Зубачева Татьяна Николаевна : другие произведения.

Тетрадь 1

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками
Оценка: 6.35*42  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Вычитано


ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ

* * *

   Его разбудила боль. Видимо, в тесной куче тел кто-то задел рану на щеке. Или плечо. Он невольно дёрнулся, тревожа соседей, и все зашеве­лились, задвигались. Кто-то надсадно закашлялся, несколько голосов от­ветили руганью. Эркин осторожно поднял голову: небо заметно посветле­ло, звезды уже не различались, или это у него с глазами что-то? Глаз тоже болит. Он хотел поднять руку, пощупать голову, но боль в плече снова отбросила его в беспамятство.
   Когда он пришёл в себя, было уже совсем светло, и вокруг клетки, как и вчера, толпились зеваки. Хохотали, показывали пальцами, тыкали палками. И опять было негде укрыться. Они сгрудились в центре клетки и так стояли, цепляясь друг за друга.
   -- Оклемался? -- шёпотом спросил его высокий негр в залитой кровью рубашке.
   Эркин понял, что это он держал его, не давая упасть к решётке, под палки, и благодарно кивнул.
   -- Держись ты за меня теперь. Отдохни.
   Негр молча мотнул головой. Но Эркин уже твёрдо стоял на ногах и сам обхватил привалившегося к нему слева и оседавшего на землю парня. Парень уткнулся лбом в его плечо и тяжело со всхлипом сто­нал. Так, сцепившись воедино, поддерживая друг друга, они сгрудились в центре клетки, спиной к решётке, не отвечая, даже не оборачиваясь на издевательские выкрики. Вчера они пытались ещё что-то сказать, объ­яснить, просили воды... И получили. Им показали банку и предложили по­дойти, дескать, между прутьями банка не проходит. Один подошёл, и ему плеснули в лицо кислотой. Вон он стоит, вернее, его держат, голова об­мотана какими-то тряпками.
   -- Джен, Джен! Ты только посмотри на них! -- пронзительно верещал высокий женский голос.
   Эркин вздрогнул: и через столько лет он не мог спокойно слышать это имя. Он медленно повернул голову и нашёл взглядом крикуху. Малень­кая, толстая, с прилипшими ко лбу кудряшками, она подпрыгивала, пыта­ясь дотянуться до них зажатой в пухлом кулачке палкой, не ударить, так ткнуть. А кого она звала? Так же медленно Эркин вёл глазами по толпе. И нашёл её, не поверил себе и снова посмотрел. Да, это она, это её лицо Она только похудела, и глаза как будто потемнели... Эркин резко отвер­нулся. Нет, он не видел её, не было её здесь. То, единственное, что было у него в жизни, он не отдаст, никому, и ей тоже.
   Он не видел, как она резко оттолкнула от себя решётку и стала вы­бираться из толпы. Он не видел, что она узнала его.
   День тянулся бесконечно долго и оставался серым и холодным. Начи­нался и переставал дождь. Они падали от голода и усталости и вставали под ударами.
   Казалось, весь этот проклятый город собрался у клетки, бросая в них камнями и грязью, обливая руганью и нечистотами из заботливо при­несённых вёдер.
   Эркин уже плохо сознавал окружающее, от голода кружилась голова, от кашля болела грудь, да ещё плечо... и щека... холодный порывистый ветер выдувал из мокрой куртки остатки тепла. Лечь бы, и чтоб уже ни­чего не чувствовать, ничего. Тупое рабское оцепенение. И единственное, на что их хватало, это не расцеплять рук, держаться друг за друга.
   Темнело, и толпа расходилась.
   -- Холодно им, -- не зло, даже сочувственно сказал кто-то.
   -- Завтра погреем, -- сразу ответили ему, и толпа радостно загогота­ла, засвистела.
   Расходились, договариваясь о времени, о бензине...
   Наконец, ушли все.
  
   Женя боялась, что оставят охрану, и пошла не сразу. Долго стояла в тени домов, разглядывая клетку на холме. Тёмная бесформенная куча на полу клетки -- люди. Охраны нет. Она переложила отвёртку и пузырёк с маслом в карман пальто -- хорошо, что она всегда заботилась о "малом ремонтном наборе" для машинки, и никого не пришлось ни о чём просить -- повесила сумочку через плечо и сдвинула её на спину, чтобы не мешала. Луна едва просвечивает, как раз как нужно. Пора. А если охрана не у клетки, а внизу, и прячется в тени, как она сейчас... Тогда, подойдя к клетке, она окажется на виду. Ну что ж, если окликнут -- она что-нибудь придумает. Вряд ли сразу начнут стрелять.
   Подойдя к клетке, она оглянулась. Далёкие редкие огоньки города -- не страшно, оттуда не разглядят, а вблизи... никого нет. И дома рядом давно брошены.
   Ещё днём она обратила внимание на новенький блестящий замок на двери клетки и сейчас даже не пыталась что-то с ним сделать. Надо най­ти петли и снять их, открыть дверь, не трогая замка. Она приготовила перчатки, но сразу поняла, что работать придётся голыми руками. Женя осторожно прощупывала прутья. Если дверь задвижная -- тогда конец, тог­да без ключа не получится.
   Её осторожная возня всё-таки разбудила кого-то. Над бесформенной кучей тел приподнялась лохматая голова, и в свете луны блеснули глаза. Женя уловила этот блеск и приложила палец к губам. Голова качнулась в ответ.
   Слава богу! -- дверь на петлях. Три петли: верхняя, нижняя и посе­редине, -- шершавые от ржавчины, на винтах под плоскую отвёртку. Это удачно, гранёной отвёртки у нее нет. Женя начала с нижней петли. Пер­вый же винт вышел неожиданно легко, и Женя чуть не выронила его. И второй вышел, вернее, обломился у самой шляпки. А с третьим... Женя даже начала побаиваться, хватит ли ей масла: чуть не полпузырька ушло.
   Спрятав винты в карман, Женя с трудом выпрямилась и с минуту сто­яла, держась за решётку: почему-то закружилась голова. Переждав голо­вокружение, она взялась было за среднюю петлю, но тут же передумала. Пока у неё есть силы, надо сделать верхнюю. Это будет трудно.
   Это и было трудно. Это было так трудно, что она даже не замечала, что кучи тел на земле уже нет, а есть плотная молчащая толпа у решётки.
   Вот и третий винт упал в ее ладонь. Женя опустила затёкшие руки и увидела их. Тёмные пятна лиц с блестящими глазами. Услышала их тяжёлое дыхание. На секунду шевельнулся страх. Все эти россказни... И Эркин...
   -- Эркин, -- тихо, словно про себя, позвала она.
   Толпа качнулась от её голоса и снова замерла. Женя опустила гла­за. Она не может уйти, не сделав... Она же слышала, как договаривались. Договаривались идти жечь. Сжечь людей. Вот этих, что молча следят за ней.
   Дверца шаталась, и отвёртка срывалась с резьбы. Женя пыталась придержать решётку другой рукой, но это бы никак не получилось, если бы изнутри в прутья не вцепились десятки рук, намертво прижав её к ра­ме, и Женя смогла работать обеими руками.
   Капля масла, поворот. Ещё капля. Ещё поворот. Женя мягко раскру­чивала винты. Сначала она думала просто выломать дверь, но после пер­вого удачного винта решила, что лучше потом ввинтить их обратно. И пусть ломают головы над "таинственным исчезновением".
   Ну, вот и последний винт. Женя сунула в карман отвёртку и отогнула петли. И потянула дверь на себя. Лязгнул, упираясь в раму, замок. Из­нутри на решетку наваливалась тяжело дышащая масса. Ну вот... ну вот... ну ещё... И вот в щель протиснулся первый, и встал рядом с Же­ней, вцепился, как и она, в прутья, повис на них, упираясь в землю нога­ми, своей тяжестью удерживая дверь.
   Женя думала, что они, выбираясь, будут сразу же убегать. Но они оставались здесь же. И снова десятки рук уже снаружи удерживают дверь.
   Ну, вроде всё. Женя ещё раз оглядела клетку и нажала на дверцу. Ей помогли поставить её на место и удерживали, пока она вставляла и закручивала винты.
