противоречит заповедям Бога. "Как можем мы знать что-нибудь, -- говорил пленный офицер французского главного штаба, -- когда в качестве шпионов мы можем употребить только евреев, а они все за вас!" Не случайно, заняв Гродно, Денис Давыдов передал всю власть в городе не полякам, а местному еврейскому кагалу. "Зная преданность евреев к русским, -- написал он в специальном обращении к жителям, -- я избираю кагального в начальники высшей полиции и возлагаю на него ответственность за всякого рода беспорядки, могущие возникнуть в городе... Дело кагального -- выбрать из евреев помощников для надзора как за полицией, так и за всеми польскими обывателями города..." "Все это, -- вспоминал Давыдов в своих записках, -- разрывало от досады поляков, принужденных... исполнять предписания жидовского кагала..."
   Еврейские общины многих городов жертвовали деньги на нужды войны. Захватив город Лепель, французы выбросили раненых русских солдат из больницы, а евреи взяли раненых под свое попечение и спасли им жизни. В этом же городе французы при отступлении зажгли один из шлюзов Березинского канала, но евреи его потушили, и русские войска без помех перешли на другой берег. Там же евреи построили новый мост взамен уничтоженного и "таким образом, -- писали в русской газете, -- армия наша не встретила препятствия в преследовании неприятеля". Возле Витебска, на занятой французами территории, евреи даже захватили в плен и привели в русский штаб французского курьера с депешами, которые он вез из Парижа самому Наполеону. А возле Мозыря некий Рувин Гуммер спас от погони русского фельдъегеря с важным донесением. Он укрыл его в своем доме, переодел в еврейское платье, обрезал пряди волос у своих дочерей и приделал офицеру пейсы, так что французы приняли переодетого поручика за местного еврея. Через несколько дней, когда все утихло, Рувин Гуммер отвез курьера в русский штаб, а французы прослышали об этом, сожгли дом, избили детей, а его жену повесили.
   Верность евреев России французы даже использовали однажды в критический для них момент. В ноябре 1812 года в сражении под Красным армия Наполеона была разгромлена и оказалась в ловушке возле Борисова. Со всех сторон ее окружали русские войска; надо было переправиться через Березину, но и на той стороне реки их ожидал адмирал П.Чичагов со своей армией. Чичагов был абсолютно уверен, что Наполеон попадет к нему в плен, и издал даже приказ по армии с его приметами: "Он росту малого, плотен, бледен, шея короткая и толстая, голова большая, волосы черные. Для вящей же надежности ловить и приводить ко мне всех малорослых". Чичагов считал, что переправа через Березину произойдет южнее Борисова, и французы поддерживали это его заблуждение. В этом месте они начали рубку леса, разбирали крестьянские дома, свозили на берег бревна и измеряли глубину реки. Они даже специально расспрашивали местных евреев о южных бродах через реку, хорошо зная, что те все передадут русским.
   Так оно и случилось. Ночью три борисовских еврея переправились через реку и сообщили адмиралу Чичагову, что французы начинают переправу южнее Борисова. Это подтверждало его догадку, и адмирал послал почти всю свою армию к южной переправе, чтобы поймать Наполеона. Узнав об этом, Наполеон воскликнул: "Я обманул адмирала!" И пока тот ждал французов на юге, они переправились через Березину на севере и вышли из ловушки. Чичагов обвинил трех евреев в измене и предательстве, потому что они повредили делу ложными сообщениями, и приказал их повесить. Это были Мовша Энгельгард, Лейб Бененсон и Борух Гумнер.
   Через много лет после этого в Борисове случайно оказался некий русский генерал Энгельгардт. Там он узнал, что в городе живет его однофамилец, Мордух Энгельгард, сын казненного "изменника". Генерал очень оскорбился и по возвращении в Петербург стал хлопотать о том, чтобы потомству "изменника" запретили носить эту фамилию. И высочайшим указом императора Николая I жителю города Борисова Мордуху Энгельгарду велено было впредь именоваться Мордух Энгельсон.
   4
   В наполеоновской армии служили французы, немцы, голландцы, швейцарцы, итальянцы, поляки, испанцы и представители других народов. "Безостановочно проходили через Вильно, -- вспоминал очевидец, -- разнородные, разновидные и разноязычные войска": кирасиры на исполинских конях и в латах; мамелюки в чалмах и с кривой саблей на боку; испанцы в коричневых мундирах; гвардейцы в огромных медвежьих шапках; какие-то невероятные бородачи с широкими бердышами, как у палачей. И среди этого "разновидного" войска попадались, конечно же, и евреи -- солдаты и офицеры, поставщики и маркитанты, волею случая познакомившиеся со своими российскими единоверцами во время похода на Москву. Какой-нибудь еврей-кавалерист с саблей или офицер в мундире производили огромное впечатление на российских евреев, которые никогда прежде не видели еврея-солдата или офицера. Из поколения в поколение пересказывали евреи России истории о тех временах, переполненные еврейскими "полковниками" и "генералами", количество которых принимало порой невероятные размеры.
   В Дубровне, в первый день еврейского Нового года, старик-еврей увидел французского солдата, который стоял на карауле и что-то тихо шептал. Прислушавшись, старик расслышал слова новогодней молитвы на еврейском языке, и когда солдат сменился с караула, старик пригласил его домой на праздничную трапезу. В Креславке двое французских солдат поймали на улице гусей, а потом остановили перепуганного еврейского мальчика и попросили проводить их к резнику, чтобы тот зарезал им птиц по еврейским правилам. В Лядах старый еврей встретил на улице неприятельского полковника верхом на лошади, "увешанного медалями, с толстыми золотыми эполетами". Иностранец подъехал к старику и заговорил с ним на талмудическую тему, подкрепляя свою речь многочисленными цитатами. Старик стал возражать ему, и тут же между ними разгорелся спор. Предание добавляет для красочности: оба еврея так увлеклись темой разговора, что не заметили подскакавшего русского казака, который и застрелил полковника.
   В субботний день, в Креславке, несколько французских солдат вошли в синагогу и вынули из хранилища свиток Торы. Синагогальный служка решил, что они собираются надругаться над святыней, и невероятно перепугался. И вдруг он увидел: один из солдат развернул свиток, прочитал вслух положенный на эту субботу отрывок, а затем поставил свиток на место и ушел вместе с товарищами из синагоги. Когда Наполеон жил в Витебске, у одного еврея-лавочника брали овощи для императорского стола. Однажды этот еврей отправился во дворец, чтобы получить причитающиеся ему деньги. Но во дворце, среди блестящей императорской свиты, лавочник, естественно, растерялся. Вдруг подошел к нему один из придворных, заговорил с ним по-еврейски и помог получить деньги. Более того, он проводил лавочника в сад и показал ему издалека самого Наполеона, который сидел на балконе и слушал музыку. "Такой дивной музыки, -- вспоминал потом лавочник, -- я никогда прежде не слышал".
   Во времена долгих стоянок французских войск случались порой более близкие знакомства. В одном из местечек Ковенской губернии еврей-солдат французского гренадерского полка женился на четырнадцатилетней Тайбель, дочери уважаемого еврея. Когда полк отправился дальше, еврей-гренадер ушел вместе со своей частью и выдал молодой жене условный развод. Неизвестно, был ли он убит или вернулся на родину, а Тайбель вторично выдали замуж за сына одного раввина. Но бывали контакты и при более трагической обстановке. Возле Борисова французы за какую-то провинность казнили своего провиантского чиновника. "Как обычно в таких случаях, -- вспоминал очевидец-француз, -- он был расстрелян двенадцатью гренадерами. Явилось несколько русских евреев, которые и похоронили своего единоверца".
   Французская армия дважды прошла через Литву и Белоруссию: сначала победоносным походом на Москву, а затем -- при поспешном, беспорядочном бегстве из России. Это перемещение огромного количества вооруженных людей через территории с беззащитным населением неминуемо вело к грабежам и насилиям. "Наполеон, -- отмечал французский историк, -- имел обыкновение в походах кормиться за счет занимаемой им страны, безразлично, была ли она союзной или неприятельской". Солдаты в походах очень редко получали довольствие от армии, и потому каждый устраивался, как мог. Грабили помещиков и монастыри, села, корчмы и усадьбы, забирали продовольствие, одежду и обувь, а заодно и драгоценности из домов и церквей. Многие солдаты уходили из своих отрядов, собирались группами, выбирали себе предводителей, и эти банды наводили ужас на окрестное население. "Усадьба, село, корчма, дом ксендза -- без окон, без дверей, -- писал очевидец. -- Костел настежь и тоже весь дочиста обобран. Могильные склепы не пощажены, а гробы раскрыты и опрокинуты..." Не помогали и жестокие меры против мародеров, которых беспощадно расстреливали сами же французы, и от поборов и грабежей страдало все местное население, в том числе и евреи.
   Участники похода разграбили и сожгли на своем пути Гродно, Новогрудок, Оршу, Полоцк и другие города западных губерний. В Троках, вспоминал французский офицер, "всеобщий вопль слился с бушеванием ветра и тревожным гулом набата. В окна летели пули, двери домов трещали под ударами ружейных прикладов и под напором бушующих и пьяных солдат, которые переполнили улицы. Ограбленные, молящие, обнаженные жители в ужасе прятались за поломанной мебелью или обречены были грубому насилию этих бешеных людей... И чтобы довести варварство до высшего предела, чтобы дать печальнейшие примеры человеческого безумия, некоторые изверги сбрасывали евреев, которые в отчаянии пытались сопротивляться, из верхних этажей их жилищ".
   Еще страшнее были бесчинства во время беспорядочного бегства "великой армии". Толпы солдат в грязной и оборванной одежде уже не подчинялись приказам и грабили всех на своем пути, чтобы утолить голод и спастись от жестоких морозов, которые доходили в ту зиму до тридцати градусов. Все дороги были усеяны окоченевшими, скрюченными трупами, брошенными обозами, пушками и прочим снаряжением. Каждый заботился только о себе, не было пощады никому и ничему, и позади отступавших толп оставалась разоренная и выжженная территория. "Все деревни разрушены и сожжены, -- писал очевидец. -- Сохранились лишь развалины печей, возле которых видны сотни погибших, которые нашли смерть на пепелищах своих домов". Многие синагоги были обращены в конюшни, а в Вильно французы устроили на еврейском кладбище пастбище для скота, и тысячи памятников и могил были уничтожены и затоптаны.
   Русские войска тоже кормились за счет населения, и Александру I докладывали о "грабительстве наших войск, которые все себе присваивают всевозможными способами". И если солдаты не очень церемонились с православными жителями, то о евреях и говорить нечего, особенно когда через их поселения проходили казацкие отряды. В одном только Витебске потери жителей в той войне -- от грабежей и реквизиций составили более полутора миллионов рублей, и на долю еврейского населения пришлось около миллиона. После войны 1812 года возросла нищета в еврейских общинах Литвы и Белоруссии. Многие синагоги сгорели в огне, а вместе с ними и свитки Торы, книги записей общин, собрания рукописей и редкие типографские издания. Потребовались многие годы, чтобы общины смогли оправиться от разорения того времени.
   На исходе войны вспыхнули эпидемии среди местного населения, потому что трупы погибших солдат "непобедимой" армии грудами лежали на улицах городов и деревень и заражали все вокруг. Эпидемии косили многих, и надо было поскорее освободить улицы и дороги от мертвых тел и от трупов павших лошадей: их сжигали, закапывали, тысячами спускали под лед рек. В одном только Минске погребли семнадцать тысяч тел, в Борисове и его окрестностях -- сорок тысяч, в Вильно -- и того больше, не считая огромного количества издохших лошадей. "На площади в Вильно, -- писал очевидец, -- стоит огромный костел, который нашли заваленным трупами французов до такой степени, что двери не отворялись, и надо было тела выбрасывать из окон купола". Неудивительно поэтому, что именно в Вильно эпидемия была наиболее жестокой и продолжительной, и от нее пострадало вместе со всеми и еврейское население. То же самое случилось и в других городах и местечках: в Витебске, к примеру, от эпидемий и убийств погибла треть еврейского населения города.
   Когда французская армия бежала из России, остались десятки тысяч пленных, с которыми обращались далеко не ласково. У них отбирали одежду и обувь, кормили впроголодь, содержали в крайней тесноте и грязи. Многие пленные умерли от голода и мороза, а выжившие влачили жалкое существование. Евреи разыскивали своих единоверцев среди прочих пленных, давали им еду, деньги, одежду, некоторых лечили в больницах и помогали переправиться через границу. Даже христиане порой выдавали себя за евреев, чтобы получить помощь от сердобольных "собратьев по религии". Некий гренадер Пикар поселился в Вильно в еврейском доме, где его кормили и обращались с ним, как с родным сыном. "Я спросил у Пикара, --
   рассказывал его приятель, -- как это случилось... Он мне ответил, что выдал себя перед ними за сына еврейки; что в течение двух недель он всегда ходил с ними в синагогу, так как после этого ему постоянно перепадало несколько глотков водки и орехов на закусгу. Я уже давно не смеялся, но на этот раз хохотал до того, что у меня потрескались губы".
   Пленные французы видели порой отношение местного населения к евреям и отмечали это в своих воспоминаниях. Один из них писал про начальника конвоя, русского полковника: "(Он) был злейшим ненавистником евреев и часто с ними обращался жестоко. Я много раз видел, как он, схватив двух евреев за бороды, заставлял их биться головами и угощал при этом пинками". Такие примеры подталкивали и пленных на подобные действия, особенно если они и до этого не питали к евреям добрых чувств. "Я постоянно ссорился с моими вечными врагами", -- вспоминал солдат из Саксонии. "Мы разрисовали ему стены и прочее всевозможными карикатурами на евреев", -- писал геманский офицер. А пленный баварский фельдфебель на глазах у еврея утащил всех его кур, зная, что тот не пойдет на него жаловаться. "Всякий раз, как мы встречали этого еврея, -- с удовольствием вспоминал фельдфебель, -- мы дразнили его курами и французами".
   Евреи не могли пользоваться посудой, в которой побывала до этого некашерная пища, и потому не разрешали пленным варить еду в своих кастрюлях. "В Бобруйске, -- писал солдат из Вюртемберга, -- мы получили порядочную квартиру у одного еврея... Он не позволял нам развести огонь и не давал нам посуды для варки пищи, пока мы не призвали нашего конвойного офицера, который несколькими ударами кнута научил его порядку". "Мы заметили, -- вспоминал солдат из Баварии, -- что у всех евреев на дверном косяке имеется записочка с надписью на древнееврейском языке, прикрытая стеклышком. Входя в дом, каждый еврей прикасался кончиками пальцев к записке и целовал их. Отсюда мы заключили, что эта записочка имеет для них большую ценность. Французы вынули эту записку и согласились возвратить ее при условии, что евреи дадут им водки. Этот маневр многократно повторялся, и евреи каждый раз платили за свою святыню выкуп водкой. Наконец, это им надоело.., и они сами вынули все записки и спрятали их". Если евреи-лавочники не соглашались продавать товар по низкой цене, сообщал пленнный, "их за это колотили. А они обыкновенно говорили в ответ: "Господин не должен драться. Вы же находитесь в плену!"
   На всей освобождаемой территории евреи радостно приветствовали русскую армию. Газеты того времени и воспоминания очевидцев полны свидетельств: "При вступлении армии нашей в Белоруссию примечена была в евреях чрезвычайная всеобщая радость"; "Поляки встречают нас, как победителей, жиды -- как спасителей"; "Жиды обрадованы были прибытием русских войск, били в барабаны и играли на трубах и литаврах, выносили солдатам пиво и вино". По случаю победы во многих городах праздновали изгнание французов, но с особой торжественностью это прошло в Бердичеве. Газета писала, что церемония "началась в четвертом часу пополудни торжественным собранием евреев в их школе (синагоге)... По принесении молитв, собрание шествовало в дом раввина, при игрании музыки и радостных восклицаниях, причем по обеим сторонам дороги бросаемы были деньги для бедных... Дом раввина освещен был великолепным образом, и... угощение соответствовало в полной мере общей радости посетителей".
   А в городе Гродно, во время праздника Пурим, евреи любопытным образом устроили традиционное представление в память избавления народа от происков Амана. Газета писала: "Известно, что евреи в сей день наряжаются самым смешным образом и представляют разные зрелища... Они нашли множество мундиров бывшей здесь разнородной французской великой армии, и, нарядясь в оные, представляли действительно самые смешные карикатуры". А этого, наверно, великий Наполеон не смог бы себе представить даже в самом кошмарном сне: российские евреи в мундирах его непобедимой армии!
   В воспоминаниях участников наполеоновского похода сохранились сведения о еврейском населении завоеванных территорий. "В то время, как все жители края, спасаясь от насилий врага, искали убежища в лесах, евреи единственные не покидали своих жилищ". Они продавали французам разные товары, но с наступлением субботы торг прекращался, потому что "евреи очень строго придерживаются своих религиозных предписаний и не отступят от них, хотя бы это стоило им жизни". "Я видел здесь, -- писал участник похода, -- прекрасные изделия; среди евреев-ремесленников были настоящие художники". "В начале похода я с некоторым отвращением селился в корчмах, так как в деревнях они почти всегда принадлежат евреям. А теперь я ими очень доволен, потому что все евреи говорят по-немецки, и потому что у них мы всегда имеем чистую комнату и хороший хлеб".
   Участники похода оставили описание евреев Литвы: они высоки ростом, худощавы и гибки, у них поспешная походка, правильные черты лица, орлиный нос и пронизывающий взгляд, волосы черные, коротко остриженные, кроме двух прядей у висков, и длинная борода, которую они очень берегли. Все евреи хорошо ездили верхом, были физически сильнее немецких евреев и не так боязливы. "Часто они лезли прямо в драку с нашими солдатами; они не боятся никакой опасности, умны и изворотливы". Среди евреек попадались настоящие красавицы. У них узкий разрез глаз, как у китаянок, они полные, кожа белая и прозрачная. Одежда у мужчин: черный халат до пола, перетянутый в талии черным поясом, на голове кожаная ермолка, а на ней шляпа с широкими полями или же черная бархатная шапка, отделанная мехом. У женщин одежды ярких цветов, чаще всего желтые или красные, на шее -- стеклянные бусы или жемчуг, на ногах туфли красного или желтого цвета. Замужние прятали волосы под чепчиком, украшенным жемчугом, девушки же заплетали косы. Один из французов побывал в синагоге во время молитвы. Там набилось много народу, в тесноте и духоте: "молящиеся только и делали, что кричали, жаловались, плакали, рвали на себе волосы, повергались на пол и целовали землю".
   * * *
   Глава белорусских хасидов рабби Шнеур Залман предсказал гибель Наполеона еще в 1800 году, когда тот шел от победы к победе. Для этого он выбрал два стиха из Торы, которые содержали в себе девяносто шесть букв и начинались словами -- "Когда заострю сверкающий меч Мой и возьмется за суд рука Моя..." Перемещая эти буквы, рабби Шнеур Залман составил такую фразу: "Главари французских мятежников вначале преуспеют, но потом будут посрамлены, ибо истинный Царь воздаст им, зарубит их мечом и покорит, и погибнет Бонапарт; тогда мир успокоится и возрадуется".
   Многие раввины черты оседлости тоже предсказывали скорое поражение Наполеона. В войну 1812 года командир одного из французских отрядов спросил раввина Ха-има из Воложина: каков будет исход похода? И тот ответил ему притчей, намекая на разноплеменный состав наполеоновской армии. Ехал однажды богатый магнат в роскошной карете, которую везла шестерка породистых лошадей, купленных в разных странах. Карета завязла в трясине, и сколько кучер ни стегал лошадей, они не могли сдвинуться с места. Но тут появился крестьянин на телеге, которую везла пара лошадок, и с легкостью проехал через ту же самую трясину. Магнат изумился и спросил крестьянина: "В чем сила твоих лошадей?" И тот сказал ему: "Ваши лошади хоть и сильны в отдельности, но все они разной породы, и нет между ними никакой связи. Каждая считает себя породистее другой и клонит в свою сторону: стегнешь одну, а другая этому только радуется. А у меня лошадки простые, одной масти -- кобыла со своим жеребеночком. Чуть пригрозишь кнутом одной из них, так другая все силы прикладывает, чтобы помочь той, что рядом. Потому-то мы и проехали по трясине, а вы завязли".
   * * *
   В то время жил в Польше известный хасидский цадик рабби Исраэль из Козениц. В противоположность рабби Шнеуру Залману он надеялся на победу Наполеона, которая могла бы, как он полагал, улучшить положение польских евреев. Оба праведника -- рабби Шнеур Залман и рабби Исраэль -- могли надеяться на то, что их молитва будет услышана Небом, и таким образом получилось бы безнадежное положение. Чтобы этого не произошло, рассказывает хасидская легенда, праведники пришли к такому соглашению: услышана будет молитва того из них, кто первым протрубит в шофар на Новый год. Но едва рабби Исраэль собрался протрубить, как тут же ощутил, что рабби Шнеур Залман опередил его, и гибель Наполеона уже предрешена. Может быть поэтому, когда польские князья Юонятовский и Аарторыйский спросили рабби Исраэля о судьбе будущей войны, тот ответил им кратко, выражением из Книги Эстер: "Нафоль типоль", что дословно означает -- "неминуемо падешь" ("нафоль", или "наполь" -- созвучно с именем Наполеона, и получается игра слов -- "Наполеон падет").
   * * *
   Рабби Шнеур Залман рассылал разведчиков для сбора сведений и убеждал своих последователей помогать русской армии и жертвовать на нужды войны. У него был непререкаемый авторитет среди белорусских хасидов, и его призывы имели огромное влияние. Когда французы подошли к местечку Ляды, рабби Шнеур Залман, старый уже и больной, уехал со своей семьей вслед за отступающей русской армией. Он говорил: "Мне милее смерть, нежели жить под властью Наполеона и видеть бедствие моего народа". Его сын, рабби Дов Бер, вспоминал: "Новый год (еврейский) застал нас в Троице-Сергиеве. В ту пору было сражение при Можайске. Отец подозвал меня и сказал: "Сын мой, я опечален этой битвой... Враг берет верх, и я думаю, что он овладеет и Москвой"... В ближайшую субботу... он воскликнул: "О горе! Вся Белоруссия будет разорена при отступлении неприятеля! Это -- искупление за хмельнитчину, при которой Белоруссия и Литва были пощажены, а жестоко пострадали только Волынь и Украина". Я ответил ему: "Отец, ведь он еще не вступил в Москву, а если и возьмет ее, то, может быть, отступит по другому направлению". На это отец возразил: "Москву он вскоре наверное возьмет, но тут же произойдет его гибель. Он не удержится в Москве и отступит именно по Белоруссии, а не по Малороссии.., и вскоре погибнет..." Так оно и сбылось".
   Так оно и сбылось. Наполеон, действительно, собирался отступать через Украину, где было много продовольствия, но после битвы под Малоярославцем вынужден был возвращаться по разоренным уже районам, которыми он шел на Москву. А рабби Шнеур Залман, дожив до исполнения своего пророчества, не успел вернуться домой и умер в селе Пены Сумского уезда Курской губернии.
   Тело его перевезли в город Гадяч Полтавской губернии, в ближайшее место черты оседлости, где было еврейское кладбище, и там похоронили. Его сын писал об этом: "Много мы претерпели от холода и недостатка провизии, питались грубым хлебом с водою, жили в курных крестьянских избах. В селах нас всюду встречали насмешками и бранью; хвала Всевышнему, заступничество начальствующих лиц спасало нас от насилия... Испытания и горести изнурили отца; он заболел желчью, и к тому же еще простудился. Проболев пять дней, он скончался на исходе субботы, в двадцать четвертый день месяца тевет. Останки его мы отвезли в город Гадяч Полтавской губернии, и там предали их земле".
  -- ОЧЕРК ПЯТЫЙ
   1
   Победоносно закончилась война 1812 года. Наполеон был изгнан из России. Закабаленные и бесправные крестьяне ожидали воли от государства, которое было обязано им своей победой. Облегчения ждали и российские евреи, доказавшие преданность отечеству. Но крестьяне не получили воли, и в императорском манифесте по случаю окончания войны им было сказано: "Крестьяне, верный наш народ да получит мзду свою от Бога". Евреи тоже ничего не получили за свои заслуги, а затем их даже ограничили во многих и без того урезанных правах.
   Во время войны при императорской Главной квартире -- штабе русских войск -- неотлучно находились два еврея: Зундель Зонненберг и Лейзер Диллон. Они имели официальные звания -- "депутаты от еврейского народа", выполняли разные поручения по связи с кагалами, передавали им правительственные распоряжения и ходатайствовали за своих единоверцев. В 1814 году, на аудиенции, Александр I обещал депутатам облегчить участь еврейского народа и "соизволил выразить еврейским кагалам свое милостивейшее расположение". Намерения императора были, очевидно, самыми наилучшими, но его политика не соответствовала его намерениям.
   После войны евреям-купцам запретили приезжать на ярмарки во внутренние губернии, и даже российские купцы не могли торговать там еврейскими товарами. В Могилевской и Витебской губерниях евреям запретили "разъезжать в селениях для продажи товаров". "Во всех великороссийских губерниях" их перестали допускать к винокурению и продаже водки, но когда губернские власти сообщили в Петербург, что без евреев-винокуров останавливаются заводы, действие этого указа отложили "впредь до усовершенствования русских мастеров". Затем запретили евреям селиться в Лифляндии и в Курляндии, в Астраханской губернии и в Кавказской области, и не позволили даже иностранным евреям водворяться в России, чтобы положить предел "чрезвычайному размножению еврейского племени".
   Евреи черты оседлости были обложены податями, городскими и местными налогами, а поселившиеся на частных землях несли еще разные повинности в пользу землевладельцев. Многие не могли выплачивать свою долю, и кагалу приходилось прибегать к раскладке, то есть заставлять более состоятельных платить за неимущих, потому что вся община отвечала за бесперебойное поступление налогов в государственную казну или в карман землевладельца. В Витебске, к примеру, "богатые" члены общины платили за пятерых неимущих, "средние" -- за троих, а все остальные считались "бедными'Ч Чтобы собрать необходимые суммы, кагалы вводили косвенный налог -- так называемый коробочный сбор, которым облагались, в основном, убой скота, резка птицы и продажа кашерного мяса. Но денег на покрытие расходов постоянно не хватало, и нередко коробочный сбор взимали с заработка ремесленника, извозчика, мелкого лавочника и шинкаря; с доходов от сдачи в наем домов и амбаров; с приданого невесты; при венчании и расторжении браков, за вынос тела и погребение; брали даже с выигрыша бильярдистов -- "авантажа с бильярда".
   Нищета еврейского населения была невообразимой. В Могилевской губернии одна треть его не имела никаких средств к существованию. В Витебской губернии, сообщал губернатор, всех евреев "можно считать совершенно неимущими". Белорусский генерал-губернатор докладывал, что они "большей частью бедные, едва снискивающие себе пропитание", а министр финансов России заявил, что промыслы евреев "вообще совершенно недостаточны к прокормлению сего народа". В одной только Подольской губернии недоимки евреев составили полтора миллиона рублей, да и в других местах дела обстояли не лучшим образом. При каждом кагале кормилось огромное количество нищих, которых не записывали в ревизские списки, чтобы не платить за них подати. Этих людей -- стариков, больных и детей -- обнаруживали при очередных ревизских проверках, и лишь в 1818 году их насчитали около ста тридцати тысяч душ. Даже в богатых семьях сбережения редко держались несколько поколений: наследство дробилось между детьми, внуками и правнуками, и недаром говорили тогда -- "еврейское богатство с ветром приходит и с дымом уходит". И еще говорили: "На пути к заработку и кони не двигаются, и колеса не вертятся".
   В 1821-22 годах после засухи и неурожаев был сильный голод в Белоруссии. "Брестские евреи умирали, как мухи, -- писал исследователь, -- а крестьяне из Белоруссии забегали даже в Ярославскую губернию, ища насущного хлеба". Местное дворянство тут же обвинило во всех бедах евреев-арендаторов и шинкарей и предложило выселить их из сельских местностей, потому что евреи, будто бы, "доводят крестьян до разорения". И тогда новый царский указ повелел до первого января 1825 года переселить их из деревень в города и местечки.
   Началось очередное выселение. Теперь уже не боялись, как это было перед войной, "ожесточить сей уже до крайности стесненный народ", и за короткий срок выдворили из деревень десятки тысяч человек. Их безжалостно изгоняли из тех мест, где они прожили уже не одно поколение, но идти было практически некуда. Городские жители, разоренные войной и неурожаями послевоенных лет, не могли существенно им помочь. "Евреи, -- отмечал исследователь, -- стекались зимою в города и местечки почти в рубищах, помещались по пятнадцати человек в одной комнате, задыхались от недостатка воздуха, иные жили на улице, на холоде, ютились в синагогах; между ними стали развиваться болезни и смертность". "Государь, -- слезно молили в своем прошении велижские евреи, -- от самого тебя ожидаем разрешения судьбы нашей", -- а в это время очередной комитет, созванный для решения все того же вопроса, получил негласное указание -- изыскивать "меры к уменьшению евреев в государстве".
   Чтобы разместить выселяемых из деревень в нищих городских общинах, нужны были большие средства. Но в Петербурге считали, что это должно произойти "без всякого участия со стороны казны": раз еврейская религия требует, чтобы богатый помогал бедному своему единоверцу, то пусть о выселяемых заботятся сами евреи. Правительство выделило всего лишь пятьдесят тысяч рублей, а в это время -- как сообщал виленский кагал -- "более сорока тысяч... евреев принуждены были расположиться с малолетними детьми на дорогах, не зная, куда направиться, и в том печальном положении немалое их количество погибло от голода". Эти мучения огромного количества людей не принесли, в конце концов, пользы ни им, ни крестьянам, ради которых правительство и пыталось "обезвредить" евреев. Через двенадцать лет после этого власти официально заявили, что изгнание из белорусских деревень "разорило евреев, и отнюдь не видно, чтобы улучшилось от того состояние поселян". А витебский губернатор писал еще более откровенно: "Я убедился совершенно, что вывод евреев из селений... привел города к упадку, а крестьянина же, отвлекая от местожительства через частые из селения отлучки, повлек к сугубому разврату и бродяжничеству".
   Во время неурожаев и голода в Белоруссии положение евреев стало совсем отчаянным. "Несчастные, голодные люди, -- писал о них еврейский писатель Менделе Мойхер Сфорим, -- исхудавшие и высохшие, -- кожа да кости, пена на губах, впавшие щеки и жутко вытаращенные стеклянные глаза... Они рыскали повсюду, как затравленные мыши, в поисках съедобного, ничем не гнушались: трава -- это тоже добро!.." Среди этих несчастных распространились слухи, что где-то там, на юге, возле Херсона ждет их "райская земля, плодородная и хорошая" и сытая, спокойная жизнь. Появилась даже песня об этом: "Знаете ли вы Херсон, что на берегу моря? Кто хочет изведать хорошую жизнь, пусть возьмет палку, суму и семью и отправится туда..." Спасаясь от голода и переселений в города, многие стали проситься в Новороссию, -- но опять возник вопрос, за чей счет будет проведено это переселение. У кагалов не было денег, у правительства -- тоже, а князь А.Голицын, ближайший друг и советник царя, заявил следующее: "Христиане не обязаны помогать евреям, а потому эту заботу должны нести сами евреи, по учению которых состоятельные люди из самых отдаленных стран делают складки для нужд своих единоверцев". С желавших переселиться брали подписку о том, "что они не будут требовать пособий от казны" ни в дороге, ни на месте поселения, но голод и нужда все равно гнали в путь, и около семи тысяч человек отправились в Новороссию на свой страх и риск: лишь бы поскорее добраться до "райских земель".
   К тому времени еврейские колонии в Новороссии существовали уже второе десятилетие. "От эпидемий, голода, климата и прочих невзгод" там умерло с начала поселения около пяти тысяч колонистов. И тем не менее, "в каждой из еврейских колоний, -- отмечал ревизор, -- находится уже по несколько трудолюбивых и довольно устроенных хозяев". Эти поселенцы с успехом занимались земледелием, расширяли посевы и получали неплохие урожаи, но большинство в колониях кормилось случайными работами или разбредалось по окрестным городам и пряталось там от властей, чтобы их не вернули насильно. Трудности испытывали тогда не только еврейские колонисты, но и их соседи -- немцы, болгары и сербы. Немцы просили у правительства помощи, болгары уходили из своих колоний, разоренные неурожаями и эпидемиями тех лет, а сербы-колонисты в отчаянии посылали властям угрожающие письма со многими грамматическими ошибками: "Мы будем сами семейства невинно порезать, а потом и сами себя убить, ибо семейства наши и так будут от голода помирать". Если до такого состояния дошли потомственные земледельцы, земледельцы от рождения, то чего же было ожидать от евреев-лавочников или от евреев-ремесленников, которые впервые встали за плуг?
   В этих глухих степных местах часто спасались от властей беглые крепостные и солдаты. Их принимали радушно в еврейских колониях, а они помогали пахать, сеять и жать. Подолгу скрываясь в колониях, некоторые из бродяг забывали про свою религию и порой даже перенимали еврейские обычаи. К концу 1822 года туда докатилась и новая волна поселенцев -- более двух тысяч человек. Эта первая группа успела добраться в Новороссию до холодов, а по дороге зазимовали в пути еще очень и очень многие. В еврейских колониях не было лишнего жилья, и -- как отмечал ревизор -- "от чрезмерной тесноты, нечистоты в жилищах и крайней неопрятности тел вновь прибывших, от изнурения в пути, от недостатка пищи, одежды и перемены климата" умерло около двухсот человек. Все кончилось тем, что правительство опять приостановило еврейское переселение в Новороссию, и путь на юг оказался закрытым.
   В последний период своего правления Александр I подпал под влияние религиозно-мистических идей и решил приобщить евреев России к христианству. В 1817 году было создано "Общество израильских христиан" под покровительством самого царя, чтобы "доставить принявшим христианство евреям спокойное пристанище в недрах Российской империи". "Израильские христиане" получали такие права, которых не имели даже российские православные. Им выделили в Екатеринославской губернии специальные "земли безденежно, в вечнопотомственное владение", и на этих землях они могли "заводить всякого рода селения, местечки и города.., варить пиво, курить хлебное вино, делать разные водки и другие напитки". Они получали выборное самоуправление и могли иметь собственную полицию; первые двадцать лет не платили подати и навсегда освобождались со своим потомством от любой гражданской или военной службы.
   Такие соблазнительные льготы -- по замыслу властей -- должны были способствовать крещению многих евреев, но этот грандиозный план не осуществился. В 1833 году общество упразднили, потому что за все время своего существования оно не сумело поселить на отведенных землях ни одного "израильского христианина". Выкрестов в то время было немного, да и крестившиеся использовали доставшиеся им гражданские права иным способом. Известно, правда, что несколько десятков еврейских семей из Одессы пожелали поселиться на отведенных землях и воспользоваться обширными льготами. Но, как выяснилось при проверке, у многих из них "не оказалось не только видов на жительство, но даже свидетельств о крещении... В конце концов, просьба их была отклонена в виду недоказанности непосредственного перехода их из еврейства в христианство".
   Оценивая правление Александра I, один из его почитателей признал этот период нелегким для евреев России. "Нельзя отрицать, -- писал он, -- что за это время евреям суждено было выносить страдания, и что текли еврейские слезы". Но Александр I, тем не менее, остался в памяти евреев добрым и милосердным правителем, и многие легендарные рассказы описывали его приветливость и заботу об угнетенном народе. Возможно, это случилось еще и потому, что покойного императора сравнивали с его преемником Николаем I, который оставил по себе у евреев недобрую память, -- а все, как известно, познается в сравнении.
   2
   После поражения Наполеона страны-победительницы образовали в 1815 году, на Венском конгрессе, Царство Польское и включили его в состав Российской империи. Оно занимало большую часть территории бывшего Варшавского герцогства со столицей в Варшаве, получило автономное конституционное правление и имело свое правительство, которое могло проводить собственную внутреннюю политику, в том числе и в еврейском вопросе.
   В Царстве Польском жило тогда более двухсот тысяч евреев, у которых были напряженные отношения с местным населением. Только что закончилась война, во время которой многие поляки надеялись на победу Наполеона и поражались обилию евреев, "неблагодарных по отношению к стране, их питающей (то есть к Польше), и занимающихся шпионством в пользу неприятеля (то есть России)". После поражения Наполеона рухнули надежды на восстановление независимой Польши и возросла неприязнь к чужакам, которые во время войны помогали русской армии. Ходили даже слухи, что, будто бы, поляки запасались оружием и готовились расправиться с евреями, и военные губернаторы предпринимали решительные меры к предупреждению погромов.
   В польских газетах и журналах печатали в изобилии антисемитские статьи и взваливали на евреев всю вину за гибель Речи Посполитой, из-за которых она, якобы, стала "посмешищем Европы". "Должны ли мы жертвовать благосостоянием трех миллионов поляков, -- спрашивал один из авторов, -- ради блага трехсот тысяч евреев, или наоборот?" И предлагал свой план: триста тысяч евреев разделить на триста групп и выселить из Польши за один год -- за счет самих же изгнанников. Оставалось только упросить Александра I, "благодетеля Польши", чтобы тот выделил для них земли в одной из малонаселенных губерний Южной России или "на границе великой Татарии". А глава правительства генерал Зайончек писал российскому императору: "Размножение евреев в Вашем Царстве Польском становится устрашающим... Их своеобразные учреждения обособляют их в государстве, как иноземную народность, и поэтому не могут они в нынешнем своем состоянии давать государству ни добрых граждан, ни порядочных солдат..." К этому стоит добавить, что генерал Зайончек участвовал в польском восстании 1794 года и видел, как мужественно боролся за свободу Польши еврейский полк Берека Иоселевича. В то время генерал Зайончек, очевидно, не считал (а может, просто не произносил вслух ради пользы общего дела), что евреи "не могут давать государству ни добрых граждан, ни порядочных солдат". Они и воевали не хуже поляков, и умирали не хуже -- за свободу той страны, которая постоянно отказывала им в равных правах.
   Временами евреи пытались защищаться от нападок, и некий раввин Моисей бен Авраам опубликовал брошюру под названием "Голос народа израильского". Он предлагал полякам не вмешиваться в еврейские внутренние дела и не навязывать им свою культуру: скорее евреи уйдут из Польши, чем откажутся от своей веры и своих обычаев. "Вы не хотите признать нас братьями, -- писал он, -- так уважайте же нас, как отцов! Всмотритесь в ваше родословное дерево с ветвями Нового Завета, и вы найдете в нас свои корни". В защиту евреев написал брошюру и польский офицер Валериан Лукасинский, который за патриотическую агитацию умер в заключении в Шлиссельбургской крепости. "Евреи, -- писал он, -- могут приносить пользу стране, хотя многие это совершенно отрицают". Не евреи-арендаторы виноваты в разорении крестьян, а шляхта. "Вы, -- обращался Лукасинский к шляхте, -- были надменны, самовольны, алчны. Вы рады были угнетать земледельца, пользуясь для этой цели евреями.., и вас мало интересует общая польза и благосостояние крестьян". Нельзя упрекать евреев и в недостаточном патриотизме, когда они живут под гнетом бесправия и унижения. Во времена королей, которые покровительствовали евреям, они были полезны стране и жертвовали жизнями ради отечества. "Кто меньшим пользуется в гражданском отношении, а платит больше налогов, -- писал Лукасинский, -- тот, надо полагать, принесет меньше жертв, требуемых гражданским чувством".
   В 1818 году заканчивался срок действия закона, который был принят еще в Варшавском герцогстве и на десять лет приостанавливал введение еврейского равноправия. Государственный Совет автоматически продлил этот срок и подтвердил прежние привилегии городов, позволяя им не впускать евреев в свои пределы и даже выселять тех из них, которые сумели там обосноваться. Около половины польских городов не принимали евреев на жительство или же отводили для них особые кварталы. В Варшаве увеличили количество запретных улиц и даже не разрешили евреям селиться возле городского сада, потому что "своим видом они портили удовольствие гуляющим". "Город Люблин, -- писал очевидец, -- разделен на две части. Христиане отделены от евреев, которые живут как бы в гетто, за пределы которого им нельзя выходить по ночам. Напрасно пытался бы кто-нибудь из них, хотя бы наиболее богатый, устроиться в главной части города, -- ему не разрешат выйти за пределы ограды, предназначенной для его единоверцев".