   Ей казалось, что прошло невероятно много времени и вот-вот рассветёт, и их увидят, но когда она спрятала в карман отвёртку, сдвинула на бок сумочку и выпрямилась, была ещё ночь, только луна подня­лась повыше и уже ни одного огонька в городе. Женя покачала дверцу. Держит. Им и не догадаться, кто и как это сделал. По-прежнему в полном молчании они все вместе спустились с холма. Внизу Женя остановилась. И они стояли вокруг неё и будто ждали. Чего? Снова шевельнулся страх. И вдруг один из них -- высоченный негр -- быстро шагнул к ней. Она неволь­но отшатнулась, но он так же быстро нагнулся, и его губы скользнули по её руке, сжимавшей сумочку. И тут же он отвернулся и ушёл в темноту.
   Все случилось так быстро. И, словно это было сигналом, стали расходиться остальные. Будто так и должно, что один благодарит, за всех. И минуты не прошло, как Женя осталась одна. Только шагах в пяти стоял боком к ней...
   -- Эркин? -- шагнула к нему Женя.
   И подошла вплотную, чтобы заглянуть в глаза. Он отворачивался, пряча опухшее, тёмное от засохшей крови лицо. Но она уже узнала его.
   -- Эркин, -- повторила она, -- пойдём.
   Он не шевельнулся, и тогда она потянула его за рукав.
   -- Ну же, пойдём. Надо успеть.
   И он пошёл за ней.
   Этот путь по ночному городу Эркин потом так и не смог толком вспомнить. Его уже трепала лихорадка, мучительно кружилась от голода и боли голова. Он останавливался, прижимался лбом к стене или дереву, пережидая приступ, и всякий раз, отрываясь от спасительной опоры, ви­дел её. Она ждала его. По-прежнему в пяти шагах. После того, как он пошёл за ней, она уже ни разу не дотронулась до него.
   А ему было совсем плохо. Он даже словно и не понял, что она узна­ла его. Просто... он снова услышал её голос. И пошёл за ним, не мог не пойти, не мог...
   Женя не рискнула ему помочь. Хотя при каждой остановке боялась, что он упадёт. Но так... если кто и увидит их, то просто идут два че­ловека по улице. Каждый сам по себе. Она боялась, стыдилась своего страха, но иначе не могла.
   Кажется, обошлось. Вот уже и забор, калитка открылась без скрипа. Женя подождала его, дала войти, вошла сама и заперла калитку. Огляде­лась. Ни одно окно не светится. Дай бог, все спят. Он сам укрылся в тени сарая и там ждал, пока она достанет из сумочки ключи. Женя откры­ла наружную дверь и завозилась с ключами, придерживая дверь ногой. Он понял и броском преодолел освещённый луной кусок двора, скользнул в щель. Войдя следом, Женя наткнулась на него.
   -- Иди наверх, -- она сама себя не услышала, но он понял.
   Он старался идти тихо, но Женя слышала его шаги и всхлипывающее дыхание. Он же кашлем давится! -- догадалась она. Он же совсем болен. Женя быстро закрыла дверь и поднялась по лестнице, перешагивая через скрипящие ступеньки.
   Он ждал её. Здесь, на крохотной лестничной площадке, двоим не развернуться, и Женя, возясь с ключами, то и дело толкала его. Он только еле слышно охнул, когда боль в плече стала нестерпимой. Но вот открылась дверь, ему в лицо пахнуло запахами жилья, его слегка под­толкнули в спину, и он шагнул в тёплую мягкую темноту.
   Женя заперла изнутри дверь и прислушалась. Кажется... кажется, пронесло! Они дома! Она привычно шагнула к столу, нашарила и зажгла коптилку. Так же привычно посмотрела в угол. Алиса спала. Одежда сва­лена кое-как, но это сейчас неважно. По заведенному ею самой обычаю, она сразу, не раздеваясь, подошла к ней, коснулась губами щёчки.
   -- Мам, ты? -- не открывая глаз, спросила Алиса.
   -- Я-я, спи, маленькая.
   -- Ты, -- удовлетворенно повторила Алиса.
   Ну вот, ритуал соблюдён, теперь её до утра ничем не разбудишь. Женя огляделась. Где он? А, у печки. Греется. И... и опять кашель...
   -- Сейчас-сейчас, -- заторопилась она.
   Переждав приступ кашля, Эркин осторожно огляделся. Коптилка раз­горелась, и он различил шкаф, комод между окнами, кровать у глухой стены. Посередине стол, стулья. В углу... Стены и углы то исчезали во мраке, то выступали на свет, хотя коптилка горит ровно. Или это у него с глазами что-то? Онемевшая было от холода щека стала отходить, и боль туманила голову. Даже есть уже не хотелось.
   ...Сначала раны. Промыть, если можно, перевязать. Потом накормить и уложить. Сон, еда и тепло. Других лекарств у нее нет. Но сначала... Женя спрятала отвёртку и пузырёк с маслом, тщательно вымыла руки и осмотрела пальто. Нет, слава богу, всё в порядке. Разожгла плиту, поставила греться воду. Да, он же грязный, и наверняка вши, его же вы­мыть надо, но это сложно, а вот тряпьё его стирать срочно.
   Она вытащила, стараясь не шуметь, корыто. Ещё ведро воды, нет, как хорошо, что она с утра заготовила три ведра. Да, она же и собиралась стирку устроить, нет, очень удачно выходит. Женя щедро бухнула в ведро инсектицида и побежала в комнату. Где он? Ещё у печки? Подбросим в печку дров. Теперь на кухню. Размешать порошок, таз с холодной водой, вода нагрелась? Нет? Пусть ещё постоит, кровь холодной лучше смывать. Чистую тряпочку, так... это на перевязку пойдёт. В комнате уже теп­ло... Вода нагрелась, таз с горячей водой тоже на стол...
   Эркин смутно различал, что рядом бегают, что-то передвигают, но ничего не замечал, кроме тепла, медленно обволакивающего его тело, и боли. И когда его затеребили, чего-то требуя, он никак не мог отор­ваться от печки. Раздеться? Зачем? На секунду ворохнулся страх и тут же угас. Ему уже всё равно. Он зашарил пальцами по груди, нащупывая крючки и петли, но быстрые лёгкие руки уже расстёгивали и стаскивали в него куртку, рубашку, и голос... он не мог сопротивляться, пока он звучал, хотя ни одного слова он не понимал, да и не слушал он слов.
   -- Ну вот, ну вот, -- приговаривала Женя. -- Больно?... Рука?... Ох, что у тебя с плечом, ничего-ничего, я осторожно, потерпи, вот так, ру­ку давай сюда. Ну, вот и хорошо. Всё, всё снимай, давай помогу, ты что, пальцы поморозил? Ничего-ничего, переступи, вот так. Пусть лежит, я уберу, давай к свету, я голову тебе посмотрю...
   Он как кукла безвольно подчинялся её рукам. Голова, кажется, чистая, уже легче. И ран особо не видно. Ссадины, синяки, но это же пустяки, право слово. А вот правое плечо вспухло подушкой, это хуже. И лицо. Правая щека вся в крови, опухла. И горячий он...
   -- Ох, ты же горишь весь. Ну, ничего-ничего, садись... Сейчас я свет подвину... ну вот, ну вот... тише-тише, потерпи...
   Холод на плечо. Он охнул и зашипел от боли. Так, теперь лицо. Господи боже мой, чем его так, щека, скула, от глаза до рта одним ударом развалена, хлыстом или палкой, здесь швы надо накладывать, а чем? Глаз заплыл, цел, нет ли, не поймешь ничего... На глаз примоч­ку холодную, вот так. Хорошо, что в госпитале пришлось поработать, а то бы и не знала, как подойти. Щёку пластырем стянуть. На губы тоже пришлось, но, вроде, и не так уж страшно. Вот так полоску, и ещё вот здесь...
   От боли и жара он впадал в беспамятство, но боль снова возвращала его в тёмную комнату, к этим рукам и этому голосу.
   -- Ну вот, ну вот и всё... сейчас кровь сотру и всё. Ох, какой ты горячий... сейчас-сейчас... выпьешь горячего и ляжешь...
   Женя не замечала, что говорит по-русски, что он не понимает её. Она метнулась на кухню, к чайнику. Малина где, от простуды малина... Ну вот, как нарочно, не найдёшь... Господи боже, до чего же можно довести человека... Когда она вернулась в комнату, он сидел, где она его и оставила, даже головы на её шаги не повернул.
   -- Выпей, -- сказала она по-английски.
   Только тогда он повернулся к ней, протянул левую руку. Но его ру­ка так дрожала, что Женя поддерживала ему кружку, пока он, обжигаясь и задыхаясь от ожогов, пил дымящийся отвар.
   -- А теперь ложись. Поспишь...