   Для развития экономики страны варшавское правительство усиленно приглашало иностранцев поселяться в Царстве Польском, но это приглашение не распространялось на евреев. Любой иностранный еврей, и даже тот, кто приезжал туда из России, мог рассчитывать лишь на временное пребывание и должен был заплатить при въезде особый таможенный налог -- по девятнадцать злотых с человека. Даже евреи Царства Польского, приезжая в Варшаву, платили по двадцать грошей в сутки, и каждый день они должны были заново покупать право на пребывание. С евреев Царства Польского взимали и особый налог -- кашерный сбор, который сохранился еще со времен Варшавского герцогства и давал государству хорошие доходы. С каждого купленного фунта мяса евреи платили в казну три копейки, с гуся -- девять, с курицы -- пять, с утки -- четыре, с цыпленка -- две с половиной копейки. Практически за все надо было платить, и многие вымогатели этим пользовались. В Люблине чиновники пригрозили перенести еврейское кладбище на новое место, и община -- чтобы не осквернили останки предков -- откупилась огромными деньгами, лишь бы кладбище осталось на старом месте. В условиях вражды и многих ограничений нужны были ловкость и изворотливость, чтобы заработать на хлеб и прокормить семью, и эти качества волей-неволей развивались среди еврейского населения. А это вызывало новую неприязнь и новые ограничения, потому что в польском обществе существовало твердое убеждение: любая копейка, заработанная евреем, считалась как бы украденной у христианина.
   29 ноября 1830 года восставшие поляки захватили в Варшаве арсенал с оружием и начали борьбу за независимость Польши. Энтузиазм восставших распространился и на еврейскую молодежь, которая пожелала немедленно принять участие в освобождении родины и кровью своей заслужить равные со всеми права. Но в ответ им сообщили, что евреи не имеют гражданских прав и потому не могут служить в революционной армии. А военный министр нового правительства выразился совсем уж откровенно: "Мы не позволим, чтобы еврейская кровь смешалась с благородной кровью поляков. Что скажет Европа, узнав, что в деле завоевания нашей свободы мы не могли обойтись без еврейских рук?"
   Варшавская община, тем не менее, пожертвовала сорок тысяч злотых на снаряжение добровольцев. Евреи насыпали оборонительные валы вокруг города, перевозили пушки и военные грузы, и им разрешили, в конце концов, вступать в отряды польской армии, где они храбро воевали и заслужили ордена за боевые отличия. Некоторые из них стали офицерами национальной гвардии, и в обход воинских правил был даже образован особый отряд верующих евреев -- восемьсот пятьдесят "бородачей", которым в виде исключения разрешили не брить бороды. Особенно отличилась еврейская беднота в обороне Варшавы от русских войск. Начальник национальной гвардии, пораженный видом этих изнуренных, но самоотверженных людей, писал о них впоследствии: "Когда взгляд падал на эту группу людей, истощенных, полунагих, волнующихся, словно вечно преследуемых какой-то нечеловеческой злой волей, столь печальное зрелище не могло не вызвать боли сердечной; совесть повелевала как можно скорее заняться устройством этой, наиболее униженной части населения нашей страны".
   У Берека Иоселевича, героя предыдущего польского восстания, был единственный сын Иосиф. Он участвовал вместе с отцом в походах Наполеона, участвовал в русском походе, сражался под Можайском, получил в разных битвах шестнадцать ран и был награжден орденом Почетного легиона с золотым крестом. После поражения Наполеона он долго бедствовал, но с началом восстания немедленно обратился с воззванием к польским евреям: "Пусть вас вдохновит пример моего отца, полковника Берека, сражавшегося за целость отечества!.. Если победоносный белый орел раскинет свои крылья над Польшей, тогда... благородный польский народ, ценя ваше самопожертвование, предоставит вам все права и свободы..." Иосиф хотел сформировать еврейский полк легкой кавалерии, и на его призыв первыми откликнулись ученики варшавской раввинской школы. Палата народных депутатов даже пообещала им, что добровольцы и все их потомство вскоре получат гражданские права наравне с поляками, и оптимисты снова поверили, что это только начало пути ко всеобщему освобождению народа. Но вскоре та же самая палата депутатов отстранила евреев от военной службы и взамен этого обложила их рекрутским побором, который в четыре раза превышал прежний налог. Это вызвало всеобщее разочарование, однако Иосиф вместе со своим сыном Леоном сражался в рядах повстанцев, был командиром эскадрона, а после подавления восстания бежал из страны и умер в Англии.
   Евреи Польши в массе своей не принимали участия в этом восстании. Польские крестьяне тоже оставались пассивными, но евреев -- в отличие от них -- тут же стали обвинять в нелояльности, а порой и в шпионаже в пользу России. "Евреев можно обвинять в равнодушии, а не в предательстве, -- защищал их один из руководителей восстания. -- Но разве могли мы рассчитывать на что-нибудь иное со стороны тех, кого мы притесняли?" Однако в пылу революционных страстей было не до подобных тонкостей, и евреев казнили иногда без суда и следствия -- за мнимое шпионство. Однажды даже повесили группу евреев, которая шла в соседнее местечко на свадьбу, и видом своим вызвала подозрение у повстанцев. Евреи оказались между двух огней и временами им доставалось с обеих сторон. "Каждый раз, -- вспоминал современник, -- когда очередной отряд вступал в город, поляки подвергали телесному наказанию тех евреев, которых подозревали в оказании услуг России, а русские избивали евреев кнутом, полагая, что они помогают польскому восстанию".
   После разгрома восстания поляки-эмигранты, обосновавшиеся в Париже, сожалели о том, что сразу же не провозгласили равноправие евреев: это привлекло бы тех на сторону восставших. "В одном из заседаний, -- вспоминал очевидец, -- поднял голос в защиту евреев молодой офицер Бениовский, человек с фантастической судьбой, бывший казак, в пылу битвы покинувший русские ряды и заявивший польским командирам, что он хочет вступить в их армию, чтобы сражаться за свободу. В эмигрантских кругах ходили слухи о его еврейском происхождении". Возможно, по инициативе Бениовского поляки-эмигранты выпустили особый "Манифест к народу израильскому". Там было сказано: "Близится царство народов!.. Польша скоро поднимется! Пусть же евреи, живущие на ее земле, пойдут об руку с братьями-поляками и завоюют себе права! Если же они будут настаивать на возвращении в Палестину, поляки помогут им осуществить это желание".
   3
   Ритуальные наветы -- обвинения евреев в употреблении христианской крови -- пришли в Россию с запада, после разделов Польши. Население присоединяемых территорий было свидетелем, а то и участником прежних ритуальных процессов, которые случались почти непрерывно в восемнадцатом веке -- в Познани, Дрогобыче, Житомире, Ямполе, Пшемысле и в других местах. Кровавые наветы позволяли местным купцам и ремесленникам избавляться от нежелательных конкурентов-евреев, и даже король Сигизмунд II Август жаловался в свое время, что эти наветы "позволяли под вымышленными предлогами искоренять евреев в королевских городах". Любой слух и любое обвинение, даже самое нелепое, годились для немедленного ареста и скорого судебного процесса с его чудовищным приговором. Обвиняемый мог отрицать свою вину даже под пыткой -- это не имело никакого значения. Времена были жестокими, к евреям -- жестокими в особенности, и всякий раз судьи придумывали изощренные способы казни, которые невозможно читать без содрогания: " Мордух Янкелевич пусть будет живым посажен на кол; Мошке Шмулевичу пусть отрежут руки до локтей и ноги и развесят на кольях; с Берка Аврусова пусть сдерут две полосы кожи, четвертуют живым, голову посадят на кол, а внутренности обмотают вокруг кольев..."
   После разделов Польши оттуда перекочевала в Россию антиеврейская литература. Поначалу издали в переводе с польского на русский язык две книги -- "Обряды жидовские" и "Басни Талмудовы, от самих жидов узнанные". Они содержали фрагменты из сочинения монаха Гикульского "Злость жидовская" -- об употреблении крови христиан в ритуальных целях, с самыми нелепыми описаниями еврейских обрядов по месяцам и числам. В "Баснях Талмудовых" написано, к примеру, что в январе, "казня жидовское неверие", Господь насылает "иногда перед восхождением солнца в их яства капли кровавые", и еврей, попробовав этой пищи, "внезапно жития лишается и умирает", -- но христианам эта еда нисколько не вредит.
   Затем появилась книга на греческом языке -- "Опровержение еврейской веры", на которую тоже стали ссылаться при ритуальных наветах. Ее авторство приписывали некоему монаху Неофиту, и первая глава книги озаглавлена так: "Тайна сокровенная, но ныне открытая. О евреях. О крови, которую они получают от христиан, и об употреблении ее -- с доказательствами из Святого Писания". Еврейский народ -- сказано в этой книге -- подлежит проклятию за то, что не принял Иисуса Христа. По этой самой причине "все европейские евреи имеют коросту на седалище, все азиатские имеют на голове паршу, все африканские -- червей на ногах, а американские --
   болезнь глаз, то есть страдают трахомой, из-за чего безобразны и глупы". Все эти болезни излечиваются лишь христианской кровью, утверждал автор книги, -- потому-то она евреям и нужна. Грамотные люди читали эти сочинения, написанные для "обличения христоненавистных людей", неграмотным -- пересказывали содержание, и желавшие поверить -- верили в печатное слово и применяли полученные "знания" на практике.
   Поляки не забывали и про поведение евреев во время войны с Наполеоном, и не случайно в этой атмосфере явной неприязни или даже неприкрытой вражды друг за другом возникали в западных губерниях ритуальные обвинения. Весной 1816 года в городе Гродно нашли за городом мертвую девочку -- "с шестью малыми знаками на поверхности тела". Врачи установили при проверке, что у девочки "кровь не источена", но вскоре разнесся слух, будто она "кончила жизнь от рук жидовских". Следственная комиссия занялась "секретным расследованием": не употребляют ли евреи христианскую кровь, и снова экспертом оказался бывший их единоверец -- "выкрещенный в благочестивую веру унтер-офицер" Павел Савицкий. Он сообщил, что "кровь христианская точно нужна по еврейскому завету", и что в каждом кагале прежде хранилась особая бочка для умерщвления христианского ребенка. Результаты "секретного расследования" послали в Петербург, но обвинение оказалось нелепым и совершенно недоказательным, и из столицы повелели "секретное розыскание" прекратить, а взамен этого отыскивать настоящего "смертоубийцу". А вскоре Александр I распорядился, чтобы евреев перестали обвинять "в умерщвлении христианских детей без всяких улик, по единому предрассудку, что якобы они имеют нужду в христианской крови".
   Жила в белорусском городе Велиже двенадцатилетняя юродивая, "больная девка" Анна Еремеева и занималась там предсказаниями и ворожбой. В марте 1823 года она рассказала окружающим, что ей явился во сне архангел Михаил и сообщил следующее: в первый день Пасхи "одна христианская душа будет загублена евреями", и этому ребенку назначено страдать "в иудейском, что на рынке, большом угловом каменном доме". И действительно, в первый день христианской Пасхи у рядового местной инвалидной команды Емельяна Иванова пропал трехлетний сын Федор. Вскоре к матери пропавшего ребенка пришла "девка-отгадчица" Марья Терентьева, распутная, вечно пьяная нищенка. Она погадала на воске и сообщила матери, что ее сын находится "в доме еврейки Мирки, в погребе", его еще можно взять оттуда живым, а если "он не будет освобожден, то его умертвят". А еще через несколько дней труп ребенка нашли в полуверсте от города, в лесу, "чем-то в нескольких местах пронзенным", и местный лекарь установил при осмотре, что "солдатский сын рассудительно замучен".
   Полиция провела обыск в доме Мирки Аронсон, ничего там не нашла, но дело не прекратили и провели следствие. Велижский суд решил, что христианам не было никакого смысла убивать ребенка, а потому оставил его "умерщвление в сомнении на евреев". Однако судьи в Витебске этот приговор отменили и записали в протоколе: "Случай смерти солдатского сына предать воле Божьей; всех евреев, на которых гадательно возводилось подозрение в убийстве, оставить свободными от всякого подозрения; солдатку Терентьеву за блудное житие предать церковному покаянию". На всякий случай провели еще одно следствие, убийцу не обнаружили, и дело сдали в архив.
   Но история на этом не закончилась. Осенью 1825 года Александр I проезжал из Петербурга на юг, и путь его лежал через Велиж. Там его встречало с хлебом-солью местное купечество, но не успел городской голова начать приветственную речь, как из толпы выбежала женщина. Это была нищенка Марья Терентьева. Она бросилась на колени перед императором и протянула ему прошение. В нем было сказано, что у нее, у вдовы-солдатки, евреи убили сына, но правду, тем не менее, не раскрыли, а ее незаслуженно наказали. И хотя само прошение было ложным, потому что убитый мальчик не был ее ребенком, делу дали ход. Через много лет, при благополучном завершении этого долгого и мучительного следствия, в Петербурге пришли к выводу, что "сей обдуманный вымысел не мог принадлежать Те-рентьевой, женщине праздношатающейся и преданной пьянству". Очевидно, был какой-то сговор, в деле незримо участвовали разные заинтересованные лица, и Терентьева оказалась лишь их исполнителем. Но пока что Александр I, видно, позабыл о своем прежнем повелении -- не обвинять евреев без улик, "по единому предрассудку", и распорядился строжайше расследовать это дело.
   Следствие возобновилось, и вскоре в Велиж приехала из Витебска особая комиссия во главе с чиновником Страховым. Первые шесть недель он скрывался от всех, переодеваясь и гримируясь, ходил по базару и возле синагоги, сидел в кабаках, наблюдал, слушал, а по вечерам усердно изучал книгу Пикульского "Злость жидовская", которую специально для него переводил с польского местный учитель. И только затем Страхов начал действовать и первым делом велел арестовать Марью Терентьеву. Очевидно, ей пригрозили суровым наказанием за клевету, и она сразу же стала давать сенсационные показания и оговорила еще несколько христианок. Тут же арестовали и их, на допросах они противоречили друг другу и самим себе, нагромождали всевозможные фантастические подробности, и Страхов с трудом согласовывал их "признания", подсказывая порой то, что он хотел бы от них услышать.
   Общая картина по их уточненным показаниям выглядела, в конце концов, таким образом: некая Хана Цетлин, содержательница шинка, за неделю до Пасхи, будто бы, попросила Марью Терентьеву привести к ней "хорошенького христианского мальчика". Встретив на мосту солдатского сына Федора, Терентьева отвела его в дом этой еврейки, за что была напоена допьяна и получила два рубля серебром. Через несколько дней после этого она и еще две христианки совместно с евреями совершили над младенцем всякие истязания -- резали его, кололи, катали в бочке, затем отнесли в синагогу и там убили. Кровь они собрали в особый бочонок, который отвезли в Витебск и разлили по бутылкам.
   Со свидетельницами хорошо обращались в тюрьме, прекрасно кормили, даже давали водку и часто отпускали в церковь, где их увещевал священник, чтобы возбудить в женщинах "чувство раскаяния". По дороге в церковь они встречались с местным жителем Азадкевичем, у которого была книга Пикульского "Злость жидовская", и полученные от него сведения женщины пересказывали затем на следствии. Не случайно многие их показания, особенно о способах получения крови младенца, полностью совпадали с описаниями в книге. Велижские евреи жаловались начальству на "развратные речи вредного и распутного Азадкевича" и просили отобрать у него книгу, но их жалоба ни к чему не привела. А свидетельницы уже сообщали, что, будто бы, христианской кровью евреи "протирают глаза родившимся младенцам, потому что они родятся слепыми, а немного христианской крови они кладут в муку, из которой пекут мацу".
   Много лет подряд держал в страхе еврейское население Велижа следователь особой комиссии, у которого была подходящая к случаю фамилия -- Страхов. В городе арестовали более сорока человек, в нарушение закона заковали в кандалы и заключили в одиночные камеры. Аронсоны, Берлины и Цетлины попали в тюрьму целыми семействами: отец с матерью, их сыновья с женами, их дочери с мужьями и их внуки -- юноши и девушки. К больным и умирающим не допускали родных, покойников выставляли за тюремную ограду, и члены еврейского погребального братства под конвоем относили их на кладбище.
   Вокруг этого дела сплелось многое -- вековая вражда к евреям, подозрительность и предубежденность, всеобщая вера в кровавый навет. Быть может, Страхов сам был обманут и введен в заблуждение, но он ни разу даже не усомнился и у него не возникли естественные для следователя вопросы: если евреи задумали убить мальчика, то к чему им было привлекать к этому делу вечно пьяную нищенку? а если они хотели скрыть свое преступление, то зачем бросили труп на виду у всех, в открытом месте, а не закопали где-нибудь в лесу? Следователь выстроил для себя стройную систему обвинения и подгонял под нее все свидетельства. Даже когда заключенные опровергали нелепые обвинения, Страхов считал неопровержимой уликой тот факт, что некоторые из них бледнели при этом или падали в обморок, а "прерывавшийся от злобы голос явно обличал их в преступлении".
   Белорусский генерал-губернатор поддержал обвинение и доложил в Петербург о преступлении всего велижского кагала -- в пролитии "невинной крови". И 16 августа 1826 года последовало распоряжение Николая I: "Так как оное происшествие доказывает, что жиды оказываемую им терпимость их веры употребляют во зло, то в страх и пример другим -- жидовския школы (синагоги) в Велиже запечатать впредь до повеления, не дозволяя служить ни в самых сих школах, ни при них". Все синагоги города запечатали перед праздником Рош га-шана, и среди них -- Большую синагогу Велижа. Свитки Торы увезли из синагог и отдали "под присмотр полиции" и даже в частных домах запретили собираться для молитв. Все замерло в городе и все затаились. Частную переписку конфисковывали. Священные книги отбирали после обысков и относили в участок. Двор Большой синагоги зарос бурьяном, и солдат инвалидной команды постоянно шагал с ружьем вокруг нее. Чтобы помолиться, евреи собирались тайно в погребах и в специально вырытых подземельях, без света и воздуха. Старики с ужасом рассказывали, как однажды во время молитвы в дом нагрянула полиция, и в суматохе свиток Торы спрятали в непотребном месте. Казалось, наступили времена инквизиции. Евреи сидели по домам, никуда не выезжали и никого не принимали у себя. Многие дома стояли заколоченными, а их обитатели год за годом томились в тюрьме.
   В тот период вся центральная часть города была застроена еврейскими домами и складами. Самый большой дом принадлежал Мирке Аронсон, и в первом его этаже размещалось питейное заведение, которое содержали евреи, лучший в городе гастрономический магазин -- тоже еврейский, а на самом углу этого дома -- маленький кабачок шляхтича Козловского, который не мог конкурировать со своими соседями. Постоянными посетителями у Козловского были вечно пьяная нищенка Марья Терентьева и "девка-отгадчица" Анна Еремеева, которой архангел Михаил в видениях открывал "иудейские зверства". Это она первой предсказала гибель младенца в "иудейском, что на рынке, большом угловом каменном доме", а Марья Терентьева наворожила матери ребенка, что ее сын еще жив и находится в доме еврейки Мирки. Очевидно, так оно и было: похитив ребенка, они спрятали его, скорее всего, в погребе дома Мирки Аронсон, но только в той его части, куда имел доступ один лишь шляхтич Козловский, владелец кабачка. Марья Терентьева не лгала, наверно, когда рассказывала следователям, как она колола мальчика, обмывала, снова колола, и как она мочила в его крови кусочек холста. Лишь в одном ошиблась Марья Терентьева. Она не знала, что труп ребенка бросили в лесу за городом, и уверяла следователей, что сама привязала к нему камень и утопила его в реке. И только потом, когда ей все стало известно, Терентьева уже не ошибалась в своих показаниях.
   Не все женщины, которых Терентьева с подругами тянули в свидетельницы, соглашались на ложь. Некая Агафья Демидова сказала: "Лучше дать себя зарезать, лучше безвинно пропасть и принять кнут, нежели признаться в том, чего не знаю... Хоть два, хоть три года продержится дело, а правда кривду перетянет". А другая женщина после ложного показания не выдержала угрызений совести и повесилась в камере. Но зато Марья Терентьева старалась вовсю и оправдывала надежды следователей. Вечно голодная и бездомная, она отъелась в тюрьме на казенной пище, отогрелась и прибавила в весе и "после священнического увещевания над Евангелием" раскрывала одно "преступление" за другим. Вот, к примеру, образец ее показаний: "Я, Марья Терентьева, собственными своими руками колола и резала мальчика вместе с тобою, Ханка, и вместе с тобою, Евзик, а ты, Славка, подостлала под ним белую скатерть, ты, Поселенный, бритвой отрезал у него кусочек кожицы, ты, Орлик, подал мне иглу, которой я первой кольнула мальчика в бок, ты, Иосель, подвел меня к шкапчику, перед которым евреи молятся Богу, обратил меня в жидовскую веру и назвал Лейею, ты, Руман, заставил меня перейти через жидовский огонь и поставить на горячую сковороду ноги, ты. Янкель, положив передо мною тетрадку с изображением святых, приказал мне плюнуть в них девять раз..." и так далее. Все это протоколировалось, изучалось, а затем следователи составляли отчеты, которые и отправляли по назначению. Свидетельницы договорились даже до того, будто совместно с евреями они убили много других взрослых и детей -- для получения христианской крови. В Петербурге усомнились такому обилию "разоблачений", а по поводу "убийств" детей Николай I написал: "Надо непременно узнать, кто были несчастные сии дети; это должно быть легко (выяснить), если все это не гнусная ложь".
   Вскоре Марью Терентьеву повезли в Витебск для опознания тех лиц, кому она, по собственному признанию, передала бочонок с кровью. Но там она сбилась, запуталась, а затем прямо призналась, что уличать никого не может, "чтобы не оговорить кого, Боже сохрани, напрасно". Дело разваливалось на глазах, Страхов нервничал, кидался на обвиняемых с кулаками, наказывал плетьми, и "чрезвычайные вопли и ужасные стоны" были слышны на улице. Одна из заключенных в минуту помрачения "призналась", что в ее доме спрятан специальный нож, которым делали обрезание мальчику, и кусочек его кожицы. Все это немедленно доставили Страхову, но нож -- по заключению комиссии -- оказался "самым простым тупым крестьянским ножом", а кусочек иссохшей кожицы -- старым рыбьим пузырем.
   Год за годом заключенные томились в тюрьме, но на допросах не признавали свою вину. Меламед Хаим Хрипун писал на волю записочки -- на щепках, на бумажных обрывках, на краях тарелок: "Бегите по всем местам, где рассеян Израиль, и громко кричите: горе, горе! Пусть жертвуют жизнью, пусть взывают к Всемогущему!.. Знайте, что замыслы их простираются далеко. Они хотят, Боже сохрани, истребить весь Израиль!" Хаим Хрипун говорил следователям: "Разбойники! Обманщики! Бездельники! Вы уморили богатырей -- Шмерку и Янкеля! Они умерли в кандалах и были выкинуты из острога, как падаль! Но и вас может постигнуть то же самое!.."
   Славка Берлин, дочь Мирки Аронсон, попала в заключение одной из первых. В тюрьме умерли ее муж, жена сына, муж дочери. В тюрьме сидел ее единственный сын и все братья. Но она оставалась гордой и несломленной и с презрением глядела на незнакомых ей женщин, которые называли ее соучастницей в убийстве. Даже когда Страхов наказывал ее собственной рукой перед всей комиссией, она говорила: "Ничего. Придет время -- и я опять буду Славкой, и все евреи будут дома, а вас непременно накажут". В последние годы заключения она вообще отказывалась давать показания и не отвечала ни на какие вопросы.
   Больше всего хлопот причинял комиссии Нота Прудков. Он говорил следователям: "Вы разбойники. Вы все тут разбойники. Вы подучили баб для того, чтобы разорить нас, евреев. Вас еще будут судить!" В тюрьме Нота Прудков сделал подкоп, бежал, на небольшой лодке спустился вниз по реке, чтобы попасть в Витебск и изобличить Страхова. Его поймали, вернули в тюрьму, но он снова пытался бежать, чтобы добраться до Петербурга. Это о нем написали в докладе: "Сей еврей есть самый дерзновенный из всех подсудимых по сему делу арестованных".
   Наконец перед Страховым мелькнула последняя надежда. В городе объявился некий выкрест Антон Грудинский и сообщил комиссии, что существует одна еврейская книга, в которой написано об употреблении евреями христианской крови. Ему тут же передали все книги, изъятые в синагогах, из них он выбрал одну и стал ее переводить: одна страница страшнее другой! Грудинский даже нарисовал инструменты, которыми евреи, будто бы, пользуются при истечении крови, и в Петербург немедленно послали донесение о находке "таинственной рукописи, скрываемой многие столетия под непроницаемой завесой". Но обман быстро раскрыли: книгу передали для перевода другому человеку, и тут же выяснилось, что в ней содержались правила... об убое скота. Грудинский сознался, что своим враньем он просто хотел немного заработать, и вскоре последовало высочайшее повеление: наказать обманщика плетьми и сдать в солдаты. А через несколько дней после этого Страхов неожиданно умер. Одни говорили, что этот человек на самом деле верил в "преступления" евреев, и сердце его не выдержало, когда открылась ему вся правда, -- а другие уверяли, что он принял яд.
   Помог евреям в этом деле велижский помещик, адмирал, граф Николай Семенович Мордвинов -- честный, благородный человек с независимыми суждениями. Во время суда над декабристами он был единственным, кто подал свой голос против смертной казни, и А.Пушкин говорил, что "Мордвинов заключает в себе одном всю русскую оппозицию". Он занимал высокий пост председателя департамента гражданских и духовных дел, и потому все наиболее крупные судебные процессы -- на последнем этапе их расследования -- проходили через его руки. После изучения Велижского дела Мордвинов составил подробную записку и указал в ней, что "обвинение евреев в ужасных преступлениях имело источником злобу и предубеждение и было ведено под каким-то сильным влиянием". Эту записку рассматривал Государственный Совет и постановил: "евреев-подсудимых от суда и следствия освободить; доносчиц-христианок... сослать в Сибирь на поселение". И на решении Государственного Совета Николаи I написал резолюцию: "Быть по сему".
   28 января 1835 года специальный фельдъегерь из Петербурга прискакал в Велиж и остановился в гостинице. Через час всем в городе стало известно, что он привез приказ распечатать синагоги и вернуть евреям свитки Торы. Толпы евреев собрались на улицах, зажгли факелы и пошли к Большой синагоге. Впереди всех шла бабушка Цирля, крохотная старушка в толстой ватной кофте, густо пропитанной дегтем, которым она торговала на рынке. Она хлопала в ладоши, притоптывала и кричала: "Наш Бог! Наша синагога! Наш Бог! Наша синагога!" Двор перед синагогой был завален снегом. В одну минуту путь к дверям расчистили руками и впервые за последние девять лет евреи вошли внутрь. Там было пусто и холодно. На полу валялись разбросанные полуистлевшие книги. В пустой ковчег завета поставили зажженную свечу, старый кантор снова встал на свое место и над застывшей толпой произнес все те же вечные слова: "Благословите Всевышнего, Он благословен!"
   Арестованных выпустили из тюрьмы в праздник Пурим, когда евреи отмечают с радостью и весельем чудесное избавление народа от грозившего ему уничтожения во времена всесильного персидского царя Ахашвероша. И каждый год в этот день велижские евреи вспоминали козни Амана древних времен и козни современных аманов, которые хотели их уничтожить и потерпели поражение. В молитву этого дня они даже ввели дополнительный стих, который читали затем многие годы: "И да будет Мордвинов помянут к добру!"
   4
   После войны 1812 года стали появляться в России тайные общества, в которых разрабатывали планы радикального преобразования государства. Заговорщики не обошли стороной и неразрешенный еврейский вопрос, но ни один из них не признал права евреев на равноправие. Еще в 1815 году граф М.Дмитриев-Мамонов намеревался создать орден "Русских рыцарей" и записал в программе тайного общества: "Переселение половины жидов из Польши в ненаселенные губернии России и обращение их в веру". Предусматривалось, естественно, насильственное переселение на окраины России и поголовное обращение в христианство. Вслед за ним будущий декабрист Спиридов предложил, чтобы евреи, как и прочие нехристиане, не пользовались гражданскими правами в будущем преобразованном обществе, а Никита Муравьев в первой редакции своей "Конституции" писал: "Евреи могут пользоваться правами граждан в местах, ныне ими заселенных, но свобода им селиться в других местах будет зависеть от особых постановлений Верховного Народного Веча".
   Павел Пестель был близко знаком с врачом-евреем Плесселем, членом тайного национального польского общества, который отравился после ареста по делу декабристов. Плессель мог просветить русского полковника в еврейском вопросе, да и сам Пестель, проходя службу на Украине, имел возможность рассмотреть вблизи нищие еврейские местечки черты оседлости. В свою "Русскую Правду", будущую конституцию России, Пестель внес особый раздел под названием "Народ еврейский", и содержание этого раздела дает представление о том, каким видел еврейский народ один из образованных людей того времени, сколько наносного и надуманного наслоилось за поколения непонимания и неприязни, и как не были готовы признать за евреями право на их национальные и религиозные отличия. В "Русской Правде" сказано: "Евреи собственную свою веру имеют, которая их уверяет, что они предопределены все прочие народы покорить и ими обладать... Ожидая Мессию, считают себя евреи временными обывателями края, где находятся, и поэтому не хотят земледелием заниматься, ремесленников даже отчасти презирают и большей частью одной торговлей занимаются... Нет таких обманов и фальшивых действий, коих бы они себе не позволяли, в чем им их раввины еще более способствуют, говоря, что обмануть христианина не есть преступление..."
   Пестель предлагал в "Русской Правде" "совершенное обрусение" народов Российской империи, "чтобы обитатели всего пространства Российского государства все были русские". То же самое он рекомендовал и евреям: отказаться от "неимоверно тесной связи между собой", преодолеть национальную обособленность и слиться с русским народом. После победы восстания будущее правительство должно будет "ученейших раввинов и умнейших евреев созвать, выслушать их представления" и распорядиться таким образом, чтобы ликвидировалось еврейское "государство в государстве". Но Пестель предусмотрел и запасной вариант решения этой проблемы: помочь "евреям к учреждению особенного, отдельного государства в какой-либо части Малой Азии". "Для сего, -- писал он в "Русской Правде", -- нужно назначить сборный пункт для еврейского народа и дать несколько войск им в подкрепление. Ежели все русские и польские евреи соберутся на одно место, то их будет свыше двух миллионов. Таковому числу людей, ищущих отечества, не трудно будет преодолеть все препоны, какие турки могут им противупоставить, -- и, пройдя всю Европейскую Турцию, перейти в Азиатскую, и там, заняв достаточно места и земли, устроить особенное Еврейское Государство". Но этот путь Пестель считал чересчур сложным; он требовал "особенного хода военных дел" и упомянут в "Русской Правде" лишь для примера -- "что можно бы было сделать".
   Среди участников тайных обществ в России оказался и один еврей -- Гирш (Григорий) Перетц. Его отцом был известный петербургский откупщик Абрам Перетц, его матерью -- дочка богатого и ученого раввина И.Цейтлина из Шклова. Оставив свою жену, Абрам Перетц переехал из Шклова в Петербург, вытребовал к себе Гирша, и в 1813 году отец с сыном крестились. Григорий Перетц начал служить в столице в звании титулярного советника и по рекомендации Федора Глинки был принят в тайный кружок, куда его привели "несправедливости и ошибки правительства". "Намерения мои клонились единственно к общему благу... -- сообщал он на следствии после ареста. -- Корысти и честолюбия не было. Именно говорил я однажды с Глинкой, что на случай успеха не искать ничего, а, напротив, оставаться в том же положении, в каком тогдашние обстоятельства кого застанут".
   Григорий Перетц был поначалу активным членом тайного кружка и завербовал в него новых заговорщиков -- генерала Аскрицкого, офицеров Сенявина, Дробуша и Данченко, чиновника Устимовича. На своих тайных встречах они говорили "о тяготах налогов.., об излишке войск и военных поселений, об упадке флота, разорительных для России займах" и о всевозможных несправедливостях. Перетц был сторонником конституционного монархического правления в будущем русском обществе и на следствии заявил: "О республиканском правлении для России при мне речи никогда не было; я всегда б считал сие величайшим сумасбродством".
   Григорий Перетц интересовался будущим решением еврейского вопроса в России и выступал за создание еврейского государства на Ближнем Востоке. Как показал Глинка на допросе, Перетц "очень много напевал о необходимости общества к высвобождению евреев, рассеянных по России и даже Европе, и к поселению их где-нибудь в Крыму или даже на Востоке в виде отдельного народа... Тут он распелся о том, как евреев собирать, с какими триумфами их вести и проч. и проч. Мне помнится, что на все сие говорение я сказал: "Да видно вы хотите придвинуть преставление света? Говорят, в Писании сказано, что когда жиды выйдут на свободу, то свет кончится..." По предложению Перетца условным знаком их тайной группы было принято слово "херут", что на иврите означает -- свобода, "и в случае нужды для узнавания друг друга они должны были сообщать пароль... постепенно, по одной букве".
   Григорий Перетц состоял в тайном кружке до 1822 года, а затем женился и отошел от заговорщиков. "У вас в голове любовь, а не дело", -- выговаривал ему Глинка. 14 декабря 1825 года, в день восстания, он услышал на улице, как один из офицеров уговаривал солдат пойти на Сенатскую площадь и не присягать Николаю. Вместо Сенатской площади Перетц пошел домой и после подавления восстания был уверен, что его арестуют. Он даже хотел бежать за границу, просил Искрицкого не называть его имени в случае ареста, но тот, в конце концов, сообщил на допросе: "Я был принят в общество... титулярным советником Григорием Перетцом".
   Перетца арестовали в феврале 1826 года с указанием -- "содержать строго". Он сразу же во всем сознался и даже просил следователей применить к нему пытку -- "для убеждения в истинности моих показаний". Власти проявили к еврею-заговорщику повышенный интерес, явно не соответствовавший его скромной роли в том деле. Многие члены тайного кружка, отошедшие вместе с Перетцом от заговорщиков, вообще не понесли наказания. Федору Глинке царь сказал: "Ты чист, ты чист", и его выслали в Петрозаводск для продолжения службы "по гражданской части". Генерала Искрицкого перевели офицером в армейский полк, и только Перетцу определили более строгое наказание, чем его бывшим товарищам-единомышленникам: пожизненную ссылку. Приговор гласил: "Продержав еще два месяца в крепости, отослать на жительство в Пермь, где местной полиции иметь за ним бдительный тайный надзор и ежемесячно доносить о поведении".
   Трудно теперь сказать, по какой причине был вынесен столь суровый приговор. Быть может, мстили неблагодарному выкресту, который получил все права, был допущен в высшее общество и, тем не менее, стал заговорщиком и критиковал существовавшие порядки?.. Перетца сослали в Пермь, оттуда еще дальше, в маленький городок Устьсысольск, в самую глухомань, где он и прожил четырнадцать лет с женой и маленькими сыновьями. Там умерла его жена, там он познал бедность, голод и холод, одевался в обноски, -- там же он и заболел эпилепсией. Лишь в 1840 году ему разрешили переехать в Вологду, приняли на службу чиновником, но вскоре уволили из-за болезни. Еще через пять лет ему позволили жить в любом городе России, кроме столиц, и он поселился в Одессе. Напоследок судьба смилостивилась над ним: Перетц занялся посредничеством, преуспел в делах и даже помогал сыновьям. В 1855 году Григорий Перетц скончался в Одессе, и было ему тогда шестьдесят семь лет.
   После казни пятерых декабристов Николай I провозгласил в особом указе: "Дело... окончено, преступники восприяли достойную их казнь, Отечество очищено от следствий заразы, столько лет среди его таившейся". Наступали иные времена, а с ними и новая политика по отношению к евреям.
   После войны 1812 года Александр I допустил английских миссионеров в Царство Польское. Местные власти оказывали им "законное покровительство и защиту", а те распространяли среди евреев Новый завет, специально изданный в Лондоне на языке идиш, и другие книги. Миссионеры основали в Варшаве мастерские по обучению переплетному и типографскому делу и открыли бесплатное училище для еврейских девушек. Но евреи не посылали туда своих детей, и обучались там лишь дети выкрестов и христиан. Английских миссионеров выслали из России в 1854 году, во время Крымской войны, и за тридцать с лишним лет своей деятельности они успели окрестить в Царстве Польском триста шестьдесят одного еврея, часть из которых позднее вернулась в еврейство. В 1908 году в еврейской газете в России появилось такое сообщение: "Лондонское общество распространения христианства среди евреев израсходовало за столетие своего существования тридцать миллионов рублей. Каждый крещеный еврей обошелся обществу в среднем по десять тысяч. Лондонская газета спрашивает: неужели нельзя было потратить такие громадные суммы более производительным образом?"
   * * *
   Евреи были среди первых жителей Одессы, и на старом еврейском кладбище стоял памятник "мужу честному и праведному, рабби Меиру", который умер в 1793 году, то есть за год до того, как завоеванную турецкую крепость Хаджи-Бей переименовали в Одессу. Во вновь созданный город-порт переселялись русские, украинцы, поляки, греки, армяне, итальянцы, и в 1795 году среди тысячи трехсот пятидесяти жителей города насчитали 246 евреев. Они учредили погребальное братство и общество попечения о больных, а затем построили больницу и синагогу на Еврейской улице. Писатель Осип Рабинович писал про Одессу тех времен: "Много евреев стекалось в Одессу из Малороссии, Литвы, Подолии, Волыни, Царства Польского; бывали также евреи из Англии, Италии и других стран Европы... Увидев себя на просторе в этом новом Эльдорадо, (наши единоверцы) предавались большим эксцентричностям как в костюме, так и в образе жизни... Иными господами, скромными и бережливыми дома, по прибытии в Одессу овладевал угар от пикников и венгерского, карт и турецкого табака, лошадей и оперных героинь... Оттого, говорят, на чужбине Одесса тогда пользовалась дурной славой между евреями. На целую милю в окружности этого города, говорили они, уже начинала пылать геенна... Отцы расточали строгие наставления, жены -- мольбы и рыдания, снаряжая своих сыновей и мужей в эту лежащую где-то у моря Одессу, в это, по тогдашним понятиям, гнездо разнузданности и чумы, в этот водоворот лихорадочной деятельности и буйного разгула".
   По-иному описывал еврейскую жизнь в Одессе очевидец тех времен: "Разные ремесла и промыслы процветают также у евреев в Одессе. Всякий порядочный ремесленник ведет здесь счастливую, беззаботную жизнь... Умилительную картину представляют эти поденщики, обыкновенно люди пожилые, когда они тяжкий труд свой услаждают стихами из Святого Писания и изречениями из Талмуда... Другие, не менее первых честные и трудолюбивые, занимаются в каменоломнях вокруг города, и нет ни одного публичного здания, ни одной церкви, для которой евреи не доставляли бы камни..." Одесские евреи с успехом занимались тогда торговлей хлебом, со временем они стали соперничать с греками на международных рынках, и это не прошло им даром. Первый в России погром случился именно в Одессе, в 1821 году.
   Поводом для погрома оказались, как это ни странно, события в Стамбуле. В апреле 1821 года, в день христианской Пасхи, толпа турок ворвалась в церковь в Стамбуле, выволокла оттуда греческого патриарха Григория и повесила его на входных дверях. Затем турки разрушили многие церкви и стали убивать греков. Беглецы из Стамбула, добравшись до Одессы, стали рассказывать, что, будто бы, и евреи участвовали в тех насилиях и даже издевались над трупом Григория. В Одессу привезли тело патриарха для погребения, и после его похорон, 19 июня 1821 года, толпа кинулась избивать евреев, грабить имущество и громить дома. Вскоре вмешалась полиция и солдаты, они стали избивать погромщиков кнутами -- и все прекратилось. У евреев Одессы сохранилось воспоминание об одной женщине по имени Бейля, или, как называли ее ласкательно, -- Бейлечка. Рассказывали, что когда начался погром, она тут же побежала к городскому начальству и умолила его сжалиться над избиваемыми. Был отдан приказ -- и порядок быстро восстановили.
   * * *
   С именем Бейлечки связана и другая история. Однажды некий Гирш Меер из местечка Островец приехал по де- < лам в Одессу и не смог затем вернуться назад: город [ был на карантине из-за чумы, и из него никого не вы- {
   пускали. Гирш Меер торопился домой, к семье, и потому спрятался в повозке с сеном и попытался тайком выбраться из города. Но на заставе его обнаружили, немедленно доложили об этом генерал-губернатору, а тот на донесении начертал краткую резолюцию: "Расстрелять". Об этом узнала Бейлечка, тут же поспешила к генерал-губернатору и умолила его отменить приказ, потому что этот человек ничего дурного не сделал: он просто хотел поскорее вернуться к жене и детям. Генерал-губернатор немедленно послал гонца, чтобы не приводили приговор в исполнение, но было уже поздно. Тело казненного выдали евреям, и они похоронили его на еврейском кладбище. На памятнике написали: "Здесь похоронен Гирш сын Меера из Островец, расстрелянный из двенадцати ружей по приказу властей первого дня месяца элул 5589 (август 1829 года)".