   Она помогла ему встать, довела, да что там, донесла на себе до кровати. Он не лёг, упал, и Женя уложила, укрыла его. Как Алису.
   Потом она собрала его вещи. Рубашку, штаны, куртку... Ни белья, ни носков, ни даже портянок... На всякий случай она обшарила карманы, пусто, только справка-удостоверение об освобождении. Она убрала её на комод и потащила вещи на кухню, отмачивать в инсектициде. Куртка ватная, потом долго сохнуть будет, но и ему не один день, по всему видно, ле­жать.
   Женя наводила порядок, убирала, и, когда вернулась в комнату, ще­ли в шторах уже светились. Хорошо, сегодня воскресенье, выходной. Она вытащила из кладовки старую перину и постелила себе на полу. Перед тем, как лечь, подошла к Алисе, поправила ей одеяло. Помедлив, подошла и к нему. Посмотрела на тёмное страшное лицо с белым пятном примочки на глазу и полосками пластыря. Спит? Пусть себе спит. И ей нужно лечь. Поспать хоть часок, пока Алиска не проснулась.
   Он не спал. Это не сон, а что-то тёмное, тяжёлое, что не даёт ше­вельнуться и не приносит облегчения. Горячее питьё согрело ненадолго, одеяло давило мягкой тяжестью, но не грело. От озноба сводило ноги, постель вдруг начинала раскачиваться, и он падал куда-то, и самое страшное - это то, что он всё время помнил, что он в доме, лежит на постели...
   Когда Женя проснулась, было уже совсем светло. И первое, что она увидела -- это, конечно, мордашку Алисы, и её сразу обдало водопадом вопросов. Женя спокойно переждала этот поток, зная, что ответ нужен на один вопрос: "А это кто такой?".
   -- Он ранен. Его хотели убить. И никто не должен о нём знать.
   -- Никто-никто?
   -- Совсем никто, -- жёстко ответила Женя.
   -- А он хороший?
   -- Да, он очень хороший.
   Алиса часто закивала.
   -- Я никому не скажу.
   -- Вот и умница.
   Надо вставать, начинать день. А Алиса уже забралась к ней под одеяло и притворяется, что спит. Женя ущипнула дочку за нос.
   -- Вставай.
   -- Ну, мам, ну ещё минутку.
   -- Только минутку! -- Женя рывком отбросила одеяло и встала, при­вычно потянулась и тут же опустила руки. Она же не одна!
   Но он не то спал, не то был в забытьи. Когда Женя, уже в халатике, наклонилась над ним, он никак на это не отреагировал.
   -- Эркин, -- осторожно позвала она.
   ... -- Эркин, -- голос пробивался сквозь беспамятство. Он хотел отве­тить, и боль в разбитых губах приводила его в чувство, и всё тут же опять туманилось. И опять лёгкие тёплые руки касаются его лица. Пить... так хочется пить... Что-то твёрдое касается его губ, раздвига­ет их, и сквозь зубы в рот вливается тёплая жидкость. Он глотает её, не ощущая вкуса и не насыщаясь.
   Он пил, не открывая глаз, прихватывая зубами край чашки, уже и не пытаясь приподняться, и Женя поддерживала ему голову. Пил и даже не стонал, а как-то всхлипывал.
   Женя осторожно опустила его голову на подушку. Сменила примочки на глазу и плече и оглянулась на Алису.
   -- Никому-никому, -- строго сказала она. -- Проболтаешься -- убьют и его, и нас.
   Алиса уже не кивала, только молча смотрела. И Женя поняла - дошло.
  
  
   Тусклый серый свет, какие-то смутные тени, чьи-то шаги, голоса... И боль, всё тело болит, вроде, и не били особо, а болит... Как в пузыр­чатке... Пузырчатка? За что?! Он рванулся - и боль... снова боль... И он уже снова там, в страшной пузырчатке, кошмаре всех рабов имения Го­вардов...
   ...С пузырчаткой он познакомился в первый же день в имении. Его купили на торгах. Он очень уж долго и не стоял в шеренге, даже и огля­деться толком не успел. Краснолицый беловолосый мужчина ткнул его пальцем в грудь, осматривать не стал, заплатил, не торгуясь, и вот он уже, на ходу натягивая рубашку, спешит за новым хозяином. Потом тряска в тесном тёмном кузове крытого грузовика, а не в обычном фургоне-пере­возке, среди каких-то бочек и ящиков, и приковали его неловко. Он ещё ничего не понимал. Его только удивило такое пренебрежение к телу спальника.
   В имение приехали, когда стемнело.. Его за шиворот выволокли из кузова и по-прежнему волоком, хотя он и не думал сопротивляться, протащили через двор, буквально его лбом открыли дверь, и он влетел в ослепительно светлую после тёмного двора комнату. Хохот и крики оглушили его. Он и сообразить ничего не успел, как получил оглушительную затрещину и сра­зу же удар в живот. Он только выдохнул: "За что?" -- и упал под новым ударом по затылку.
   Он лежал, скорчившись на полу, его пинали, волокли куда-то за во­лосы... Потом велели раздеться. Он так и не понимал ничего и привычно повиновался. Он умел раздеваться быстро, но его всё равно били. И вот он уже лежит на полу, на спине, как и велели, с закинутыми за голову руками, а на его лодыжках и запястьях застёгивают кандалы. Но за что?
   За что?! Лязгнули замки, ещё странный звук, и натянувшиеся цепи рывком растянули его так, что хрустнули суставы, и боль захлестнула его. И он остался один, в темноте. И не сразу ощутил, какой это странный пол. Потом он будет не раз мыть его, оттирая ши­пастые плитки от засохшей крови, мочи, кала и следов рвоты. И всякий раз будет заново удивляться и шипам, таким маленьким, даже не страш­ным, когда смотришь на них сверху, и тому, что кто-то смог до такого додуматься, чтобы вот так, без побоев, чтоб самим белякам, значит, руками не махать... А тогда, той страшной ночью, извиваясь в безнадёжных попыт­ках лечь поудобнее, пока не понял, что так и задумано, что каждое дви­жение - лишняя боль, тогда впервые он ощутил ту холодную бессильную ненависть, какой раньше никогда не знал...
   ...Алиса прибежала на кухню и дёрнула Женю за фартук.
   -- Чего тебе? -- нехотя оторвалась от плиты Женя.
   -- Мам, он так хрипит. Мне страшно.
   -- Сейчас!
   Женя бросила ложку и побежала в комнату. Вон что, голова скати­лась с подушки, и весь он как-то перекрутился. Примочки все свалились.
   -- Сейчас-сейчас.
   Какой же он горячий и бредит, что ли. Она заново уложила его, сменила примочки. Он приоткрыл левый глаз и словно пришёл в себя, за­шевелил губами.
   -- Чего тебе? Пить? -- Женя склонилась над ним, почти легла ухом на его рот, и не так расслышала, как догадалась. Ох, чёрт, как же она об этом сразу не подумала.
   Женя досадливо прикусила губу. Куда бы Алиску деть?
   -- Алиска! Сядь к окну и смотри на улицу. И не оборачивайся, пока не скажу.
   Алиса явно не торопилась с исполнением, и Жене пришлось прибег­нуть к физическим мерам.
   -- Вот так! И сиди смирно!
   Алиса надулась, но честно уставилась на неровное от текущих по нему струек стекло.
   Женя вернулась к кровати, откинула одеяло. Так, примочки пока снимем. Левую руку на себя.
   -- Ну, вставай. Ничего-ничего, я держу.
   А она-то ещё считала комнату маленькой, а когда тащишь на себе горячее, тяжёлое тело, каждый шаг прочувствуешь.
   Женя довела его до закутка в кухне, приспособленного ею под убор­ную, но оставить одного не рискнула. "Худо станет, не до срама будет", -- мамина фраза и сейчас сработала. Какой уж тут срам, он же на ногах не стоит.
   Может, ей и показалось, но обратно он шёл легче и не упал как вчера, а сел на кровать, а там уж она помогла, уложила и накрыла одеялом.
   -- Ну, вот и хорошо. Сейчас примочки положу и всё.
   Он шевельнул губами, и она опять склонилась над ним. Что? Что он теперь говорит?
   -- Джен-ньия, -- два коротких выдоха ошеломили её, а он помолчал и опять в два приёма по-русски, -- ми-лайа.
   Женя потрясённо выпрямилась. Значит... значит, он всё-таки узнал её.
   -- Узнал? -- повторила она вслух.
   У него дрогнул в кивке подбородок.
   -- Нет-нет, молчи, -- заторопилась Женя. -- Я тоже тебя сразу узнала. Ты спи себе, спи.
   Он послушно закрыл глаз. Женя отошла к столу, где в миске с холодной водой плавали тряпочки, отжала одну и вернулась к нему. Да, она сказала правду, она и в самом деле узнала его, но как это у неё полу­чилось? Сейчас он никак, ну никак не похож на того, красивого, с плу­товской мальчишеской улыбкой... И всё-таки это он. В самом деле, он.
   -- Мне ещё долго так сидеть? -- голос Алисы звенел от сдерживаемых слёз.
   -- Всё, можешь обернуться.
   Женя положила примочку ему на глаз, и он вздрогнул от прикоснове­ния. Подошла Алиса, вызывающе выпятив подбородок.
   -- А я всё равно всё видела!
   -- Видела так видела, -- отмахнулась Женя.
   Она вдруг почувствовала себя смертельно усталой.
   -- Джен! Джен! -- позвали её с улицы.
   Женя быстро подошла к окну, приоткрыла створку.
   -- Миссис Маури? Доброе утро. Что случилось?
   -- Спуститесь, Джен, я не могу кричать.
   -- Конечно-конечно, миссис Маури, я сейчас спущусь.
   Миссис Маури не злая, пожалуй, лучше всех здесь относится и к ней, и к Алисе. Не нужно её обижать.
   Женя захлопнула окно, быстро набросила плащ поверх халатика и побежала вниз.
   Элма Маури ждала её у крыльца. Обычно, она любой разговор начина­ла с жалоб на годы и больные ноги, что должно было оправдать её неже­лание зайти в дом. И Женя была ей благодарна за это: многие подчерки­вали расовую недостоверность Алисы и свою законопослушность, -- а Элма Маури достаточно смела, чтобы дружески относиться к Жене, и достаточно умна, чтобы не переходить границы приличий и никого не обижать. Но се­годня она огорошила Женю.
   -- Где девочка?
   -- Дома, -- растерянно ответила Женя.
   -- Хорошо, - явно облегчённо вздохнула Элма. -- И не выпускайте, пусть сидит дома.
   -- Да, но что случилось?
   -- Клетка пуста!
   Женя так растерялась, что не знала что сказать, но её растерянность приняли за испуг.
   -- Да-да. Они сбежали! Представьте, Джен, их выпустили!
   -- Как?!
   -- Открыли дверь и выпустили. Кто-то выломал замок.
   Этого Женя никак не ожидала. Замок?! Но кто?!
   -- Но кто?! -- вскрикнула Женя и уже спокойно повторила. -- Кто это мог сделать?
   -- Теперь они будут его искать! -- презрительно скривила губы Элма. -- Будто это сейчас важно!
   -- А что же важно?
   -- Важно, что они все неизвестно где. Эти черномазые и раньше ни о чём не думали, кроме мести. А теперь, после этой идиотской клетки? И самое страшное, Джен, говорят, там были даже спальники!
   -- Кто? -- тупо переспросила Женя.
   -- Спальники, Джен, ну из Паласов. У них-то вообще на уме только одно. А уж на девочек они просто кидаются. Это же маньяки, сексуальные маньяки, Джен. Сегодня никто не выпускает детей. Сексуальные маньяки, в нашем городе, представляете, Джен? Что с вами? Я так напугала вас?
   -- Ннет, -- Женя вытерла выступившую на лбу испарину. -- Я просто сти­рала, а тут так холодно.
   -- Да-да, Джен, боже мой, вы так простудитесь. Успокойтесь, я ду­маю, они всё-таки после всего случившегося сбежали из города, на это у них должно было ума хватить. Но пару дней не выпускайте девочку одну, и сами будьте осторожны. Не ходите одна поздно и запирайте все двери.
   -- Да, спасибо, миссис Маури, большое спасибо.
   -- Ну, ничего-ничего, я думаю, всё обойдется. Бегите наверх, Джен. До свидания, милочка.
   -- До свидания, миссис Маури, -- механически попрощалась Женя.
   И, боже, как же долго она поднималась к себе, запирала дверь. А, войдя и увидев испуганные глаза Алисы, едва удержала слёзы. Но она пе­ресилила себя, успокоила Алису, усадив её за игрушки, и ушла на кухню. И только там вслух спросила:
   -- Кто же замок выломал? -- и про себя добавила, -- и зачем?
   Эркин слышал, как её звали вниз, как хлопала дверь, но это всё было так далеко, где-то в совсем ином мире. А он... имя Джен отбросило его назад, в сверкающий залитый огнями Палас...
   ...Сюда его привезли недав­но, ему уже девятнадцать, опытный, вработанный, не мальчишка толь­ко-только из питомника, всё знает и понимает. Если бы только надзиратель не цеплялся к нему, всё было бы нормально. Ладил же он как-то с остальными, а с этим... Ну не любит эта сволочь индейцев, а он что, виноват, что индейцем родился? Он что выбирал себе, от кого родиться? И на весь Палас метисов или смеси, ну когда негр с индейцем, и пятерых не наберется, трёхкровок с десяток, в его смене ещё меньше, а чистый индеец он один, так, как этот Хмырь дежурит, они в наказанных. Нет, остальным тоже от него доставалось, но это так, по-обычному, а их Хмырь из любой толкучки выковыривал и начиналось... Как сложная клиен­тка -- так им работать. Клиентка недовольна -- им отвечать. А есть такие стервы... ничем не угодишь. Как Хмырь дежурит, так все стервы их. И тогда... Но тогда Хмырь в паре с Одноглазым дежурил. И на рулетку его Одноглазый поставил. И Хмырь смолчал. На рулетке риск. Там уже точно на кого попадёшь. И главное -- на рулетке всё разовое, редко кто с ру­летки на всю ночь уходит. Иные на ходовом номере по пять раз за ночь работают. К утру пластом лежат. Правда, и приверед на рулетке мало. Рулетка -- риск. А если не выйдет твой номер -- днём отработаешь. А там опять ночь. Тройная смена получается. А он уже полночи простоял в ячейке, и Хмырь уже поглядывал на него с ухмылкой, видно уже придумал ему работёнку похуже. Очередная крашеная стерва с хищным ртом запусти­ла рулетку. Выпало соседу. Не угадаешь что лучше: попасть к такой или остаться на дневную смену. Снова запускают? Да. И фальшиво-радостный вопль распорядителя: "Поздравляю, мисс! Вам выпал, -- и пауза -- вам выпал выбор! Ваш выбор, мисс!". Тогда он и посмотрел на неё. И увидел... пе­репуганную девчонку с косичками. И улыбнулся ей. Просто так. А она... она указала на него. И распорядитель заорал: "Выбор сделан! Наши позд­равления, мисс!". И какие-то девки визжали: "Джен, Джен! Ты выиграла!", и Хмырь так радостно и злорадно заржал, что он невольно съёжился от предчувствия чего-то страшного. А барьер за его ячейкой уже откинут, и он шагнул через порог в кольцевой коридор, и уже шёл наверх, в кабины, в тишину...
   ...Эркин судорожно перевёл дыхание. Да, всё так и было. И прислушался. Здесь тоже тишина. Совсем другая тишина... Он хочет спать. Кон­чится когда-нибудь эта дрожь, чтобы согреться и уснуть? Когда спишь, не так голодно. Спать, спать...
   Он стонал и метался во сне. И Жене то и дело приходилось подхо­дить к нему и укладывать его поудобнее, особенно руку и голову. И уже не на глаз клала примочки, а на лоб. Как делала при высокой температу­ре мама. Опухоль на плече вроде не растёт, пусть ещё полежит примочка, а потом перевяжет.
   Серый тусклый день, серые тусклые хлопоты. Свои и дочкины вещи она отнесла и развесила на чердаке, а его в кухне. Вроде, отстиралось как следует. Алиса уже не лезет к нему, занялась своими игрушками. Обычное её воскресенье. Когда надо всё успеть, переделать кучу дел, накопившихся за рабочую неделю, и ещё на следующую такую же задел...
   В обед она попыталась накормить его, но он мог только пить, а те несколько ложек, что удалось заставить его проглотить, вызвали у него неудержимую рвоту. И Жене оставалось только поить его малиновым и тра­вяными отварами.
   Боль в плече стала глуше, или он просто привык к ней. Человек ко всему привыкает. Он и привыкал. Рабу выбирать не приходится. Старый Зибо тоже на всё бурчал: "Привыкнешь"...