   * * *
   В 1824 году первый еврей-студент Виленского университета Самуил Кушелевский получил степень доктора медицины. Он практиковал в Несвиже, слыл прекрасным врачом, и вся польская шляхта приезжала к нему лечиться из самых отдаленных мест. Евреи рассказывали легенды о его умении исцелять практически неизлечимых и величали доктора с почтением -- "ребе". Это был толстый человек с большим животом, который постоянно кричал на больных, когда они к нему обращались, но всегда всех принимал, выслушивал и прописывал лекарства. Писатель Ааперна вспоминал о приездах Самуила Куше-левского в городок Копыль: "Собственно говоря, проку в этом было мало, так как решались обыкновенно на приглашение знаменитости слишком поздно, когда больной уже находился в агонии. Кушелевский поэтому обыкновенно приезжал в Копыль, когда пациент был уже надлежащим образом оплакан и похоронен. Но несмотря на явную бесполезность таких приглашений, от них не отказывались -- "из уважения к усопшим". Порядочному копыльцу просто неприлично было умереть без Кушелевского. Впрочем, всякий приезд Кушелевского в Копыль был знаменательным событием если не для покойника, то для живых. При появлении его все спешили воспользоваться редким случаем приезда знаменитости, чтобы просить совета по поводу недугов своих и своих деток, тем более, что Кушелевский с евреев, по принципу, гонорара не брал. Увидев эти великие сонмы народа, Кушелевский, бывало, приходит в ужас, кричит, ругается, велит повернуть оглобли, но безуспешно: не дают, выпрягают лошадей. В конце концов он уступал, выслушивал всех, прописывал лекарства и уезжал. Лекарства по его рецептам редко заказывались (посылать в слуцкую или несвижскую аптеку было слишком дорого), но ведь и сами рецепты такого врача что-нибудь да значат, -- их хранили, как амулеты".
   * * *
   В 1822 году особый комитет в Варшаве, который занимался проверкой почтовых корреспонденции, перехватил два письма на имя варшавского еврея. Подозрение вызвало место отправления -- Турция, Стамбул. Письма вскрыли, с грубыми ошибками перевели с еврейского на французский язык, и наместник Польши великий князь Константин немедленно отправил их в Петербург, императору Александру I. В сопроводительной записке великий князь сообщал: "Письма написаны лицом, которое исполняет какую-то миссию в Святой Земле. Из писем следует, что этот человек как бы питает надежду на восстановление Иерусалима и на образование там еврейского государства. Как только автор этих писем появится в польском крае, я немедленно прикажу его арестовать".
   Автором писем оказался старый еврей Соломон Плонский, который извещал своего зятя в Варшаве о благополучной поездке в Святую Землю. В одном из писем была приведена цитата из Библии: "Кто сеет со слезами, будет пожинать с радостью", -- ив особом комитете эту цитату отметили как чрезвычайно подозрительную. Но самое большое подозрение вызвала такая фраза: "Новости, которые я привезу с собой из Святой Земли, воскресят надежду и радость в сердцах верующих; царство народа еврейского уже недалеко, а иерусалимская молодежь и жители Иерусалима помогут возродить Сион". Знающий человек сразу бы понял, что Соломон Плонский утешает себя и своих близких скорым пришествием избавителя -- Мессии, но в Варшаве тут же решили, что польские евреи, очевидно, состоят в заговоре с турецким султаном, чтобы восстановить в Палестине еврейское государство, а Соломон Плонский -- агент этого тайного общества. И лишь только он приехал в Варшаву, как его тут же арестовали и заключили в особую тюрьму, где содержали самых опасных преступников. У него нашли много писем от евреев-паломников их семьям в Польшу, и эти письма тоже перевели на французский язык и отправили в Петербург. В сопроводительной записке особо отметили: "В Одессе две тысячи евреев поддерживают письменные сношения с палестинскими евреями, а также с евреями Стамбула. Не следует ли предвидеть, что эти две тысячи евреев составят опасную армию шпионов при обстоятельствах, когда они будут иметь случай продавать свои услуги туркам?"
   Тем временем начали допрашивать Соломона Плонского и задали ему сто пятьдесят пять хитрых вопросов, каждый из которых содержал в себе какую-нибудь ловушку.
   Однако его ответы обманули ожидания следователей. На вопрос: "С какой целью вы поехали в Иерусалим?" -- он ответил: "Чтобы молиться". На вопрос: "Что видели вы достойного внимания в пути и в Иерусалиме?" -- он сказал: "Я был поглощен молитвой к Богу и мало обращал внимания на другие дела". На вопрос, зачем он снова собирается в Иерусалим, Плонский коротко ответил: "Чтобы там умереть". На вопрос: "Близко ли время объединения евреев в Иерусалиме?" -- он сказал: "Это должно наступить скоро". На каверзный вопрос: "Какими средствами евреи намерены ускорить наступление этого момента?" -- он сказал: "Молитвами". При таких результатах следствия невозможно было вынести обвинительный приговор старому еврею, и великий князь Константин доложил императору, что "ничто, кажется, не говорит против него". Однако Плонского решили не выпускать из тюрьмы, пока на это не последует специальное распоряжение государя. Так и осталось невыясненным, как же распорядился на этот счет император Александр I. Известно только одно: Соломон Плонский, старый еврей из Варшавы, не дождался освобождения и умер не в Иерусалиме, куда он так стремился, а в камере варшавской тюрьмы.
  -- ОЧЕРК ШЕСТОЙ
   1
   В первой половине девятнадцатого века многие государственные умы России работали над проектами реформы еврейской жизни, и эти проекты -- в зависимости от духа времени -- внедрялись порой насильственными мерами, а порой и мерами поощрения. Но замкнутое еврейское общество очень слабо поддавалось внешнему воздействию, что приводило в отчаяние одних государственных деятелей и подталкивало других на новые решительные меры. Одновременно с этим в недрах российского еврейства неприметно происходило движение к светскому образованию, которое вело к постепенному отходу от традиционной жизни, а часто -- к ассимиляции и к уходу из народа. Это движение получило название "гаскала", что в переводе с иврита означает -- "просвещение".
   Первый период "гаскалы" начался в Пруссии, во второй половине восемнадцатого века, и потому его называют "берлинским", а его последователей -- "берлинерами". Этот же период называют еще и "мендельсоновским" -- по имени знаменитого писателя и философа Моисея Мендельсона. Мендельсон овладел европейской культурой уже в зрелом возрасте и стал образцом для тех евреев, которые стремились примкнуть к культуре окружающего их народа. Ему подражали многие в разных странах Европы и называли "Моисеем, который выведет еврейский народ из духовного плена". Мендельсон был верующим евреем, строго придерживался традиционного образа жизни, но при этом призывал евреев к овладению европейской культурой. Он участвовал в переводе Библии на немецкий язык, и эта работа помогла распространению немецкого языка среди еврейской молодежи Центральной и Восточной Европы.
   Уже тогда раввины опасались, что чужая культура отдалит молодежь от традиционного образа жизни, -- так оно и случилось впоследствии. Многие сторонники "гаскалы" в Европе видели в вере отцов одни лишь религиозные предрассудки, ради которых не стоило терпеть ограничения и от которых следовало освободиться как можно скорее. Их девизом было: от национальной культуры -- к общечеловеческой. Старались поскорее позабыть еврейские обычаи и одежды, которые делали их смешными в глазах коренного населения, торопились подладиться и раствориться, чтобы стать похожими "на всех", с легкостью отбрасывали национальную культуру и национальные традиции и считали уже неприличным и вульгарным говорить между собой на языке идиш. Не случайно после смерти Мендельсона часть его последователей приняла христианство: это была эпидемия крещения, которая захватила детей и внуков самого Мендельсона и оторвала от народа тысячи людей. Одни это делали ради карьеры, другие -- для брака с христианином или христианкой, третьи желали тем самым окончательно приобщиться к культуре окружающего их народа.
   Постепенно идеи "берлинского" просвещения стали проникать в еврейское общество России -- через Пруссию и Галицию. Поначалу это было лишь внешнее подражание, и в начале девятнадцатого века в Варшаве уже появились "берлинеры" (в насмешливом и презрительном наименовании -- "берлинчики"), которые переменой одежды и внешнего облика старались "искоренить в себе отличительные признаки". Они разговаривали по-немецки или по-польски, брили бороды, стригли пейсы, носили короткие немецкие сюртуки и, конечно же, выделялись на еврейских улицах среди варшавских хасидов в их длинных, до пят, одеждах. Правоверные евреи единодушно ненавидели этих явных еретиков -- "апикойресов" (от слова "эпикуреец") за грубое нарушение вековых традиций и подозрительно относились к тем, кто проявлял самые малые признаки вольнодумства. Тайные сторонники "гаскалы" в городах и местечках скрывали от всех свои взгляды, украдкой читали книги светского содержания и не выделялись среди прочих евреев образом жизни, чтобы не навлечь на себя гонений, публичных оскорблений и даже расторжения браков.
   Первые сторонники светского образования в России -- "маскилим"-"просветители" -- получили традиционное образование, знали Талмуд и раввинскую литературу и мечтали соединить иудаизм с просвещением. "Их лозунгом было "Тора и мудрость", -- писал один из сторонников "гаскалы". -- Тора и мудрость -- или вера и разум -- должны быть всегда согласны между собою, так как обе они проистекают из одного и того же Источника -- из Божества. Тора и мудрость не противоречат одна другой, а дополняют друг друга. Тора без светских познаний непонятна, и вера без разума часто переходит в суеверие; разум же один без веры, без богобоязни недостаточен: он не всегда и не везде может служить защитой от волнующих нас страстей..." Первые российские "маскилим" не помышляли о переходе в христианство и с болью наблюдали за эпидемией крещения в Центральной Европе среди тамошних "просвещенных" евреев. "Они из кожи лезут вон, -- писал один из сторонников просвещения в России, -- лишь бы доказать, что они уже достаточно прозрели и, озаренные светом разума, вполне уразумели, что наследие отцов есть ложь, а традиция -- тяжелейшая обуза, с которой необходимо порвать окончательно". "Я не могу спокойно видеть, -- писал другой, -- как отворачиваются от религии и преклоняются перед одним только разумом. Не к еретикам я обращаюсь, -- их уже не вернешь на путь истины, они засохшие листья и нечего взывать к мертвецам... Я взываю к тем из сынов Израиля, которые еще не ступили на ложный путь и не следуют пока по стопам грешников".
   Российские "маскилим" были, в основном, самоучками, которые уже в зрелом возрасте занялись самообразованием. Первым учебным пособием стал для них немецкий перевод Библии Моисея Мендельсона; от Библии они переходили к чтению Канта, Шиллера и Гете и ничего не слышали о Пушкине, Лермонтове или Гоголе. Эти "маскилим" были идеалистами, далекими от реальных условий жизни, и считали, что одно лишь нежелание мешает еврейскому обществу стать просвещенным и образованным. Стоит только захотеть, как завтра же все изменится к лучшему, еврейская жизнь преобразится, и тогда уж власти непременно предоставят евреям равные со всеми права. А потому "маскилим" поддерживали правительственные меры по устранению еврейской обособленности, даже если они вводились принуждением, и сетовали на упрямых "гасителей света" и врагов просвещения, которые противятся собственному счастью.
   "Маскилим" издавали научные книги для немногих "любителей нового просвещения", а остальных надо было еще убедить, что изучение наук не противоречит законам еврейской религии и традиции. Это и попытался сделать Ицхак Бер Левинзон, прозванный "Мендельсоном российских евреев". У этого человека были удивительные способности и поразительная память. Еще в детские годы он знал многие трактаты из Талмуда, а затем выучил и русский язык, что было большой редкостью в те времена. В Галиции он познакомился с последователями Мендельсона и их идеями, а затем вернулся в Россию, был учителем, потом тяжело заболел и навсегда поселился в Кременце, в маленьком домике на краю города. "Вы знаете, дорогой друг, -- писал он в письме, -- что вот уже двадцать пять лет, как я не переступаю за порог своего жилища и ббльшую часть времени провожу в постели". Левинзон был беден и одинок и не мог даже выехать из города, потому что не имел приличной одежды и денег на дорогу. Но он продолжал работать, и его выручала великолепная память и знания, полученные еще в молодые годы.
   В 1828 году Ицхак Левинзон опубликовал книгу под названием "Теуда бе-Исраэль" -- "Предназначение Израиля". От имени "ищущих правды и света" он доказывал пользу образования цитатами из Талмуда и раввинской литературы и ссылался на величайших еврейских авторитетов прошлого, которые владели многими языками и изучали светские науки. Эта книга имела огромный успех, особенно среди молодежи, учеников иешив, которые читали ее тайком от своих учителей. Метод изложения был им привычен, ссылки на авторитеты убедительны, и они проникались ощущением, что светские знания не повредят их вере и уважению к вековым традициям. 'Только ваша книга, -- писал Левинзону один из читателей, -- которую я перечитывал несколько раз, дала мне должную зрелость". "В вашем труде я нашел такую книгу, -- писал другой читатель, -- появления которой я давно ожидал от одного из мудрецов во Израиле... Изложение ваше дышит умом, доказательства ваши убедительны". Даже некоторые раввины отзывались с похвалой о книге Левинзона, а один из них считал ее единственным недостатком лишь то обстоятельство, что книга "написана не Виленским гаоном".
   Во время одного из кровавых наветов литовские и волынские раввины попросили у Левинзона помощи, и вскоре он написал книгу под названием "Эфес дамим" -- "Нет крови" -- "против ложного обвинения евреев в употреблении христианской крови". Эта книга имела большой успех, выдержала несколько изданий, была переведена на английский, русский и немецкий языки. Другая его книга -- "Зрубавель" -- защищала от нападок Талмуд и еврейскую религию. Ицхак Бер Левинзон умер в 1860 году, и на похоронах друзья и ученики покойного несли за гробом его книги. На его памятнике написали эпитафию, сочиненную им самим, которая заканчивалась такими словами: "Не острием меча сражался я с врагами Господа, но словом. Им отстаивал я пред народами правду и справедливость, -- свидетелями тому "Зрубавель" и "Эфес дамим".
   2
   Влияние российских "маскилим" на еврейское общество было ничтожным. Евреи черты оседлости жили тогда обособленно; их образ жизни до последней мелочи подчинялся законам Торы, и слабые веяния "гаскалы" до них практически не доносились. И хотя "Положение" 1804 года позволило еврейским детям поступать во все российские училища и гимназии "без всякого различия от других детей", их родители не спешили воспользоваться этим правом. Народные школы в те времена существовали почти исключительно при монастырях и церквях, обучение в них было проникнуто христианским духом, да и в гимназиях учителя-христиане старались совместить учебу с религиозной пропагандой, чтобы "уловлять жидков-гимназистов". Именно поэтому евреи бойкотировали общие школы: в Могилевской губернии в 1808 году учились в них всего лишь девять евреев; в Витебской губернии -- один, а минские власти с удивлением обнаружили при проверке, что в местных народных школах не было ни одного еврейского ученика.
   Система образования российских евреев сохранялась неизменной с давних еще времен. По традиции все без исключения еврейские мальчики шли в хедеры, которые существовали в любом, даже самом крохотном и нищем местечке. За обучение ребенка родители давали меламеду установленную сумму, за неимущих платил кагал, и потому в еврейских общинах практически не было неграмотных людей. В хедерах учеников приучали самостоятельно "плавать по морю Талмуда", а с тринадцати лет самые способные из них переходили в иешивы, обучение в которых было бесплатным и оплачивалось из общественных средств. Во многих общинах существовали небольшие иешивы, которые располагались в синагогах и заполнялись юношами из окрестных местечек. Ученики жили в молитвенных домах и спали там же на скамейках; обедали поочередно у местных жителей, каждый день у другого -- это называлось "есть дни", и были готовы на любые лишения ради изучения Торы. Община заботилась об этих учениках, платила жалованье руководителю иешивы и поставляла все необходимое -- книги, свечи, дрова для отопления -- из тех скудных средств, которые собирали с каждого жителя. "Молодые люди, не имеющие ни гроша за душой, -- вспоминал писатель Менделе Мойхер Сфорим, -- приходят сюда пешком и почти налегке, с мешком, хранящим две старые залатанные рубахи и пару изношенных штопаных носков. И вот жалкий городок, удрученный собственной бедностью, берет на себя заботу о приезжих, снабжая их чем только может. Ради Торы самый большой бедняк готов поделиться с другим последним куском хлеба, если он им располагает".
   Но были в черте оседлости и крупные, знаменитые на весь мир иешивы -- на сотни учеников, которыми руководили выдающиеся ученые того времени. Такие иешивы обычно располагались в маленьких местечках, подальше от городского шума и суеты, и съезжались туда наиболее способные юноши со всех еврейских общин России и даже из европейских стран. Самые лучшие ученики иешив разъезжались затем по российским и европейским общинам и становились там раввинами: не случайно говорили тогда, что "свет Торы исходит с Востока". Большинство училось не ради каких-либо экономических привилегий, потому что в общинах было для них очень мало оплачиваемых должностей. Но зато ученость давала почет в еврейском обществе, и каждый родитель из бедной и неродовитой семьи мечтал, чтобы его сын достиг высокого уровня учености и тем самым возвысил бы себя и всю свою семью.
   В восемнадцатом веке в иешивах применяли, в основном, метод "пилпула" при изучении Талмуда: умение при помощи головоломных построений сближать самые отдаленные понятия и таким способом улавливать скрытый смысл Закона. Больше всего ценились ученики, которые поражали всех хитроумными и изощренными умозаключениями, помогавшими им толковать и постигать слово Божье. Но порой "пилпул" вырождался в бесплодные и схоластические упражнения ума, и в период бурного распространения хасидизма многие юноши уходили из литовских иешив и присоединялись к хасидам, потому что прежние методы обучения не давали выхода их чувствам. Поэтому Виленский гаон предложил создавать иешивы с новым методом преподавания, чтобы противостоять распространению хасидизма. Самой знаменитой среди них стала иешива в белорусском местечке Воложин. Ее основал ученик Элиягу Гаона рав Хаим -- для преподавания Талмуда по методу своего учителя. Прежде всего, в этой иешиве изучали Тору -- основу для последующего изучения Талмуда и ограничивали метод "пилпула". Сначала там учились не более десяти учеников на средства главы иешивы, но со временем их количество возросло до двухсот, и на собранные пожертвования построили специальное здание.
   Рав Хаим из Воложина тоже выступал против хасидов, но он не обвинял их огульно во всевозможных грехах. Хасидизм основывает все на религиозном чувстве, говорил он, и потому это учение годится лишь для немногих, а не для всего народа. "В настоящее время, -- писал он, -- когда мы висим на волоске, у каждого есть забота о своем существовании, и никто не в состоянии сосредоточиться во время молитвы и подготовиться к особому вдохновению". Да и чувство человеческое -- непостоянно, и при перемене настроения человек может совершить нечто, противоречащее еврейскому Закону. Рав Хаим учил, что основой религиозной жизни должно быть неукоснительное исполнение законов и обычаев, даже если человеку и не всегда удается при этом сосредоточить мысли на Всевышнем. "Мы не должны мудрствовать, -- учил он, -- но строго соблюдать все предписания Торы и Талмуда, во всех деталях... И если бы собрались все мудрецы Израиля и напрягли бы весь свой светлый разум, чтобы изменить одну из незначительных деталей при исполнении какого-нибудь предписания, мы не станем слушать их, ибо самым важным в предписании является его тщательное выполнение..."
   В личной жизни рав Хаим Воложинский терпимо относился к хасидам, и они даже учились в его иешиве. Религиозная борьба в начале девятнадцатого века постепенно затихала. Во многих общинах хасиды и их противники мирно жили рядом, бок о бок, молились в разных синагогах, содержали отдельно раввинов, канторов, резников и учителей. Со временем хасидский способ убоя скота был принят повсеместно, и кое-где уже справляли свадьбы, на которых женили своих детей на детях бывших противников.
   Все хасиды группировались вокруг цадиков, которых они называли с великим почтением "ребе" -- учитель. У каждого цадика были свои последователи: они защищали друг друга, помогали в беде и были преданы своему "ребе". "Хасиды образуют между собой самое образцовое братство, -- писал современник, -- перед которым бледнеют всякое родство и дружба. Хасид не задумается отдать свой последний грош, если благо группы или даже одного из ее членов этого потребует... Это братство у них доходит до того, что понятия о превосходстве богатого над бедным, высшего над низшим у них вовсе не существуют... Все они равны перед трибуналом цадика, и он один только возвышается над общим уровнем: ему одному воздается почет, слава и величие". Вера во всемогущество цадика порождала у хасидов спокойствие и веселие. Излишнее беспокойство о завтрашнем дне считалось как бы выражением недоверия к самому Богу, который непременно обеспечит человека всем необходимым, если только этот человек будет всеми силами и разумом служить Всевышнему. Это вечное упование на Бога и постоянная жизнерадостность помогали хасидам в тяжелой, нищей и беспросветной жизни черты оседлости, спасали от отчаяния и добавляли бодрости и оптимизма.
   Цадик жил обычно в маленьком местечке, и к нему съезжались отовсюду его хасиды, чтобы увидеть своего учителя. Эти поездки к "ребе" считались обязательными, по меньшей мере -- раз в году, и одно только лицезрение цадика возвышало душу хасида. Некоторые приходили к цадику пешком, иногда за сотни верст, и ждали по несколько дней, пока их допустят к "ребе", потому что верили безоговорочно, что цадик может исцелять больных, избавлять от надвигающейся опасности, помогать в беде, быть заступником перед Богом и просителем за свой народ. Стоило ему сказать бесплодной женщине: "В будущем году ты обнимешь сына", -- и так непременно происходило. Многие хасиды подолгу жили возле своего цадика, слушали его проповеди, совместно молились и во время долгих, шумных и задушевных застолий "прогоняли уныние священным веселием". В субботние дни самые почетные гости садились за стол вместе с цадиком, а все остальные посетители стояли вокруг и дожидались конца трапезы, чтобы разобрать и съесть остатки со стола, освященного присутствием "ребе". Некоторые даже отвозили эти остатки домой, для своих близких, потому что верили в их целебную силу. После трапезы на исходе субботы "ребе" читал проповедь, потрясая сердца слушателей. Временами он начинал восторженно петь какой-нибудь религиозный гимн, хасиды вторили ему, танцевали, заражались общим восторгом, ощущали общение с Богом через своего цадика.
   Невозможно распределить всех цадиков того времени по степени влияния: у каждого из них были свои верные последователи, которые превозносили святость своего цадика, даже если его влияние и распространялось на малое число хасидов. Временами цадики соперничали между собой, и тогда среди их хасидов дело доходило до скандалов и даже до драк, они не разговаривали друг с другом и не заключали между собой брачных союзов. О некоторых цадиках мы сегодня почти ничего не знаем, другие же сохранились в учебниках истории и в памяти народа -- своими удивительными деяниями.
   Еще в восемнадцатом веке прославился странствующий цадик --
   рабби Лейб Сорес из Ровно. О нем говорили, что он владел тайной сокращения пространства и мог мгновенно появиться в любом месте. Рабби Лейб Сорес неожиданно объявлялся в разных городах и местечках Польши, Галиции, Волыни и Подолии, совершал удивительные подвиги, исцелял больных, собирал деньги у богатых и раздавал их бедным и несчастным, а заодно и боролся с теми, кто замышлял гонения на еврейский народ. Потом он так же внезапно исчезал, надолго уединялся в лесу для молитвы, и его считали чудотворцем, одним из тридцати шести тайных праведников, на которых держится мир. "Истинный праведник, -- говорил он, -- должен быть живым, олицетворенным Священным Писанием, чтобы люди учились законам веры не по его словам, а по его поведению, по всем его движениям, по его восторженному настроению..."
   Предание рассказывает, что семь лет подряд рабби Лейб Сорес боролся с австрийским императором Иосифом II, который насаждал в Галиции "безбожные школы" и брал евреев в солдаты. Не случайно рабби Дов Бер в рекомендательном письме сообщал, что рабби Лейб "занимается таким богоугодным делом, выше которого не может быть.., но в письме это нельзя изложить... В его словах нет обмана, нечестия нет в устах его, и он богобоязен, как немногие..." Рабби Лейб Сорес владел кабалистической "тайной невидимки", незамеченным проникал во дворец Иосифа II, пугал императора казнями египетскими, если тот не отменит законы против евреев, бил его и даже колол ножом. Когда он появлялся, один только император видел его и всякий раз кричал в страхе: "Вот идет Лейбель пытать меня!.." -- а придворные думали, что Иосиф II сошел с ума, и в страхе разбегались. Цадик и император умерли одновременно, в один год, и народная молва говорит, что рабби Лейб Сорес и Иосиф II погибли вместе, в последней яростной схватке. Но рабби победил и спас евреев Галиции, потому что со смертью императора его реформы были отменены.
   В местечке Ружин Киевской губернии была резиденция цадика рабби Исраэля. Его дом, по воспоминаниям очевидца, "имел вид княжеского жилища и выделялся роскошью обстановки". Цадика окружали многие слуги, у него был собственный оркестр, он выезжал в карете с серебряными ручками, запряженной четверкой рысаков, и его последователи утверждали, что он это делает не для собственного удовольствия, но для прославления имени Бога. Рабби говорил: "Цадик -- светоч мира. Через него изливаются свыше все блага на землю... Он должен жить богато, ибо если сам цадик стеснен в пользовании земными благами, то и влияние его ограничено". Рабби Исраэль спал всего лишь несколько часов в сутки, а все остальное время проводил в молитвах, учении и приеме посетителей, которые приносили ему богатые подарки и спрашивали его совета во всех своих делах. К нему приезжали за советом не только его хасиды, но и помещики из окрестных имений и поражались роскошью его жилища. Современник писал о рабби: "Он поистине достоин всего этого почета... Какое бы трудное, запутанное и темное дело ему ни представляли, он тотчас своим острым взглядом и проницательным умом схватывает его во всей глубине и уясняет. Приятное впечатление производит и его наружность: он изящен и благороден".
   Рабби Исраэль Ружинский говорил очень мало, и эту молчаливость его последователи объясняли особым образом: "Он не от мира сего. Он явился на землю, чтобы дождаться момента своего проявления в качестве Мессии, но так как поколение оказалось недостойным этого, то он замолчал и ждет часа своего ухода из этого мира, чтобы передать душу Мессии одному из своих сыновей". Рабби Исраэль говорил своим хасидам: "Как ртуть чувствительна к холоду и жаре, так и я чувствителен к скорби всего еврейского народа... Я не думаю хвастать этим, но поверьте мне, что я -- часть души народа израильского, и если что-нибудь болит у еврея хоть на краю света, я это сразу же ощущаю".
   Цадики пользовались исключительным влиянием среди своих хасидов. Они стали героями народных сказаний, и в каждом из них чудодей-цадик выходил победителем в борьбе с несправедливым и сильным гонителем и приносил в ту мрачную и беспросветную жизнь проблеск радости и надежды. Цадиков любили беззаветно -- дети и взрослые, неучи и умудренные знанием, и любое слово "ребе" запоминалось, подхватывалось и переносилось с места на место и из поколения в поколение. Именно поэтому до наших дней дошли изречения многих цадиков -- сокровища еврейской мудрости.
   Рабби Моше Лейб из Сасова, защитник слабых, больных, бедных и грешных людей, сказал однажды: "Любить народ Израиля я научился у одного мужика, который сидел в кабаке с другими крестьянами. Долго он пил молча, а затем спросил у своего соседа: "Скажи, ты любишь меня или не любишь?" "Я тебя очень люблю", -- ответил тот. А мужик сказал на это: 'Ты говоришь, что любишь меня, а не знаешь моих забот и нужд. Если бы ты и правда меня любил, то знал бы". Тогда-то я и понял, -- заключил рабби Моше Лейб, -- что любить Израиль -- это значит чувствовать его нужды, делить с ним его горести, скорбеть его печалями". И он же сказал так: "Если кто-либо не решится высосать своим ртом кровь и гной из" ран прокаженного еврейского ребенка, значит он не достиг и половины той любви к ближнему, которая должна быть присуща истинному еврею".
   Рабби Хаим из Цанса говорил в свое время: "Когда человек ищет счастье, он готов и подниматься на гору, и опускаться в пропасть, и кружить по равнине. Но к чему столько беготни?! Быть может, стой он на месте -- счастье нашло бы его само". Рабби Хаим встретил однажды своего ученика, который куда-то спешил. "Почему ты так торопишься?" -- спросил он его. "Мне нужно добыть средства к существованию", -- ответил ученик. "Но уверен ли ты, что идешь в правильном направлении? -- спросил рабби. -- Ведь может быть то, что ты ищешь, находится позади тебя, и с каждым шагом ты только удаляешься от цели".
   Рабби из Ропшица любил говорить своим ученикам: "Есть два способа подняться над своим соседом: возвыситься самому или унизить его. Никогда не следуйте вторым путем. Вместо того, чтобы копать яму другому, употребите эти силы на то, чтобы насыпать холм для самого себя". Рабби Шломо из Карлина советовал: "Если ты хочешь поднять человека, увязшего в грязи, не думай, что достаточно протянуть ему руку и оставаться самому наверху. Ты должен сойти к нему вниз, в самую грязь, обхватить крепко руками и тянуть затем его и самого себя к свету". "Ребе, -- сказал хасид своему цадику, -- я видел мир и был потрясен его испорченностью". Ребе ответил на это: "Кто тебе сказал, что ты видел мир? Быть может, ты видел лишь самого себя".
   Спросили рабби Авраама Яакова: "Наши мудрецы учат: "Нет вещи, которой бы не было места". Но если это так, то и всякому человеку есть свое место на свете. Отчего же иногда людям так тесно?" Ответил на это цадик: "А это оттого, что каждый хочет занять место другого". Говорил рабби Пинхас из Кореца: "Только одного я боюсь: сделаться более умным, чем набожным". И он же сказал однажды: "Того, за чем гонятся, не достигают. Но то, что оставляешь в покое, бежит к тебе само. Распори брюхо большой рыбе, и ты найдешь в ней мелких рыбешек, что лежат головой к ее хвосту". Рабби Мендель из Коцка любил повторять своим ученикам: "Если вы хотите познать мир, поднимитесь над ним. Тот, кто смотрит сверху, видит лучше других". А рабби Нахман из Брацлава сказал так: "Нет ничего более цельного в мире, чем разбитое еврейское сердце".
   3
   Одним из крупнейших украинских цадиков того времени был рабби Леви Ицхак из Бердичева. Хасидская легенда рассказывает, что основатель хасидизма Баал Шем Тов очень обрадовался в момент его рождения и сказал окружающим: "В этот час появилась на земле душа, которая будет защитницей Израиля перед Богом". И еще сказал Баал Шем Тов: "Когда эта душа опускалась на землю, предстал сатана перед Богом и стал ему жаловаться: "Если эта душа сойдет на грешную землю, то наступит конец моему делу, ибо она наставит всех на праведный путь". И сказал на это Всевышний: "Это будет раввин, и он будет обременен делами своей общины".
   С малого возраста рабби Леви Ицхак изучал Талмуд и выделялся удивительными способностями. Он рано женился и продолжал учиться и заниматься благотворительными делами: принимал нищих и странников, прислуживал им, подавал еду, стелил постели. В молодом возрасте рабби Леви Ицхак стал учеником рабби Дова Бера из Межирича. Учитель внушал ему благоговение и мистический страх, на его лице он видел "огонь сжигающий, пламя Божественное". Однажды он даже лишился чувств, когда рабби Дов Бер читал молитву, и позднейшее предание рассказывает со слов рабби Леви Ицхака: "В праздник Рош га-шана, во время предвечерней молитвы, я увидел на его лице лучезарный свет, переливавшийся всеми цветами радуги; и напал на меня страх и трепет, и поддержали меня люди, чтобы я не упал, но никто не знал причины. И когда учитель заметил мой трепет, он обернулся к стене и стоял так, опершись головой о стену, несколько минут; затем снова повернулся к нам, но тогда я уже ничего не увидел на его лице. Еще раз я увидел этот свет и это сияние на лице учителя перед его кончиной, и поэтому мне было дано постичь его учение".
   Рабби Леви Ицхак был раввином в городе Пинске, но во время борьбы с хасидами толпа пришла к дому раввина и чуть была не разгромила его. Из Пинска он перебрался в Желехов, но и там противники хасидизма вынудили его покинуть город. И тогда рабби Леви Ицхак переехал в Бердичев, стал там раввином и до последних дней своей жизни был главой волынских хасидов.
   Рабби Леви Ицхак часто объезжал местечки вокруг Бердичева, и после торжественной молитвы всякий раз начиналось пиршество, на котором хасиды во главе со своим цадиком долго веселились. Он беседовал с ними о житейских мелочах и любил повторять изречение Баал Шем Това, что Богу можно служить не только молитвой, но и обычными делами. Смысл веры, учил он, это постоянное общение с Богом: как Бог всегда думает о нас, так и мы должны думать о Нем. Это общение возможно лишь в состоянии радости, когда душа открыта к восприятию высших эмоций. Цадик -- это тот, учил он, кто достигает самой высокой ступени общения с Богом и "мысленно исчезает в Нем". По просьбе цадика может быть отменен приговор Неба, и цадик не властен только над теми предначертаниями Бога, которые направлены к благу людей. Есть два вида цадиков: "праведник для себя", стремящийся к личному совершенству, и "праведник для народа", его "заступник", который защищает Израиль перед Богом и требует милости к согрешившему, потому что находит смягчающие вину обстоятельтва. Когда цадиков на земле мало, мир управляется только законами, а не милосердием, и людям становится плохо. Но цадик не должен гордиться своим могуществом, потому что он -- лишь канал, через который изливается на мир благодать Всевышнего.
   Рабби Леви Ицхак был искренний, общительный, веселый и восторженный человек, и его религиозный экстаз проявлялся в молитвах и в повседневной жизни. Он обращался к Богу с мольбою, с претензиями и требованиями, даже с негодующими возгласами: ведь он молился не за себя, а за "весь Израиль", горестная жизнь которого заставляла страдать его душу. "Он молился с трепетом, -- вспоминал современник, -- дрожа всем телом, от волнения он не мог стоять на месте. Вот его видят молящимся в одном конце синагоги, а через минуту он уже в другом конце. Волосы становились дыбом у тех, кто слушал его молитвы, сердце таяло, смывалась вся скверна души". Его обычным возгласом -- обращением к Богу было "Дербаремдигер", что в переводе с идиш означает -- милосердный. В Бердичеве рассказывали, что однажды к рабби Леви Ицхаку зашел местный чиновник и предложил ему выбрать для себя фамилию. Но рабби молился в тот момент с обычным для него экстазом и даже не заметил вошедшего. Чиновник услышал посреди молитвы несколько раз повторенное слово "Дербаремдигер", решил, что это ответ на его вопрос, и записал семью рабби под этой фамилией. До сих пор встречаются евреи с этой странной на первый взгляд фамилией -- Дербаремдигер, а его потомки в Израиле перевели эту фамилию на иврит и называют себя Рахмани.
   Когда наступал месяц элул и приближались дни покаяния, рабби Леви Ицхак удалялся от житейских дел. В этот месяц он призывал всех к покаянию и часто посылал своего служку напомнить народу о том, что надвигаются "страшные дни". На Рош га-шана он сам становился кантором и тогда, как говорит предание, он был вне плоти и разговаривал с самим Богом. Однажды он даже прервал молитву и стал распевать свою знаменитую импровизацию, которая сохранилась в памяти и по сей день: "Доброе утро Тебе, Властелин вселенной! Я, Леви Ицхак, сын Сарры, из Бердичева пришел к Тебе спорить за Твой народ Израиль. Что Ты имеешь к своему народу Израиля? Что Ты насел на свой народ Израиль? Как только что-нибудь, так сразу: "Говори к сыновьям Израиля". И как только что случится, так сразу: "Укажи сыновьям Израиля". И как только малейшее шевеление, так сразу: "Прикажи сыновьям Израиля". Боже милостивый на небесах, сколько народов на земле! Мидяне, персияне, вавилоняне... Вот русские что говорят? Что их царь -- это царь! А германцы что говорят? Что их император -- это император! А англичане что говорят? Что их король -- это король! А я, Леви Ицхак, сын Сарры, из Бердичева говорю: "Бог восседает на троне высоком и возвышенном". А я, Леви Ицхак, сын Сарры, из Бердичева скажу еще вот что: "Не сойду с этого места, пока не придет избавление, пока не прекратятся бедствия народа Израиля! Ведь Бог восседает на троне высоком и возвышенном..."
   Очевидец рассказывал, что рабби Леви Ицхак сам трубил в шофар на Новый год: "За поясом у него висело несколько шофаров; он был вне плоти; замирали сердца у всех, видевших его, все дрожали перед ним, как перед ангелом Божьим". Его вера в скорое избавление была велика, и он постоянно ожидал избавителяессию. Однажды рабби Леви Ицхаку показали "тнаим" -- предварительное соглашение, составленное при помолвке его внучки. Там было написано, что свадьба состоится в такой-то день в городе Бердичеве. Рабби тут же разорвал этот документ и написал новый, который отличался от предыдущего одним только пунктом: "Свадьба состоится, с Божьей помощью, в такой-то день в святом городе Иерусалиме. Но если к тому времени, упаси Бог, Мессия еще не придет, то свадьба состоится в Бердичеве".
   Рабби Леви Ицхак не пропускал ни единого случая, чтобы использовать его для общения со Всевышним. Во время блестящих побед Наполеона он как-то сказал в синагоге: "Французский император Наполеон воображает, что он повелитель мира, а я, Леви Ицхак из Бердичева, говорю: "Да возвеличится и да освятится великое имя Бога!" Однажды на заре, во время утренней молитвы, рабби увидел, как простой еврей-извозчик, облаченный в таллес, снимал колесо у телеги, мазал его дегтем и молился при этом. Рабби Леви Ицхак пришел в неописуемый восторг и воскликнул: "Владыка мира! Смотри, как народ Твой израильский любит Тебя! Даже когда еврей мажет колеса, он не забывает Тебя и служит Тебе! А Ты еще недоволен Израилем и предъявляешь ему разные претензии!" В другой раз он остановил на улице еврея, который курил трубку, и спросил его: "Сын мой, быть может, ты не знаешь, что сегодня суббота?" "Знаю", -- ответил тот. "А может, ты не знаешь, что нельзя курить в субботу?" "Знаю", -- ответил тот. И тогда рабби воздел руки к небу и сказал: "Господи, погляди каков у Тебя народ! Я принуждаю его сказать неправду, а он не идет на это. Говорит только правду, как Ты и заповедал!" Однажды ему стало известно, что еврейские девушки трудятся, как каторжные, с утра и до поздней ночи, чтобы успеть приготовить мацу к празднику Песах. И рабби тотчас же провозгласил в синагоге перед всей общиной: "Ненавистники Израиля клевещут на нас, будто мы печем мацу на христианской крови. Нет, на еврейской крови мы печем ее!"
   Его восторженная любовь к народу доходила до того, что он позволял себе дерзости против Неба, когда надо было заступиться за Израиль. Это он сказал однажды Богу: "Если Ты будешь судить нас немилостиво, то мы, праведники нашего поколения, постановим отменить Твой приговор". В своей книге "Кдушат Леви" -- "Святость Леви" он писал: "Если евреи не всегда исполняют волю Всевышнего подобно ангелам, то ведь их можно оправдать тем, что они постоянно озабочены своим пропитанием". Не случайно рабби Леви Ицхака называли в те времена "заступником Израиля". Каждое поколение имеет своих заступников перед Всевышним, и рабби Леви Ицхак был одним из них. Многие еврейские женщины в канун субботы произносили и произносят особую молитву, которую сочинил рабби Леви Ицхак, и верят свято в ее осуществление: "Дай, Господи, силы всем уставшим, дай силы Твоим детям служить Тебе, дай нам успешную, счастливую неделю -- благословенную, милосердную, сытую и благополучную, -- нам и всему народу Израиля. Амен!"
   Рабби Леви Ицхак скончался в Бердичеве в 1810 году, и на его могиле воздвигли каменный шатер безо всякой надписи. Но все и так знали, ктб там похоронен. По сей день идут к этой могиле евреи, когда у них беда или горе, и молят его о заступничестве перед Всевышним. Недаром говорили в прошлом: "Когда вспоминают бердичевского раввина, смягчается строгость Небесного суда". После его смерти не стало раввина в городе Бердичеве. Все те, кто потом занимал это место, именовались более скромно -- учитель, руководитель в Законе. Один раввин, достойный этого звания, был в Бердичеве -- рабби Леви Ицхак бен Меир. Или, как он называл себя: "Леви Ицхак, сын Сарры, из Бердичева".
   4
   Особняком от других цадиков стоял рабби Нахман из Брацлава, правнук основателя хасидизма Баал Шем Това. С детства это был мечтательный ребенок, который решил однажды встретить субботний день в чистоте и святости, чтобы удостоиться Божественных видений. Он окунулся в микву, надел праздничные одежды, пришел в синагогу раньше других и стал ходить взад-вперед по пустому помещению, чтобы изгнать из головы посторонние мысли. Но у него ничего не получалось, и он никак не мог подготовить себя к восприятию "субботней души". Тем временем в синагогу пришли евреи и стали молиться, не обращая внимания на маленького мальчика. Тогда он спрятался в укромном месте, тихо заплакал, и плакал там долго, пока не заснул. Проснулся он уже во время вечерней молитвы, когда в синагоге горели свечи, и, успокоенный, пошел домой.