   ...Зибо болел тяжело, не жаловался, а только повторял: "Вот привыкну и встану". Не привык. И умер. Ночью, душной тёмной ночью. Вздыхали за стеной коровы, шуршали натоптанным сеном телята, иногда звякал цепью бык. А Зибо хрипел, задыхался... И говорил. Говорил без умолку. Он с трудом разбирал это невнятное шепелявое бормотание. Слипались глаза, тяжело ломило спину, и он только молча кивал в ответ, хотя видеть его Зибо не мог -- старик уже давно ничего не видел, но не уходил на свои нары, так и сидел на краю нар Зибо и кивал, ничего не понимая, да и не слушая. А Зибо всё говорил, поминал какие-то неизвестные ему клички и имена, с кем-то спорил, у кого-то просил прощения... И всё время возвращался к одному. Что масса Полди надсмеялся над ним, что соврал масса Полди, не может такого быть, чтобы так обманули старого Зибо, конечно, он его сын, ведь по закону рабу всегда возвращают десятого сына, а масса Полди соврал, наклепал на хозяев, хозяин добрый, он не мог так обмануть старого вер­ного Зибо и подсунуть в сыновья совсем другого раба. А он слушал и кивал. И больше всего ему хотелось спать. А Зибо всё шарил руками, будто искал его, и всё хрипел о своём... А потом замолчал. И он, вроде, так и заснул, сидя. И уже под утро понял, что Зибо мёртв. И надо делать, что положено, за него это никто не сделает. А скоро уже идти к скотине. Убирать, доить, чистить, мыть, таскать воду и корм... Он закрыл Зибо глаза, раздел его и завернул в старый мешок из-под комбикорма, что надзиратель оставил на подстилку у порога сапоги обтирать. Потом вынес и положил под навес у задних ворот. Ночной надзиратель засёк его сра­зу, как он показался из дверей скотной, но ничего не сказал и даже подсветил ему у лужи. И он молча, уложив длинный свёрток на положенное место, вернулся в их тёмный тесный закуток в скотной, собрал одежду Зибо и сложил её у порога...
   ...Душно и холодно. Так холодно, что зубы стучат и всё тело сво­дит в ознобе. Он со стоном приоткрывает глаза. Как темно. Или, или он ослеп? Левой рукой он ощупывает своё лицо. А, это повязка со лба сползла на глаза, он отбрасывает её. Но темно по-прежнему. До правого глаза страшно дотронуться. От одной мысли боль усиливается. А левый открыт. Ослеп?! Он подносит к глазу руку, но не видит собственных пальцев. Нет! Нет! Неет!!
   -- Ты что?
   Мягкие руки, голос, но главное -- свет. Колеблющийся яркий огонек коптилки и за ним продолговатое лицо с огромными тёмными глазами. Он хочет что-то сказать, но она всё и так понимает.
   -- Ничего-ничего. Сейчас, я тебя поудобнее уложу. И будешь спать. Спи. Ночь сейчас. Спи.
   Ночь? Поэтому так темно? Он облегченно вздыхает и закрывает гла­за. Да, он будет спать, спать, спать...
   Женя осторожно поправила ему волосы, чтобы не касались повреждён­ного глаза. Пусть спит. А ей, ей уже скоро вставать, а она сидит и в свете коптилки рассматривает его. Как тогда, в Паласе...
   ...Только там была не коптилка, а ночничок -- маленькая смешная лампочка -- грибок, гриб-мухомор, с неярким розовым светом. Он заснул, а ей спать не хотелось, и она приподнялась на локте и стала его разглядывать. Ей очень хотелось дотронуться до него, убрать со лба жёсткую иссиня-чёрную прядь, но она боялась разбудить его, пока не заметила, что он не спит, а просто лежит, полуприкрыв глаза, и в узкой щели под ресницами блестит зрачок. И она протянула руку и убрала прядь, и осторожно указательным пальцем погладила его брови, а он всё притворялся спящим и только чуть-чуть двигался, так, чтобы её рука как бы сама по себе скользила по его лицу. А когда она дошла до рта, он вдруг поймал губа­ми её пальцы и будто только проснулся, повернулся к ней, и уже его ру­ки легли на её плечи и гладили её спину, и бока, и бёдра, притягивая её к себе, и его смеющиеся глаза были совсем рядом, и у самого уха шё­пот: "Ну, теперь не страшно? Не страшно?" А она только молча прижима­лась к нему, и уже не страх, а какая-то иная боль сжимала ей сердце. И она еле сдерживала слёзы, и тогда удержала их...
   ...Женя медленно отвела коптилку, и его лицо исчезло, растворилось в темноте. А горючее надо поберечь. Она задула коптилку и уже в темно­те легла. Да-да, так оно и было. И что бы потом ни случилось, та ночь была и осталась единственной, а он -- её единственным мужчиной. А Алиса? Что Алиса? Алиса её дочь и только её. Тот, тот не имеет к ней никакого отношения, физиология не в счёт. Нет, она не хочет сейчас ни о чём думать, не хочет ничего помнить. Она будет спать, ей с утра рано на работу. А до работы надо ещё успеть всё приготовить, оставить Алисе обед и питьё для него, и объяснить Алисе, как его поить, да нет, не справится малявка, только разольёт. Мыслимо ли, на такую малышку уход за лежачим, за раненым взваливать? "Спальники - сексуальные маньяки", а она их на весь день вдвоём бросает. Так ведь работа. Сейчас так тя­жело с работой. И всегда ей было тяжело.
   Ей стало нестерпимо жалко себя. Но плакать нельзя. Как бы крепко ни спала Алиса, слёзы её разбудят. Она это слишком хорошо знает.
   Уже перед рассветом он снова разбудил её своей попыткой самостоятельного похода в уборную. Женя помогла ему преодолеть непосильное расстояние. Ложиться уже не имело смысла. Нужно было начинать день.
   Алиса привыкла оставаться одна. В свои пять лет она вообще ко многому успела привыкнуть. Но сегодня всё было совсем по-другому. Этот странный, непонятно откуда взявшийся человек и пугал, и притягивал её. До этого весь её мир состоял из неё самой и мамы. Нет, были и ещё лю­ди, но там, за стенами дома. А этот... Всё как всегда, но ты просыпа­ешься утром, и всё по-другому. Мама спит на полу, а на маминой крова­ти, под её одеялом лежит тёмный страшный человек с перекошенным лицом. И всё в доме летит кувырком. Весь день Алиса изнывала от любопытства, но мамин запрет рассказывать о нём исключал -- Алиса это не понимала, а чувствовала -- и расспросы. "Он хороший, его хотели убить", -- это-то по­нятно, но непонятно всё остальное.
   Выслушав обычные мамины наказы и несколько новых, касавшихся это­го человека, Алиса, как всегда, проводила маму до нижней двери, подня­лась наверх и захлопнула за собой дверь их квартиры, быстренько залез­ла на подоконник кухонного окна и оттуда помахала маме, и, наконец, вер­нулась в комнату.
   Их комната была главным миром Алисы. Она знала здесь всё и чувствовала себя хозяйкой этого мира. А он был чужим, пришельцем, и Алиса ещё не знала, как ей следует относиться к нему. Для решения у неё был целый день. Сначала надо его рассмотреть. Алиса подтащила к кровати стул, залезла на него с ногами и даже встала на стуле на коленки, чтоб лучше видеть и как следует рассмотреть.
   Эркин очнулся от чьего-то пристального взгляда. Он ощущал его ко­жей как тяжесть. И открыв глаза, увидел белое по-детски округлое лицо и светлые почти белые волосы. Девочка, белая голубоглазая девочка. Молча смотрит на него, очень внимательно и требовательно. Это уже бы­ло, он уже лежал такой же беспомощный, и белая девочка так же сверху вниз рассматривала его. Было! В имении. Он невольно дёрнулся, хотел закрыть лицо от удара, и боль снова обрушила его в прошлое, в первую ночь пузырчатки...
   Алису его страх испугал. Она быстренько слезла со стула, но от­таскивать его обратно к столу не стала. Она ещё посмотрит на него, у неё весь день впереди. И она тихонько занялась своим хозяйством в углу за кроваткой. Там, под старой большой табуреткой, жил тряпичный лупог­лазый пёс Спотти, а наверху жили тоже сшитые мамой медвежонок Тедди и кукла Линда с косами из желтой тесьмы от маминого платья. Но и в игре Алиса прислушивалась к хриплому неровному дыханию этого странного, а может, и страшного человека. Но будет ли она его бояться, Алиса ещё не решила.
   ...Яркий свет бил по лицу. Он очнулся от этого удара. И от го­лосов. И первое, что увидел, открыв глаза, это лица. Вокруг него тол­пились белые, а впереди, совсем рядом с ним две девочки. Они все рассматривали его и обсуждали. Увидев, что он открыл глаза, засмея­лись. Мужчины тыкали его носками сапог под рёбра. Но не очень сильно. Такую боль он мог терпеть молча. Младшая из девочек вдруг наклонилась и ударила его по лицу. Удар был несильный, детский, но неожиданный. От неожиданности он и вскрикнул.
   -- Отлично, мисс! -- рассмеялись остальные, -- а ну-ка ещё раз!
   Второй удар он вынес молча. И старшая из девочек презрительно сказала.
   -- Ничего не умеешь, дура! Разве здесь больно? Главная боль вот где!
   Он мог повернуть голову и всё видел. Видел, как она аккуратно пе­решагнула и встала между его раскинутыми прикованными к полу ногами, как, улыбаясь, плотоядно облизнула губы и ... приготовилась к удару? Нет, не надо!
   -- Вот где самая боль! -- торжествующе заявила девчонка. -- Вон они какие у него раздутые, налитые. Вот их ему и придавим. -- И не ударила, от удара боль мгновенная, она наступила на него и стояла, всё с той же счастливой улыбкой.
   Собственный крик оглушил его. А она всё смеялась. И все смеялись. Но он уже ничего не слышал, кроме своего крика, и не чувствовал, кроме страшной разрывающей боли в паху. Его облили водой, и он снова видел и слышал. Видел смеющиеся лица, слышал радостный смех. И видел чёрную няньку, которая подвела к нему маленького беловолосого мальчика, и тот неуклюже топал ножкой, пытаясь попасть по нему... И он не мог понять, зачем это. А потом все ушли. И опять была темнота. И он не знал, сколько он так лежал в темноте, и боль в спине от шипов была уже не такой страшной по сравнению с этой новой болью. И опять был свет. И надзиратель отцепил его, и велел встать. А он не мог, затёкшие суставы не слушались его. И пинок в рёбра откатил его к стене, так что он смог, цепляясь за стену, встать. И вот так, пинками, от стены к стене, его погнали по коридору. От каждого шага тело сотрясала боль, а пинки были точными, но слабыми, только у него уже всё болело. Так его довели до комнаты, где стояла тёмная блестящая мебель и посередине в кресле сидела белая леди, а рядом стоял высокий белый господин. Они были та­кие, что и через болезненный туман он понял -- перед ним истинные хозя­ева, а то были так... прислужники.
   -- Вот, миледи, -- сказал надзиратель, подталкивая его в спину, -- об­ломали.
   Он стоял, как положено: руки за спиной, глаза опущены, но видел их.
   -- Пожалуйста, полюбуйтесь, -- леди указывала на него, но говорила с господином. -- Полюбуйтесь. Простейшего дела нельзя поручить этим болва­нам. Только будучи пьяным можно вместо отработочного купить спальника. И только опять же с перепоя отправить спальника на ломку.
   -- Ну, всё-таки, дорогая, спальник-индеец, даже не метис, это боль­шая редкость.
   -- Вот именно! Вы видели, какой пришёл счёт?! Ведь это без толку загубленные деньги! Обратно его не сдашь, и куда его? На Пустырь? Или сразу в Овраг?!
   Он похолодел, но продолжал стоять неподвижно.
   -- Но, дорогая...
   -- Да-да! Как спальника его после ломки использовать невозможно, а как работника... Ну, какой из спальника работник?!
   -- Моя дорогая, вы преувеличиваете.
   -- Вы так считаете? Спорим!
   Она быстро встала и шагнула к нему. Он отшатнулся, но она успела дотронуться до него, слегка, кончиками пальцев, и боль захлестнула его с такой силой, что он, вскрикнув, не удержался на ногах и упал. И остался лежать, вжимаясь в паркет лицом и обречённо ожидая её решения.
   -- Пожалуйста! -- торжествующе прозвучал над ним её голос. -- Вы опять проиграли. Вам ясно, не так ли? Всю сумму вычтите у Симмонса, пол­ностью, и предупредите его об увольнении, как только он рассчитается. И, прошу вас, дорогой, не поручайте покупку рабов надзирателям. Это неэкономно. Займитесь хоть этим сами.
   -- Хорошо, дорогая, вы как всегда правы. А с этим?...
   -- Что, с этим? Ну, отправьте его ещё на ночь в пузырчатку, а там... куда-нибудь, хотя бы на скотную.
   И быстрые шаги. Она ушла.
   -- Слышали, Грегори?
   -- Значит, к Зибо его, милорд?
   -- Да-да, выполняйте.
   -- Да, милорд.
   И удаляющиеся шаги. Жёсткие твёрдые пальцы потрясли его за плечо.
   -- Вставай, разлёгся тут.
   В голосе нет настоящей злобы, но ему было уже всё равно. Он встал, преодолевая боль, глядя себе под ноги.
   -- Пошёл вперёд.
   Грегори больше не толкал его, только командовал: "Направо... пря­мо... направо...", -- пока они не оказались опять в пузырчатке.
   -- Ну, чего стоишь? Ложись. Да нет, сюда.
   Он шагнул на указанное ему место, лёг, и сразу ощутил, что здесь не шипы, а гладкие бугорки. И растянули его, не выворачивая суставов. Наказание без членовредительства -- это ему знакомо. Наказанный должен работать, а не залечивать раны. Рабу разрешили жить и даже берегут. Ломка закончена, и увечить раба неэкономно. Сейчас надзиратель погасит свет и уйдёт, и ему до утра лежать в темноте, привыкая к боли. Можно стонать, плакать, но только тихо, а то добавят...
  
   Женя давно научилась работать, не перетруждаясь. Она печатала быстро и без ошибок, делала самые сложные чертежи по самым неразборчи­вым эскизам, толково вела документацию только потому -- как она сама считала, и как её учили -- что никогда не задумывалась над сутью печатаемого, вычерчиваемого или регистрируемого. Здесь ей надо печатать. Она сидела за своим столом, в своём обычном костюмчике, как всегда безукоризненно чистом и аккуратном, доброжелательно улыбаясь коллегам и даже участвуя в общих разговорах. Кстати, этим искусством -- болтать, не прерывая ра­боты -- здесь владели все. А что она при этом думает? Ну, это вообще ни­кого не касается.
   Все разговоры сегодня крутились вокруг клетки и побега. Оказыва­ется, у клетки побывали все. До побега.
   -- Конечно, мальчики погорячились, -- Ирэн, как всегда, почти крича­ла. -- Эта клетка, кислота... Решили очистить город от цветных, так не­зачем устраивать из этого развлечение.
   -- Вот именно, -- поддержала её Майра, -- и к тому же весьма вульгар­ное. Этим они только озлобили черномазых. Дураки, просто заносчивые самонадеянные дураки!
   -- Ну что вы так, -- вступила в разговор Этель. -- Они же, в конце концов, хотели как лучше.
   -- Хотели! -- фыркнула Майра. -- Простейшего дела не смогли сделать. Решили не впускать в город цветных. Хорошо, согласна. Выставили патру­ли. Отлично! Но клетка?! Это уже излишество!
   -- Да, -- согласилась Этель, -- теперь вмешается комендатура, и черно­мазые опять обнаглеют.
   -- Комендатуре-то какое дело? -- возразило несколько голосов.
   -- А вы думаете, -- в голосе Этель зазвучало раздражение, -- куда эти чёрные помчались? Конечно, жаловаться в комендатуру. Вы вспомните ту историю с Робинсом. Он всего-то отхлестал одну из своих негритянок, притом вполне за дело и щадяще, а его арестовали. И всё потому, что её дружки сразу наябедничали коменданту. И эти наверняка уже там свои ца­рапины демонстрируют.
   -- А мне их жалко было, -- тихо сказала Рози.
   Она сказала это очень тихо, но её услышали. А Рози, по-прежнему близоруко не отрываясь от машинки, продолжала.
   -- Ведь, в самом деле, ни за что их. Да, они шли в город. Но... но мы же не знаем, зачем. И... и я видела, патруль у самого дома, где я живу, стоял, я видела, как патрульные их хватали. Из засады. Не спра­шивали ни о чём, документы не смотрели, просто сразу начинали бить. Они никому ничего не сделали. А их... вот так...