   Ему было четырнадцать лет, когда его женили, и он стал жить в местечке у тестя. Изучал Талмуд, много постился, в уединении бродил по лесу или плавал по реке на лодке. "Хорошо молиться в лесу или в поле, -- говорил он, -- когда деревья и трава тоже молятся вместе с нами и подкрепляют нашу молитву". После смерти тестя он жил на полученные им в приданое триста червонцев, а когда их не стало, начал получать по рублю в неделю за хасидские проповеди в синагоге. Уже тогда он считал, что самое главное -- это оставить после себя учеников, которые станут учителями, оставят после себя еще больше учеников, и таким образом хасидское учение распространится среди всего народа Израиля.
   Однажды, накануне праздника Песах, рабби Нахман объявил в синагоге, что собирается поехать в Святую Землю. Он продал все, что у него было, хасиды добавили недостающее, и через полгода утомительного путешествия он, наконец, приехал в Эрец Исраэль. На Святой Земле рабби Нахман прожил зиму: изучал кабалу, посещал могилы великих еврейских ученых, молился возле них. Это произвело на него такое огромное впечатление, что впоследствии он запретил своим последователям сохранять что-либо из прежнего своего учения. "Все, что я проповедовал до поездки в Эрец Исраэль, -- говорил он, -- не имеет теперь никакого значения". И еще он повторял на протяжении всей своей жизни: "Я живу только в Эрец Исраэль, и куда я ни еду, я еду, в сущности, только в Эрец Исраэль".
   Вернувшись из Святой Земли, рабби Нахман поселился поначалу в Златополе, а затем переехал в Брацлав. Этот город стал центром хасидов брацлавского ребе, которые съезжались к нему шесть раз в году и слушали его поучения. Один из его учеников, рабби Натан, записывал многое из того, что слышал от своего учителя, даже простые его разговоры, а потом приносил ему для просмотра. Благодаря рабби Натану сохранились до наших дней поучения, беседы, аллегорические повествования и даже сны цадика из Брацлава. Рабби Нахман говорил: "Порой цадик вынужден придавать Торе форму общедоступных рассказов", -- и потому в его историях фигурируют цари, мудрецы, принцессы и разбойники. "Поведаю я вам о своем путешествии, только не ожидайте, что я расскажу вам всё и вы всё поймете..." Удивительная и самобытная форма его повествования нелегка к восприятию и требует для своего понимания глубокое знание Торы и кабалы. Рабби Нахман сказал про одну из своих сказок: "В ней нет ни одного слова, которое было бы лишено смысла. Лишь тот, кто постиг мудрость святых книг, способен понять содержащиеся в ней намеки". А его ученик рабби Натан добавил: "Избави тебя Бог отнестись к этим историям, как к обычным сказкам... Истории эти обладают чудесным свойством: они способны пробудить каждого от духовной спячки, чтобы человек -- не дай Бог -- не проспал попусту всю свою жизнь".
   Рабби Нахман не считал себя чудотворцем и не любил поэтому, когда его просили помолиться за успех какой-нибудь торговой сделки. Выше всего он ставил простоту жизни, не гонялся за богатством и предписывал хасидам только то, что и сам исполнял. "Об одном лишь прошу я вас, -- говорил он своим последователям, -- будьте честными, открытыми людьми. Этого я только добиваюсь и для этой цели я жертвую всем, ей я отдаю все свои силы". Чем проще и непосредственнее человек, тем ближе он к Богу, но наиболее близок к Нему только бедный человек. "Тот, кто зарабатывает хлеб свой трудами рук своих, -- говорил он, -- знает о величии Всевышнего больше, чем знают ангелы".
   Основа иудаизма, учил рабби Нахман, это чистосердечие и простота, вера и молитва, проникнутые искренним чувством, и потому он советовал евреям молиться также на идиш, который им более понятен и доступен. Рабби Нахман относился к науке без особого почтения и считал, что лучше быть "всему верующим глупцом", чем всеотрицающим "мудрецом". "Удивительные мудрецы! --говорил он. -- Весь свой ум они отдают на то, чтобы придумать орудие, которым можно убить побольше людей. Не величайшая ли это глупость?" Но в то же время он был против духовной неподвижности и требовал постоянно обновлять свои мысли, так как обновление мысли -- это и обновление души. "Не хорошо быть стариком, -- говорил он. -- Не хорошо быть старым хасидом или старым цадиком; нужно ежедневно обновляться".
   Рабби Нахман критически относился к некоторым цадикам того времени и открыто высказывал о них свое мнение. "Искусителю, -- говорил он, -- очень трудно справиться одному со своей работой; поэтому он назначил такого-то цадика в одном месте, а такого-то -- в другом". Трудно отличить действительного цадика от мнимого, "так как и лжецадики... сидят целый день в молитвенном облачении, а на деле они лицемеры". Но особенно раздражали других цадиков его заявления о том, что только он "постигает Божье величие". Начались гонения на рабби Нахмана и на его хасидов, но это его не смущало. "Как могут они не враждовать со мной? -- говорил он. -- Ведь я иду новым путем, по которому не ходил еще ни один человек с тех пор, как существует мир. И хотя путь этот стар, очень стар, а все же это путь новый, совершенно новый". "Я не от мира сего, -- еще говорил он, -- и потому мир не может меня терпеть".
   В 1802 году рабби Нахман побывал проездом в Умани и посетил еврейское кладбище, где похоронены тысячи жертв массовой резни гайдамацких погромов 1768 года. Там он пожелал, чтобы его похоронили среди этих мучеников, -- и это случилось довольно скоро. Рабби Нахман прожил короткую жизнь, и последние ее годы были печальными. В 1806 году умер от чахотки его двухлетний сын. В том же году умер и второй его сын. Через год от чахотки скончалась его жена. Сам рабби тоже заразился этой болезнью и предсказал, что от нее он и умрет. Он уже никуда не выезжал из Брацлава, но продолжал обучать своих последователей. В 1810 году дотла сгорел его дом, и ночь больной рабби провел на улице. После этого он переехал в Умань, потому что, как говорил рабби Нахман, "души умерших там за веру ждут его". Перед праздником Рош га-шана его состояние стало ухудшаться и началось горловое кровотечение. Но в ночь Рош га-шана он, как обычно, произнес поучение, говорил долго, и это было его последнее обращение к своим хасидам.
   Рабби Натан описал последние часы жизни своего учителя: "Мы уложили его на кровать, облаченного в прекрасное шелковое одеяние... Он взял небольшой восковой шарик и перекатывал его между пальцами. Так часто делал он в свои последние дни, погружаясь в глубокое размышление. И в этот последний час его мысли проносились сквозь потрясенные миры, и этот шарик из воска, оплывшего на светильнике, он вращал между своими пальцами, ощущая великую ясность мысли. Дом был полон людьми, пришедшими почтить его. Увидев, что близится кончина, они начали произносить молитву о праведнике... Нам показалось, что он скончался, и, сотрясаемые рыданиями, мы начали взывать: Тебе! Ребе! На кого ты покинул нас?!" Он услышал наши голоса и поднял голову, обратив к нам свое лицо, выражение которого повергло нас в трепет. Он как бы говорил: "Я не покидаю вас, упаси Бог!" Это было незадолго до того, как он ушел, чтобы приобщиться к своим отцам в великой святости и чистоте. Сверкающий и чистый, он ушел отсюда без малейшей тени смятения, без единого жеста непокорности, ушел, объятый безмятежностью, внушающей благоговейный страх... Что мне сказать? И как я могу говорить? Чем я могу воздать Всевышнему за то, что удостоился стоять там, когда отлетела его душа? И если бы я пришел в этот мир только для этого, этого было бы достаточно".
   В восемнадцатый день месяца тишрей, 16 октября 1810 года, рабби Нахман скончался, прожив тридцать восемь с половиной лет. "Я хочу остаться среди вас, -- говорил он, -- и вы будете посещать мою могилу". И действительно, его могила на старом кладбище Умани и по сей день является местом поклонения его последователей, которые приезжают туда со всех концов света. Со дня смерти рабби Нахмана нет у них другого цадика, и они так и называют себя -- хасиды брацлавского ребе.
   Остается только добавить, что по сей день поют евреи песню, в которой повторяются по много раз слова цадика из Брацлава: "Главное, не отчаиваться. Только не отчаиваться! Ни в коем случае -- не отчаиваться!" Ведь это он, рабби Нахман, сказал однажды такие слова: "Воистину нет никакого зла в мире, всё -- благо, всё -- едино!"
   Богатый и ученый раввин Йегошуа Цейтлин, дед декабриста Геретца, в своем имении возле Шклова построил дворец, собрал там большую библиотеку и привлекал многих ученых талмудистов, которые жили у него на полном обеспечении и без помех занимались науками. Один из них, раввин Биньямин Ривелес, составлял там гербарии для занятий ботаникой. Другой, раввин Барух Шкловер, устроил химическую лабораторию и по совету Виленского гаона перевел на иврит одну из работ Евклида, написал учебник по тригонометрии, руководства по гигиене, анатомии и астрономии. Барух Шкловер писал: "В горьком изгнании мы совершенно отстали от наук, которые в былые времена являлись лучшим украшением наших мудрецов... Так пусть замолкнут наши недруги и не посмеют они больше насмехаться над нами и упрекать сынов наших в невежестве".
   В 1812 году Авраам Яаков Штерн из Варшавы изобрел особую числительную машину, которая могла производить четыре действия арифметики, действия с десятичными дробями и извлекала квадратные корни. За это изобретение Штерна приняли в "Королевское общество друзей науки" в Варшаве, после чего он изобрел еще механическую молотилку и особую повозку, которая во время передвижения по участку земли снимала план этого участка и определяла его площадь.
   Хаим Хайкель Гурвич из Умани перевел на иврит и на идиш книгу "Открытие Америки", которая пользовалась среди евреев огромным успехом. "Книга Гурвича, -- писал современник, -- была настолько популярна, что не было почти еврея, который бы не зачитывался ею. О женщинах и говорить нечего... До появления этой книги весьма немногие из евреев знали о том, что существует в мире какая-то Америка".
   Еврейские женщины черты оседлости зачитывались и книгой "Бове-майсе" -- "Рассказы Бове", наполненной самыми невероятными приключениями. Это был перевод с французского на идиш романа времен крестовых походов про рыцаря Бюэве из города Анстон (русский перевод того же романа называется "Бова Королевич"). Слово Бове по звучанию похоже на "бобе" -- на идиш "бабушка". Отсюда и появилось популярное выражение "бобе-маисе" -- невероятные, фантастические истории, небылицы.
   * * *
   Однажды рабби Михель из Злочова сидел в корчме, куда зашел польский пан со своей женой. Красавица решила подшутить над евреем и стала вертеться перед ним, демонстрируя свое платье с глубоким декольте. Рабби Михель избегал смотреть на любую женщину, кроме своей жены, и поэтому он опускал глаза, закрывал их руками, отворачивался и пытался уйти, -- но красавица встала на пути к двери и не давала ему выйти из корчмы. И тогда рабби Михель, опасаясь соблазна, стал размышлять об источнике красоты у людей. Источник красоты, думал он, находится в мужском семени; семя вырабатывается в организме из пищи; евреи употребляют чистую, кашерную пищу и освящают ее религиозными обрядами: следовательно, семя у них святое, и их красота имеет чистый источник. А неевреи едят нечистую пищу -- свинину, раков, улиток и прочее; семя их тоже нечистое, а значит и красота женщины происходит из непривлекательного источника. Когда рабби Михель пришел к этому выводу, ему стало так противно, что его тут же вырвало... Его немедленно выгнали из корчмы, и таким образом он избежал соблазна.
   * * *
   Рабби Барух, внук Баал Шем Това, более тридцати лет стоял во главе хасидов Подолии, и его двор в Меджибоже соперничал с роскошными дворами польских магнатов. У него даже был свой придворный шут Гершеле Острополер -- нищий, остроумный и неунывающий Гирш из Острополя. Со временем он стал народным героем, а его истории записали, собрали в книгу и неоднократно переиздавали.
   Рассказывали:
   Однажды ночью к Гершеле Острополеру залезли воры. Порывшись в пустом доме и ничего не найдя, они собрались уже уходить. Но тут жена толчком разбудила Гершеле и стала взволнованно шептать, что у них в доме -- воры! Гершеле приподнялся и ладонью закрыл жене рот: 'Тише, -- зашептал он, -- тише, не спугни их. Быть может, уходя, они что-нибудь забудут!"
   Рассказывали:
   Однажды Гершеле Острополер написал письмо Богу: "Знай же, Боже, что я, и моя жена, и мои дети -- мы все умираем от голода". Вложил письмо в конверт, написал на конверте "Богу" и бросил письмо на улицу. Случилось так, что один богач поднял это письмо, прочитал его и пришел к Гершеле. "Вот, -- сказал он, -- возьми. Бог послал тебе через меня три рубля". "Представляю себе, -- ответил на это Гершеле, -- сколько дал для меня Бог, если мне осталось целых три рубля".
   И еще рассказывали:
   Однажды вечером Гершеле Острополер попал в корчму. Хозяина не было, а хозяйка решительно отказалась накормить бедняка, у которого не было ни гроша. "Ну что ж, -- сказал Гершеле многозначительно, -- тогда мне придется поступить так, как в подобных случаях поступал мой отец". И он стал с решительным видом расхаживать взад-вперед по комнате. Хозяйка испугалась и спрашивает: "А как ваш отец поступал в подобных случаях?" "Это не ваше дело", -- сурово ответил Гершеле. Хозяйка испугалась еще больше, тут же собрала на стол все, что было у нее в доме, и не забыла даже про бутылку водки. "Кушайте, пожалуйста!" После сытного ужина любопытная женщина снова обратилась к Гершеле: "Скажите, наконец, что вы имели в виду, когда говорили, что поступите так же, как поступал ваш отец? Как же он поступал в подобных случаях?" "Очень просто, -- ответил на это сытый Гершеле. -- Мой отец, когда у него не было ужина, ложился спать голодным".
  -- ОЧЕРК СЕДЬМОЙ
   I
   Николай I правил страной тридцать лет -- с 1825 по 1855 год. На смену Александру I пришел император, который желал подогнать всех под общий ранжир, с одними и теми же мыслями и взглядами, угодными правительству. "Крепостное право стоит, как скала, -- писал И.Тургенев о том периоде, -- казарма на первом плане, суда нет, темная туча висит над всем ученым и литературным ведомством, шипят и расползаются доносы, страх и приниженность во всех". Вторил ему и другой свидетель николаевской эпохи: "Начальство сделалось все в стране... В начальстве совмещались закон, правда, милость и кара... Купец торговал потому, что была на то милость начальства; обыватель ходил по улице и спал после обеда в силу начальнического позволения; приказный пил водку, женился, плодил детей, брал взятки по милости начальнического снисхождения. Воздухом дышали потому, что начальство, снисходя к слабости нашей, отпускало в атмосферу известное количество кислорода. Рыба плавала в воде, птицы пели в лесу, потому что так разрешено было начальством..."
   По воспоминаниям современников, Николай I весь день был затянут в такой тесный мундир, что к вечеру ему становилось плохо. В такой же тесный мундир была затянута и вся страна. Его методы были полицейскими, его реформы навязывались принуждением, и не случайно после смерти Николая I один из его сановников сказал: "Везде преобладает у нас стремление сеять добро силою. Везде пренебрежение и нелюбовь к мысли, движущейся без особого на то приказания. Везде опека над малолетними". Эта опека доходила до того, что император не разрешал дворянам и чиновникам отпускать бороды "по образу жидов" или в подражание "французским людям", и даже запретил им носить усы, "ибо сии последние принадлежат одному военному мундиру".
   Российские евреи жили обособленно в черте оседлости -- со своей верой, со своими обычаями, отличавшими их от прочих народностей, со своим автономным управлением, и это вызывало желание правителей подогнать и их под общий ранжир для скорейшего достижения единообразия. Побывав однажды в Западном крае и увидев на улицах толпы евреев, Николай I спросил местного губернатора: "Чем они живут? Надо непременно придумать, что с ними делать, и дать этим тунеядцам работу". Все его законы о евреях, в основном, и были направлены против "этих тунеядцев" и целью своей ставили "уменьшение евреев в государстве и, в особенности, в тех местах, где они еще не слишком умножились". В "Уложении о наказаниях" еврейское вероисповедание -- наравне с исламом и язычеством -- официально признавалось лжеучением, и основной путь к "уменьшению евреев" видели в их массовом обращении в христианство. Опасались и "религиозного фанатизма" этой замкнутой, малопонятной, живущей обособленно народности, которая, как полагали тогда, всячески склоняла христиан к своей вере. Однажды из Петербурга даже запросили генерал-губернатора Новороссийского края о проявлениях этого "фанатизма", но неожиданно им ответили, что ни в чем предосудительном евреи не замечены, -- разве что они зажигают по субботам свечи, а это "может привести к пожарам".
   Для быстрейшего "уменьшения евреев" в государстве и обращения их в православие правительство решило ввести рекрутскую повинность, от которой евреи до сих пор освобождались. Эта идея была не новой. Еще прежде один из петербургских сенаторов предлагал "учредить для евреев рекрутский набор... для вернейшего и успешнейшего истоку сего беспрестанно размножающегося народа", потому что евреи, как он отметил, "не имеют другой убыли, кроме обыкновенной смерти". Вторил ему и автор особой записки, поданной в правительство, предлагая брать с еврейского населения впятеро больше солдат, чем брали у христиан, чтобы в армии они служили "расторопнейшими" денщиками, "проворными и дело свое знающими погонщиками при артиллерийских подводах, лошадях и обозах", "курьерами для посылок" и "искусными в полку ремесленниками". "Когда все нации в России дают рекрут, -- писал он, -- то почему с одних жидов взимают деньгами за рекрута? И за что они таковыми выгодами пользуются против россиян? Россиянин вчетверо заплатит против жида, освободи только его от рекрутства..."
   Летом 1827 года в черте оседлости распространился слух о подготовке нового указа о рекрутской повинности. Эта весть вызвала ужас в еврейском обществе. Все прекрасно понимали, что если еврейский юноша попадет в чуждую и враждебную ему среду, он уже не сможет строжайшим образом исполнять предписания религии и сохранять еврейский образ жизни. "Трепет и смятение охватили всех, -- писал очевидец про город Вильно. -- Главы еврейской общины установили всеобщий пост и призывали к молитве; народ стекался в синагоги, чтобы излить свою душу в слезах... Толпами отправлялись на кладбище, чтобы поведать покоящимся в могилах праведникам о надвигающемся несчастии и просить их о заступничестве... Так прошло в плаче, стенаниях и молитвах семь-восемь недель, пока не получили подписанный указ о рекрутчине. Синагоги и молитвенные дома по целым дням и ночам оглашались плачем мужчин, женщин и детей; кладбище также превратилось в место для молитв; всюду царили печаль и ужас..."
   26 августа 1827 года Николай I подписал указ : "повелеваем обратить евреев к отправлению рекрутской повинности в натуре". Военной службе придавали характер "воспитательной меры" для подавления "фанатизма" не поддающейся влиянию народности. Предполагали заранее, что еврейский солдат в казарме, оторванный от родной среды и принуждаемый командирами, волей-неволей откажется от прежнего образа жизни и, в конце концов, перейдет в христианство. Указ сразу же установил повышенную норму призыва для евреев. Если у христиан брали в армию по семь рекрутов с тысячи человек, и то раз в два года, в один из двух объявляемых наборов, то у евреев стали брать по десять рекрутов с тысячи человек ежегодно, при каждом наборе. В отличие от других, их призывали в армию не с восемнадцати, а с двенадцати лет, и многие причины, по которым на призывном пункте отбраковывались рекруты-христиане, оставались для евреев "без рассмотрения". Совершеннолетних определяли сразу же на действительную службу, а малолетних -- с двенадцати и до восемнадцати лет -- направляли в батальоны и в школы кантонистов "для приготовления к военной службе". Годы пребывания в кантонистах не засчитывали в армейский срок, а срок этот был в николаевской армии -- двадцать пять бесконечных лет. "Нам бреют бороды, -- сказано в еврейской песне тех времен, -- нам стригут пейсы; нас заставляют нарушать святость субботы и праздников... Прощайте, сестры и братья! Бог знает, встретимся ли когда-нибудь!.."
   Петербургские власти официально заявляли: "Рекрутский набор есть благодеяние для еврейского народа. Сколько праздных и бедных жидов, поступивших на службу, теперь сыты, одеты и укрыты от холода и сырости!" А официальный орган министерства внутренних дел отметил начало этого события не без некоторого злорадства: "Первый набор, как событие небывалое, неожиданное и совершенно противное еврейской трусости, лени и бездельничеству, распространил отчаяние по всему иудейскому племени. Матери бегали на могилы своих родителей, валялись на земле и просили их заступничества; некоторые даже умирали от горести и отчаяния, умирали и жиденята от одной мысли, что они... будут обриты, острижены, далеко от родных, в строгости и повиновении".
   Перед очередным набором правительство назначало требуемое количество рекрутов от каждой общины, но не интересовалось, кто именно пойдет в армию. Это решали органы еврейского самоуправления -- кагалы, и они же отвечали перед властями за своевременную поставку нужного количества призывников. От призыва освобождались семьи раввинов, купцов трех гильдий и старшин кагалов; освобождались также цеховые мастера, механики на фабриках, земледельцы-колонисты и учащиеся казенных училищ на время их учебы: все они уплачивали в казну "рекрутские деньги" -- по тысяче рублей. Власти сразу же разрешили кагалам "отдавать в рекруты всякого еврея во всякое время за неисправность в податях, за бродяжество и другие беспорядки", -- и это вело порой к злоупотреблениям. Богач в общине мог пожертвовать большие деньги на нужды кагала и взамен его сына забирали вне очереди рекрута из бедной семьи. Старшина кагала мог отомстить своему обидчику, вольнодумцу или нарушителю порядка и сдать его в солдаты. И потому в рекруты попадали в первую очередь сироты, дети вдов и бедняков, и даже мальчики семи-восьми лет, которых по присяге лжесвидетелей признавали двенадцатилетними. Старались сохранить также способных учеников иешив, чтобы не перевелись в народе ученые -- знатоки Закона, и взамен них уходили в армию неспособные к учению. Многие рекруты в восемнадцать лет были уже женаты и имели детей, которых должна была затем содержать и без того нищая община, и потому еще охотнее отдавали в солдаты малолетних взамен тех, кто мог самостоятельно содержать семью. В нарушение закона сдавали порой единственного в семье ребенка, который вообще не подлежал призыву, а иногда подкупали военное начальство и отправляли в армию больных и калек, чтобы выполнить призывную норму.
   "Часто в субботу во время молитвы, -- вспоминал очевидец, -- врывались в синагогу женщины, сыновья которых содержались под стражей в кагальной кутузке, не давали вынимать свитки Торы для чтения, поднимали вопль, проклинали кагал, указывали пальцем на детей и юношей, вместо которых их детей отдавали в солдаты, с яростью требовали ответа у старосты кагала реб Хаимке. Все общество молчало, не смея мешать бедным матерям выплакаться, высказать горькую правду. Молчал и реб Хаимке, углубляясь в какую-нибудь книгу, как будто все эти жалобы к нему не относились. Спустя час или два, когда женщины, бывало, охрипнут и обессилеют от плача, реб Хаимке просил их успокоиться, обещая собрать в тот же день сход для обсуждения дела. Несчастные женщины уходили, сход собирался, -- но дела оставались в прежнем положении..." Да и что могло измениться в то время, когда кагал был связан круговой порукой: богатые выплачивали подати, причитавшиеся со всей общины, а бедным приходилось расплачиваться своими сыновьями.
   Некоторые состоятельные люди выставляли взамен своих детей охотников-евреев: это разрешалось законом. "В охотники шли только бродяги, -- писал современник, -- негодяи, отчаянные пьяницы, воришки, вообще отбросы общества. Им за это платили от трехсот до четырехсот рублей, кроме того в течение определенного времени их кормили, поили, удовлетворяли всем их прихотям; но часто случалось, что покутивши в течение нескольких месяцев за счет своих нанимателей, охотники перед самой сдачей отказывались от заключенного условия, и все расходы на них пропадали даром".
   Руководители кагалов и ответственные за призыв должны были непременно набрать требуемое количество рекрутов, не то их самих -- в наказание -- брали в армию. И потому каждый кагал содержал сыщиков и стражников, которые устраивали ночные облавы или ловили в окрестностях города уклонявшихся от призыва. В 1834 году прошел слух, будто вскоре запретят евреям ранние браки, увеличат набор среди холостых, но зато освободят от призыва тех, кто успел уже жениться. В еврейских общинах стали срочно женить десяти-двенадцатилетних мальчиков на девочках того же возраста, чтобы уберечь детей от солдатчины; вскоре появились тысячи молодых пар, -- но и это не помогло. Детей продолжали брать в армию, и можно предположить, что за все годы царствования Николая I их оказалось не менее пятидесяти тысяч. "Льются по улицам потоки слез, -- сказано в народной песне, -- льются потоки детской крови. Младенцев отрывают от хедера и одевают в солдатские шинели... Горе, о горе!"
   2
   Год за годом власти вводили новые ужесточения при наборе евреев в армию. Если община не могла поставить требуемого количества рекрутов, то взамен каждого недостающего -- в виде наказания -- брали еще троих сверх нормы. Если кто-либо убегал от призыва, вместо него забирали двух других, а пойманного секли розгами и сдавали затем без зачета общине. Если за кагалом оставалась денежная недоимка по уплате налогов, то за каждые две тысячи рублей долга сдавали в армию по одному взрослому рекруту. При этом долг не погашался, и если на следующий год община его не выплачивала, то снова брали за те же самые две тысячи рублей нового рекрута.
   Политика властей необратимо вела к тому, что нищие общины не могли поставить нужного количества призывников, и из года в год рекрутские недоимки все увеличивались и увеличивались. Доходило уже до того, что хватали без разбора маленьких детей и вместо недостающих очередных рекрутов -- в виде наказания -- брали отцов семейств и ответственных за призыв. Когда в Бердичеве накопилось сорок пять недоимочных рекрутов, которых община не в состоянии была представить, власти потребовали взамен сто тридцать пять штрафных призывников. Окружили город отрядами солдат, проводили облавы и обыски и хватали всех без разбора. Число задержанных было так велико, что пришлось разместить их не только в тюрьме и в полицейских участках, но даже в католическом монастыре и в частных домах. Шесть недель Бердичев был на осадном положении, повсюду шныряли солдаты и полицейские, над городом стоял стон и плач, и, в конце концов, власти захватили свою добычу -- восемьдесят детей и одиннадцать взрослых. Не забудем, что забирали их не на год и не на два, а минимум на двадцать пять лет, то есть практически -- навсегда. "До конца пятидесятых годов, -- писал современник, -- из всех сданных солдат никто назад не вернулся. Неудивительно, что евреи считали каждого рекрута погибшим существом и оплакивали его, как умершего".
   Писатель Осип Рабинович вспоминал в "Очерках прошлого": "Как овец, гнали в синагогу; гнали и стариков, и молодых, и женщин, и детей, гнали прикладами: велено было собраться всем жителям... Вопли наполняли воздух. Страшно было видеть, как целое народонаселение плакало навзрыд... Люди бегали по всем направлениям, как испуганное стадо; солдаты гнались за ними; ужас был на всех улицах. Все разбежались, кто куда мог, прятались в подвалах и на чердаках; все лавки были заперты, всякая деятельность остановилась, смятение было невыразимое. Но число нахватанных на улицах рекрутов еще далеко не достигло желанной цифры... Ночью ворвались в дома, и из домов, из постелей вытаскивали людей; кричи себе сколько хочешь: "я стар или я одиночка и совсем на очереди не могу стоять" и тому подобное -- на все это не обращали никакого внимания: кандалы и лоб! (брили) лоб! в одно мгновение ока..."
   С 1853 года началось самое ужасное. В том году специальными временными правилами разрешили "обществам и евреям представлять за себя в рекруты беспаспортных своих единоверцев" даже из других общин. Так появилась новая возможность сдать в армию чужих -- "пойманников", и руководители кагалов стали нанимать специальных "ловцов" -- "ловчиков", "хапунов", чтобы самим не попасть в армию за невыполнение нормы. Началась настоящая охота за людьми. "Хапуны" похищали паспорт у зазевавшегося или отнимали его силой и "беспаспортного" отводили в воинское присутствие. Задерживали человека с паспортом, срок которого заканчивался, держали его взаперти до истечения этого срока, а затем, как бродягу, сдавали в солдаты. Ловили учащихся казенных еврейских училищ, у которых была отсрочка на время учебы; ловили и евреев из сельскохозяйственных колоний, которых вообще не брали в армию. "Ужас охватил всех', -- вспоминал очевидец, -- и бедных, и богатых, и купцов, и ремесленников, ученых и простолюдинов. Пощады не было никому". Несчастных держали взаперти по несколько человек и постепенно продавали тем, кто хотел поставить рекрута взамен себя или своего сына. Бывало и так, что родственники выкупали пойманного, "хапуны" отпускали его на время, а затем снова ловили и отводили в рекрутское присутствие. А там спрашивали только одно: есть ли паспорт? А если паспорта не было, то несчастному тут же забривали лоб.
   Ненависть к "хапунам" была всеобщей. Их боялись, и ими пугали детей. Все жили в страхе за себя и за своих сыновей, опасались выезжать из города или местечка, остерегались выпускать детей на улицу, чтобы уберечь ceoei о ребенка от николаевской казармы с ее жестокой дисциплиной и суровыми наказаниями. Общество раскололось. Людей поставили в невыносимые условия, и потому каждый был за себя и каждый против всех. Страх за собственных детей вытеснял чувство справедливости и сострадания к другим. Да и кто бы согласился отдать навсегда своего малолетнего ребенка и не попытался бы разными способами сохранить его? Некоторые продавали все, что у них было, чтобы заплатить необходимую подать и вступить в купеческое сословие, освобождавшее их детей от призыва. Другие разорялись на всю жизнь и нанимали за деньги "охотников" из евреев взамен своих сыновей. Подделывали документы, убегали с детьми за границу, прятали их в бочках, под стогами сена, в пещерах, зашивали в перины. "Пришел указ о еврейских солдатах, -- сказано в песне, -- и мы разбежались по глухим местам. Бежали мы по лесам, забирались в глубокие ямы, -- о горе, о горе!" Бывало и так, что детей ослепляли на один глаз и калечили разными способами. "В местечке появился какой-то еврей, -- вспоминал очевидец, которому было тогда шесть лет, -- и за сравнительно небольшое вознаграждение брался отрубать большой палец правой руки... Была лютая зима, и мою руку положили в корыто с ледяной водой. Через некоторое время рука была настолько заморожена, что я перестал ее чувствовать. Ловким ударом ножа мой палец почти безболезненно отделили от руки, и подобную операцию провели над ста с лишком мальчиками..."
   В то время появились "мбсеры" -- доносчики среди евреев, которые за деньги или из мести сообщали властям о тех, кто не был записан в книгах кагала и как бы не существовал для призыва. Этих "мосеров" часто избивали, а порой и убивали, и тогда начиналось следствие, допросы и военный суд с его суровыми приговорами. Так это случилось в 1838 году, в местечке Дунаевцы Подольской губернии, где укрывали от призыва способных учеников иешив. Два "мосера" -- Оксман и Шварцман -- шантажировали кагальные власти и требовали денег, угрожая выдать учеников губернским властям. И тогда еврейский суд в Новой Ушице, неподалеку от Дунаевец, во главе с раввином рабби Михелем принял решение -- казнить доносчиков. На это, вроде бы, получили согласие цадика рабби Исраэля из Ружина. Одного из доносчиков убили и труп сожгли в бане, а другой пытался убежать в город и сообщить обо всем властям, но его нагнали и тоже убили. Ружинский цадик просидел в тюрьме почти два года и был выпущен из-за недостатка улик, а арестованного рабби Михеля евреи отбили у конвоя по дороге в тюрьму, и он бежал за границу. На скамью подсудимых попали восемьдесят человек; военный суд приговорил главных виновников к каторжным работам в Сибири и очень многих "к наказанию шпицрутенами сквозь строй, через пятьсот человек" -- по два, три и даже по четыре раза. На приговоре суда Николай I начертал резолюцию: "Быть по сему". Около тридцати человек не выдержали наказания и умерли на месте, и память об этих мучениках сохранялась в Подолии многие годы.
   При наборе в рекруты страшнее всех была участь детей, порой восьми и даже семи лет. Их родители расставались с ними навсегда и бежали вслед за этапом многие километры, чтобы в последний раз взглянуть на своего ребенка. Разыгрывались ужасающие сцены, которые сохранились в памяти многих. "В городе Чигирине, -- вспоминал местный чиновник, -- привезен был мальчик лет девяти или десяти, полненький, розовый, очень красивый. Когда мать узнала, что он принят, то опрометью побежала к реке и бросилась в прорубь". Этих детей, только вчера еще оторванных навсегда от родительского дома, отправляли обыкновенно в отдаленные губернии -- Пермскую, Вятскую, Казанскую, где не было вообще еврейского населения. От Украины и до Сибири путешествие длилось не менее года, и это мученичество детей на долгих этапных переходах, а затем и в солдатских казармах, даже в нашей богатой трагедиями истории занимает особое место.
   Дети страдали в дороге от лихорадки. Их заедали вши. Тела покрывались коростой и кожа зудела от чесотки. Многих рвало от плохой пищи, все они были изнурены и испуганы, а сопровождавшие их солдаты отнимали у них последние гроши и пропивали их. Когда детей вели через еврейские местечки, солдаты начинали бить их безо всякой причины, чтобы евреи пожалели своих маленьких единоверцев и умилостивили конвойных денежными подношениями. По ночам дети плакали, звали маму, а солдаты даже при желании не могли им помочь, потому что не понимали их языка. "Мы промокли до костей, -- вспоминал один из кантонистов, -- а сушиться было негде; на нас все прело, нас одолевали насекомые; белье мыть было нам не под силу, да и мыла не давали; от усталости мы засыпали под лавками, на мокром полу, так крепко, что на утро нельзя было нас добудиться; среди нас развились лихорадки, простуды, и в каждом городе мы оставляли по несколько товарищей в госпиталях..." Больных и обессилевших везли на телегах, и очевидец вспоминал, как возле Нижнего Новгорода он встретил "целый обоз еврейских ребятишек, сваленных в кучи на телегах, вроде того, как возят в Петербург телят... Грустные лица их и теперь еще живы у меня в памяти". В пути многие дети умирали, не в силах перенести утомительные пешие переходы на холоде или на жаре, и их закапывали тут же, при дороге. Некоторым удавалось порой убежать, и за это секли каждого десятого в партии.
   В книге "Былое и думы" Александр Герцен описал свою встречу с этими детьми -- осенью, под холодным дождем, на этапе возле города Пермь: "Привели малюток и построили в правильный фронт; это было одно из самых ужасных зрелищ, которые я видал -- бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати, тринадцати лет еще кой-как держались, но малютки восьми, десяти лет... Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых солдатских шинелях со стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо ровнявших их; белые губы, синие круги под глазами -- показывали лихорадку и озноб. И эти больные дети без уходу, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого моря, шли в могилу".
   3
   Батальоны и школы для кантонистов были основаны поначалу в России лишь для солдатских детей. Когда крепостного крестьянина брали в армию, он переставал принадлежать помещику и переходил в распоряжение военного ведомства. Дети, родившиеся в семье солдата, числились теперь за этим ведомством и с четырнадцати лет поступали в батальоны и школы кантонистов: в сущности, это была измененная форма все того же крепостного права. Впоследствии туда стали посылать не только детей солдат, но и подкидышей, малолетних бродяг, детей цыган, старообрядцев и сосланных польских повстанцев. В этих военных заведениях для несовершеннолетних скапливались сотни тысяч детей со всей России. Там царила грубая атмосфера, жестокие нравы, суровые наказания и издевательства сильных над беззащитными. Батальоны и школы кантонистов называли в народе "живодерней", и все там были "живодерами" -- от ефрейтора и до командира батальона. Детей муштровали, истязали, плохо одевали и кормили впроголодь -- щи из гнилой капусты с вареными гнилыми раками да ложка каши, а за украденный кусок хлеба давали двадцать пять розог. Еврейские мальчики, попадая в кантонисты, тоже становились собственностью военного ведомства -- "сиротами при живых родителях", и командиры распоряжались ими практически как крепостными.
   Формально рекрутский устав разрешал еврею исповедовать и в армии свою веру. Матери умоляли своих детей на прощание: "Сын мой, не променяй родную рубашку", -- но на деле это было очень трудно выполнить. Для того и брали в рекруты малолетних, чтобы легче было их сломить. Детей отправляли к месту службы под конвоем, и с самого начала сопровождавшие их солдаты, унтеры и офицеры старались насильно обратить их в православие. За это даже полагалась награда: чем больше обращенных, тем больше и вознаграждение. "Лишь только перевалили в русские губернии, -- вспоминал один из кантонистов, -- как начальник партии начал готовить нас к переходу в православие: запрещал молиться, надевать тфилин.., рвал их и сжигал, издеваясь над нашими верованиями". При каждом смотре рекрутской партии начальство вызывало желающих креститься, и тех, кто соглашался, лучше одевали, хорошо кормили и реже наказывали.
   В батальонах и школах кантонистов еврейские мальчики сразу же попадали в чуждую им и враждебную среду. Там истязали всех без исключения, но им доставалось еще и за незнание русского языка, за отличие в вере и обычаях, которые из них выбивали без пощады.
   Запрещали переписываться с родителями. Отнимали молитвенники и не разрешали молиться и говорить на родном языке. Не подпускали к ним солдатвреев, чтобы те не укрепили их в вере. Заставляли учить христианские молитвы и ходить в церковь на службу, даже если они не желали креститься. Многих вообще отправляли в отдаленные деревни, на постой в крестьянские дворы, где они до восемнадцати лет были бесплатными работниками -- крепостными у крепостных. Их заставляли там тяжело работать, жестоко наказывали и принуждали к крещению, а упорствовавших считали "погаными" и не пускали в избы. Поэтому, как вспоминал один из кантонистов, они жили "в сенях и предбанниках, ели из собачьих и кошачьих плошек остатки скудной хозяйской пищи, пили из корыт и помойных ведер". В восемнадцатилетнем возрасте кантонистов рассылали по воинским частям на двадцать пять лет непрерывной службы, и каждый из них давал присягу служить "с полным повиновением начальству так же верно, как был бы обязан служить для защиты законов земли Израильской".
   Попавшие в армию с восемнадцати лет и старше еще могли отстоять себя и свою веру. Детям же было значительно труднее под непрерывными угрозами и жестокими наказаниями. Их постоянно принуждали к переходу в православие и упорствующих безжалостно истязали: секли без конца, пропускали сквозь строй, оставляли неодетыми на морозе, кормили соленой рыбой и не давали затем пить, ставили коленями на горох и на битый кирпич, окунали в воду до обмороков и глухоты. "Ефрейтор хватает за голову, -- вспоминал один из кантонистов, -- быстро окунает в воду раз десять-пятнадцать подряд: мальчик захлебывается, мечется, старается вырваться из рук, а ему кричат: "Крестись -- освобожу!" Подавали щи на свином сале. "Жид, отчего щей не ешь?" -- кричит ефрейтор. "Не могу, пахнет свининой". "А, так ты таков! Стань-ка на колени перед иконой". И держали полтора часа подряд на коленях, а потом давали пятнадцать-двадцать розог по голому телу..."
   Многих детей калечили -- случайно или преднамеренно, а когда приезжал инспектор, изувеченных кантонистов -- по сто-двести человек -- прятали на чердаках и в конюшнях. Пьяные дядьки выбирали себе порой красивых мальчиков, развращали их и заражали сифилисом." Жаловаться было некому, -- вспоминал бывший кантонист. -- Командир батальона... был Бог и царь. К битью сводилось у него все учение солдатское. И дядьки старались. Встаешь -- бьют, учишься -- бьют, обедаешь -- бьют, спать ложишься -- бьют. От такого житья у нас иногда умирало до пятидесяти кантонистов в месяц... Если умрут сразу несколько, солдаты-инвалиды выкопают одну яму и в нее бросают до пяти трупиков, а так как трупики при этом не кладутся в порядке, то инвалид спускается в яму и ногами притаптывает их, чтобы больше поместилось".
   Сохранилась масса воспоминаний бывших кантонистов о тех жестоких и бесчеловечных временах, когда из детей выбивали их веру. "Нас пригнали из Кронштадта целую партию, -- вспоминал один из них, -- загнали в тесную комнату, начали бить без всякой милости, потом на другой и на третий день повторяли то же самое... Потом нас загоняли в жарко натопленную баню, поддавали пару и с розгами стояли над нами, принуждая креститься, так что после этого никто не мог выдержать". Очевидно, это был один из распространенных способов принуждения, и о нем рассказывал бывший кантонист: "Густой пар повалил из каменки, застилая все перед глазами. Пот лил ручьем, тело мое горело, я буквально задыхался и потому бросился вниз. Но этот случай был предусмотрен. У последней скамьи выстроились рядовые с пучками розог в руках и зорко следили за нами. Чуть кто попытается сбежать вниз или просто скатывается кубарем, его начинают сечь до тех пор, пока он, окровавленный, с воплем бросится назад на верхний полок, избегая этих страшных розог, резавших распаренное тело как бритва... Кругом пар, крики, вопли, стоны, экзекуция, кровь льется, голые дети скатываются вниз головами.., а внизу секут без пощады. Это был ад кромешный. Только и слышишь охрипшие крики: "Поддавай, поддавай, жарь, жарь их больше! Что, согласны, собачьи дети?.."