   -- Да, -- вздохнула Ирэн, -- зато нам теперь страшно по улицам ходить. Вообще с этим освобождением всё так... странно... Вот у нас, у моей тёти, кухарка, я, сколько живу, её знаю, так в тот же день, как объяви­ли свободу, ушла. Тётя говорит, даже плиту не погасила. Просто взяла и ушла. И тётя её больше не видела. Сейчас она наняла одну, но первое время было тяжело.
   -- Да, у всех по-разному, -- Майра легко подстраивается под любой разговор. -- Вот у нас было двое. Так они и сейчас у нас работают. Толь­ко в свой квартал переселились, к цветным, и приходят. Так даже удоб­нее, что их нет ночью, спокойнее. Цветочек каждый день, готовит, уби­рает, а Молчун раз в неделю, в саду там, во дворе. Это даже удобнее, чем раньше. Тогда Молчуна каждый день приходилось кормить.
   -- И много им платите? -- поинтересовалась Ирэн.
   -- Не знаю, -- отмахнулась Майра, -- ими всегда отец занимался.
   -- У вас обошлось, -- снова вступила Этель, -- а вот Глэдстонов выре­зали. И тоже в день объявления.
   -- Ну, Глэдстоны сами хороши! -- возразила Ирэн. -- Всё экономили, бра­ли отработочных, из резерваций. А индейцы не негры. С ними надо по­осторожнее.
   -- Да, такая экономия разорительна, -- сразу согласилась Майра.
   Надо вступать в разговор, а то её молчание покажется странным. И Женя спросила сразу у всех.
   -- Ну, неужели их бы и вправду сожгли?
   -- Да нет, Джен, конечно, нет, -- ответило ей несколько голосов. -- Но они этому поверили и сбежали.
   -- И как это им удалось замок вывернуть?
   -- Может, им кто-то помог?
   -- Кто?!
   -- Ну, хотя бы из здешних чёрных.
   -- Да самооборона всю ночь их квартал караулила.
   Женя едва не ахнула вслух. Так вот почему охраны не было! Как удачно всё получилось!
   -- Хорошо же они караулили!
   -- Наверняка пьянствовали всю ночь! Праздновали!
   -- А теперь, когда вот-вот нагрянет комендатура, попрятались.
   -- Ну конечно, отвечать будут другие.
   -- А вы хотите, чтоб мальчики из-за этих черномазых сели в русскую тюрьму?
   -- Нет, но...
   Самооборону не очень любили и смеялись над ней охотно и со вкусом.
   -- Мальчишки, хвастуны. На войну не попали и отыгрываются на здеш­них.
   -- Ну, всё-таки чёрные попритихнут.
   -- Они и раньше не очень шумели.
   -- И потом. Тихий чёрный опаснее. Кто знает, что у него на уме.
   -- Да, или индейцы. Те вообще...
   И так весь день. Женя подкидывала реплики, участвовала в сплет­нях, но её участие было мизерным. Ей нужно другое. Ей нужно сегодня уйти с Рози, зайти к ней. Тогда она сможет переговорить со старым Ай­зеком. И как она о нём раньше не подумала? И занятая этими мыслями, Женя не сразу заметила, что разговор принял новый оборот.
   -- Всё-таки со спальниками надо было что-то делать!
   -- И что?
   -- Так ведь сделали. Их же всех перестреляли.
   -- Ну, это, может, и слишком. Скажем, куда-нибудь выселить.
   - Нет-нет, что вы, только ликвидация.
   - Да-да, конечно! Они же помешаны на сексе, это маньяки.
   -- А те, кто ходил по Паласам, не были помешаны?
   Резкий голос миссис Стоун заставил всех вздрогнуть и замолчать. Миссис Стоун редко вступала в разговор. Она была ненамного старше их, но никому не пришло бы в голову обратиться к ней по имени, спросить о домашних делах. О ней знали: печатает быстро, без ошибок, никогда не опаздывает, никогда не задерживается, ни во что не вмешивается. Неиз­менно корректный костюм, безукоризненно уложенные волосы, никакой косметики, подчёркнуто прямая осанка. Всё. И вдруг... В её, как всег­да, резком голосе сегодня они услышали что-то... личное, сокровенное. Она и раньше могла вот так, одним вопросом, прекратить любой разговор, но сегодня она продолжила.
   -- Раньше вы не вылезали из Паласов. Найдите хоть одну, что не бе­гала туда! Даже вы, Джен, наверняка побывали, не так ли?
   -- Да, -- спокойно ответила Женя. -- Была.
   -- А теперь вы их обвиняете. В чём? Для вас по питомникам, резер­вациям искали, отбирали. Для вашего удовольствия их маньяками делали. Ну, так и получайте теперь...
   Она резко дёрнула каретку. И этот звон обозначил конец разговора, вернее, темы. Больше об этом не говорили.
   В конце работы Женя, убирая свой стол, уронила коробочку со скрепками. И Рози стала ей помогать. Остальные, как бы и не заметив этого, продолжали весело собираться.
   -- Джен, вы... вы не зайдёте ко мне? Поболтаем, -- застенчиво пред­ложила Рози.
   -- Хорошо, -- кивнула Женя и добавила. -- Только ненадолго. Мне ещё за покупками.
   -- Ну, по дороге всё и купите, -- повеселела Рози.
   Это в обычаях их конторы: расходясь с работы, забегать друг к другу "на чашечку" поболтать. К Жене никогда не заходили, но иногда приглашали к себе. С Рози та же история. Месяца два назад Рози набралась смелости и пригласила Женю. Женя согласилась. Так она узнала тай­ну Рози и познакомилась с Айзеком. Нет, конечно, старого Айзека, док­тора Айзека, она знала и раньше. Как и весь город. Но пить с ним кофе за одним столом ей не приходилось. Как и никому из их конторы. И, наверное, вообще в городе.
  
   Эркин засыпал и просыпался в сером мерцающем полумраке. Боль в плече стала глухой и далёкой, только щёку дёргало, да болела от жара голова. И от этого, наверное, звенело в ушах и всё плыло и качалось. И проснувшись, он не мог понять, где он и как здесь оказался, да, если честно, и не пытался что-то понимать. Было одно: он болен, ему плохо, он лежит в каком-то доме. Но на него никто не кричит, его не бьют. Не нужно вставать, можно вообще не шевелиться. И осознав это, он опять погружался в сон-забытье, где уже не было ничего, даже воспоминаний.
   Алиса ещё несколько раз подходила к нему. И даже решилась спросить.
   -- Чего тебе?
   Он не ответил ей. Будто и не услышал её. Алиса хотела обидеться, но обижаться на того, кто не замечает тебя, глупо. И она верну­лась к своим занятиям.
   Алисе так часто приходилось оставаться одной, что она давно ниче­го не боялась, всё знала и всё умела. Сама в положенный час обедала, сама ложилась спать и вставала. Когда надоедало играть, залезала на подоконник и смотрела в окно. А окон четыре - два в комнате и два на кухне - и можно для интереса пересаживаться с окна на окно, и в каждом что-то интересное.
   Вот и сейчас, сидя вместе со Спотти на очередном подоконнике, Алиса разглядывала двор, их калитку, большие ворота, трёх мужчин у во­рот и двух собак рядом с ними. Одну из собак, маленькую рыжую, похожую на лисичку из книжки, Алиса видела и раньше. Обычно, она бегала за старичком, что всегда шатался на ходу. Старичок этот был здесь же. А вторую собаку она видит впервые. Большая, серая. Как... как волк. А вдруг это настоящий волк?! Надо его Спотти показать. Она стала проти­рать запотевшее от её дыхания стекло, когда шум за спиной заставил её обернуться.
   Он всё-таки встал. И стоял посреди комнаты. Совсем голый. И ша­тался. Как тот старичок. Но это было совсем не смешно. Алиса сидела на подоконнике, прижимая к себе тряпичного мягкого Спотти, а он стоял и смотрел на неё. И Алиса вдруг догадалась, что он её не видит. Потом он медленно повернулся и пошёл на кухню. Алиса видела, как он ткнулся в дверной косяк и долго не мог найти ручку. И потом она сидела и слуша­ла, как он на что-то натыкался в кухне, как хлопала дверь уборной, и видела, как он, по-прежнему шатаясь и хватаясь руками за стены, шёл обратно. Ей было всё-таки немного страшно, но и не смотреть она поче­му-то не могла. И он уже добрался до кровати и лёг, и неловко потянул на себя одеяло, а она всё сидела и смотрела. Потом она осторожно слез­ла с подоконника и, по-прежнему прижимая к себе Спотти, подошла к не­му. Он лежал и шумно дышал. Алисе ещё не приходилось слышать такого. Толстое мамино одеяло сбилось, и он только угол натянул себе на грудь, а больше не смог. И он дрожит. Ему, наверное, холодно. Надо его укрыть. Как это делала мама. Алиса решительно вздохнула и опустила Спотти на пол.