   А вот и другие свидетельства, которым нет конца: "При первом осмотре нашей партии командир заявил перед всем батальоном, что пока он будет жив, ни один не выйдет из его батальона евреем, -- и действительно сдержал свое слово..." -- "Старшие кантонисты двенадцати-пятнадцати лет дольше мучились; тех больше били, пороли. То и дело передавали, что тот или другой из наших товарищей от тяжких побоев умирает..." -- "В архангельском батальоне трое кантонистов зарезались, двое повесились, несколько человек утопились..." -- "К началу 1855 года весь батальон был окрещен, за исключением одного из первой роты, которому было семнадцать или восемнадцать лет. Он сильно упорствовал, и за это его ежедневно, перед обедом, клали на скамейку, давали по сто розог и более. Помню, один раз я видел, как струйка крови текла со скамейки на пол, а юноша только охал. После сечения его отправляют в лазарет, залечат раны и опять секут".
   Устоять против такого давления мало кто мог, особенно, если кантонистам доставались командиры, которые называли себя "истребителями жидов" и изощрялись в самых невероятных истязаниях. Иногда удавалось выстоять детям старшего возраста, а малыши почти поголовно принимали христианство. Но и среди них были такие, что держались до конца. "Я и сам не знаю, -- вспоминал один из кантонистов, -- что так пламенно удерживало меня в еврействе. Национальный инстинкт, слезы матери, молившей меня, восьмилетнего мальчика, остаться евреем, или естественное упорство, противодействие тем, которых я не мог не считать своими врагами..." Известен случай, когда двое кантонистов утопились в реке при массовом крещении, и этот факт породил очень популярное еврейское предание. Однажды на Волге, возле города Казани, собрались в один печальный день окрестить несколько сот еврейских мальчиков-кантонистов. Духовенство в полном облачении расположилось на берегу реки, дети стояли стройными рядами, -- наконец, подъехал Николай I и приказал детям войти в воду. "Слушаем, ваше императорское величество!" -- воскликнули они в один голос и дружно прыгнули в реку. Царь был очень удивлен таким их усердием; вода накрыла детей с головой, пошли пузыри, но ни один из них не вынырнул на поверхность: все дети добровольно утопились! Очевидно, они заранее договорились вместо крещения покончить с жизнью, умереть ради своей веры, "освящая Имя Его" -- "ал кидуш га-Шем".
   Перешедшие в православие получали в подарок двадцать пять рублей и некоторые льготы, однако и их первые пять лет после крещения не продвигали по службе: возможно, это был испытательный срок. При крещении кантонистам обычно меняли имена, и иногда вся группа окрещенных получала одно имя. Если это случалось, к примеру, в день рождения великого князя Николая Александровича, то все получали имя Николай, а если это был день архангела Михаила, все становились Михаилами. Донесения о крещениях заполнены этими превращениями: был Йосель Левиков -- стал Василий Федоров, был Самуил Новосельский -- стал Александр Александров, Мовша Пейсахович -- Григорий Павлов, Израиль Петровицкий -- Николай Иванов, Ицка Корзиневич -- Николай Николаев. Многих окрещенных легко выделяли потом по одинаковым отчеству и фамилии, которые они получали по имени крестных отцов: Григорий Петрович Петров, Сергей Иванович Иванов, Тимофей Степанович Степанов (таким же образом получали имена и подкидыши любых национальностей). Давали кантонистам и фамилии крестивших их священников или названия церковных приходов: Косминский, Воскресенский, Преображенский. Давали порой и обычные русские фамилии -- Киселев, Орлов, Кузнецов, а также фамилии от еврейского корня -- Руфкин, Иткин, Гершкин: быть может, потому, что их владельцы обладали ярко выраженными семитскими чертами.
   Николай I лично следил за выполнением этого плана -- обратить в христианство как можно больше евреев. Он требовал делать это "со всевозможною осторожностью, кротостью и без малейшего притеснения", но все местное начальство знало об истинном желании царя и старалось ему угодить. Священникам даже указали, что "обращение евреев в православие" привлекает "особенное внимание высшего правительства", и по их успехам в этом деле будут судить "о способностях их и усердии". И священники, естественно, закрывали глаза на жестокие методы принуждения и торопились сообщить своему начальству: "Евреи-кантонисты... при особенной Божьей помощи, просвещены все". Иногда крестили сразу большое количество детей, в церкви не хватало купелей для крещения, и тогда эту церемонию проводили в ближайшей реке. "Ко дню празднования сошествия Святого Духа, -- сообщал епископ из Саратова, -- Господу Богу угодно было обратить сто тридцать четыре человека евреев-кантонистов, и в тот самый день церковь Христова совершила крещение оных с особенным торжеством на реке Волге".
   В июне 1845 года в Пермь пригнали очередную партию евреев-кантонистов -- девяносто пять человек. На другой день "изъявили желание" креститься двадцать три мальчика, на третий -- восемнадцать, на пятый -- пятьдесят один, а еще через день к этим "желающим" присоединились и последние трое. Каким путем из них выбили это согласие -- неизвестно, но уже через неделю, в церкви, "при многочисленном стечении народа" их всех окрестили. "Для христианского благочестия, -- сообщалось в донесении, -- было поразительное зрелище, когда в одно время девять священнослужителей вокруг купелей вели за собой девяносто пять человек крещеных с их восприемниками и восприемницами... при особенно радостном пении двух хоров -- архиерейского и батальонного".
   Николай I требовал присылать ему ежемесячные рапорты о количестве обращенных в православие, хвалил и награждал орденами за усердие в этом деле и порицал отстающих. На прочитанных рапортах он писал свои резолюции: "очень мало", "весьма неуспешно", "недоволен малым успехом обращения в православие". А на докладе о крещении многих кантонистов в Саратовских батальонах царь написал: "Слава Богу!" Однажды еврейские солдаты пожаловались императору на насильственное крещение, и за это всю группу арестовали и в наказание велели прогнать сквозь строй, через три тысячи человек. Их бы, конечно, забили насмерть, но неожиданно умер Николай I, и новый император отменил экзекуцию.
   Крестившемуся кантонисту тоже было не сладко. Он долго еще не знал русского языка, не знал и христианских молитв. На ежедневной проверке выкликали, к примеру, Федора Петрова, а он не отзывался, потому что не помнил своего нового имени. Какой же он Федор Петров, когда от рождения его звали Ицкой? За это наказывали, как, впрочем, наказывали и за многое другое. Часто случалось так, что крещеному переставали выдавать письма от его родителей, чтобы не оказывали на него "вредного" влияния, -- и связь с семьей обрывалась навсегда. Какой-нибудь Янкель Ривкин становился после крещения Николаем Васильевым, и теперь уже "на законном основании" родительское письмо отсылали назад с пометкой: "Янкеля Ривкина в батальоне не имеется". "Казалось, что приняв крещение, -- вспоминал бывший кантонист, -- мы должны были сравняться во всех правах с православными, но на самом деле этого не было. Бывший еврей в ссоре с солдатом-христианином продолжал выслушивать обычное ругательство: "жид пархатый!" А иногда прибавляли: "жид крещеный, что волк кормлёный!"
   4
   Служба в николаевской армии была невыносимой не только для евреев, но и для христиан, и потому многие призывники пытались от нее освободиться: калечили себя, убегали и прятались в лесах. Очевидец описывал призыв в русской деревне: "Собирали рекрут; на одного, подлежащего сдаче, брали троих на случай бракования. Взятых в рекруты вводили в одну избу, для них приготовленную, забивали в колодки, часто по два человека вместе, и в таком виде оставляли их для представления в рекрутское присутствие. Принимать такие меры было необходимо, ибо без того все бы рекруты бежали".
   С каждым рекрутским набором непременно начинались "вопли, плач и унылость" всей деревни. "Как ни плохо жилось крепостному у барина, -- вспоминал некий помещик, -- однако двадцатипятилетняя солдатская служба с ее ужасами была еще тяжелее. Я помню одного парня нашей конюшни, обрубившего себе пальцы, чтобы только не идти на службу". В рекрутском присутствии негодному к службе брили затылок, а годному -- лоб и отправляли в армию на двадцать пять лет. Если солдат не погибал в бою, то терял здоровье за долгие годы походов, муштры, наказаний и становился инвалидом. Вернувшись домой безо всякой специальности, чаще всего он не находил в живых уже никого из своих близких и должен был промышлять мелкими заработками или просить милостыню. Не случайно, в документе об его отставке власти категорически требовали: "бороду брить, по миру не ходить".
   Судьба еврейского солдата была еще тяжелее. Уходя в армию на такой огромный срок, он не был уверен, что вернется когда-либо домой, и потому женатые рекруты оставляли своим женам письма о разводе, чтобы те не остались вдовами на всю жизнь и могли вторично выйти замуж. "Двадцатипятилетняя служба! -- писал один из современников той эпохи. -- Трудно выкроить из человеческой жизни такую длинную полосу лет, не урвав доброго куска счастливой юности и не захватив части начинающейся старости. Это -- целая человеческая жизнь. И какая жизнь! Вытяжка, выправка, палки, шпицрутены, тумаки, кулаки, оплеухи и зуботычины!" По окончании службы еврейскому солдату некуда было возвращаться, и злой иронией звучали слова высочайшего указа 1827 года о пользе рекрутской повинности для евреев: "Мы уверены, -- сказано в том указе, -- что образование и способности, кои приобретут они (евреи) в военной службе, по возвращении их из оной после выслуги узаконенных лет, сообщатся их семействам для большей пользы и лучшего успеха в их оседлости и домашнем хозяйстве".
   После призыва в армию совершеннолетний рекрут-еврей немедленно давал присягу по установленной форме. Для этого выпустили особый устав, в котором проглядывала крайняя подозрительность: ведь рекрут присягал на непонятном начальству языке, и опасались, как бы он не наговорил неизвестно что. И потому на церемонии присяги в синагоге непременно присутствовали свидетели-христиане, а со стороны евреев -- не менее десяти уважаемых граждан и члены еврейского суда. Приводил к присяге раввин над свитком Торы, и в наставлении было сказано: "Присягающий умывает руки, надевает таллес, накладывает тфилин, становится перед кивотом, на сей случай открытым, и читает присягу на древнем еврейском языке, за раввином, слово в слово". Все присутствовав шие следили за правильным прочтением текста, до последнего слова, и потому христианам-свидетелям выдавалась присяга на еврейском языке, написанная русскими буквами. А чтобы не оставалось совсем уж никаких сомнений, закон обязывал привлекать к присяге еще и "благонадежных крещеных евреев". По окончании церемонии присяжный лист подписывали все свидетели, после чего -- как было указано в наставлении -- "еврей, назначенный для сего особо, трубит в рог шофар четырьмя разными тонами". И только затем рекрута отдавали под расписку воинскому начальству.
   Присяга для еврейских солдат в официальном переводе на русский язык гласила: "Именем Всемогущего и Вечного Бога Израильтян клянусь, что желаю и буду служить Российскому императору и Российскому государству, куда и как назначено мне будет во все время службы, с полным повиновением Начальству, так же верно, как бы обязан был служить для защиты законов земли Израильской... Но если по слабости своей или по чьему внушению нарушу даваемую мною на верность военной службе присягу, то да падет проклятие вечное на мою душу и да постигнет вместе со мною все мое семейство. Аминь."
   Еврейских солдат рассылали по полкам и гарнизонам во внутренние губернии России, в Москву и в Петербург. Они заводили там молитвенные дома; обязанности раввина часто исполнял один из "нижних чинов", и если не было в городе евреек, то мацу на Песах пекла для них русская женщина под присмотром еврея. Первую половину двадцатипятилетней службы солдаты проводили в казарме, а затем уже жили на частных квартирах, исполняли воинскую повинность и в свободное время подрабатывали ремеслом и мелкой торговлей. В еврейских общинах преобладали мужчины и невест для них привозили из черты оседлости. Солдатские сыновья могли жить с родителями лишь при условии, что с двенадцати лет* они пойдут в кантонисты, а солдатские дочери оставались с отцом и матерью до совершеннолетия, а затем должны были возвратиться в черту оседлости -- или же выйти замуж за солдата. Но пока глава семьи служил в армии, его жена и дети получали из казармы особые порции каши. Через двадцать пять лет службы отставных еврейских солдат отправляли обратно, в черту оседлости, и только при Александре II им и их потомству разрешили жить в любом месте Российской империи.
   Для сохранивших свою веру служба в армии была обставлена всевозможными ограничениями. Сразу же запретили, "впредь до особого повеления", назначать евреев в денщики. Затем вышло высочайшее повеление, чтобы в карантинную стражу "не назначались... люди дурной нравственности и нижние чины из евреев". Евреев не назначали на службу и при войсках гвардейского корпуса, при домах генерального штаба, главного адмиралтейства и прочих военных ведомств. Николай I разрешил производить евреев в унтер-офицеры "лишь за отличия в сражениях против неприятеля" и только с высочайшего разрешения, а чтобы стать офицером, надо было непременно принять крещение.
   Бывало порой и так, что перешедший в православие солдат после многих лет службы публично заявлял о возвращении к своей вере. За это наказывали, сажали на гауптвахту, упорствующих ссылали в монастырь "для исправления", -- а в Выборге группу солдат даже пытали в тюрьме за возвращение в иудаизм. Отставной солдат Яков Терентьев -- он же Лейба Либер -- рассказал на суде в Петербурге, что исполнял обряды церкви, лишь покоряясь воле начальства, но никогда в душе не был православным. Выйдя в отставку, он возвратился к вере своих отцов и не желает больше принадлежать к христианской церкви. Его вызывали к священнику и увещевали, но он остался непреклонным. Другой обвиняемый, Алексей Антонов, после отставки решил жениться на еврейке и подделал для этого документ, потому что православный не мог жениться на женщине иудейского вероисповедания. В тот документ он вписал свое настоящее имя -- Мовша Шлемов Айзенберг. На суде он сказал: "Крестили нас помимо воли, но я сознавал одно: в каком звании я родился, в таком и должен оставаться всю жизнь". Это были уже либеральные времена Александра II, и суд оправдал Лейбу Либера и Мовшу Айзенберга.
   Во время Крымской войны 1853-56 годов с еврейского населения стали брать повышенную норму: по тридцать рекрутов с тысячи мужчин два раза в году. Еврейские солдаты храбро сражались при обороне Севастополя, и в первый раз -- а затем это случалось и в других войнах -- им пришлось воевать с неприятельской армией, в составе которой тоже сражались евреи, но под другим знаменем, в другой форме и за другую страну. Французский ефрейтор Каген был убит в тот момент, когда он прилаживал веревочную лестницу к одному из укреплений Малахова кургана, -- кто выстрелил в него? Французский, солдат-еврей Грейльсгамер был ранен под Севастополем пять раз и пять раз возвращался из лазарета на свой пост, -- кого он убил из защитников города? Врач Гуф получил французский орден за то, что перевязывал солдат под огнем русской артиллерии, а врач Линскер по другую сторону фронта получил за те же заслуги русский орден. На похоронах французского солдата его товарищи-евреи читали тот же самый кадиш, что читали и на похоронах русского солдата-еврея: те же самые слова и на том же самом языке.
   После Крымской войны евреи черты оседлости собрали пожертвования и установили обелиск из белого мрамора над могилами павших еврейских солдат -- на отдельном еврейском кладбище с северной стороны Севастопольской бухты. Пятьсот евреев погибли тогда на бастионах при обороне города, в котором не разрешали жить их единоверцам и запрещали иметь "заведения для отправления обрядов их веры". А в конце девятнадцатого века в одной из еврейских газет промелькнуло короткое сообщение: "Еврейское военное кладбище в Севастополе, где погребены евреи-герои севастопольской обороны, находится в полном запустении. Вся местность покрыта густой травой и кое-где выглядывают набросанные на могилы камни. Невольно напрашивается вопрос: неужели покоящиеся здесь останки воинов, павших в боях, не заслужили такой же участи, как и воины, погребенные на соседнем, постоянно цветущем Братском кладбище?.."
   Указ о рекрутской повинности вызвал волнения во всех еврейских общинах, и кое-где даже попытались собственными средствами отвратить надвигающееся бедствие. В городе Староконстантинове на Волыни собрались хасиды, долго думали и гадали и решили, наконец, отправить послание самому Всевышнему -- с просьбой о помощи. Но каким способом доставить его по назначению? И вот что они придумали. Выбрали десять самых почтенных граждан местной общины, которые провели день в молитвах и посте. Очистившись таким образом, они "сняли грехи" с умершего мужчины и вручили покойнику послание, написанное на пергаменте, для передачи Всевышнему на "том свете". Евреи умоляли покойника, чтобы через самое малое время он явился во сне кому-нибудь из жителей города и передал точный ответ от Бога. В тот день ремесленники побросали свои мастерские, торговцы закрыли лавки: с плачем и воплями весь город провожал на кладбище этого покойника с переданным ему посланием.
   Весть о волнениях в Староконстантинове вскоре дошла до начальства, и императору доложили о "возмущениях и беспорядках между евреями по случаю объявления указа". Николай I распорядился беспощадно пресекать волнения и судить виновных военным судом, однако в тот раз все обошлось благополучно, и никого в Староконстантинове не осудили. Многие десятилетия затем помнили в городе о том событии, и потомки десяти "святых мужей", которые передавали послание Всевышнему, очень гордились заслугами своих предков.
   * * *
   Во время охоты за "пойманниками" трагическое порой переплеталось с трагикомическим. Однажды "хапуны" пришли ночью в одиноко стоявшую еврейскую корчму, разобрали стену из глины и выкрали мальчика. Корчмарь кинулся в погоню, нашел похитителей и пообещал им пятьдесят рублей, если они согласятся обменять этого его сына на другого, менее им любимого. Те взяли деньги и, конечно же, согласились на обмен, -- какая им разница? Но когда они привели другого мальчика в рекрутское присутствие, то оказалось, что это была переодетая девушка.
   Некий "пойманник" возвратился в свое местечко через тридцать два года военной службы и обнаружил там потомков тех людей, которые при помощи "хапунов" сдали его в рекруты взамен одного из своих сыновей. Он потребовал от них вознаграждение, и кагал признал его требование законным. В конце концов, этот человек получил денежную компенсацию и выдал взамен такую расписку: "Я, нижеподписавшийся Айзик Хаим Бондарский, которого жители Люцина взяли пойманником и сдали в солдаты, ныне, приехав в Люцин, помирился с ними за сумму в семьдесят пять рублей и простил их от всего сердца. И нет у меня больше к ним никаких претензий. Прощаю и покойников, давно умерших, и живых, здравствующих поныне..."
   Известен и другой случай, когда офицер русской армии, крещеный, из кантонистов, приехал через много лет в свое местечко, пошел на еврейскре кладбище и в ярости стал рубить саблей могилу "хапуна", который некогда поймал его ребенком и сдал в рекруты.
   * * *
   Многих евреев-кантонистов посылали в специальные школы, и оттуда они выходили писарями, фельдшерами, топографами, оружейниками, ветеринарными помощниками, специалистами порохового дела, мастерами разных специальностей для казенных заводов военного ведомства. Крещеные евреи из бывших кантонистов выслуживались на этих заводах до звания надворного или коллежского советника, что по табелю о рангах приравнивалось к званию подполковника и полковника.
   На Брянском казенном заводе работал старый еврей-стекольщик по имени Абрамка, которого знал и уважал весь город. Он часто рассказывал желающим, как ребенком-кантонистом с голоду ел червей и пек в казарменной печке лягушек, но все перетерпел и остался при своей вере. Служил там и кавалер орденов, надворный советник Сидоров из крещеных кантонистов. Многие годы он был старостой в местной церкви, во время службы плакал от умиления, а за ним начинали плакать и голосить женщины-прихожанки. Когда Сидоров умирал, причащать его пришли самые уважаемые в городе священники. В конце службы Сидоров заметался вдруг и что-то забормотал, быстро-быстро, на непонятном языке. Священники переглянулись, окружили постель и возвысили голоса: оказалось, что надворный советник, кавалер орденов и уважаемый всеми церковный староста последние в своей жизни слова произнес по-еврейски. Быть может, это была молитва "Шма, Исраэль", которую всякий еврей должен произнести с последним своим дыханием? Этого никогда не узнать.
   * * *
   Эпизодически российские евреи стали получать российские награды с начала девятнадцатого века. В 1805 году купец первой гильдии Янкель Хаймович за проявленное усердие "во время морового около Каменец-Подольска поветрия" получил золотую медаль на красной ленте. По повелению Александра I эту медаль специально изготовили для него, и на одной ее стороне был выбит "Высочайший бюст", а на другой стороне надпись -- "за бескорыстие и усердие в пользу казенную". Белостокский еврей Гирш Альперн получил золотую медаль за выполнение особых поручений в Царстве Польском, а некий Лазарь Жмудский -- две медали, серебряную и золотую.
   Когда евреи стали служить в русской армии, Николай I распорядился, чтобы их -- наравне с мусульманами -- награждали орденом святого Георгия за военные заслуги, а за беспорочную двадцатилетнюю службу -- орденом святой Анны. После Крымской войны представили к награде шесть одесских врачей, которые несли "самую трудную и гибельную для здоровья службу". По этому поводу разгорелись в Петербурге жаркие споры: некоторые сановники считали, что нельзя награждать евреев орденом, который имеет форму креста, и потому следует ввести для них особые знаки отличия. Но это предложение не прошло, и евреев продолжали награждать на общих основаниях.
   * * *
   Герцель Янкелсвич Цам был схвачен "хапунами" в восьмилетнем возрасте, прослужил в армии сорок один год и сохранил свою веру. Он дослужился до фельдфебеля, сдал экзамен по программе юнкерских училищ, и все офицеры полка ходатайствовали о присвоении ему офицерского звания. Специальным указом Александра II Цам был произведен в прапорщики, затем в чине штабс-капитана командовал ротой, которая при нем стала образцовой, но все ходатайства командира полка о присвоении ему чина капитана оставались безуспешными. Герцель Янкелевич Цам стал капитаном лишь при выходе в отставку, и это, пожалуй, единственный случай в русской армии, когда еврей, сохранивший свою веру, дослужился до столь высокого офицерского чина. Многие годы он занимался делами томской еврейской общины, и с его помощью в городе открыли солдатскую синагогу.
   Абель Аарон Ашанский, фельдфебель кавалергардского петербургского полка, сохранил свою веру за полувековую службу в армии и был награжден всеми наградами, которые он мог получить в своем звании. В 1896 году в полку торжественно отметили юбилей его пятидесятилетней службы, и в газетах тогда писали: "В присутствии господ офицеров и всех нижних чинов полка прочитан был в манеже приказ, и командир полка поставил на вид всем нижним чинам честную пятидесятилетнюю службу Ашанского. Крики ура заглушили слова любимого командира, после чего юбиляру поднесены были подарки: от господ офицеров кавалергардского полка серебряный массивный жбан с чаркою и крупная денежная награда". Абеля Ашанского похоронили на еврейском кладбище в Петербурге, в торжественной обстановке, и гроб с его телом несли офицеры, которые в разные времена были командирами его полка. Могила Ашанского цела и по сей день, и на памятнике написано по-русски и по-еврейски: "Здесь покоится прах фельдфебеля Кавалергардского Ея Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны полка Абеля Ароновича Ашанского. Вступил на службу 11 января 1846 года".
   * * *
   В девятнадцатом веке среди украинских евреев существовала поговорка: "Откуда царь знает, что есть на свете город Острополь?" Употреблялась она в разговоре при таких примерно обстоятельствах. Один спрашивал другого: "Откуда ты это знаешь?" А другой отвечал ему, вопросом на вопрос: "А откуда царь знает, что есть город Острополь?"
   И вот происхождение этой поговорки. Евреи маленького Острополя в былые времена, когда не было еще железных дорог, жили очень замкнуто и почти никуда не ездили, кроме ближайших селений. Один только житель местечка, реб Аврум, выезжал по делам окрестных помещиков в Житомир, Киев и другие города, -- поговаривали, что он бывал даже в Петербурге! Неожиданно -- как гром с ясного неба -- жители Острополя узнали, что их скоро начнут брать в солдаты. И тогда они с яростью кинулись к дому Аврума, разбили все окна и кричали ему в отчаянии: "Если бы не ты, Аврум, то царь и не знал бы, что есть на свете Острополь!"
   Так и появилась эта поговорка: "А откуда царь знает, что есть на свете город Острополь?"
  -- ОЧЕРК ВОСЬМОЙ
   1
   Зa тридцать лет правления Николая I увидело свет огромное количество правительственных указов о евреях -- около шестисот! Это составило почти половину всех законов о евреях, которые выпустили в Российской империи за все время ее существования. Вряд ли был другой народ в государстве, на который в таком огромном количестве сыпались правительственные постановления и разъяснения, поправки к законам и поправки к поправкам. Трудно теперь понять, почему император уделял несоразмерно большое внимание столь малому народу, который вполне бы мог затеряться среди других народов Российской империи и избежать -- подобно другим -- этой бурной административной активности. Не было тогда опасений, что евреи взбунтуются в один прекрасный день подобно полякам или станут резать "неверных" подобно "немирным" кавказцам, -- и тем не менее Николай I и его правительство с маниакальной настойчивостью вводили один закон за другим, чтобы "обезвредить" евреев и непременно обратить их в православие.
   Надо отдать ему должное: когда факты доказывали невиновность евреев, Николай I немедленно снимал с них всякие обвинения. Но он же был инициатором многих ограничительных законов и вникал практически во все мелочи еврейской жизни, хотя огромная Российская империя предоставляла ему массу иных забот. Это он повелел -- несмотря на возражения кабинета министров -- выслать из центральных губерний всех евреев-винокуров, хотя там не хватало еще русских мастеров, и выселение пошло во вред делу. Это в его царствование выселяли евреев из Киева и из Курляндии, из Севастополя и Николаева, а евреям Царства Польского запретили переселяться в российские пределы, "дабы преградить чрезмерное размножение в России сих людей, более вредных, нежели полезных для государства". Это Николай I распорядился выселить евреев из пятидесятиверстной пограничной полосы на западе России -- с такой категорической резолюцией: "исполнить без всяких отговорок", и он же, в нарушение собственного закона, ограничил прием евреев с высшим образованием на государственную службу -- "не иначе, как в одних западных губерниях". А когда Государственный Совет порекомендовал ему хотя бы частично уравнять евреев в рекрутской повинности с остальным населением, он отказал категорически: "Оставить по-прежнему".
   Своими постановлениями правительство вторгалось во все области внутренней жизни евреев и даже попыталось изменить их внешний облик. В какой-то момент в Петербурге решили, что традиционная одежда "отталкивает евреев от всякого сообщения с христианами", и решили эту одежду искоренить. Власти ввели особый налог на "шитье еврейской одежды со всякого мужского и женского верхнего платья", и в городах этот указ оглашали публично, "с барабанным боем, чтобы никто из евреев не смел противиться..." (Не надо только полагать, что подобное ограничение было некиим новшеством и касалось одних лишь евреев. Еще при Павле I дворянам и жителям столиц запретили носить фраки, но разрешили зато немецкое платье с точным указанием его цвета и размера воротника. Запретили надевать жилеты, но разрешили взамен них камзолы. Башмаки можно было носить с пряжками, но ни в коем случае не с лентами, а короткие сапоги с отворотами или со шнурками безусловно изымались из употребления. Не позволяли даже "безмерно увертывать шею платками", но разрешали "повязывать ее без излишней толстоты").
   Еврейские законоучители прошлого установили, что ношение традиционной одежды предохраняет евреев от слияния с другими народами, и даже требовали подвергнуть жизнь опасности во времена преследований, но не делать перемен в одежде. Российские евреи усматривали в политике властей покушение на их веру и -- как сообщали тогда -- "простирали свое упрямство до неистовства". Члены особой раввинской комиссии заявили правительству, что "обыкновенные полицейские меры мало обещают успеха. Еврей будет разоряться платежом налога на одежду, но добровольно не покинет ее. Нужны будут меры насилия, а может быть и хуже".
   В 1844 году налог ввели уже не за шитье, а за ношение еврейской одежды. В каждой губернии устанавливали свои цены, и в Вильно, к примеру, брали с купцов первой гильдии по пятьдесят рублей в год за право сохранить традиционный костюм, с мещан по десять рублей, а с ремесленников -- по пять. За одну только ермолку на голове полагалось с каждого еврея от трех до пяти рублей серебром ежегодно. Правительственный комитет рекомендовал отменить этот налог, но Николай I повелел: "Отнюдь нет, а продолжать с желающих носить ермолки положенную подать -- пять рублей серебром". Затем вышел указ об окончательном запрещении еврейской одежды с первого января 1851 года: "Всякое различие в еврейской одежде с коренными жителями должно быть уничтожено". Одним только старикам -- с особого разрешения генерал-губернаторов -- позволили донашивать их традиционное платье. Запретили "ношение пейсиков". Высочайшим повелением запретили "женщинам-еврейкам брить головы при вступлении в брак" -- за нарушение штраф в пять рублей. Обязали раввинов носить общую с коренным населением одежду, а употребление таллесов и тфилин разрешили лишь в синагогах и запретили появляться в них на улицах.
   Однако евреи продолжали упорствовать. Женщины покрывали головы низко повязанными косынками, чтобы скрыть бритые головы, а мужчины выходили на улицу в длинных, до пят, халатах и прятали под ними короткие панталоны, чулки, пояса и башмаки. Но надзор за соблюдением этого закона возложили на полицию, и та старалась со всей решительностью и по своему разумению. "Пейсы должны быть не более полутора вершков, считая оные с передней части виска", -- указывал некий полицмейстер, и городовые выполняли это неукоснительно.
   Паулина Венгерова, очевидец тех событий, писала в своей книге "Воспоминания бабушки": "Городовой увидел на рынке бедного еврея в длиннополом кафтане. Он прежде всего накинулся на еврея с бранью, потом, подозвав к себе на помощь другого городового, вынул из кармана большие ножницы, которые постоянно имелись у полицейских, и оба блюстителя закона принялись приводить жертву в "культурный" вид. Одним взмахом ножниц отрезали обе полы его длинного кафтана, который превратился в нечто вроде фрака, затем у него сорвали шапку и обрезали длинные ушные локоны (пейсы)... После того городовые отпустили его, и толпа долго хохотала над его жалким, уродливым видом... Если случалось, что у полицейских не оказывалось при себе ножниц, то они заменяли их двумя камнями: застигнутого врасплох еврея клали на землю, под каждый из его злополучных ушных локонов подсовывался камень, а другим камнем до тех пор терли волосы, пока локон не отпадал. Такого рода операция причиняла, конечно, страшную боль, но это не принималось во внимание".
   Виленские женщины попросили у местного начальства, чтобы им разрешили покрывать бритые головы париками или специальными косынками, но в этом усмотрели "противление Монаршей воле" и просьбу отклонили. Городовые отнимали у женщин парики и уничтожали их в полицейских участках; срывали с голов и косынки, чтобы убедиться в исполнении царского приказа. "Передо мной стояла женщина, еврейка, с обнаженной, гладко выбритой головой, -- вспоминала Венгерова. -- Несчастная имела совершенно потерянный вид -- от стыда и сознания, что она совершает великий грех, стоя перед толпой с непокрытой головой. Со слезами в голосе она молила городового вернуть ей чепец, который он бесцеремонно сорвал у нее с головы и потрясал им в воздухе при громком смехе толпы".
   Местные власти усердствовали вовсю, а волынский губернатор собрал в Житомире представителей еврейской общины и сказал им: "Я хочу, чтобы жители моей губернии дали пример самоскорейшего, добровольного оставления еврейских одежд. Стыд, позор, срам!.. Закосневши в суеверии, сердца ваши окаменели, чужды всякой чувствительности к изящному, преданы только хитрости и коварству... Вам и камчадалам вредит целебный луч благотворного солнца, и чистая, прозрачная атмосфера образованности теснит... Неизречимые благости монарха изливаются на вас... Сей великий вселенный монарх, идеал героизма и величества, печется о вашем благосостоянии. Вы счастливы до зависти!"
   Но евреи сумели продержаться до смерти Николая I, несмотря на строгие правительственные распоряжения и крутые полицейские меры. И хотя эти законы не отменили и при Александре II, их уже практически не применяли. Многие сохранили свои традиционные одежды, и из Умани с гордостью писали в еврейскую газету: "Слава Богу, наш город -- город благочестивый, он не осквернен, подобно другим городам, и в короткое платье никто еще у нас не облачился".
   Трудно объяснить сегодня людям, далеким от своей традиции, по какой причине их предки в девятнадцатом веке так упорствовали в желании сохранить прежний свой костюм. Ответ на это дал в те времена один из белорусских раввинов, потомок рабби Шнеура Залмана. Он сказал: "Все в Законе важно. Все важно -- или нет Закона. Сегодня одно найдут неважным, завтра другое; сегодня один что-нибудь отбросит, завтра -- другой, и здание Закона начнет разрушаться. Мы должны охранять от этого наше еврейство. Наш Закон -- это наше отечество, крепость нашего племени, -- зачем его ослаблять?"
   2
   В апреле 1835 года Николай I подписал очередное "Положение о евреях", которое учло прежние ограничительные законы и добавило к ним новые. Черту оседлости сохранили в прежних ее границах, за исключением Киева, Севастополя и Николаева, где евреям запретили селиться. Во внутренние губернии позволили приезжать лишь купцам первой гильдии -- по делам и на короткий срок. В деловых бумагах велено было употреблять русский, польский или немецкий язык, но "отнюдь не еврейский". Запретили строить синагоги поблизости от церквей; еврейским детям разрешили поступать в общие школы лишь в тех местах, где "жительство отцам их дозволено", а про непосильный рекрутский набор было особо оговорено, что он "сохраняет свою силу".
   Затем в Петербурге пришли к выводу, что найдена, наконец-то, истинная причина "религиозного фанатизма и отчужденности" евреев -- Талмуд. Это Талмуд, якобы, "питает в евреях самое глубочайшее презрение к народам других вер", призывает их "к господству над прочими" и позволет им всякие преступления по отношению к христианам. Против Талмуда и его последователей бессильными окажутся и рекрутская повинность, и выселение из деревень и прочие "полицейские ограничения". Возможен только один путь -- "устранить просвещением" влияние Талмуда, а для этого следует на смену хедерам открыть начальные еврейские училища с преподаванием русского языка и общеобразовательных предметов. Обучение в этих училищах "должно мало-помалу уничтожить в евреях фанатизм разъединения" и привести к постепенному обращению в христианство, но об этом не следует говорить открыто, чтобы заранее "не вооружить против училищ большинство евреев".
   Удивительное дело: правительство так жаждало обратить этот народ в православие, что даже предоставляло евреям такие привилегии, которых была лишена большая часть христианского населения. Власти не очень-то старались просвещать свой народ, и еще при Александре I министр народного просвещения указывал своим подчиненным: "Обучать грамоте весь народ... принесло бы более вреда, нежели пользы". Вторил ему и министр просвещения при Николае I: "Для молодых людей, отчасти рожденных в низших слоях общества.., высшее образование бесполезно, составляя лишнюю роскошь и выводя их из круга первобытного состояния, без выгоды для них и для государства". Сам Николай I предлагал чиновникам "сообразить, нет ли способов затруднить доступ в гимназии для разночинцев?" -- и повелел для этого повысить плату за обучение. Количество студентов в каждом университете ограничили до трехсот; основная масса населения страны была малограмотной или вообще неграмотной, но правительство заботилось не о них, а о насаждении светского образования среди грамотных евреев -- для обращения их в православие.
   К тому времени в общих начальных школах, гимназиях и в российских университетах практически не было евреев. Первый еврей-студент появился в Московском университете в 1840 году: это был Леон Мандельштам, который впоследствии перевел Тору на русский язык. Но в черте оседлости уже существовало несколько еврейских школ -- в Варшаве, Одессе, Вильно, Кишиневе и Риге, где преподавали общеобразовательные предметы. В одесской школе обучались четыреста учеников и даже открыли женское отделение на триста девушек, а из Риги правительственный ревизор докладывал в Петербург: "Еврейская школа в Риге, так недавно возникшая под управлением опытного, благонамеренного и основательного ученого директора Лилиенталя, уже успела развиться и находится в цветущем состоянии. Удовольствием считаю свидетельствовать об изумительных там успехах в географии, истории, грамматике немецкой, арифметике и даже в русском языке".
   Властям нужен был "благонамеренный" еврей для насаждения просвещения среди еврейского населения, и для этой цели использовали директора рижской школы Макса Лилиенталя, выпускника немецкого университета, сторонника эмансипации евреев и религиозной реформы. Его послали в западные губернии, чтобы познакомить еврейские общины с "благими намерениями правительства", но в Вильно Лилиенталя встретили настороженно и сразу же спросили: "Какую вы можете дать гарантию, что не будет посягательства на нашу религию?" На это Лилиенталь ответил: "Родившись в России, вы, разумеется, лучше меня знаете, что невозможно представить вам какую-либо гарантию. Воля государя неограничена и поставлена выше всего; он может сегодня взять обратно то, что обещал вчера, -- так могу ли я, бедный чужестранец, давать вам какое-либо ручательство?" Красноречием и угрозами Лилиенталь убедил виленских евреев принять участие в этом деле и каким-то образом влиять на него, нежели отдать все на откуп правительству, -- и из Вильно поехал в Минск.
   Там его встретили враждебно. Толпа на улице ругала и оскорбляла его. "Зачем ты, губитель еврейства, явился сюда? -- кричали ему. -- Чтобы развратить наших детей, нашу молодежь?!" Озлобление против Лилиенталя было так велико, что его распространяли и на людей, с которыми Лилиенталь случайно заговаривал на улице. Однажды он остановил одного уважаемого старика-учителя и спросил его, как пройти в нужное ему место. "Менее чем через час, -- вспоминал современник, -- по городу стало кружить известие, что такой-то простоял на улице с "безбожным доктором" битых два чаca, обнимался с ним, целовался и потом укатил вместе с ним к губернатору -- делать доносы на евреев, еврейскую религию и так далее. Стало быть, он с ним -- старые друзья-приятели. Стало быть, он и вызвал его из еретической Неметчины в наш город на погибель Израиля и его святого учения".
   Но были в Минске и иные возражения: "Пока государь не предоставит еврею гражданских прав, -- говорили Лилиенталю руководители общины, -- образование будет для него одним только несчастьем. Необразованный еврей не гнушается унизительным заработком посредника или старьевщика; и он, и его многолюдная семья довольствуются своим скудным достатком. Но образованный и просвещенный еврей, безо всяких прав в государстве, может отпасть от своей веры из-за горького чувства неудовлетворенности, -- а к этому честный еврейский отец ни в коем случае не станет готовить своих детей". Лилиенталь хорошо это понимал и однажды предложил правительству, чтобы выпускникам казенных училищ пообещали право повсеместного жительства -- "хотя бы в перспективе". На этой его просьбе министр просвещения кратко пометил: " Невозможно".
   Ездил Лилиенталь и по югу России, побывал в Одессе, Кишиневе, Бердичеве, и малочисленные сторонники светского образования встречали его с энтузиазмом и слагали в честь создателей школьной реформы оды и дифирамбы. Многие "маскилим" просили Лилиенталя зачислить их в учителя и даже жаловались на него за то, что он хотел пригласить специалистов из-за границы. "Наша земля не оскудела знанием, -- писали они в Петербург. -- Государству нечего искать ученых людей на стороне. Пусть оно кликнет клич у себя дома, и учителя явятся".
   Но у "маскилим" не было в обществе практически никакого влияния. Всякая очередная реформа правительства немедленно возбуждала у еврейского населения недоверие, опасение и желание оградить от нападок свою веру. В тот самый момент особой высочайшей резолюцией -- неожиданно и врасплох -- повелели выселить всех евреев из пятидесятиверстной полосы на границе с Пруссией и Австрией. Тысячи семейств в одно мгновение обрекли на разорение и скитания, -- так могли ли их единоверцы усматривать в очередных планах правительства заботу о благе малого народа? Будущую школьную реформу немедленно отождествили с рекрутской повинностью: в одном случае забирали в армию, в другом -- в казенные училища. Не помогали никакие уговоры и заверения Лилиенталя, и евреи встретили вновь созданные училища безо всякого энтузиазма и доверия.
   В ноябре 1844 года Николай I подписал два документа: гласный указ "об образовании еврейского юношества" и секретную инструкцию. Указ повелевал учредить казенные еврейские училища для начального образования детей, а также два раввинских училища в Вильно и Житомире для подготовки раввинов и учителей. А секретная инструкция указывала, что смотрителями училищ могут быть одни лишь христиане, "раввинское познание" не должно входить в учебные программы, и что следует изыскивать разные пути для постепенного закрытия хедеров. Средства на содержание новых училищ поступали со вновь введенного свечного сбора -- сбора с "шабашных свечей", зажигаемых при наступлении субботы и праздников. Общую сумму свечного сбора со всех общин установили в двести тридцать тысяч рублей и особо отметили, что "под названием шабашных свечей разумеются не только обыкновенные... свечи, но и лампы, и всякого рода светильники, без различия сожигаемого в них материала".
   С 1847 года стали открываться казенные еврейские училища, и их появление встретили в общинах всеобщими постами и молитвами. Современник писал: об этих училищах "ходили разные слухи, пугавшие как родителей, так и детей. Родители знали, что в школах сидят без шапок и Тору объясняют по-немецки. Детям рассказывали, что там наказывают так: учеников привязывают головой и ногами к скамейке, а сечет их солдат... Но как ни толковали, как ни возмущались, а от нового указа нельзя было уйти, и вот в общине решили отдать в казенную школу как жертву Молоху десять-пятнадцать мальчиков из беднейших семей..." Это же подтверждали и чиновники в официальных отчетах: "Евреи в высшей степени неохотно посылают детей в эти училища, предпочитая поверять их ме-ламедам. Посещают же училища дети совершенно бедных евреев, лучше сказать -- нищих, да и те часто ходят туда только по найму богатых евреев, чтобы нельзя было обвинить тех в упорном противодействии мерам правительства".
   Училища содержались на еврейские деньги, а смотрители-христиане -- грубые порой и невежественные -- обзывали учеников "паршивыми жиденятами". "Смотрители самым добросовестным образом трудились над тем, чтобы еврейские дети боялись училища хуже чумы... -- писал современник. -- Эти люди без всякого образования, без всякой человечности, смотрели на еврейские училища, как на дойную корову, а на своих учеников и еврейских преподавателей, как на презренных тварей". В казенных училищах еврейские предметы преподавали в "антиталмудическом духе", и это, конечно же, не способствовало популярности новых школ. Более половины учеников почти всегда отсутствовали на уроках: откупались деньгами, нанимали специальных людей, чтобы они сидели в классе, любыми путями старались оградить детей от нежелательного влияния, а смотрители училищ посылали в Петербург фиктивные отчеты с завышенными цифрами посещаемости. Правительственный ревизор писал: "Как и следовало ожидать, школы пошли неуспешно... Как вверит религиозный еврей свое дитя учреждению, начальник которого -- христианин и который преследует Бог весть какие планы?"
   Со временем и "маскилим" стали возмущаться порядками в казенных училищах. "Наш народ -- не дикая орда, в которой нужно распространять первые начала грамотности и письменности, -- писали в еврейской газете. -- Это народ, в жизнь которого проникают -- уже тысячелетия -- школа и учение, ученость и литература, как непременные ее части". Даже Макс Лилиенталь разочаровался в новой системе образования. Он знал слишком много о планах и намерениях правительства; возможно, опасался обычным путем подать в отставку и потому, как говорили, тайно бежал из России. "Лживы те мотивы, -- писал он из Америки, -- которые выдвигают пред общественным мнением Европы, оправдывая суровые мероприятия неисправимостью евреев... Евреи должны поклоняться греческому кресту, -- тогда царь будет удовлетворен, независимо от того, дурны эти выкресты или хороши... Мы обязаны поведать свету, что зло крылось не в воле наших собратьев, а в яростном прозелитизме" -- то есть в желании властей обратить евреев в христианство.
   Получив светское образование, выпускники казенных и раввинских училищ не могли вырваться из черты оседлости и применить на практике свои знания, а потому более остальных ощущали свое бесправие и унижение. "Между ними и их родителями, -- писали в еврейской газете, -- между ними и прежним образом жизни будет лежать пропасть. Школа их переродила, а раз они ее покидают, перед ними должна появиться возможность применения своих сил, возможность снискания для себя пропитания. Иначе это означало бы -- превращать бессознательных несчастливцев в сознательных". Общины не желали принимать раввинов -- выпускников раввинских училищ, которые были недостаточно подготовлены и пренебрегали порой традиционными обычаями и религиозными заповедями. Выпускник училища, приезжая в какой-либо городок, чтобы стать там учителем, выделялся среди своих единоверцев костюмом, манерами, образом жизни. Для них он был "апикойресом" -- еретиком, нарушителем вековых традиций, с которым не желали иметь ничего общего.
   Но и для местного христианского общества этот учитель оставался тем же "презренным жидом", как и все прочие евреи, хотя он и носил уже форменный мундир. В городе Каменец Подольский жена смотрителя еврейского училища глубоко оскорбилась, когда на званом приеме столкнулась с учителем-"жидком", сослуживцем своего мужа, потому что благородной даме -- заявила она во всеуслышание -- неприлично даже смотреть на этого человека. Светское образование неумолимо вело еврея к одиночеству и изоляции, которые он болезненно переносил. Тот самый учитель из Каменец Подольского, отталкиваемый своими единоверцами и презираемый чужими, заболел душевным расстройством и покончил жизнь самоубийством. Не случайно оплакивал еврейский поэт судьбу единоверца -- в таких непритязательных стихах: "Зачем же чувства для еврея, И пыл страстей ему на что? К тому ль, чтоб понял он скорее, Как ненавидят все его?!.."
   3
   В 1836 году правительство приняло неожиданное решение: заселить евреями пустующие земли Сибири, чтобы создать гам новые сельскохозяйственные колонии. Об этом оповестили все еврейские общины, и сразу же нашлись желающие переселиться. Жизнь "взаперти" в черте оседлости была невыносимой, из года в год власти допекали очередными ограничениями, да к тому же евреи-колонисты освобождались на пятьдесят лет от рекрутского набора, -- а какие родители не отправились бы даже на край света, чтобы спасти своих детей от призыва в армию на двадцать пять лет?
   Не осталось практически ни одного города в западном крае, откуда евреи не просились бы в Сибирь. Из Вильно готовы были немедленно отправиться в путь двести восемьдесят шесть нищих, многодетных семейств; из Гродно -- сорок пять семейств, из Витебска -- сто тридцать девять, из Митавы -- пятьдесят. Кагалы задерживали их отправку, чтобы дотянуть до очередного воинского набора, -- и потому самые энергичные, а порой и самые отчаявшиеся, бросали все и шли пешком в Сибирь. Переселенцы объявились неожиданно в Тамбове -- к изумлению местных жителей: голодные, больные и в лохмотьях. Об их появлении докладывали из Пензы и Владимира, они прошли через Казань, застряли на зиму в Симбирске. Никто не знал, что ждет их впереди -- какой климат, какие условия жизни, но это никого не останавливало. Сибирь была в тот момент избавлением от кошмарного настоящего и зыбкой надеждой на будущее.
   Волна переселенцев нарастала. Министр финансов уже просил Николая I выделить для них дополнительные участки земли, но неожиданно для всех император начертал такую резолюцию: "переселение евреев в Сибирь -- приостановить". Трудно сказать, что повлияло на его решение, но вскоре последовало постановление правительства: "Поселение евреев в Сибири решительно и навсегда прекратить... Партии евреев, кои... находятся в пути, обратить в Херсонскую губернию, для водворения в тамошних еврейских колониях". Тут же стали ловить переселенцев по всем трактам и по этапу направлять в Новороссию, и всего лишь малому их количеству удалось добраться до выделенных земель за Омском. Их тоже хотели отправить обратно, но император счел "несправедливым вновь переводить евреев", и этой малой группе разрешили поселиться в Сибири.
   В скором времени более двух тысяч новых семей оказались в Новороссийском крае, а тысячи других, уже распродавших свое имущество, собирались в путь из местечек и городов Белоруссии и Курляндии. И опять местные власти оказались неподготовленными к их переселению. Путь был долог, труден и непривычен; переселенцы жаловались на произвол чиновников, которые недодавали "им деньги на еду и грубо с ними обращались; старики и больные отставали по дороге и умирали, не добравшись до Новороссии. "Люди сии, -- докладывали в Петербург, -- не имея необходимой теплой одежды и способов пропитания, не могут продолжать далее пути. Многие из них заболели, некоторые умерли, а оставшиеся питаются подаянием". Но и в колониях не были готовы к их приему. Новоприбывших поселили у старожилов, до пятнадцати человек в маленьком доме, и сразу же вспыхнула эпидемия. Тиф, дизентерия и "простудная горячка" за одну только зиму унесли пятьсот пятьдесят человек, и половину из них составили старые колонисты. Новоприбывшим выдавали пайки, чтобы они могли продержаться первое время, но делали это с постоянными опозданиями и бюрократическими проволочками. Очень долго обсуждали, к примеру, можно ли в паек включать крупу; по этому поводу даже запрашивали Петербург, и в архивах сохранилось особое дело -- "О том, должно ли отпускать на продовольствие еврейским колонистам к муке еще и крупу". А когда все же решили, что крупу "должно отпускать", правительственный ревизор отметил в отчете, что выдаваемая колонистам крупа совершенно протухла и не годится в пищу.
   В 1844 году правительство выпустило указ об уничтожении кагалов. Фактически это был конец общинной автономии: все дела передавали в ведение полицейских учреждений, городских дум и ратуш, и выборного кагального управления больше не существовало. Но правительство не желало отменять специальные еврейские налоги и особую форму рекрутской повинности, и для этой цели сохранили ответственных за рекрутский набор и сборщиков податей, которых продолжала назначать община. Средства с коробочного сбора подпадали теперь под контроль местных властей, и община не могла уже распоряжаться ими по своему усмотрению. Из этих сумм первым делом покрывали долги по государственным налогам, затем брали на содержание казенных училищ, на поощрение земледелия, и только остатки шли на нужды общины.
   Затем подошла очередь "разбора" -- самой, пожалуй, жестокой меры воздействия. Евреев России решили разделить на два разряда -- "полезных" и "бесполезных". "Бесполезные" обязаны были в короткий срок обратиться к занятиям земледельца или ремесленника, иначе против них обещали применить самые жестокие репрессивные меры. Этот насильственный способ "обращения к полезному труду" вызвал возражения даже среди высших сановников. Новороссийский генерал-губернатор называл эту меру "кровавой операцией над целым классом людей", которые будут обречены на гибель безо всякой пользы для страны. Он писал в Петербург: "Самое название "бесполезных" для нескольких сотен тысяч людей, по воле Всевышнего издревле живущих в империи, и круто и несправедливо... Многочисленные торговцы считаются бесполезными и, следовательно, вредными, тогда как они мелкими, хотя и оклеветанными промыслами помогают с одной стороны промышленности сельской, а с другой -- торговой". Но возражения не помогли, не помогли и просьбы Государственного Совета об отсрочке, и в ноябре 1851 года Николай I утвердил "Временные правила о разборе евреев".
   По этим правилам все еврейское население разделили на пять разрядов: купцы, цеховые ремесленники, земледельцы, "мещане оседлые" и "мещане неоседлые". "Бесполезными" были признаны "неоседлые мещане", которые не владели недвижимой собственностью. В эту группу попало подавляющее большинство еврейского населения черты оседлости -- мелкие торговцы, приказчики, извозчики, канторы, резники, меламеды, синагогальные служители, посредники, чернорабочие и лица без определенных занятий. Даже многие ремесленники попали в эту категорию, потому что они не состояли в ремесленных цехах и не имели свидетельств о знании ремесла. "Для обуздания тунеядства" правительство готовило против "бесполезных" особые полицейские меры; несколько лет подряд новый закон о "разборе" пугал сотни тысяч людей, но затем подошла Крымская война, когда было уже не до евреев, и этот закон так и остался на бумаге.
   В марте 1846 года в Петербург приехал из Англии Мозес (Моше) Монтефиоре, баронет, верховный судья Лондона, знаменитый на весь мир защитник угнетенных евреев. Незадолго до этого ему удалось спасти от казни евреев Дамаска и снять с них обвинение в ритуальном убийстве, и теперь он приехал в Россию, обеспокоенный положением единоверцев. С собой у него было рекомендательное письмо от английской королевы, и в Петербурге его приняли с исключительными почестями. Он беседовал с министрами и лично с Николаем I и писал в Лондон, что император принял его "очень благосклонно и терпеливо выслушал все доводы". Николай I посоветовал Монтефиоре объехать край с еврейским населением и представить ему затем свои замечания и предложения. Монтефиоре пробыл в Петербурге две недели, молился с солдатами-евреями в маленькой солдатской молельне, а затем отправился в обратный путь. Он посетил Вильно, Варшаву и другие города черты оседлости, и повсюду евреи оказывали ему восторженный прием. Его называли "Божьим посланником"; раввины и самые уважаемые люди выходили ему навстречу; отпечатали в огромном количестве портреты Монтефиоре и сопровождавшей его жены, которые затем -- на протяжении десятков лет -- висели в домах у евреев.
   Паулина Венгерова писала в "Воспоминаниях бабушки": Монтефиоре въехал в Вильно "среди целого моря человеческих голов, над которым высилась коляска.., -- толпа, казалось, вносила дорогих гостей на своих плечах. Полиция не могла остановить стихийного движения. В городе все улицы были запружены народом, скопившимся даже на крышах. Торговые люди забыли про дела, ремесленники покинули мастерские... Монтефиоре осаждали толпы просителей, и он роздал бедным за несколько дней своего пребывания огромные суммы денег... Приходили к нему из окрестностей Вильны и бедные евреи, которым грозило выселение из деревень. Они плакали, рассказывая о надвигающихся бедствиях, и Монтефиоре отнесся к ним с глубоким сочувствием, разделяя их горе, обещая употребить все свои силы, чтобы предотвратить несчастье".
   Местное начальство также выказывало гостю из Англии свое уважение. "Монтефиоре с женой отправились в собственной коляске, украшенной гербом с надписью "Иерусалим", на званый банкет к генерал-губернатору, -- вспоминала Венгерова. -- В мощной и видной фигуре сэра Мозеса Монтефиоре, одетого в красный, расшитый золотом мундир английского шерифа, со шпагой, украшенной брильянтами, в шляпе со страусовыми перьями, трудно было узнать скромного благочестивого старого господина в простом черном сюртуке, который так ревностно молился накануне в синагоге... Монтефиоре и его жену обступили густой толпой, так что генерал-губернатору пришлось сдерживать своих приглашенных и потребовать от них более почтительного отношения к иностранному гостю. "Помните, -- объяснял он им, -- что этот господин пользуется расположением английского двора и имеет влияние даже в политике". Один польский граф обратил внимание общества на драгоценности, которые носила леди Монтефиоре, и утверждал, что каждая из ее серег дороже стоит, чем все поместья многих магнатов. Были в обществе и люди, раздосадованные вниманием, которое выказывали "приезжему еврею", и они не скрывали своего неудовольствия".
   Из Лондона Монтефиоре прислал в Петербург свои записки о положении российских евреев и способах оказания им необходимой помощи. Не евреи должны добиваться равных прав своим "добрым поведением", писал он, но власти обязаны предоставить им эти права, без которых никакой народ не сможет достичь преуспеяния. Только от равноправного гражданина можно требовать исполнения обязанностей, налагаемых обществом, и потому Монтефиоре просил предоставить евреям "равноправие со всеми прочими подданными". Николай I прочитал его записки и просил передать "сиру Монтефиоре, что доколе в нравах евреев не произойдет желаемого преобразования, нельзя вдруг уничтожить поставленных противу евреев остережений и изъятий..." Император признал, однако, что в этих записках "есть замечания справедливые... Но когда Монтефиоре говорит о попытке сравнения прав евреев с христианами, то это допустить не можно, и я на свой век этого не допущу".
   4
   Сразу же после вступления на престол Николай I распорядился "всех евреев, проживающих в Петербурге без дела, немедленно выслать, а о прочих составить точный список". Из этого списка следует, что в 1826 году жили в Петербурге временно, по паспортам губернаторов, двести сорок восемь евреев. И среди них -- двое портных, сапожник, учитель музыки, золотых дел мастер, скорняки, настройщики фортепьяно, три мастера по изготовлению курительных трубок, мастера по производству зонтиков, шлифовальщики, красильщики мехов и каретники. Жил там и раввин из Могилева, жили купцы с приказчиками, а также зубные врачи и акушерки, про которых было сказано, что "немалое число врачей и повивальных бабок из евреек состоят на государственной службе и продолжают оную с похвалой".
   После распоряжения императора большинству евреев не продлили паспорта и выслали их из столицы. В Петербурге могли жить лишь еврейские солдаты, придворная акушерка и семьи трех зубных врачей, состоявших на государственной службе, один из которых лечил самого императора. Запретили даже резнику поселиться в Петербурге, чтобы это "не послужило бы укреплению евреев в столице", а пойманных с просроченными паспортами император приказал немедленно сдать в арестантские роты. Для устрашения прочих об этом оповестили всех евреев черты оседлости, чтобы они не отговаривались потом незнанием и "не могли прокрадываться в столицы и этим навлекать на местные власти огорчительное негодование Его Императорского Величества".
   Из Киева евреев пытались выселить еще при Павле I. Киевский магистрат сослался тогда на старинную привилегию 1619 года -- "чтобы ни один жид в городе Киеве не жил" -- и потребовал выселить одиннадцать купцов и шестьсот пятьдесят шесть мещан с их семействами. Но киевский генерал-губернатор сообщил в Петербург, что лучшие ремесленники в городе -- это евреи, что христианские купцы "не стараются о том, чтобы в торговых лавках были все нужные для городских обывателей товары", и потому для выселения "нет никакого резона". И Павел I повелел: "Евреев, никуда не переселяя, оставить на жительстве в Киеве".
   При Александре I жили в Киеве около полутора тысяч евреев; у них был молитвенный дом на Подоле и синагога на Печерске. Но в 1827 году, уже при Николае I, местные власти вновь заявили, что присутствие евреев и их молитвенных домов противоречит старинным привилегиям города и не соответствует этому святому месту, где покоятся мощи угодников. Очередной генерал-губернатор попросил отсрочить выселение, выгодное лишь христианским купцам, так как без евреев "многие товары и изделия не только вздорожают, но и вовсе невозможно будет их иметь". Тем не менее евреев выселили из Киева, синагоги закрыли, и уже через самое малое время современник отметил: "Город Киев сильно пострадал... После этого выселения в нем упала торговля и промышленность, вздорожали предметы потребления".
   С 1843 года евреям разрешили приезжать в Киев на время, для оживления торговли и ремесел, но останавливаться они могли только на двух подворьях, чтобы полиции легче было за ними следить. Так образовалось в Киеве еврейское гетто. Некая чиновница Екатерина Григорьева брала эти подворья в аренду у города и извлекала затем доход с евреев, сдавая им тесные и грязные номера. К десяти вечера евреи должны были возвратиться туда из города, и продовольствие они могли покупать лишь у той же Григорьевой. В 1857 году гетто ликвидировали, а уже через несколько лет в Киеве, в специально выделенных кварталах, жили три тысячи евреев и было там четыре молитвенных дома.
   В первой четверти девятнадцатого века в Москве не было постоянной еврейской общины. Туда приезжали из черты оседлости -- временно, по делам, с паспортами от губернаторов, но некоторые, естественно, задерживались на более долгий срок и жили в Москве незаконно. Если кто-нибудь из евреев умирал, его единоверцы давали пять рублей священнику Дорогомиловского кладбища, и тот разрешал похоронить покойника за кладбищенским валом. Постоянная еврейская община в Москве образовалась в конце двадцатых годов девятнадцатого века, когда туда прислали еврейских солдат, и тогда же появилось в Москве еврейское кладбище и молитвенные дома.
   В 1826 году московские купцы пожаловались генерал-губернатору, что евреи продают и покупают товары в Москве "безо всякого сношения с московскими купцами, к явному их подрыву и стеснению". Но за евреев заступились московские фабриканты, которые продавали им товары на вывоз на многие миллионы рублей. И тогда власти приняли компромиссное решение: еврейским купцам разрешили приезжать в Москву на короткий срок, без жен и детей; они могли покупать товары только на вывоз, но не торговать и не заводить лавки, а жить им дозволялось лишь на Глебовском подворье в Зарядье. Так образовалось еврейское гетто в Москве, и каждого еврея, приезжавшего в город по разрешению, прямо с заставы отправляли на подворье под надзором конвойного.
   Глебовское подворье принадлежало казне, и доходы с него шли на содержание московской глазной больницы. Жители подворья не могли устраивать там синагогу и общее богослужение, но им разрешили молиться по отдельности "по своему обычаю". Они обязаны были возвращаться в гетто засветло, а с вечера и до утра ворота запирали и никого не выпускали в город. Приезжие страдали там от тесноты; жизнь в гетто обходилась очень дорого, и купцы платили за комнаты впятеро больше, чем в других местах. "И что за комнаты! -- вспоминал очевидец. -- Грязь, копоть, нечистота в каждом уголке... Люди содержатся под замком, как заморские звери в зверинцах, с той только разницей, что со зверей за это денег не берут". Чтобы увеличить доход, власти не позволяли купцам упаковывать на фабриках купленные товары, и потому их везли на подворье, где за упаковку брали с евреев завышенные цены. Рогожу, бумагу и веревки для упаковки разрешали покупать лишь на подворье, "и все это в половину хуже, но зато в четыре раза дороже, чем в других местах".
   В 1847 году шкловские купцы пожаловались на условия жизни в Глебовском подворье, и особый правительственный ревизор доложил в Петербург, что "угнетения, претерпеваемые евреями, превышают всякое вероятие; обязанные жить там поневоле, согнанные туда, как на скотный двор, они подчиняются не только смотрителю, которого называют не иначе, как своим барином, но даже дворнику и коридорщику..." Но гетто в Москве, тем не менее, сохранили, чтобы за его счет могла существовать городская глазная больница: ведь чистый доход с подворья составлял огромную сумму -- не менее тридцати тысяч рублей в год. "Почему, -- писал ревизор, -- евреи обязаны способствовать поддержанию больницы? Почему содержание этого заведения не падает на армян, персиян, греков, на всех жителей столицы, а непременно на одних евреев?'
   Министерство внутренних дел рассылало особые циркуляры "о евреях, скитающихся по России", и потому полиция строго следила за вновь приезжавшими. Срок пребывания в Москве был ограничен и задержаться там удавалось лишь по справке врача. "И тогда я заболел, -- вспоминал современник. -- Явился врач, стал кричать: "врешь! ты здоров!", но, пощупав пульс и коснувшись для этого моей ладони, он нашел в последней явные болезненные симптомы (деньги) и, переменив тон, произнес: "действительно, вы нездоровы: дорога изнурила вас, вы должны здесь отдохнуть..."
   Однако не всегда это заканчивалось так благополучно. Однажды некий еврей решил остановиться в Москве на короткий срок, чтобы "написать в честь государя несколько поздравительных стихов". Но его тут же выслали из города и посоветовали излить свои верноподданнические чувства в черте оседлости.
   5
   Это событие случилось 29 декабря 1843 года в городе Мстиславле Могилевской губернии. Солдаты городской инвалидной команды во время обыска обнаружили в еврейской лавке два ящика контрабанды. Они хотели отвезти ящики в полицию, но еврей-извозчик воспротивился, и тогда солдаты избили его и прикладом ружья тяжело ранили в голову. С базарной площади набежала толпа, стала теснить солдат, и в этот момент подпоручик Бибиков, начальник инвалидной команды, будучи навеселе и "видя удобный случай поколотить жидов", приказал солдатам бить евреев. Началась свалка. Полилась кровь. Толпа разбежалась. Ящики с контрабандой, в конце концов, отвезли в полицию, а затем обнаружили, что несколько солдатских ружей были поломаны.
   Местные власти опасались, что евреи станут жаловаться на их самоуправство, и в тот же день составили акт. В нем они написали, что евреи города взбунтовались и напали на конвой, чтобы отбить у него контрабандный товар. Но через день те же самые люди одумались и составили новый протокол, где отметили, что "во время выемки контрабанды помешательства никакого не происходило". Подпоручик тоже, очевидно, понимал, что "перешел границу и чрез меру потешился над евреями"; вся эта история, вероятнее всего, прошла бы незамеченной, -- но тут в дело вмешался еще один человек, и ситуация стала угрожающей.
   Это был некий Арье Брискин, торговый посредник, человек злобного характера, на которого жаловался весь город -- евреи и христиане. Когда накопилось много жалоб на его злоупотребления, губернатор предложил кагалу сдать его в солдаты. Составили акт, Брискина посадили в острог, но там он крестился и тут же вышел на свободу под новым именем -- Александр Васильев. Он даже ездил в Петербург с доносом на евреев города, но жалоба его не подтвердилась, и на него завели дело о клевете. Узнав о событиях на базарной площади, Васильев тут же сообразил, что у него появилась возможность свести счеты со своими прежними единоверцами. Он предложил подпоручику Бибикову отправить донесение о бунте евреев, угрожал даже, что сам сообщит об этом, -- но, впрочем, за двести рублей соглашался на мировую. Подпоручик послал его к евреям города, чтобы те уплатили семьсот рублей: двести -- Васильеву и пятьсот -- ему, но торг не состоялся, и донесение о "бунте" ушло в Могилев.
   Дело закрутилось, и могилевский губернатор немедленно сообщил в Петербург, что триста евреев пытались отбить ящики с контрабандой. "Евреи, -- докладывал он, -- напав с азартом на конвойных нижних чинов, причинили им жестокие побои... Изломано у конвойных десять ружей, четырем человекам нанесены по лицам боевые знаки, пятому перебита рука". Министр внутренних дел сдержанно отнесся к этому донесению в ожидании дополнительного расследования, но Николай I категорически и без промедления повелел: "Главных виновников по этому происшествию предать военному суду, а между тем, за буйственный поступок евреев того города, взять с них с (каждых) десяти человек одного рекрута".
   Известие об этом ошеломило евреев города. Они и так с трудом выполняли ежегодную норму поставки рекрутов, сдавали в армию калек и детей, а теперь с них полагалось внеочередно еще сто девяносто три человека. Вся община со свитками Торы, рыдая, пошла на кладбище, и там они три дня постились и молились над могилами предков с просьбой о заступничестве. "По отзывам городских жителей-христиан, -- сообщал в Петербург особый чиновник, -- вопль и стенание их превосходили всякое вероятие". А в еврейской хронике сказано об этом еще более драматически: "Весь народ затрепетал; у всех волосы встали дыбом на голове, все лица побледнели, все смотрели друг другу в глаза, как бы спрашивая: откуда же придет спасение наше?.. И горько завопили сыны израильские, и взывали к Богу: "Неужели Ты хочешь истребить остаток Израиля?... Сжалься хоть над нашими малыми детьми!"
   А в Мстиславле уже начала работать следственная комиссия и открылся пункт по приему рекрутов. Чиновник из Петербурга сообщал, что специально назначенные люди "без всякого сострадания днем, а более в ночное время, ездили на подводах и забирали всех возрастов евреев, начиная с семи лет, в полицию и в пожарный дом и без всякого стыда торговались за выпуск и освобождение от рекрутства..." Забирали даже из синагог во время молитвы: взрослых -- по списку, а малолетних по жребию, который тут же и бросали. Кричащих от ужаса детей вырывали из рук родителей и уводили на призывной пункт, а матери и отцы бежали вслед за ними и рыдали, как над покойниками. Дело шло споро, и уже через малое время сдали в солдаты тридцать два человека.
   Почти целый год Мстиславль был на осадном положении, и даже христиане страдали от этого бедствия. Торговля в городе прекратилась. Иногородние боялись туда приезжать. Убегавших из города ловили и возвращали назад в кандалах. На кладбище и в синагогах постоянно молились об отвращении беды. Многие семьи голодали, потому что мужчины не могли выезжать на заработки, и евреи из соседних местечек привозили в город хлеб для раздачи голодным. А следственная комиссия пока что записывала показания главных свидетелей -- выкреста Васильева, некоего еврея Меньки, который в тот момент ожидал суда за свои проступки, и известного в городе портного-полуидиота. Эти "очевидцы" добавляли подробность за подробностью и даже договорились до того, что евреи, будто бы, нещадно били солдат пудовыми гирями. Давали показания и местный протоиерей, почтмейстер, стряпчий и другие лица, чтобы обыкновенную уличную драку обратить в еврейский "бунт" и выгородить местное начальство.
   Первыми арестовали тех членов кагала, которые некогда подписали протокол о сдаче в рекруты Брискина-Васильева. Всего в тюрьме побывало сто шестьдесят человек, но они ни в чем не признавались, -- и тогда в город приехал губернатор из Могилева. Запуганные евреи послали к нему депутацию с хлебом-солью, но он не пожелал принять их дары и грозно закричал: "Прочь, изменники и бунтовщики! Не думайте, что избегнете наказания!" Губернатор лично допрашивал свидетелей и обвиняемых, но, не получив нужных показаний, приказал всем арестованным евреям обрить правую сторону головы, правый ус и левую сторону бороды. Первым обезобразили нотариуса Лейтеса, главного врага Васильева, и весь день Васильев носил его "волосы по городу и показывал жене и родным Лейтеса, хвастаясь своей властью". Губернатор даже отстранил от должности местного квартального надзирателя, который не соглашался давать нужные показания, а затем сообщил в Петербург, что "из собранных сведений удостоверился" на месте в еврейском "бунте".
   И тогда на защиту мстиславских евреев выступил купец Ицхак Зеликин из Монастырщины, человек редкой доброты. Он плохо говорил по-русски, однако у него были деловые связи с влиятельными людьми, и он часто помогал своим единоверцам деньгами, советами и ходатайствами. "Реб Ицеле Монастырщинер, -- говорит о нем народное сказание, -- был самым обыкновенным евреем. Он даже не был особым ученым. Он вел очень большие дела, держал казенные подряды, и имя реб Ицеле гремело по всей округе, в десяти губерниях, на сотни верст кругом. И приобрел реб Ицеле такой почет и имя не богатством, даже не своей щедростью, а только готовностью идти на самопожертвование за своих братьев-евреев. Где бы ни случилось несчастье, напраслина, напасть -- бежали прежде всего к реб Ицеле, и он никогда никому не отказывал в помощи и защите".
   Перед тем, как отправиться в Петербург, реб Ицеле посоветовал Мстиславским евреям назначить пост, молиться в синагогах, и сам со слезами умолял Всевышнего, чтобы Он "умудрил его для спасения несчастных". В столице реб Ицеле сумел передать прошение начальнику Третьего отделения графу А.Бенкендорфу, и тот -- после проверки -- доложил императору, что евреев до окончания следствия не выпускают из Мстиславля, "по недостатку хлеба многие из них начали пухнуть... и находятся в самом бедственном положении", а местные власти задерживают "не подлежащих набору, и потом за деньги освобождают их". Николай I повелел: "с виновными поступить по всей строгости законов", -- ив Мстиславле была создана еще одна следственная комиссия с участием чиновников из Петербурга.
   Эта комиссия определила, наконец-то, что евреи не собирались отбивать контрабандный товар, а драку начали солдаты. Да и подпоручик Бибиков признался, что собственноручно поломал два ружья для подкрепления своей версии и ложно показал в донесении, что одному из солдат сломали руку. Доносчиков-лжесвидетелей и некоторых чиновников города велено было отдать под суд, а с ними и несколько евреев -- за активное участие в драке. Но самое главное: Николай I повелел прекратить дополнительный набор в рекруты и возвратить по домам тех, что отданы были сверх нормы в солдаты.
   Второго ноября 1844 года чиновник по особым поручениям прибыл в Мстиславль и объявил евреям о царском повелении. "Восторга... -- докладывал он в Петербург, -- описать невозможно. Они рыдали, падали ниц на землю, молились за здравие Государя Императора... Потом, когда первые порывы радости несколько утихли, все еврейское общество отправилось в синагогу молиться Богу... Никак не ожидали они избавления взятых уже в рекруты". Многие годы после этого евреи города Мстиславля постились в тот день, когда пришел к ним указ о взятии в рекруты каждого десятого, и многие годы торжественно читали благодарственные молитвы в день избавления. Масса легенд появилось в народе о "мстиславском буйстве" и о победе справедливости, и в каждой из них упоминается заступник евреев, реб Ицеле Монастырщинер -- "память праведника да будет благословенна".
   Остается только добавить, что один из доносчиков, выкрест Васильев, открыл в городе гостиницу и очень любил гулять по базарной площади и беседовать с евреями на идиш. Даже с собственной женой, которая тоже крестилась, он разговаривал только на идиш, потому что русский язык знал очень плохо. Другой доносчик, некий Менька, тоже жил в Мстиславле, лечил больных, но евреи к нему не ходили и дел с ним не имели. Менька жил уединенно и молчаливо, и лишь на Рош га-шана и на Йом Кипур приходил в синагогу и молился в стороне от всех. Его ненавидела за прошлое вся община, а дети распевали о нем песенку, которая начиналась такими словами: "Пусть лекаря Меньку схватит чума!"
   Лазарь Зельцер, представитель еврейских общин Шклова и Витебска, много лет лет подряд ходатайствовал за своих единоверцев перед высшими сановниками империи и даже лично подавал прошения Николаю I и наследнику Александру. По тем временам это считалось чрезвычайно рискованным делом, и Зельцера арестовали однажды за то, что в одном из своих прошении он "дерзнул коснуться политики правительства". Его объявили "важным преступником", но он сумел оправдаться и вернулся домой поседевшим и состарившимся. "На этот раз ты свободен, -- сказали ему, -- но смотри, больше не попадайся!"
   Однажды через Шклов проезжал Николай I, и Зельцер решил представить ему очередное прошение. Во главе еврейской депутации он стоял на улице в ожидании императора, но когда подъехала роскошная карета, то оказалось, что Николай I крепко спал, и весь царский поезд без остановки проехал через город. Но Лазарь Зельцер не отказался от задуманного! Он тут же сел в одну из фельдъегерских колясок, доехал до ближайшей станции и там, стоя на подножке царской кареты, изложил суть дела и преподнес прошение. Беседа продолжалась более четверти часа, царь задавал ему вопросы, а Зельцер отвечал на них весьма находчиво. Наконец царь похлопал его по плечу, промолвил: "Храбрый еврей" -- и поехал дальше. Один из его сановников сказал потом Зельцеру: "Да знаете ли вы, кто такой император Николай? Когда Николай поднимает руку в своем кабинете, вся Европа трепещет!"
   Представляться императору Лазарь Зельцер должен был не в традиционной еврейской одежде, а в черном суконном "панском" сюртуке. Все понимали, что ради такого чрезвычайного дела следует пойти на уступки, но вслух об этом не говорили даже в семье Зельцера. Однажды ночью с большой таинственностью послали за польским портным, и в самой отдаленной комнате дома он снял с хозяина мерку для суконного сюртука. Через неделю сюртук был готов, и когда его примеряли на Зельцера все в той же отдаленной комнате, туда неожиданно вошел его старик-отец. Он тоже прекрасно понимал необходимость такого шага, но, увидев своего сына в "панском" сюртуке, разрыдался' и вышел из комнаты со словами: "Мой единственный сын... До чего я дожил!.."
   * * *
   В европейских газетах много писали о плачевном положении евреев России и изыскивали места для их переселения в другие страны. Дальше газетных статей дело не шло, но в 1846 году еврейский купец из Марселя Яаков Ицхак Алтарас сделал первый практический шаг. Он предложил переселить в Алжир, незадолго до этого завоеванный Францией, сорок тысяч еврейских семейств из России -- для занятия там земледелием. Деньги на покупку земли и переселение должны были дать банкирский дом Ротшильдов в Париже и другие богатые евреи Европы. Алтарас приехал в Петербург с рекомендательными письмами, из которых следовало, что французское правительство одобряет план поселения евреев в своей колонии и предоставит им в Алжире землю и гражданские права. Николай I решил, что "полезно было бы переселить заграницу некоторую часть" евреев, и правительство согласилось выпускать без выкупа из Царства Польского бедные еврейские семьи, кроме мужчин призывного возраста. Но по неизвестным причинам на этом все и закончилось: Алтарас неожиданно уехал из России, и никого в Алжир не переселили.
   * * *
   В Большой Старой синагоге города Вильно служил Ицеле-псаломщик, небольшой, тщедушный, истощенный вечным недоеданием человек с выразительными печальными глазами. Целый день, с раннего утра и до позднего вечера, Ицеле громко распевал псалмы, и все вокруг называли его "пильщиком псалмов", потому что его голос напоминал скрип тупой пилы. Каждый раз перед наступлением субботы Ицеле бегал по огромной синагоге, зажигал свечи в многочисленных висячих медных подсвечниках, и его безбородое лицо сияло от счастья, потому что он делал святое дело, встречая огнями "царицу-субботу". Однажды он даже поссорился с раввином, который вместо него хотел зажечь свечи. Это была его работа, и ее он не доверял никому.
   Когда знаменитый Монтефиоре приехал в Вильно, он зашел и в Большую Старую синагогу. Был уже поздний вечер и в синагоге, кроме Ицеле, никого не оказалось. Монтефиоре осмотрел синагогу и обратил внимание на декоративные окна, на которых было нарисовано голубое небо, залитое солнцем, и золотистые облака. "Кто расписывал эти окна?" -- спросил Монтефиоре. "Кто расписывал? -- ответил Ицеле. -- Конечно же, еврей". "Хорошо нарисовано", -- сказал Монтефиоре. "Еще бы! -- ответил Ицеле. -- Ведь это же угодная Богу работа". "Немало денег, наверно, стоили эти окна", -- сказал Монтефиоре."Ого! -- ответил Ицеле. -- Нам бы с вами иметь половину этих денег!" Монтефиоре улыбнулся и дал Ицеле серебряную монету, которую тот немедленно опустил в кружку с надписью "На свечи для синагоги".
   А через год из Лондона пришел денежный перевод на имя Ицеле. В сопроводительном письме Монтефиоре писал: "Я узнал, что синагогальные окна обошлись в восемнадцать фунтов. Посылаю Ицеле-псаломщику эту сумму, причем от своей половины отказываюсь в его пользу. М.Монтефоре" (восемнадцать -- символическая цифра, соответствует в числовом значении слову "хай", что на иврите означает "жизнь"). Получив такую огромную сумму, Ицеле-псаломшик первым делом купил себе холст на "тахрихим" -- погребальный саван, заплатил за место на кладбище, а оставшиеся деньги раздал псаломщикам других синагог.
   В день смерти Монтефиоре было сто один год, и в этом же возрасте умер в Вильно Ицеле-псаломщик. К тому времени решили провести в Большой Старой синагоге электрическое освещение, но Ицеле ничего об этом не знал. Он все так же распевал псалмы и зажигал свечи в честь "царицы-субботы". Однажды он подошел к подсвечнику, чтобы зажечь свечу, но тут вся синагога неожиданно озарилась ярким электрическим светом. Ицеле выронил из рук свечу, крикнул "Шма, Исраэль" -- "Слушай, Израиль" и упал замертво на каменный пол.
   * * *
   Одну из легенд про "мстиславское буйство" -- со слов витебского старика-еврея -- записал и литературно обработал писатель С.Анкий. В этой легенде рассказывается о том, как евреев обвинили в бунте и даже в убийстве солдата, и как реб Ицеле Монастырщинер вместе с раввином города Мстиславля поспешили в Петербург (под именем Кукрин выведен в легенде министр финансов граф Е.Канкрин):
   "Реб Ицеле ехал в Петербург не так себе, не на ветер. Он был очень дружен с самим Куприным, первым министром при дворе. Кукрин души не чаял в реб Ицеле, называл его не иначе, как "мой Ицка", и даже иногда советовался с ним о государственных делах. Кукрин принял его с почетом, усадил в самом лучшем зале, выслушал историю до самого конца и сказал:
   -- Слушай, Ицка! Ты знаешь, что для тебя я готов все сделать. Но тут я бессилен вам помочь. Государь пылает гневом. Он ничего слышать не хочет. С ним нельзя даже заговорить об этом деле.
   Но реб Ицеле не был ребенком. Он не смутился и сказал:
   -- Властелин мой, Кукрин! Это для меня не ответ. Ты должен спасти мстиславскую общину. И если ты это сделаешь, я твой вечный должник на многие поколения. Понимаешь?..
   Когда Кукрин услышал такие слова, он начал ходить по комнате и думать. Долго он думал, а потом сказал:
   -- Я попытаюсь поговорить с наследником. Может быть, он заступится. Он любит евреев. Завтра я дам тебе ответ.
   Назавтра приезжает на постоялый двор сам Кукрин и говорит:
   -- Ну, Ицка, вы имеете великого Бога! Наследник согласился поговорить с государем. Но прежде он хочет видеть тебя и раввина. Завтра в три часа дня я повезу вас во дворец...
   Огромный зал, украшенный золотом и драгоценными камнями, был полон министрами и генералами, сенаторами и графами. И все стоят молча, навытяжку, и ждут. А у дверей -- два солдата с обнаженными саблями. И напал на реб Ицеле великий страх и трепет.
   И вот открылась дверь, а за ней открылась другая дверь, и третья, и четвертая, и так -- двадцать дверей, одна за одной, и у каждой двери -- по два солдата с обнаженными саблями. И появился наследник. Он был одет с головы до ног в золотое платье, на голове его была корона, и он весь сиял.
   -- Реб Ицеле! -- прошептал раввин. -- Он не касается земли...
   Сердце у реб Ицеле замерло, в глазах потемнело. А наследник подвигался все ближе, ближе, ближе... И становился все больше, все выше, все грознее...
   -- "Благословен Ты, Господь наш, Владыка мира, уделивший из Своего величия смертному..." -- прошептал реб Ицеле обязательную при виде особ царской крови молитву и... упал в обморок.
   Очнувшись, он увидел себя на кровати, в богатой и роскошной комнате, а вокруг него стояли самые великие доктора с лекарствами. В это время входит Кукрин и говорит:
   -- Ицка! Ваш Бог опять заступился за вас. Наследник был очень тронут тем, что ты упал в обморок. Он рассказал об этом государю, а государь сказал: "Человек, который падает в обморок при виде царского лика, не станет лгать. Приведите его ко мне"...
   Реб Ицеле испугался государя гораздо больше, чем наследника. Особенно испугался он его строгого взгляда. У императора Николая был такой взгляд, от которого самые сильные люди падали в обморок, а у женщин бывали выкидыши. Только благодаря укрепляющим каплям мог реб Ицеле устоять перед императором.
   Как только царь увидел его, он тотчас же гневно крикнул:
   -- Как вы, жиды, осмелились убить моего солдата?!
   -- Властелин мой, государь! -- ответил реб Ицеле, низко кланяясь. -- Евреи неповинны в крови твоего солдата.
   -- Но мои чиновники написали мне, что евреи убили солдата. Я моим чиновникам верю!
   -- Твои чиновники -- люди, -- ответил на это реб Ицеле, -- и могли ошибиться. Пошли, государь, высшего генерала, чтобы он мог исследовать дело, и правда выяснится.
   Тут царь взглянул ему прямо в глаза так, что у реб Ицеле вся кровь застыла в жилах, и спросил:
   -- Ну, а что будет, если генерал, которого я пошлю, тоже подтвердит, что евреи убили солдата? Чем ты мне тогда ответишь за то, что обманул меня, своего государя?
   -- Властелин мой, государь! -- ответил на это реб Ицеле. -- Чем я, ничтожный червь, могу отвечать перед тобой? Но если ты спрашиваешь, я должен отвечать. Если окажется, что я обманул тебя, пусть все мое состояние будет взято в казну; у меня есть семеро сыновей -- пусть все они будут сданы в солдаты. А меня самого вели заковать в кандалы и сослать на каторгу.
   Этот ответ понравился государю. Он положил реб Ицеле руку на плечо и мягко сказал:
   -- Поезжай домой. Сегодня же поедет в Мстиславль генерал исследовать все дело. И если окажется, что евреи не виноваты, будь уверен, что они не будут наказаны...
   Ну, что рассказывать дальше?.. Реб Ицеле в тот же день поехал домой. В тот же день выехал в Мстиславль и важный генерал. Три недели продолжалось следствие -- и выяснилось, что у одного солдата нечаянно выстрелило ружье, и другой солдат был убит. Наказание сняли с евреев, и они учредили в память этого дня местный праздник, который празднуется ежегодно, до сих пор..."
  -- ОЧЕРК ДЕВЯТЫЙ
   1
   К началу царствования Николая I жило в черте оседлости около миллиона евреев, и еще полмиллиона -- в Царстве Польском. В деревнях оставалась малая часть еврейского населения: это были арендаторы, посредники, шинкари, скупщики сельскохозяйственных продуктов. Насильственные выселения из деревень загнали большинство евреев в тесноту и скученность городов и местечек, где они перебивались случайными заработками. "Стол бедного еврея более чем скуден, -- писал современник. -- Целые семейства иногда довольствуются фунтом хлеба, селедкой и несколькими луковицами. Одежда всегда изорванная, грязная..."
   Проблема была неразрешимой: впускать евреев во внутренние губернии власти не желали, а прокормить их в замкнутом пространстве черты оседлости не было никакой возможности. Оставалось только ограничительными мерами сдерживать энергию нищих и затравленных людей, которые любыми путями искали средства к существованию. "Боже мой, какая бедность!.. -- описывал черту оседлости еврейский писатель Лев Леванда. -- При таком положении дел нет ничего удивительного, что западно-русский еврей для снискания дневного пропитания часто прибегает к самым предосудительным поступкам, обманам и даже преступлениям: голод, как известно, ни в каком народе не служит проводником чистой нравственности, да и (царь) Соломон сказал: "не клеймят позором вора, крадущего для утоления своей голодной души..." Писал об этом и Менделе Мойхер Сфорим: "Загнали людей точно овец в одно место, отрезали их от всего мира, не дают им свободно дышать. Но ведь это живые люди, и каждому хочется жить, и каждому хочется есть, и начинается лютая борьба за существование, пожирание слабого более сильным".
   Города и местечки были переполнены ремесленниками и мелкими торговцами, которые жестоко конкурировали друг с другом. "Лавочек -- что звезд на небе... -- писал Леванда. -- Вы не поверите, что лавочка, весь товар которой можно купить за какие-нибудь двадцать или тридцать рублей, должна нередко служить единственным средством существования для целого семейства, нередко многочисленного". Для мелочной торговли требовался хоть какой-то оборотный капитал, но его ни у кого не было. Когда подходило время закупать товар, еврей бежал к соседним лавочникам и брал у них беспроцентную ссуду: три-пять рублей у каждого. Эти деньги он постепенно возвращал, когда что-либо наторговывал в своей лавке, и, в свою очередь, давал ссуду другим лавочникам для закупки товара. Так и получалось, что все евреи города торговали на один и тот же оборотный капитал в несколько сот рублей.
   "В тех местах, где живет бедная часть еврейского населения Бердичева, -- писал очевидец, -- улицы не шире полутора саженей; на них с двух сторон обвалившиеся домики, один возле другого, у кого без крыши, у кого без окон, у кого без целой стены; перед домом десятки почти голых детей валяются в грязи... Многие из домов разделяются коридором на несколько квартир, в которых наниматели устраивают небольшие мастерские: воскобойные, свечные, кожевенные и прочие. Работают семьей и тут же помещаются среди вонючих материалов и изделий. Оттого целые улицы постоянно наполнены смрадным воздухом..." "Загляните в один из этих скученных грязных домиков, готовых на ваших глазах обратиться в груду развалин, и вас поразит удушье, злокачественный воздух, -- сообщал из Гродно чиновник министерства внутренних дел. -- Толпа полунагих ребятишек едва помещается в мрачно темной избенке, три четверти которой заняты печкой, кроватью и столом. Образ жизни евреев готовит обильную жатву для преждевременной смерти. Чахотка, удушье, нервная горячка и кровавый понос находят среди них немало жертв."
   Нищета сопровождала еврея от самого его рождения. Ребенок сталкивался с ней в первые дни своей жизни, в доме у своих родителей, а когда он шел в хедер, нищета подстерегала его и там. "Хедер помещался в убогой квартире самого меламеда, -- писал современник. -- В комнате, поближе к окну, стоял длинный некрашеный стол с двумя длинными скамьями по обеим сторонам. За одним концом стола сидел сам меламед на табурете, другой же конец часто служил для разных хозяйственных работ его жены. В углу комнаты находилась русская печь, в которой хозяйка пекла ржаной хлеб для продажи. Во время посадки хлебов в печь или при его закваске двери наглухо запирались, и в комнате была необыкновенная духота..." Меламеды, как правило, жили очень бедно, на эту работу часто шли потому, что иным путем не могли прокормить семью, и это о них появилась поговорка: "Стать меламедом и умереть -- никогда не поздно".
   Крепостное право, отношения между всесильными помещиками и подневольными крестьянами, жестокие нравы того времени не способствовали уважению к человеческой личности, а к еврею -- тем более. Над загнанными и беззащитными Ицками, Берками и Блюм-ками мог издеваться кто угодно и кто угодно мог их обирать. Любая причина годилась для этого, но можно было обобрать и безо всякой причины. Еврей из Бердичева писал: "Сюда обыкновенно приезжают чиновники, которые ищут места для поправки своего состояния. Наши края -- все равно, что подножный корм для проголодавшихся лошадей. И действительно, на этих теплых местах чиновная особа удивительно скоро тучнеет и оперяется! Разумеется, в этом случае главный или, вернее, единственный доход -- с евреев. Еврей тут не больше, как дойная корова, которую доят безответно везде и всегда". И так было не только в Бердичеве, но и по всей черте оседлости. Городничий Винницы жил и кутил за счет евреев. Кагал даже выделил специальных людей, один из которых "поставлял ему на кухню говядину, другой -- хлеб и булки, третий -- водку и вино, наконец, был между поставщиками двора и такой, которому поручено было платить карточные проигрыши". Городничий обычно проигрывал большие суммы и при расчете говорил, не стесняясь, что деньги принесет на другой день некий Шмуль. И назавтра, действительно, приходил этот Шмуль с общественными деньгами и выплачивал карточный долг.
   Местное начальство было всесильным, оно распоряжалось жизнью и имуществом обывателя, и законы существовали далеко не для каждого. "Прикатит, бывало, в местечко (какой-либо начальник), -- вспоминал те времена писатель Осип Рабинович, -- местечко дрожит, как в лихорадке. "Запирай лавки... Сажай в колоду... Гони всех в синагогу... Зажигай черные свечи... Присягай стар и млад!"
   О чем? про что? -- Бог ведает!.. Разумеется, развязка всегда та же самая: опять депутация, опять поклоны с обычными приложениями..." Евреев не только обирали, но и не признавали за ними тех нравственных качеств, которыми обладало прочее население. Однажды министерство внутренних дел разослало по губерниям специальный вопросник для сбора статистических сведении, и один из его пунктов касался нравственного состояния подданных Российской империи. В городе Кае Вятской губернии уездное начальство, поразмыслив, решило, что у них в городе нравственное состояние жителей безупречно -- по одной, вполне определенной причине. И в соответствующем пункте вопросника они написали кратко: "Жидов в городе Кае не находится".
   Из года в год нищета возрастала, и увеличенная рекрутская повинность очень способствовала этому. Даже губернское начальство сообщало в Петербург, что эта повинность "не уничтожает еврейское народонаселение", потому что их плодовитость покрывает убыль, но зато разоряемые еврейские общества, из которых в огромном количестве забирают молодых и здоровых работников, уже не в состоянии выплачивать подати. И действительно, в 1827 году, когда ввели для евреев рекрутскую повинность, на каждого мещанина-еврея приходилось в среднем по одному рублю недоимок, а в 1854 году -- уже по пятнадцати с половиной. Общая задолженность всех общин России достигла огромной суммы -- восьми с половиной миллионов рублей.
   Сторонний наблюдатель-христианин писал о городе Пинске: "На улицах кипело, как в муравейнике. Кроме евреев, казалось, никого в городе не было. Все в длинных, рваных, засаленных балахонах, с длинными, болтающимися пейсами, в каких-то особенных, еврейского покроя, картузах. Лица у всех измученные, испуганные, отталкивающие; ни на ком не видно и тени улыбки; все куда-то спешат, бегут... Все это возбуждает отвращение и в то же время вызывает невольную жалость к этой нищей массе, цепляющейся за жизнь, работающей и рыскающей с утра до ночи, чтобы насытить свои голодные желудки и покрыть свою голытьбу".
   На фоне этой всеобщей нищеты и безысходности выделялись люди, сами порой нищие, которые помогали своим единоверцам. В городе Гродно жил Нахум Каплан, или, как все его называли -- реб Нохемке, служка в синагоге, посвятивший свою жизнь помощи бедным. Он сам жил в нужде и все свободное время собирал деньги и вещи, которые раздавал неимущим. В городе Вильно жил Шимель Янкелевич Кафтан, который постоянно ходил по городу с кружкой в руке и собирал деньги для нуждающихся и больных. Когда-то он был винокуром, рано потерял жену и детей и стал помогать тем, кому никто не мог или не желал помочь. Его знали все, бедные и богатые, в лачугах и в богатых домах: седобородого, хилого и тщедушного, в старой потрепанной одежде. У богатых он просил сострадания и помощи, а к бедным приходил по вечерам домой, чтобы раздать собранное за день. Сам же он не брал ни гроша из тех денег, а зарабатывал на хлеб физическим трудом. Поработав некоторое время и скопив пару копеек на жизнь, он снова шел на улицу просить для других.
   Шимель Янкелевич Кафтан был очень популярен в Вильно, ему подавали охотно и много, и говорили, что за долгие годы он собрал и раздал бедным огромную сумму -- около четырехсот тысяч польских злотых. Однажды он пришел в местную иешиву, дал деньги бедным ученикам и сказал на прощанье, что больше их не увидит. Наутро его нашли мертвым на полу его нищей лачуги, на соломенной подстилке, которая многие годы служила ему постелью. На его похоронах собралась огромная толпа народа. "И что это за сила, -- писал современник, -- которая в течение тридцати лет, -- как в годы расцвета жизни, так и на старости, -- могла носить на себе бремя такого святого и тяжелого подвига... Эта сила -- любовь к ближнему, один маленький луч той любви, которою Бог осенил созданный Им мир".
   2
   Правление Николая I выделилось среди других времен упорными и непрерывными усилиями властей обратить евреев на "путь истины". Чтобы уничтожить национальные и религиозные отличия, евреев силой наряжали в европейское платье, обрезали им пейсы, массами загоняли в казармы, лишь бы изменить их внешний облик, вырвать из привычного окружения, окрестить и сделать такими же, как все. Выкрестов освобождали на три года от платежа податей, списывали им недоимки, уменьшали наказания для тех, кто во время суда или следствия принимал православие. Еврейскому солдату даже запрещали первые пятнадцать лет служить в черте оседлости, чтобы его единоверцы не помогали ему сохранить веру. И только через пятнадцать лет, если этот солдат не крестился, его признавали неисправимым и разрешали контакты с другими евреями.
   Правление Николая I выделилось и не менее упорным сопротивлением сотен тысяч евреев, которые в нищете и унижении, казалось бы, наперекор здравому смыслу, отстаивали свою веру и свои традиции, -- а вроде, как выгодно было бы креститься и как заманчиво было бы раствориться в окружающих народах. В обособленном и замкнутом мире еврейской общины самым главным было служение Всевышнему, изучение Торы и соблюдение ее предписаний. Законы Торы распространялись на ежедневный быт, на семейные отношения и воспитание детей, на все желания, потребности и мечты евреев. Безо всякого принуждения, точно и добросовестно выполняли они предписания религии и верили, что слова, мысли и поступки любого человека влияют на судьбу всего мира. Каждый человек, проходя по жизни, строит во имя добра или разрушает во имя зла. Добро не придет само по себе, для этого нужны многие усилия, и жизнь человека не предназначена для того, чтобы проводить ее легко и беззаботно. Без помощи человека мир не избавится от своего несовершенства, и не только человеку нужно заступничество Неба, но и Небо нуждается в его помощи. Выполняя заповеди Торы, каждый еврей восстанавливает то, что повреждено в этом мире, на малую толику уводит Вселенную от хаоса и приближает к гармонии, -- и потому мир без Торы не может существовать.
   Но не случайно говорили тогда: человек подобен веревке, один конец которой в руке Бога, а за другой конец тянет Сатана. Среди евреев попадались, конечно же, бездельники и обманщики, криводушные и черствые сердцем, эгоисты и себялюбцы: невыносимый условия жизни тому способствовали. Но не эти люди определяли нравственную и духовную атмосферу еврейского общества. В маленьких городках и местечках ходил на рассвете по улицам синагогальный служка, стучал в окна-двери и призывал: "Вставайте, евреи! Наш Бог в изгнании, народ наш в изгнании, -- вставайте и славьте Создателя! Для этого вы и сотворены!" Евреи верили нерушимо, что Бог присутствует во всем, весь мир наполнен Его сиянием.Они верили, что избавитель-Мессия скоро придет, он уже близко, "надо быть слепым, чтобы не видеть его света", -- и повторяли вслед за праведником гордые слова: "Все можно отнять у меня: подушку из-под головы, дом, но нельзя отнять Бога у моего сердца".
   Когда в семье рождался ребенок, дети из ближайшего хедера приходили к новорожденному первые семь дней и читали молитвы возле его колыбели. Матери пели, укачивая своих младенцев: "Мой мальчик, закрой глазки. Бог даст, и ты станешь раввином..." Юноши устанавливали часы ночных занятий в бейт-мидраше, чтобы постоянно кто-то учил там Талмуд. Многие женщины тяжело работали, лишь бы их мужья могли без помех заниматься учением. "Нигде евреи не произносят в молитве: "Ты нас избрал из всех народов" с таким убеждением, с такой гордостью, как в Западном крае, -- отметил писатель Л.Леванда. -- И действительно, находясь в синагоге и слушая пение кантора, или сидя в бейт-мидраше за фолиантом Талмуда, еврей переносится на крыльях воображения в другой мир, в другое, давным-давно прошедшее время, когда его предки еще сидели в Обетованной Земле, каждый под своею виноградною лозою и под своею смоковницею, и забывает, что его изба не топлена.., и что кагальные за недоимки взяли последнюю подушку... В объятиях Талмуда еврей, гонимый роком и обиженный людьми, чувствует себя дома, на родине, на просторе, и, выплакав на груди его свою недолю, возвращается в свет с облегченным сердцем, с возобновленною верою и с новым мужеством на борьбу с невзгодами жизни... Это евреи инстинктивно понимают и берегут Талмуд, как зеницу ока".
   Вечерами, после работы, мужчины шли в бейт-мидраш и слушали там знатоков, спорили, приводили изощренные доводы и цитаты из многих книг, соревнуясь между собой в толковании сложных талмудических вопросов. Эти нищие, полуголодные люди, на чужой земле, в недружелюбном окружении, без ощущения покоя и безопасности забывали во время учебы волнения и заботы дня и чувствовали себя гордыми, могущественными, неимоверно богатыми, потому что располагали всем духовным богатством прежних поколений. В городках и местечках черты оседлости жили многие праведники и ученые, которых посторонний наблюдатель не смог бы выделить из общей толпы озабоченных и вечно нуждающихся жителей. Современник писал о своем учителе, некоем рабби Янкеле Нохиме: "Его благочестие было абсолютным и цельным; оно проявлялось у него как бы само собою, так, как проявляется дыхание у живого человека... Все его существо было проникнуто служением Всевышнему. Ложился он спать только затем, чтобы перед сном излить свою душу в молитве; вставал для того, чтобы мгновенно приступить к общению с Творцом через утреннюю молитву. Для этой же цели он ел и пил... Это был не только глубокий знаток Талмуда и связанной с ним письменности, -- он как бы сам был живой Талмуд..."
   Любая попытка властей вторгнуться в этот мир и изменить его вызывала тревогу в еврейском обществе и непременное желание оградить себя, свою общину и свою веру. Введение рекрутской повинности евреи восприняли как наказание, ниспосланное Небом за их прегрешения. Это вызвало у них усиление религиозных чувств, стремление к изучению Закона и к более строгому его соблюдению. Правительство пыталось суровыми мерами разрушить традиционный уклад еврейской жизни, но это его только укрепляло. Очевидец вспоминал: "В существовавших братствах для чтения Священного Писания и изучения Талмуда увеличилось количество членов и стали возникать новые братства этого рода. В иешивах понадобились дополнительные скамейки для слушателей, основывались и новые иешивы, и всякий охотно уделял свою долю на содержание учеников".
   Дети из обеспеченных семей учились в иешивах за счет родителей, а бедным ученикам выдавали средства на жилье и еду, и дополнительно -- на обувь, одежду, поездку домой и на прочие непредвиденные расходы. В иешиве города Мир, в Белоруссии, неимущие получали по девяносто копеек ежемесячно. На эти деньги они снимали комнату на пятерых по восемнадцать копеек в месяц за каждого, а на оставшиеся деньги хозяйка покупала продукты и готовила на всех еду. Один из учеников этой иешивы вспоминал: "Особо назначенные "мешулохим" (посланцы) оставляли в каждом еврейском доме жестяную кружку с надписью: "На Мирскую иешиву". Еврейские женщины в пятницу, перед благословением свечей, непременно вспоминали о духовных обязанностях и кидали копейку в кружку. И никакая нужда в мире не в состоянии была заставить их взять обратно из кружки пожертвованные деньги".
   В Мирской иешиве училось до трехсот человек в возрасте от четырнадцати и до тридцати лет. Они приезжали туда с рекомендацией от своего раввина, шли к главе иешивы, и тот сразу же посылал их заниматься. В большом зале были расставлены длинные столы, и у каждого стола -- некрашеные деревянные скамейки. Первый стол назывался столом раввина, и все считали для себя большой честью заниматься за этим столом. За ним шли столы менее высокого ранга, а последние из них, наименее почетные, назывались "за печкой", "позади деревни" и "возле дверей". Все триста учеников сидели за этими столами, громко и нараспев произносили текст, и в зале стоял несмолкаемый гул голосов. Учились старательно, с девяти утра и до девяти вечера, с перерывами на обед и на молитвы, но и после девяти вечера многие оставались в иешиве и занимались до полуночи. В середине дня глава иешивы читал лекцию на одну из талмудических тем, а все триста учеников стояли вокруг и подбирали "жемчуг, сыпавшийся из уст учителя".
   Жизнь учеников была нелегкой, они почти не появлялись на улице, не занимались физическим трудом, и постоянные занятия, безусловно, подрывали их здоровье. Но в Мирской иешиве существовало поверие, что все они находятся под особой защитой, потому что основатель этой иешивы благословил ее однажды и пообещал, что ни один из ее учеников не умрет за годы учения. "И действительно, -- вспоминал один из них, -- история не запомнит здесь смерти какого-либо ученика. Рассказывают, что один ученик долгое время болел и никак не мог ни умереть, ни выздороветь. Его страдания были очень велики, и он просил, чтобы его вывезли из этого города, куда ангелу смерти нет доступа к ученикам. Окружающие сжалились над его страданиями, увезли в соседнее местечко, и там только он мог беспрепятственно умереть".
   Некоторые из учеников поражали всех своими знаниями, и в Мирской иешиве даже существовала легенда об одном мальчике, который задавал такие сложные вопросы, что сам глава иешивы однажды попросил у него пощады. "В особенности помню, -- вспоминал бывший ученик, -- одного маленького, тщедушного пятнадцатилетнего мальчика. Он занимался с восьми часов утра до трех и четырех часов ночи, по восемнадцать-двадцать часов в сутки. Рабби Хаим Лейб (глава иешивы) не раз подходил к нему и любовно упрекал, что он так мало спит. "Мне и так хорошо", отвечал тот каждый раз, и рабби Хаим Лейб должен был отступать пред таким прилежанием... Когда впоследствии мне порою случалось проходить мимо иешивы поздно ночью, возвращаясь от товарища, где засиживались за игрою в карты или, и того хуже, за чтением вольнодумных книг, -- его звонкий, тоненький, заунывный голосок служил мне упреком и будил в моей душе куда-то глубоко загнанную любовь и стремление к тому наследию прошлого, которое наши предки дорого ценили и которое мы ценим так дешево, хотя и дорого за него платим".
   Книги для иешив печатались в еврейских типографиях России. Многие евреи-типографы издавали лишь книги религиозного содержания и гордились тем, что их печатные станки "не осквернились печатанием светской еретической книги".!) знаменитой хасидской типографии в Славуте печатали только Талмуд и другие религиозные книги на чрезвычайно высоком типографском уровне. Однажды на чердаке типографии повесился один из наборщиков, выгнанный перед этим за пьянство. В этом деле усмотрели не самоубийство, а убийство с какими-то преступными целями, потому что и прежде власти предполагали, что в типографии тайно издают недозволенные "зловредные" книги. Был суд, типографию закрыли, а ее владельцев, братьев Шапиро -- "за печатание еврейских книг с вредными правилами хасидской секты" -- приговорили прогнать сквозь строй и сослать в Сибирь. Рассказывали, что во время наказания шпицрутенами у одного из братьев, рабби Пинхаса Шапиро, упала с головы ермолка. Он тут же остановился и под непрерывными ударами поднял ее, лишь бы не сделать ни одного шага с непокрытой головой.
   3
   В середине девятнадцатого века появилось новое религиозное направление среди литовских и белорусских евреев -- мусар, что в переводе с иврита означает -- мораль, нравственность. Мусар должен был поставить преграду надвигавшемуся казенному и светскому просвещению, бороться за души людей и за традиционные устои еврейской жизни, сохранить основы иудаизма. Проповедовал это учение раввин Исраэль Липкин, более известный под именем рав Исраэль Салантер -- по названию литовского местечка Саланты, в котором он жил в молодости.
   С ранних лет рав Исраэль Салантер выделялся поразительными способностями, скромностью, добрым и отзывчивым характером. Поначалу он хотел вести уединенную жизнь, чтобы служить Всевышнему лишь изучением Торы, но затем понял, что его долг -- помогать другим. Этим он и занимался всю свою жизнь и осуждал тех, кого не волновали народные беды. Однажды рав Исраэль узнал, что неприметно живет в Вильно один дровосек, возможно "тайный праведник", который весь день не снимает с себя молитвенное облачение и постоянно нашептывает молитвы. Но рав Исраэль не захотел с ним даже встретиться, потому что не понимал, как мог такой богобоязненный человек прятаться в то жестокое время и не помогать своим страдающим единоверцам. "Все евреи ответственны друг за друга", -- часто повторял рав Исраэль, и каждый из них должен принимать участие в заботах, волнениях и тревогах своего поколения. Существует незримая связь между всеми еврейскими общинами мира, и "если в ковенской синагоге евреи злословят, то нарушается святость субботы в Париже".
   Рав Исраэль Салантер жил чрезвычайно скромно, не заботясь о собственном завтрашнем дне, но постоянно говорил, что других он обязан обеспечить и на завтра. Однажды к нему пришел бедный человек, который безуспешно перепробовал много профессий и не мог заработать себе на жизнь. И тогда знаменитый раввин Исраэль Салантер отложил все свои дела, научил этого бедняка двум-трем проповедям, заставил его повторить их несколько раз подряд, чтобы заучить на память, и после этого бедняк поехал по местечкам проповедовать и зарабатывать себе на хлеб. Когда в Литве вспыхнула эпидемия холеры, рав Исраэль Салантер призывал всех не отчаиваться, не бояться заразы и помогать друг другу. Более того, накануне Йом Кипур он объявил усталым, замученным и издерганным людям, что на этот раз не нужно поститься весь день и чересчур долго молиться, а лучше подольше побыть на свежем воздухе. В Йом Кипур, после утренней молитвы, он встал в синагоге с куском печенья в руке и стал есть его перед всеми, чтобы молящиеся последовали его примеру.
   В тридцатилетнем возрасте рав Исраэль Салантер пользовался уже таким исключительным авторитетом, что его пригласили стать главой знаменитой виленской иешивы "Рамайлес". Он согласился и приехал в Вильно на "гарантированное жалованье четыре рубля в неделю и при готовой квартире". Но прежний руководитель иешивы возражал против его назначения, и тогда рав Исраэль тут же оставил этот пост, хотя на его стороне были все влиятельные лица общины. Он открыл в Вильно свою маленькую иешиву, занимался с учениками и с любым жителем города, который приходил к нему, и получал за это крохотное вознаграждение. Его глубокие знания, вера, скромность и постоянное желание помочь каждому сделали его очень популярным в городе. Когда в Вильно открыли казенное раввинское училище, власти предложили раввину Исраэлю Салантеру возглавить его. Но он отказался, потому что не ожидал от этого дела никакой пользы еврейству. Кроме знаний, которые способно дать это училище, объяснял он, нужна еще и глубокая вера, а этого казенное училище привить не сможет. После отказа он сразу же уехал в Ковно, опасаясь преследования властей, но и там отказался от обеспеченной должности в общине, чтобы без помех распространять свое учение. Один из его последователей давал ему ежемесячно небольшую сумму денег, но рав Исразль считал, что и эти копейки он присваивает незаконно. Он много работал в Ковно, обучал и воспитывал молодых учеников, чтобы подготовить раввинов в противовес тем, которых готовили казенные раввинские училища. Рав Исраэль приучил себя не отвлекаться на пустые беседы, чтобы не тратить драгоценного времени, но однажды его ученики чрезвычайно удивились, услышав, как их уважаемый учитель разговаривал о пустяках с каким-то человеком. "Этот человек был очень расстроен, -- объяснил он. -- Благое дело -- развлечь его и заставить позабыть о своем горе, а вы же понимаете, что не беседой о мусаре можно было развеселить его".
   Рав Исраэль Салантер был против сухого, неокрашенного эмоциями изучения Талмуда, но он не принимал и многого в хасидизме. В отличие от хасидов он учил, что Богу надо служить серьезно, потому что радость ведет к легкомыслию. Он приучал своих учеников к самопознанию и к самоусовершенствованию и часто говорил, что если человек лишь выслушивает проповеди о морали или читает книги на эти темы, то лучше от этого он не становится, потому что "расстояние между знанием и действием, между словом и делом так же велико, как между небом и землей". Единственное спасение -- это мусар, ежедневная самоуглубленность, познание самого себя и самоочищение. Каждый человек -- это книга о мусаре, и нужно много и старательно работать, чтобы добиться понимания этой книги, имя которой -- ты сам. И потому мусаром должен заниматься каждый, от простого человека и до выдающегося ученого. Это надо делать с воодушевлением, чтобы почувствовать себя потрясенным до глубины души и ощутить потребность в покаянии, -- иначе слова мусара не достигнут закрытого наглухо человеческого сердца, которое не поддается влиянию даже самых хороших и нужных речей. "Если человек, -- учил рав Исразль Салантер, -- в продолжение всей своей жизни будет час в день заниматься мусаром и этим хоть один раз убережется от злословия, то он уже сделал хорошее дело".
   Рав Исраэль Салантер требовал от себя и от своих последователей, чтобы добрые качества в человеке стали его второй натурой. Нужны огромные усилия -- приучить себя к естественному желанию делать добро. Человек не должен желать зла другому так же естественно, как он не желает есть испорченные продукты или вдыхать омерзительные запахи. Каждый обязан научиться бороться со своими слабостями: вспыльчивый не должен обращать внимания на неприятные для него речи, мстительный должен научиться прощать обидчика, а завистливый -- искоренять в сердце зависть. "Человек не должен думать, -- учил он, -- что все, созданное Богом, не подлежит изменениям... Это неверно. Мы можем обуздывать действующие в нас силы. Мы можем их изменить..."
   Молитвенные дома мусарников были открыты всегда и для всех, чтобы любой человек мог прийти туда в любое, удобное для него время и сосредоточиться. В такой синагоге, говорил рав Исраэль, "никто не будет стыдиться быть откровенным и не станет опасаться, что в момент воодушевления за ним будут подсматривать посторонние; всякий, кто зайдет туда, сам поддастся этому настроению..." В синагоге мусарников был постоянный полумрак. Человек заходил туда, закрывал лицо руками, сосредотачивался и размышлял о суете мира, о своих грехах в прошлом и о неминуемых грехах в будущем, о неумолимом и карающем Боге. Кто-то начинал плакать, к нему присоединялись другие, стоны и рыдания сотрясали стены синагоги, и в этот момент кто-нибудь, невидимый в полумраке, произносил изречения из Священного Писания, чтобы еще более усилить раскаяние: "Обратись к покаянию за день до кончины" или "Знай, перед Кем ты стоишь". Все повторяли одно изречение много раз подряд, до полного изнеможения, затем следующее изречение -- тоже много раз подряд, за ним еще и еще, и так несколько часов плача, раскаяния и самоочищения. Порой доходило до того, что некоторые из мусарников забрасывали все свои дела, торговлю и ремесла, зарабатывали самый минимум на кусок хлеба и все свободное время занимались лишь очищением души.
   Последние годы своего пребывания в Ковно рав Исраэль Салантер жил затворником и допускал к себе лишь ближайших учеников. Затем он поехал в Восточную Пруссию, откуда шло в Литву светское просвещение, чтобы бороться с ним на месте, при помощи своего учения. Он побывал в Кенигсберге, Франкфурте, Берлине и в других городах, везде привлекал к себе последователей, особенно среди молодежи, и открывал молитвенные дома мусарников. Рав Исраэль часто болел, был слаб телом, но полон всевозможными проектами. Издавал еженедельник с вопросами и ответами на темы мусара;
   хотел найти сто известных раввинов для перевода Талмуда на идиш, чтобы он стал доступным любому еврею; поехал даже в Париж для распространения мусара среди выходцев из России, а затем вернулся в Кенигсберг, заболел и уже не встал с постели. Говорили, что из его комнаты хотели вынести настенные часы, которые очень громко тикали, но он не позволил. "Старый бедняк болен, -- сказал он. -- Что за беда, если в его ушах постоянно раздается стук. Пожалуй, вы еще захотите ради него выстлать соломой улицу перед домом?.."
   Рав Исраэль Салантер умер в 1883 году и оставил в наследство своим детям лишь поношенный таллес и тфилин. Его учение распространялось и после его смерти. В Ковно были две мусарнические молельни -- при синагоге портных и при синагоге дровосеков, и каждый вечер оттуда слышались плач, рыдания, голоса кающихся людей. Еще при жизни основателя мусара возникли первые иешивы мусарников, и среди них -- "Кнессет Йсрозл" в Слободке, пригороде Ковно, который основал рав Ноте Гирш Финкель, "Старик из Слободки". Он говорил: "Прежде всего мы должны достичь высоты, чтобы стать достойными носить имя человека. Тогда мы станем достойны изучать Тору". В иешиве посвящали мусару полчаса в день перед вечерней молитвой, подводя итог прожитому дню, а на исходе субботы подводили итог жизни за ушедшую неделю. "В субботние сумерки, -- вспоминал очевидец, -- иешива выглядит, как корабль перед крушением. Уходит святость субботы, и каждому хочется хоть немного продлить состояние покоя. Но мрак надвигается с каждой минутой, тени становятся длиннее и гуще. Наступают будни. Еще нельзя зажечь свет, еще нельзя раскрыть книгу, и все погружаются в мусар-размышление..."
   Раввин Йосеф Юзл Гурвич, основатель иешивы мусарников в Новогрудке, учил, что мир можно изменить, если этого по-настоящему захотеть. Его ученики часто повторяли: "Обычно говорят, что если нельзя подняться, то следует опуститься, а рав Юзл говорит, что если нельзя подняться, то нужно подняться". Уже в двадцатом веке рав Йосеф Юзл основывал новые иешивы мусарников в Киеве, Харькове и в других городах, а между Первой и Второй мировыми воинами в Польше и Литве было создано свыше семидесяти иешив под названием "Бейт Йосеф" -- в память об этом человеке. "Я никогда не спрашиваю, -- говорил рав Йосеф Юзл, -- можно ли сделать, я спрашиваю -- нужно ли. И там, где нет пути, я его проложу".
   Ученики раввина Исраэля Салантера любили рассказывать один случай из жизни своего учителя, который, возможно, лучше всего объясняет сущность его учения -- мусара. Однажды рав Исраэль Салантер шел поздно вечером по улице и увидел за окном сапожника, который работал при свете свечи. "Что ты сидишь так поздно? -- сказал ему рав. -- Ты ведь устал, иди лучше спать". "Пока свеча горит, -- ответил на это сапожник, -- нужно работать". Эти слова привели рава Исраэля в восторг. Ведь это так совпадало с его основным жизненным принципом: пока свеча горит, пока человек жив, нужно постоянно стараться, нужно работать, чтобы очищать свою душу перед Создателем!
   4
   Можно много и долго рассказывать о временах правления Николая I и о событиях той эпохи, но из этих разрозненных частностей все равно не сложится общая картина жизни еврейского города или местечка -- день за днем, событие за событием. Нужен современник, нужен очевидец, нужен выходец из этой среды, который оставил бы свои воспоминания -- подробные и достоверные. Жил в России еврейский писатель Абрам Израилевич Паперна, который описал жизнь своего родного городка в николаевскую эпоху. Попробуем повторить его рассказ -- с большими сокращениями и в иной последовательности, но сохраняя, по возможности, стиль автора.
   Городок Копыль, Слуцкого уезда, Минской губернии с его деревянными, крытыми соломой, иссохшими и сгнившими бревенчатыми домами стоял на высокой горе, посреди полей, лугов и лесистых холмов. В описываемое время Копыль мог иметь около трех тысяч душ населения: евреи, белорусы и татары -- представители трех различных миров. Христиане и магометане расселялись в боковых улицах по уступам горы и под горой, евреи же -- на вершине горы, где находилась базарная площадь. Из-за такого видного места, занимаемого евреями, а также из-за их сравнительной многочисленности и свойственной евреям подвижности, Копыль на первый взгляд производил впечатление чисто еврейского городка.
   У православных христиан Копыля и его окрестностей был только один храм, а у евреев на синагогальном дворе -- синагога, бейт-мидраш, клауз и молельня общества портных. Там же помещался и дом раввина, который всегда был открыт для каждого. Все денежные, супружеские и прочие споры у евреев решались раввинским судом, к которому с полным доверием обращались и местные христиане в своих спорах с евреями. Суд этот был -- надо отдать ему справедливость -- скорый, справедливый и притом очень дешевый. Пострадавший обращался к раввину, раввин посылал служку за обвиняемым, и тот немедленно являлся -- случаев неявки не бывало. Затем обе стороны клали на стол плату за судебное разбирательство -- все равно сколько, но только поровну, и разбор начинался. Наконец, произносился приговор в окончательной форме, который беспрекословно исполнялся, без помощи судебных приставов, а в силу авторитета раввина.
   Клауз был единственным каменным зданием в городке и служил молитвенным домом для почтенных копьшьцев, выделявшихся знатностью рода, талмудической эрудицией, набожностью или благотворительностью. По субботам и на праздники они одевались в черные сатиновые одежды с бархатными воротниками и в меховые шапки с бархатным верхом -- "штреймель". Одежды часто бывали ветхими, перешедшими по наследству от предков, шелк и бархат утрачивали свой первоначальный цвет, мех из штреймеля мало-помалу вылезал, -- тем не менее эти, как их называли, "красивые", или "шелковые люди" сознавали свое достоинство и умели внушить к себе уважение других. Почтенные копыльцы относились пренебрежительно к ремесленникам, извозчикам, чернорабочим, которые были менее сведущи в Законе и не могли уделять время молитве и богоугодным делам. Знатный копылец ни за что не выдал бы свою дочь за ремесленника: это считалось позором для семьи. "Слава Богу, -- любили повторять они, -- в нашем роду нет ни одного выкреста и ни одного ремесленника". После утренней и вечерней молитвы "шелковые люди" занимались в клаузе своим любимым предметом -- изучали Талмуд. Клауз заменял им и клуб: в сумерки любили они собираться в уютном, теплом уголке за печкой, чтобы вести дружескую беседу о религиозных и светских делах и о политике -- внешней и внутренней.
   Был среди них староста кагала реб Хаимке, сутуловатый и подслеповатый, который во время молитвы плакал, рыдал, проливал горючие слезы, за что его и прозвали "гройсе баалбехи" -- "великий плакальщик". Был там и реб Лейзер Янкель, обиженный природой, которая отказала ему в самом необходимом -- в бороде, что он считал величайшим для себя несчастьем. Напрасно он сжимал и щипал свой подбородок: ничего не выжал и не выщипал. Реб Лейзер Янкель принадлежал к разряду "харифов" -- изощренных талмудистов, и его ум постоянно работал над проблемами, им самим созданными. Реб Лейзер Янкель не изучал Талмуд для его применения в жизни: это, по его мнению, было делом плоских голов, "ремесленников"; но из отдельных камушков, разбросанных по безбрежному пространству Талмуда, он воздвигал восхитительные воздушные замки, из отдельных искр, таящихся в недрах Талмуда, он устраивал великолепные умственные фейерверки, -- а для этого надо быть художником, творцом, каким и был он, реб Лейзер Янкель.
   Приходил в клауз и реб Лейбке, прозванный "га-кадош" -- святой. Специальностью его была кабала, и любимой его книгой была книга "Зогар", которую он изучал постоянно, стараясь с ее помощью постигнуть сокровенные тайны Торы. Реб Лейбке забот не имел, потому что владел домом на базарной площади, да и жена его -- деловая женщина, просто сокровище -- открыла способ производства "нектара" -- не то пива, не то кваса, какой-то мути трудно определимого цвета и вкуса, который копыльцы окрестили именем "унтербир" -- "подпиво". Копыльцам этот напиток очень нравился, и по субботам, мучимые жаждой после горько-соленых закусок, они целыми шеренгами с женами и детьми отправлялись в дом реба Лейбке, чтобы освежиться живительным напитком. Конечно, торговать в субботу нельзя, но находчивые копыльцы умели обходить Закон на законном же основании. Жена реба Лейбке и не торговала, а только позволяла всем и каждому черпать из кадки и пить без меры, сколько душе угодно. Цена была всем известна -- по грошу с лица, но денег она не брала, ибо знала, что можно отпускать в кредит, и, действительно, случаев утайки никогда не было.
   Среди прихожан клауза был и реб Лейзерке, сын покойного копыльского раввина, который унаследовал от отца его соболью шапку, его лисью шубу, его набожность, но уступал ему в знании Талмуда. В жизни он был неудачником, и все его занятия -- помощник раввина, меламед, а при случае и сват, не доставляли ему хлеба досыта. Реб Лейзерке часто скорбел и сокрушался, но не из-за личных невзгод: его мучило и жгло народное горе, бесконечная и безбрежная еврейская боль. Он молился долго, усердно, кричал, стучал кулаками; в молитве его всегда слышалось: "Что же это такое, Господи, творится на Твоем свете? Ты носил Свою Тору ко всем семидесяти народам мира, и никто из них не хотел взять на себя эту ношу; мы же ее охотно приняли и свято исполняем шестьсот тринадцать писаных Твоих заповедей и тысячи неписаных, -- и какая награда за это? Мы сделались притчей во языцех, отданы, как овцы, на заклание, на избиение, на издевательство, на поругание, и Ты все это видишь и терпишь? Где же после этого Твоя справедливость?.." Бедный реб Лейзерке! Он никак не мог примириться с рассеянием народа. Другие терпели и притерпелись, а он не мог.
   В копыльском клаузе была довольно богатая библиотека: Талмуд, раввинская литература, нравоучительные и исторические книги. Не было в этой библиотеке лишь светской литературы, которая считалась вредной и запрещенной, но появлялась тем не менее в Копыле тайным, контрабандным путем. Было в городке и много частных библиотек меньшего размера. Шкаф с книгами, с полным комплектом Талмуда в красном кожаном переплете считался лучшим украшением дома зажиточного еврея, как жемчуг и брильянтовые серьги для его жены. У женщин тоже были свои библиотечки из книг, написанных на идиш, так как женщины древнееврейского языка не знали. Это были молитвенники, нравоучительные рассказы из еврейской истории, переделки "Бовы Королевича" и 'Тысячи и одной ночи", а также бытовые рассказы на идиш плодовитого писателя Айзика Дика. Сотни небольших брошюр с его рассказами печатались ежемесячно, на самой дешевой бумаге, но зато они продавались по несколько копеек за штуку, и женщины, отправляясь по пятницам на базар, приносили домой вместе с продуктами и эти книжки, на которые серьезные мужчины смотрели со снисходительной улыбкой.
   В Копыль порой заезжали странствующие канторы со своими певческими группами, которые давали концерты в синагоге к неописуемой радости копыльцев. Синагога набивалась до отказа, до удушия, места брали силою, локтями и кулаками; молодежь взбиралась на подоконники, на столы, на книжные шкафы, на печь, и с выпученными глазами и раскрытыми устами прислушивалась к чудным военным маршам и опереточным мелодиям, прилаженным к словам молитв. Приезжал в городок и некий Мойше по прозвищу Рамбам, "великий человек на малые дела", который изумлял всех своей феноменальной памятью и сообразительностью. Этот Мойше мог сразу же назвать число горошин в полной тарелке гороха; мог повторить наизусть, слово в слово, только что прочитанную ему большую статью; а когда прокалывали иглою насквозь все страницы Талмуда, он мог без ошибки сказать, какие именно слова проколоты на каждой странице этой огромной книги: это называлось "знать книгу на иглу". Приезжали в Копыль и сборщики денег на иешивы, для жителей Святой Земли, на восстановление сгоревших синагог, и всех их копыльцы наделяли по мере своих сил. Приходили в городок и нищие, массами бродившие по Белоруссии с женами и детьми, особенно в неурожайные годы, и ежедневно десятки этих нищих обходили все еврейские дома Копыля. Но так как каждому давать по монетке было не под силу, то в городке вырезали из картонной бумаги особую, так называемую нищенскую монету стоимостью в одну треть полушки и ставили на нее общественную печать. Жители покупали эти картонные монеты по их стоимости, раздавали затем бедным, а те после обхода Копыля меняли их в общине на настоящие деньги.
   Перед утренней и вечерней молитвами сапожник Юдель обходил весь городок и в каждую еврейскую дверь дважды ударял молотком, призывая идти на молитву. Жалованья за это он не получал, даже молоток был его собственный, которым он вбивал гвозди в каблуки, но каждый копыльский сапожник охотно бы взял на себя этот труд, только бы заниматься таким богоугодным делом. В субботу, когда носить молоток нельзя, Юдель звучным голосом выкрикивал: "Евреи, в синагогу!" А в пятницу, в двенадцать часов дня, он тем же напевом призывал всех: "Евреи, в баню! В баню, евреи!" Париться в бане по пятницам хоть и не предписывалось законом, но считалось священным обычаем -- приготовлением к встрече невесты-субботы. Копыльцы сиживали в бане часами, мылись, парились, хлестали себя вениками, а затем рассаживались по скамьям и беседовали о новостях дня, о политике, шутили и спорили.
   Но вот подходила чародейка-суббота и одаряла всех "добавочной душой" -- веселой, гордой, совсем не похожей на их обычную горемычную душу. Куда девались их сгорбленные спины, их горько-кислые, мрачные лица? Празднично одетые, стояли они в синагоге с гордо поднятыми головами и сияющими лицами. На целые двадцать четыре часа они, их жены и дети были защищены от голода. Тем, у кого не было денег, дали добрые люди, и даже у последних нищих лежала на столе хала, и подавали на обед мясо и цимес! Да, в этот день нет забот, нет нищеты, нет галута-изгнания! И все это благодаря субботе, которой поют гимн: "Пойдем, возлюбленный, навстречу невесте!.." Но на исходе субботы снова слышны в синагоге охи и вздохи. Кантор читает -- голос его дрожит: "Да вернутся грешники в ад!.." И вот он зарыдал, а за ним зарыдали и другие...
   Копыль находился далеко от почтового тракта, и при запущенности дорог, ведущих к нему, никакой исправник, а тем паче губернатор, не заглядывал туда. В Копыле самодержавно властвовал становой пристав, страшный на вид, высокий, широкоплечий человек, который говорил по-польски, однако ругался и грозил непременно по-русски. Законов в России, как известно, очень много, да и законов о евреях не оберешься, и не случайно говорил писатель Айзик Дик: "Каждый городовой может смело взять за шиворот любого еврея и потащить его в участок: уж какой-нибудь обход закона за ним окажется". А время было нешуточное, время николаевское; суровые меры сыпались одна за другой, одна другой страшнее и невыносимее. И вот в одно прекрасное утро раздался на базарной площади барабанный бой: строжайше предписывалось евреям одеваться в немецкое платье и запрещалось носить бороду и пейсы; женщинам воспрещалось брить головы и покрывать их париком. Легко себе представить ужас копыльцев: они сразу решили, что это подкоп под их веру. Назначен был пост. Все копыльцы горячо молились. А между тем сотский Семка по распоряжению станового уже потащил в участок самых почтенных евреев, где им бесцеремонно отрезали полы длинных зипунов, бороды гладко сбрили, а пейсы срезали беспощадно до самых корней. После долгих дум решили послать депутацию к грозному становому с петицией и с соответствующим случаю приношением. И что же? Депутация была принята очень милостиво, приношение -- тоже, и гроза прошла. Семка перестал усердствовать, к отрезанным зипунам пришили новые полы все равно какой материи и какого цвета, бороды с пейсами со временем отросли, и все пошло по-старому, по-бывалому.
   Становой пристав оказался не злым человеком. При нем, как вспоминали с благодарностью копыльцы, многое "свелось только к деньгам", а со временем он так ужился с копыльскими евреями, что по субботам заходил к ним домой, выпивал чарку-другую водки и отведывал их рыбы, до которой был большой охотник. Становой пристав даже предупредил евреев о приезде тайного ревизора, и копыльцы ожидали его прибытия в страхе и трепете. Правда, один смельчак из лавочников отозвался было: "Чего вы, трусы, боитесь? Фальшивых монет не делаем, контрабандой не торгуем: пускай себе приедет!" На смельчака тут же накинулся реб Хаимке и, ухватив его за бороду, крикнул: "А это не контрабанда? А пейсы, а халат -- не контрабанда? Мы сами, брат, контрабанда, мы, и жены наши, и дети наши!" Становой пристав распорядился принять меры предосторожности: мальчикам сидеть в хедерах тихо, всем по возможности быть дома и не выходить по делам, а если уж очень необходимо, то не иначе как в шубе (хоть дело было в жарком июле), чтобы под нею не виден был халат, -- а поставив воротник, можно было скрыть даже бороду и пейсы. Еще посоветовал становой пристав убрать излишек товаров из лавок, чтобы их количество не повлияло на увеличение мзды. Ревизор приехал, на другое утро благополучно отбыл, и все это обошлось кагалу в какие-нибудь двести рублей. Недаром сказано о Защитнике евреев: "Не спит и не дремлет Страж Израиля".
   В Копыле было около двадцати хедеров, и в них обучались все мальчики от четырех до тринадцати лет. Необязательным было учение для девочек, но и те большей частью умели читать молитвы и Пятикнижие в переводе на идиш. Копылец не жалел ничего для воспитания своих детей; нередко бедняк продавал последний подсвечник или последнюю подушку для уплаты меламеду. Знание в Копыле давало вес, значение, а порой и материальные выгоды. Ученые копыльцы бывали обыкновенно слабосильны, бледны, тощи; так и полагалось, ибо сказано: "Тора ослабляет силы человека". Малокровие и хилость считались признаками интеллигентности и благородства и служили лучшими рекомендациями для кандидатов на разные должности, а также для женихов. Рассказывали, что писатель Дик встретил однажды на улице нищего христианина -- хилого, тщедушного и с искривленной спиной. "Ах, -- воскликнул Дик, -- как у "них" все пропадает даром! У нас такой редкий экземпляр был бы, верно, раввином или судьей!" Невежду крайне презирали в городке, но в Копыле круглых невежд и не было, разве что один истопник-водонос Меерке, но тот был идиот. Однако ж и этот идиот кое-как знал молитвы и довольно удовлетворительно произносил благословение над Торой -- в тот день, когда читали отрывок, перечислявший бедствия, которые постигнут народ в случае отступления от Закона. Кроме него никто не соглашался выходить с благословением к Торе в тот день, да и Меерке, понимая содержание этого страшного места в Пятикнижии, брал за это с синагоги пятнадцать копеек.
   Кроме местных юношей, в копыльском клаузе обучались и приезжие молодые люди: "бахурим" -- холостые и "прушим" -- женатые, которые стекались сюда из разных городов для изучения Талмуда. Копыльцы дружелюбно их всех принимали, и когда появлялся очередной юноша с посохом в руке и с котомкой за плечами, его тут же окружали, приветствовали и снабжали "днями", то есть подбирали семь домохозяев, каждый из которых должен был кормить юношу в определенный день недели. Тем самым положение ученика сразу же обеспечивалось: еда у него есть, книг и свечей -- сколько угодно, квартира готовая -- клауз, а в кровати и подушках он не нуждается -- спит на скамье или на земле, подложив под голову свой халат. Жизнь, правда, не роскошная, но зато свободная от забот -- для спокойного занятия Талмудом. Была еще одна причина такого радушного приема учеников, особенно холостых. Далеко не всякий в Копыле мог дать приданое своим дочерям, и в таких случаях выручали бедные ученики: отец невесты должен был только пообещать, что несколько лет он станет кормить новобрачных и их детей, -- и молодых торжественно вели под хупу.
   Немало волнений причинили копыльцам проекты об открытии казенных еврейских училищ. Евреи справедливо недоумевали, почему правительство так сильно вдруг озаботилось их просвещением, тогда как оно не обнаруживало ни малейшего интереса к просвещению христианского населения того же края, которое было поголовно безграмотным и не умело даже читать молитвы. Пришли к заключению, что это новый подкоп под еврейскую веру. Не помогли опять ни молитвы, ни посты, но для копыльцев дело закончилось благополучно. Правда, их обложили новым "свечным" сбором в пользу казенных еврейских училищ, но в самом Копыле училище не открыли, и бурю пронесло мимо. Когда министерство народного просвещения стало силой навязывать меламедам новые учебники, расход на себя снова взяла община. Копыльский еврей повез деньги в Минск, заплатил за эти учебники и там же, в Минске, их и бросил. В который уж раз "все свелось только к деньгам", а между тем началась Крымская война, и о евреях опять позабыли.
   Бедна, сера, печальна была жизнь в Копыле всегда, но в последние годы царствования Николая I она сделалась мрачной, мучительной и невыносимой. С учащением рекрутских наборов и особенно с появлением "ловчиков" в копыльском клубе -- в клаузе за печкой -- только и слышались вздохи, стоны и восклицания: "Доколе, о Господи, доколе?!" Однако же оптимисты-копыльцы и в этой мрачной атмосфере нашли луч надежды, и в чрезмерности страданий они узрели признаки спасения. Репрессии достигли крайних пределов, дальше идти некуда -- следовательно, должен наступить поворот. Переживаемые страдания есть не что иное, как "предмессианские муки", а Крымская война -- это "война Гога и Магога", которая, по предсказанию пророка, предшествует приходу избавителя-Мессии. В это самое время реб Лейбке долгим постом, молитвами и изучением кабалистических книг вычислил наконец-то время пришествия Мессии и конец страданий Израиля в изгнании. Он взял из псалма одно выражение, которое в переводе на русский язык означает -- "как потоки на юге", и определил, что одиннадцать букв этого выражения на иврите есть не что иное, как начальные буквы следующего зашифрованного пророчества: "После смерти Александра Павловича будет царствовать немногие дни Константин, а в дни Николая наступит избавление".
   Трудно вообразить, какой восторг вызвало это открытие. Оно пронеслось по всей Белоруссии, из конца в конец; евреи с радостью ожидали приближения мессианского времени, и реб Лейбке был окружен ореолом славы. Но Николай I скончался в свой срок, а Мессия так и не появился. Копыльцы поневоле примирились с этим горем, а реб Лейбке потерял веру в себя, впал из-за этого в уныние и преждевременно сошел в могилу.
   В городе Владимире Волынском жила Хана Рохель Вербермахер, которая с детства обращала на себя внимание красотой лица и редкими способностями. Еще ребенком она изучила Тору, научилась писать на иврите, усвоила многое из Талмуда и молилась, как мужчина, три раза в день с таким воодушевлением, что приводила в изумление окружающих. Однажды -- рассказывает предание -- Хана Рохель долго сидела на кладбище возле могилы своей матери и, в конце концов, задремала. Когда она проснулась, был уже вечер, и на кладбище не оставалось ни одного человека. Девушке стало жутко. В испуге она побежала домой, по дороге споткнулась об одну из могильных плит и упала в обморок. Несколько недель после этого она была опасно больна, не говорила ни слова, и врачи потеряли надежду на ее выздоровление. Но однажды она позвала к себе отца и сказала ему: "Я сейчас была на небе и получила там новую, очень высокую душу". А через несколько дней она выздоровела.
   С тех пор Хана Рохель стала вести себя как мужчина. Надевала молитвенные принадлежности -- тфилин и таллес, которые носят только мужчины, и по целым дням молилась и изучала Талмуд. Получив наследство после смерти отца, она построила на свои деньги молитвенный дом и при нем -- отдельную комнату, где постоянно находилась. Город Владимир Волынский евреи называли Людмиром, и Хану Рохель прозвали "Л юдомирской девой". Слухи о ней распространились по окрестным местечкам: говорили, что она знает тайны неба и земли и умеет исцелять больных. Вокруг нее образовалась группа хасидов, которые называли себя хасидами "Людомирской девы". Они молились в ее молитвенном доме, а по субботам, во время третьей трапезы, собирались послушать ее проповедь, и слова святой девы доносились к ним из соседней комнаты, где она уединялась. Раввины уговаривали ее, чтобы она переменила образ жизни и вышла замуж, но Хана Рохель и слышать об этом не хотела.
   Наконец, в это дело вмешался знаменитый цадик рабби Мотель из Чернобыля. Он так говорил про "Людомирскую деву": "Мы не знаем, душа какого цадика переселилась в эту женщину, но трудно все-таки душе цадика найти покой в теле женщины". Рабби Мотель уговорил Хану Рохель выйти замуж, чтобы таким образом перевести ее душу в низшее, нормальное состояние -- пробуждением естественных женских чувств и ощущений. Но ее муж не смог жить с такой святой праведницей и вскоре развела с ней. Она вышла замуж вторично -- и дело опять закончилось разводом. Однако после первого же замужества слава "Людомирской девы" стала уменьшаться, и многие ее последователи покинули ее. Предание говорит, что на закате дней Хана Рохель уехала в Святую Землю, где в была похоронена.
   В 1844 году министерство внутренних дел Российской империи тиражом в сто экземпляров опубликовало особую записку -- "Розыскание об убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их". Ее составители не знали еврейского языка, не могли пользоваться еврейскими источниками и потому повторили прежние нелепые обвинения. Экземпляры этой записки вручили Николаю I и наследнику престола, великим князьям и членам Государственного Совета. На ее обложке значилось -- "по приказанию господина министра внутренних дел", и эта записка стала практически официальным документом и сделала свое дело к моменту появления нового ритуального навета.
   Весной 1853 года в окрестностях Саратова нашли тела двух пропавших мальчиков и на обоих трупах обнаружили признаки обрезания. Следователи тут же решили, что это ритуальное убийство, и обвинение пало на всех евреев города -- солдат местного гарнизона и нескольких торговцев. Тут же арестовали солдата Михаила Шлифермана, который делал обрезание еврейским детям, арестовали торговца мехами Янкеля Юшкевичера, его крещеного сына Федора Юрлова и многих других. В городе даже не хватило мест в тюрьмах и полицейских участках и пришлось нанимать помещения в частных домах. Вскоре объявились и "свидетели", которые сообщали самые невероятные и противоречивые подробности этого дела. Один из них рассказал, как он случайно зашел в еврейскую молельню и увидел, что евреи -- при дневном свете и незапертых дверях -- вытачивали кровь из христианского мальчика. А гарнизонная проститутка сообщила следователям, будто бы, со слов жены Юшкевичера, что за бутылочку христианской крови ее муж получил два миллиона рублей, а солдат Шлиферман -- четыре миллиона. "Пусть пятьдесят человек показывают, что мы резали мальчиков, -- говорила на это жена Юшкевичера, -- а все это ложь и клевета. Мы так же резали мальчиков, как вы их резали!" А ее муж во время допросов взывал к небу: "Боже мой, где же Ты? Что Ты там делаешь? Как это допускаешь?!.."
   Слухи о ритуальном убийстве распространились в окрестностях Саратова и вызвали к жизни новые дела о "похищении мальчиков" -- теперь уже не только евреями, но украинцами и немцами-колонистами. Саратовское дело тянулось восемь лет, и при Александре II Государственный Совет признал Шлифермана, Юшкевичера и его сына виновными в убийстве мальчиков и приговорил их к каторжным работам на срок до двадцати лет. Однако Государственный Совет не подтвердил ритуальный характер убийства и особо отметил, что вопрос об употреблении евреями христианской крови "остается неразрешимым". Старый Янкель Юшкевичер, пережив остальных осужденных, просидел в тюрьме пятнадцать лет, ослеп и был помилован Александром II по просьбе влиятельных французских евреев. Последние годы жизни он провел среди родных в Харькове, и на его могильном памятнике написали такие слова: "Голос плача моего да поднимется к небу!"
   * * *
   Все еврейские книги до издания должны были пройти проверку, но многие из них печатали тайно, в обход цензуры. В какой-то момент власти спохватились и "для облегчения надзора" закрыли все еврейские типографии, кроме двух -- в Вильно и Житомире, а книги в еврейских домах приказали немедленно представить в полицию -- для проверки их "надежными раввинами". Эти раввины ставили на одобренные книги особую печать и возвращали их владельцам, а запрещенные книги, "разжигавшие фанатизм среди евреев", велено было "предавать сожжению на месте", в присутствии "благонадежных чиновников". Но вскоре у властей появилось новое опасение, что и "надежные раввины" могли по незнанию или умышленно одобрить недозволенные издания. И тогда повелели все книги заново отправить на цензуру в Вильно и в Киев, чтобы уже там, после перепроверки, поставить на "безвредные" книги еще одну печать, а "вредные" -- немедленно сжечь. Тысячи книг повезли по дорогам и сложили на долгие времена на складах Вильно и Киева, чтобы решить, в конце концов, их участь. Не стоит удивляться столь крутым мерам, потому что и цензура русских книг была в те времена жесточайшей, и многие писатели страдали от придирок цензоров и долгих задержек с изданиями.
   * * *
   В первой половине девятнадцатого века прославился в черте оседлости кантор Шломо Каштан. У него был собственный хор и каждое лето, между праздниками Шавуот и Рош га-шана, он разъезжал с концертами по России, Австрии и Пруссии. Каштан пользовался невероятным успехом и получал двести рублей за одно выступление. Это были огромные деньги по тем временам, но недаром Шломо Каштана называли "королем канторов", а королям надо платить по-королевски. Его корону оспаривали тогда многие, и время от времени надо было доказывать свое право быть первым. Появлялся вдруг знаменитый кантор Арье "Готсвундер" из Вилькомира, чтобы, как он говорил, "сбить спесь у Каштана", и предлагал устроить соревнование. Появлялся кантор из Плоцка Шалом Барух и тоже претендовал на корону. В одной из синагог Вильно устроили однажды проверку многим канторам, и синагога была забита до отказа любителями канторского пения. Был там и Арье Тотсвундер", и "сам" Дувидл Бродер, и кантор "Фиделе", чей тоненький голосок напоминал звук скрипки, были там и канторы по прозвищу Канарик и Соловей, -- и об этом соревновании рассказывали потом годами.
   Далеко не все канторы в те далекие времена были авторами мелодий. Многие пользовались композициями других, прославленных канторов, и выбирали мотивы по своему вкусу и по своим голосовым данным. Бывали даже случаи, когда использовали оперные мотивы Россини, Меербера и других композиторов. Мелодии передавали по памяти, потому что многие канторы не знали нот, и даже знаменитый Шломо Каштан никак не мог поверить, что музыку можно записывать на бумаге условными знаками. Однажды он попросил своего сына, который знал нотную грамоту, записать в его присутствии одну только что сочиненную им мелодию. Затем Каштан спрятал эту запись, а через месяц достал ее и попросил сына напеть мелодию по нотам. Когда он услышал в точности ту же самую мелодию, то даже прослезился от волнения и произнес благодарение Богу за то, что Он дал ему дожить до такого времени, когда музыку можно записывать на бумаге подобно словам!
   Многие канторы ездили из местечка в местечко со своим хором, хотя и получали порой копейки за выступления. Они набивались в рыдван балагулы, как сельди в бочке, в местечках их кормили бесплатно местные любители пения, а рекомендацией им служило письмо какого-нибудь раввина, где было сказано, что предъявители сего -- честные и благочестивые евреи. Переезжая из города в город, канторы знакомились со многими и потому естественным образом становились сватами и получали вознаграждение за сватовство. Иногда их приглашали и в частные богатые дома, чтобы услышать пение, и за это тоже платили. Шломо Каштан получал, например, за каждый домашний концерт целых двенадцать червонцев! Однажды какой-то богатый подрядчик, человек черствый, холодный, практичный, далекий от всяких сантиментов, тоже предложил Шломо Каштану двенадцать червонцев, но с одним непременным условием: если тот заставит его заплакать своим пением. И Каштан совершил чудо: подрядчик плакал, как ребенок, обливался слезами, всхлипывал, сморкался и снова плакал. Но если вдуматься, нет в этом деле ничего особенного: евреям часто приходилось плакать за последние две тысячи лет, накопился богатый опыт, -- и стоит только запеть кантору что-нибудь грустное и печальное, как начинают капать слезы...
   * * *
   В тридцатых годах девятнадцатого века ездил по городам Европы Михаэль Йосеф Гузиков из Шклова. Усовершенствовав белорусский народный инструмент -- "соломенную гармонику", он создал современный тип ксилофона с деревянными и соломенными пластинками и играл на нем пьесы Н.Паганини в собственной обработке, арии из опер Д. Россини, вариации на темы еврейских, украинских и белорусских народных песен и танцев. Гузиков был из первых российских музыкантов, гастролировавших в Европе. Он выступал в Дрездене, Берлине, Париже, Кракове, Вене и своей "баснословной виртуозностью" приводил в восторг самых знаменитых музыкантов и композиторов, включая Фиста и Фендельсона-Бартольди, который называл Гузикова "истинным гением". В газете писали: "Вот в концертную залу тихо вошел польский еврей с бледным лицом, с чертами, исполненными задумчивости и скорби. Внесли несколько пучков соломы и множество обтесанных кусков соснового дерева. Публика смотрит и улыбается. Вот он начинает: слабые звуки странно отдаются в ушах. С удивлением и неудовольствием слушатели начинают поглядывать друг на друга..., но еще несколько мгновений -- и полились дивные, задушевные, чарующие звуки, и зал загремел от криков "браво" и бурных, необузданных рукоплесканий". В Вене Гузикова прозвали "Паганини на инструменте из дерева и соломы"; он выступал во дворце перед императором и был настолько знаменитым, что светские дамы -- в подражание его пейсам -- стали носить локоны a la Gusikow. Михаэль Йосеф Гузиков был религиозным евреем и выходил на эстраду в черном кафтане и с ермолкой на голове. Однажды его попросили выступить во дворце императора в пятницу вечером, но Гузиков отклонил приглашение, чтобы не нарушить субботу. Он умер молодым, в тридцатилетнем возрасте, и похоронен в городе Ахене на еврейском кладбище.
   * * *
   В традиционной жизни общины не только одежда, но даже и блюда еврейской кухни не менялись из поколения в поколение. Готовили борщи, блинчики-налистники, паштеты, рыбу, тертую редьку с луком и гусиным жиром, "кугл" -- запеканку, "челнт" -- мясо с фасолью и картошкой, которые томились сутки на медленном огне. Готовили "локшн" -- вермишель или лапшу, "фладн" -- пироги с начинкой из ягод, яблок или варенья, "фанкухл" -- блины и оладьи, "леках" -- пряники на меду, "шмалц-кухл" -- сдобные мучные лепешки на гусином сале, "ци-мес" -- сладкую тушеную морковь. Пили квас, мед, водку. На праздник Пурим готовили "гументашн" -- "уши Амана" -- треугольной формы печенья, начиненные маком, фруктами или вареньем. Накануне Йом Кипур готовили "креплах" -- маленькие треугольные пельмени, начиненные мясом и сваренные в супе. В Шавуот ели преимущественно молочные продукты и пироги с творогом, а на Хануку тоже готовили блюда из молочных продуктов и непременные "латкес" -- картофельные оладьи. На Песах тоже ели "латкес" и еще к столу подавали бульон с "кнейдлах" -- галушками из перемолотой мацы с гусиным жиром. Но в будние дни основной едой был грубый хлеб и отвар из крупы или кукурузы, а все вкусные блюда готовили лишь на субботу и на праздники, если, конечно, были на это деньги.
   * * *
   Из книги записей Рижского кагала: "30 декабря 1834 года. Во время пребывания в Риге нашего всемилостивейшего Государя, члены кагала удостоились чести быть представленными и поднести Его величеству стихотворения на бархатной, вышитой золотом подушке, что вместе с другими расходами составило 57 рублей 85 копеек. Синагога была иллюминирована, что стоило 6 рублей 9 копеек".
  -- ОЧЕРК ДЕСЯТЫЙ
   1
   В 1855 году закончилось тридцатилетнее царствование Николая I. "Узнав о смерти императора Николая I, -- писал историк В.Ключевский, -- Россия вздохнула свободнее. Это была одна из тех смертей, которые расширяют простор жизни". К тому времени многие уже понимали, что одними лишь полицейскими мерами и правительственными указаниями на все случаи жизни можно, конечно, удержать народ в повиновении, но добиться процветания страны нельзя. Требовались немедленные реформы для преобразования и оздоровления общества, для поощрения общественной инициативы, и новый император пошел по этому пути.
   "Лучше отменить крепостное право сверху, -- сказал Александр II после вступления на престол, -- нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу". Александр II не только отменил крепостное право, но и ввел автономию для университетов, учредил земское самоуправление и гласные, независимые суды с присяжными заседателями, запретил телесные наказания, провел реформу печати и цензуры и установил всеобщую воинскую повинность взамен рекрутчины, которая прежде распространялась лишь на крестьян и мещан. Это была действительно эпоха "великих реформ", которые изменили облик России. "Боже мой, -- вспоминал современник, -- какое это было хорошее время! И это не потому только, что мы были тогда молоды, хороши собою, высоки ростом... Трудно представить себе ту лихорадочную жизнь, какою жило в то время общество. Общество ликовало в трепетном ожидании великих событий".
   Николай I оставил по себе недобрую память у евреев России, и долго еще они вели счет времени от трагических событий того периода: "Это было до введения рекрутчины" или "Это случилось во времена хапунов". Но при новом императоре стало постепенно меняться отношение и к еврейскому вопросу. Уже "Комитет по устройству быта евреев" докладывал Александру II в духе времени, что прежние ограничения "содержат в себе многие противоречия и порождают недоумения". Уже один из высших сановников предлагал предоставить российским евреям равные права с прочими подданными, впускать в страну без ограничения евреев из других стран и разрешать и тем, и этим учреждать повсеместно торговые и банкирские дома. "Предприимчивые евреи, -- писал он, -- найдут в России обширное поле для своей деятельности, и Россия несомненно от того выиграет". А из Гродно прислали в Петербург специальный проект, в котором предлагали "разрешить евреям жить по всей Империи", -- и тогда "народ, считавшийся по настоящее время бичом населения западных губерний, превратится в артерию, разносящую жизненные соки во все части Империи".
   Более того, уже кое-где местное начальство стало по-иному относиться к "шалостям" офицеров и шляхтичей. Когда в Западном крае один знатный магнат повелел вымазать еврея дегтем и вывалять затем в перьях, его немедленно строго наказали, -- а в прежние времена магната бы пожурили за такую "шутку". Наказали и других "шалунов", которые выгнали из зала несколько еврейских семей, потому что не пожелали в их компании смотреть представление. Слухи об этом распространялись мгновенно по всей черте оседлости и пробуждали надежды с ожиданиями. Но особый восторг среди евреев вызвала отмена крепостного права. Когда это осуществилось, в еврейской газете "Рассвет" написали с воодушевлением: "Великое дело свершилось в нашем отечестве! Сердце не может не затрепетать от восторга при этой вести. Кто истинный сын России, тот будет гордиться этим событием".
   Публицист Авраам Ковнер, который сотрудничал в русских журналах и заслужил имя "еврейского Писарева", описал свою встречу с одним помещиком сразу же после отмены крепостного права: "Помилуйте, -- говорил помещик горячо, -- у меня было немного крестьян, всего около двухсот душ, но я был их полным властелином, я распоряжался его животом и смертью, его жена была моей потехой, его дочь -- моя бессловесная рабыня... А теперь что? Теперь эти самые животные не только не подвластны мне, но чуть не смеются надо мною, глумятся, оскорбляют мою жену, мое семейство, не снимая перед ними шапки... Ах, Боже мой, как тяжело, как тяжело!" И мой собеседник залился обильными горячими слезами... Представьте же себе эту картину! Русский барин, кровью и плотью связанный с народом, проливает горькие слезы о том, что его "брат" по происхождению, по вере, по вековой связи, перестал быть бессловесным животным, освободился из-под позорного ига, -- а бедный еврейчик, ничего общего с русским народом не имевший, терпимый в России, как неизбежное зло, бесправный, беспомощный, забитый, -- напротив, всею душою рад, что чуждая и враждебная ему масса призвана к новой жизни, не лежит больше под кнутом и палкой барина".
   Не стало теперь в России крепостных рабов, закабаленных и привязанных навечно к своему владельцу, но оставалось еще более двух миллионов евреев, запертых в семнадцати губерниях черты оседлости. Многие ожидали тогда и "великой реформы" еврейской жизни, но этого не произошло. "Я с этим никак не согласен", -- объявил Александр II, и власти ограничились лишь частичными мерами. Но даже и это было огромным достижением по сравнению с царствованием Николая I. Уже с 1856 года перестали брать еврейских детей в кантонисты, перестали забирать в армию штрафных рекрутов за недоимки общины, запретили сдавать в солдаты "пойманных беспаспортных единоверцев" и отпустили по домам ответственных за призыв, которых при Николае I сослали за невыполнение нормы в арестантские роты. Детей-кантонистов, сохранивших свою веру, разбирали по домам их родители, родственники, просто знакомые, но обращенных в православие детей не разрешили возвращать в их семьи, а отдали на попечение христианам. Власти ликвидировали даже казенные еврейские училища, и взамен них появились начальные еврейские школы, а раввинские училища в Вильно и Житомире превратили в институты для подготовки учителей. "Пусть религиозно-нравственное учение евреев остается при них, -- писал в те годы правительственный ревизор. -- Пусть его преподают детям меламеды, а взрослым объясняют и проповедуют их раввины. Христианское общество не имеет даже права и разумного основания контролировать их в этом деле..."
   А власти уже позволили евреям вновь основывать типографии, закрытые при прежнем императоре; открыли для их поселения пятидесятиверстную полосу на западной границе и отменили секретное распоряжение Николая I, запрещавшее принимать евреев на государственную службу. "Последнее распоряжение, -- писал современник, -- служило неисчерпаемой темой для разговоров, и фантазия разыгрывалась до крайности. Моего двухлетнего сына, выказавшего хорошие способности, уже прочили в министры..." Александр II даже приказал "пересмотреть все существующие о евреях постановления для... слияния сего народа с коренными жителями, поскольку нравственное состояние евреев может сие дозволить". Николай I добивался этого "слияния" карательными мерами против "бесполезных" евреев, а Александр II стал добиваться того же расширением прав "полезных" евреев -- чтобы "отделить от общей массы еврей- , ского населения людей влиятельных по богатству и образованию". | В обоих случаях сохранялось деление народа на разряды, но при i новом императоре объявилась лазейка для некоторых категорий ев- [ реев, и они этим тут же воспользовались. |
   Сначала -- для привлечения еврейского капитала во внутренние губернии -- разрешили евреям-купцам первой гильдии переселяться туда на постоянное жительство со своими семьями. Эта малая группа была выделена из "массы народа непросвещенного и непроизводительного", а чтобы купцы не привели во внутренние губернии "целое колено израильское", позволили им взять с собой ограниченное число еврейских слуг и приказчиков. Затем разрешили селиться вне черты оседлости лицам с высшим образованием, а также фармацевтам, акушеркам, фельдшерам и дантистам. Это же право получили отставные "николаевские" солдаты и их потомки; получили его и евреи-ремесленники, механики и винокуры, которые должны были предоставить цеховое свидетельство о знании ремесла и полицейский отзыв о своем благонамеренном поведении. Но устранение черты оседлости для всех российских евреев власти сочли "невозможным, доколе не совершится нравственное их преобразование".
   Современник писал о тех временах: "С конца пятидесятых годов началось переселение богатых еврейских купцов в столицы и другие города вне черты оседлости.., а за ними потянулась вереница служащих и доверенных, которые, в свою очередь, привлекали туда родных и знакомых. Таким образом в Петербурге... возникла новая община взамен прежней, управлявшейся николаевскими отставными солдатами. Один из евреев-старожилов так объяснил это отличие: "Что прежде был Петербург? Пустыня. А теперь же это -- Бердичев!.." С выходцами из черты оседлости происходила полная метаморфоза: откупщик превращался в банкира, подрядчик -- в предпринимателя высокого полета, а их служащие -- в столичных денди. Многие вороны напялили на себя павлиньи перья; выскочки из Балты и Конотопа через короткое время считали себя "аристократами" и смеялись над "провинциалами"... Биржа, в которой только что начала развиваться спекуляция ценными бумагами, приводила к расточительности. За всяким эфемерным барышом в несколько сот рублей следовал роскошный обед с товарищами в ресторане у Додона. Образовалась фаланга биржевых маклеров-"зайцев", производивших колоссальные воздушные обороты... Некоторые такими способами составили себе состояние, другие же погибли в этом водовороте..."
   Приехали в Петербург и два брата, биржевые маклеры, чей отец был шинкарем где-то в захолустье. Дети тратили в столице многие тысячи и звали отца к себе, но он постоянно отказывался. "У меня тут золотое дело, -- говорил он. -- Вот, например, селедка, она стоит всего лишь две копейки, а я ее разрезаю на восемь кусков и каждый продаю по копейке. А базарный день! Случается, что я впускаю двадцать крестьян спать на полу и получаю по две копейки с человека, а то и по три! И кто знает, не придется ли мне еще помогать моим детям?!.."
   В годы правления Александра II экономика страны стремительно развивалась, и все слои населения приняли в этом посильное участие. По всей империи основывались во множестве банкирские и промышленные компании, во главе которых стояли вчерашние помещики и даже представители самых аристократических фамилий страны. "После освобождения крестьян, -- писал современник, -- открылись новые пути к обогащению, и по ним хлынула жадная к наживе толпа. Железные дороги строились с лихорадочной поспешностью. Помещики спешили закладывать имения в только что открытых частных банках. Акционерные компании росли, как грибы после дождя, и учредители богатели. Люди, которые прежде скромно жили бы в деревне на доход от ста душ, теперь составляли себе состояния или получали такие доходы, какие во времена крепостного права перепадали лишь крупным магнатам".
   Россия вступала на путь промышленного развития, и евреи сыграли в ее экономическом расцвете немалую роль. Накопленный еврейский капитал пошел на учреждение банков и акционерных обществ, на строительство фабрик, заводов и первых железных дорог России. По всей черте оседлости евреи скупали в деревнях сельскохозяйственные продукты и вывозили их на внутренний и на внешний рынок. "Не будь еврея, -- писал один из исследователей того времени, -- крестьянину и некому, и негде было бы продать избыток своего ничтожного хозяйства, неоткуда было бы достать денег. Запретить евреям таскаться со двора во двор, от села к селу, с базара на базар, значило бы разом остановить промышленность целого края, которую они одни только поддерживают". "Справедливость требует сказать, -- вторил ему другой исследователь, -- что одни только евреи сообщают Бессарабии торговое движение, и без них был бы совершенный застой", а в Новороссийском крае и в Малороссии "уездные города превратились бы совершенно в деревни, если бы их не оживляли евреи своей деятельностью". Даже недоброжелатели признавали, что евреи "обладают большей подвижностью, энергией и предприимчивостью сравнительно с великороссами".
   С семидесятых годов девятнадцатого века "сахарные короли" братья Лазарь и Лев Бродские, Иона Зайцев, Герц Балаховский и другие стали строить на Украине сахарные заводы. Они закупали в Европе новейшее оборудование, приглашали на работу химиков и прочих специалистов самого высокого класса, вырабатывали новинку тех времен -- сахар-рафинад, и с ними, конечно же, не могли конкурировать сахарные заводики местных помещиков, на которых старыми методами, на старом оборудовании производили лишь песочный сахар. Новые сахарные заводы изменили характер земледелия на Украине, где стали выращивать огромное количество сахарной свеклы. Четвертая часть всех сахарных заводов Юго-Западного края принадлежала евреям, и на этих заводах производили миллион двести тысяч пудов сахара в год. А к девяностым годам девятнадцатого века на заводах братьев Бродских выпускали около четверти всего сахара, производимого в Российской империи.
   В черте оседлости евреи развивали мукомольное производство, особенно в Полтаве, Киеве и Одессе. Они были владельцами или арендаторами сотен паровых и водяных мельниц и первыми стали вывозить муку в другие страны. Евреи арендовали тогда в черте оседлости около девяноста процентов винокуренных заводов. Им принадлежало большинство пивоваренных заводов Литвы и Белоруссии, где работали пивовары-специалисты из Чехии и Германии. Многие табачные и махорочные фабрики Юго-Западного края были еврейскими, а также кожевенные заводы и лесопильни. В Лодзи и Белостоке евреи занимались обработкой шерсти и хлопка, а вокруг Ковно было много щетинных фабрик, которые славились своей продукцией и рассылали ее по всему миру.
   После строительства железной дороги в Курской и Орловской губерниях евреи в корне изменили в тех краях торговлю хлебом. До этого местные купцы скупали зерно у крестьян и помещиков по дешевой цене, складывали его на хранение в ожидании высоких цен, не торопились с оборотом капитала и получали прибыль до тридцати процентов. "С появлением же евреев, -- писал исследователь, -- (а появились они буквально с первыми поездами в Курск и Орел) конкуренция понизила барыши в четыре и больше раза, и хлеб не залеживался более месяца или двух. Чтобы зарабатывать хорошо, нужно было закупать много и оборачиваться быстро, но в этом соперничество с евреями вряд ли возможно". Производитель получал теперь больше, купец -- меньше, хлебная продукция стоила покупателю дешевле. Уже в 1878 году евреям принадлежало шестьдесят процентов экспорта хлеба из Одессы, и они потеснили греков -- монополистов в торговле хлебом. Евреи вывозили хлеб и из Николаева, Херсона, Ростова-на-Дону и через порты Балтийского моря. "Если русская хлебная торговля.., -- писал исследователь, -- вошла составной частью в мировой торговый оборот.., то этим страна обязана главным образом евреям, выполнившим это сложное и важное дело вопреки всем препятствиям, которые ставились... на пути их деятельности*'.