   - Сиди здесь, - строго сказала она Спотти. - Я занята, сам поиграй.
   Она подёргала угол, но сразу поняла, что так ничего не получится, и решительно полезла на стул, скинула тапочки и перебралась на кро­вать. Переступая по кровати, она пыталась выдернуть из-под него сбив­шееся одеяло. А он совсем, ну совсем ей не помогал. Чуть не плача от досады, она дёрнула с такой силой, что не удержалась на ногах и стукнулась затылком о стенку.
   - Вот, из-за тебя всё, - сказала она ему, и он опять ей не ответил.
   Всхлипывая от боли, Алиса расправила выдернутый край, набросила на него и уже прямо по нему полезла обратно. Он застонал, но совсем тихо, не страшно. Алиса спрыгнула на пол и подтянула края одеяла. Вот так. Мама ещё бы подоткнула, но она и пробовать не стала, такой он большой и горячий.
   Эркин чувствовал, что рядом с ним что-то движется, слышал голос, потом на него наступили, на мгновение вдруг стало больно, но потом опять тёплая мягкая тяжесть накрыла его, и он стал проваливаться в се­рое беспамятство. Смутно, краем сознания, он ещё понимал, что кто-то укрыл его, и губы невольно шевельнулись благодарностью.
   - Пожалуйста, сэр, - сказал рядом тоненький голосок, но это не могло относиться к нему, и он уже беспрепятственно ушёл в забытье, в серое утро после пузырчатки...
   ... За ним пришёл все тот же надзиратель, Грегори. Отцепил и пог­нал по коридору в кладовую.
   - Получай!
   Ему в лицо полетели рубашка и штаны. Он ловил эти вещи и молча быстро одевался. Грубая толстая ткань - домашним ему не быть. Грубые тяжёлые сапоги упали к его ногам, куртка - ну точно, дворовым работя­гой теперь. А это что? Портянки? Он их только в питомнике на штрафняке и носил. Ну, ясно, та белая тварь велела ж его на скотную...
   - Быстрее! Чего копаешься?!
   Он втянул голову в плечи, ожидая удара и быстро обкручивая ступни кусками холстины, сапоги, куртка на плечи, шапка...
   - Пошёл!
   Он ни разу не поднял глаз и лица Грегори не видел. Только сапоги и руки. Да слышал голос. Не злой. Неужели тогда ночью был Грегори? За­чем ему это понадобилось?
   - Вперёд! Да не толкай, олух! Дёргай!
   Он послушно дёрнул на себя дощатую дверь и вышел в серый сумрач­ный день.
   - Пошёл, пошёл. Успеешь насмотреться.
   Тычок между лопатками указал ему направление. Но он успел понять, что находится на заднем рабочем дворе, а длинное здание без окон - рабский барак.
   - Пошёл!
   Его привели в рабскую кухню. Во всяком случае, здесь были плита с баками, длинный стол, скамьи и толпа негров за этим столом. От запаха еды у него сразу мучительно заныло под ложечкой. С их появлением в кухне наступила тишина. Негры продолжали молча быстро есть, но он ви­дел, что его рассматривают и взгляды далеко не дружелюбные.
   - Тибби! - крикнул Грегори.
   - Да, масса Грегори, вот она я, масса Грегори! - вышла из-за плиты толстая негритянка.
   - Дай ему ложку, - распорядился надзиратель. - И пусть поест со всеми.
   Пока Тибби извлекала откуда-то ложку, надзиратель вышел. Он не сразу это заметил, следя за Тибби и остальными. То, что все оставили еду и теперь уже открыто в упор рассматривали его, не понравилось ему. О вражде между индейцами и неграми он знал слишком хорошо, хотя в Па­ласах до открытых драк доходило редко. И ни одного индейца не видно, и здесь ему против всех... а драться после пузырчатки тяжело. Тибби встала перед ним с ложкой в руке, широко радостно улыбаясь, и, когда он протянул руку, бросила ложку ему под ноги. Он нагнулся за ней и, краем глаза поймав неясное движение, успел метнуться в сторону. Удар пришёлся вскользь по плечу, да и куртка смягчила. Но когда он выпрямился, перед ним стоял уже другой противник, на полголо­вы выше, шире в плечах, с мосластыми кулаками, и он быстро шагнул на­зад, чтобы прикрыть спину. Эх, если б не пузырчатка и голодная боль, он бы показал им всем, а так... лишь бы отбиться.
   - Раб? - спросил негр.
   - Да, - ответил он.
   - Побегал и добегался, краснопузый, - ухмылялся негр. - Щас мы тебе прописку сварганим. Ломка - хозяйское дело. А прописка - наше. Ща мы тебя смажем.
   Чего он про побег толкует? За отработочного, что ли, тоже принял? Ну и хрен с ними, лучше, чем за спальника. Ладно, прописка так про­писка. Ложку он успел засунуть за голенище, руки свободны.
   - Смазать и я могу, - попытался он удержать прописку на словах.
   Но кулак уже летел ему в лицо. Он отодвинулся, пропуская удар ми­мо, и рубанул открывшегося противника под рёбра. Откуда-то вынырнул ещё один, он ударил его не глядя, зная, что сейчас на него кинутся все, а там, кого он успеет вырубить, тот уже не ударит. Его сбили с ног, и он мгновенно свернулся клубком, по привычке закрывая лицо, ког­да хлопнула дверь. И в то же время он остался на полу в одиночестве. Начальственный пинок поднял его на ноги.
   - Упал, что ли?
   В голосе надзирателя - это уже не Грегори, другой - откровенная издёвка, но он ответил смиренно.
   - Да, сэр, упал.
   - Ну да, ты ж спальник, лёжа работаешь! - заржал надзиратель.
   И его гогот дружно поддержали остальные рабы.
   - Зибо! - гаркнул надзиратель, и хохот сразу умолк, как выключили.
   - Да, масса Полди, - откликнулся старый негр.
   - Вот что, Зибо, - подбоченился надзиратель. - Хозяин решил награ­дить тебя. Ты сколько рабов породил?
   - Двенадцать, масса Полди, - гордо ответил Зибо.
   - Поработал, старый бугай, ничего не скажешь, - хмыкнул надзира­тель. - Так по милости своей хозяин дарует тебе десятого сына. Бери!
   И внезапно толкнул его к старику. Чтобы устоять они ухватились друг за друга. И надзиратель радостно заржал, глядя на их вынужденные объятия.
   - Так и стойте. Бери сынка, Зибо. Он спальник, так тебе теперь ночью не скучно будет.
   - Так у Зибо краснопузый в сынках! - ахнул кто-то.
   Ржал надзиратель, что-то кричали и хохотали остальные негры, а они стояли посреди этого в приказных объятиях и молчали. А что тут скажешь? Воля господина - закон для раба.
   - Ну, - отсмеялся надзиратель, - по местам, шваль рабская. Зибо, забирай его и марш на скотную, всю кухню навозом провонял! Губастый, где твоё место!
   Рабы выскакивали за дверь, получая в напутствие хлыстом, кому уж куда придётся. Зибо шёл медленно, а он следом, и им досталось по два удара. Каждому...
  
   Рози была счастлива. Она идет с работы с приятельницей, а не од­на. Как все. Это ведь так тяжело и обидно: идти молча одной в весёлой говорливой толпе вырвавшихся с работы девушек. И каблучки Рози так и отстукивали по асфальту в общем весёлом ритме. Её веселье заразило Же­ню. Они шли, взявшись под руку, болтая и смеясь, неотличимые внешне от остальных. Как все забегали в попутные магазины. Там к этому часу уже громоздили мелкую фасовку сладостей и прочего к кофе, но Жене надо ещё запастись для дома, и её сумка быстро приобрела "семейный" вид. Конеч­но, это не соответствует, но из-за войны много семейных женщин пошло на работу. И Рози знала, что они как все. А это очень хорошо - быть как все, не выделяться.
   Рози жила на окраине в длинном многоквартирном доме. Снимала ком­нату в большой густо населенной жильцами квартире. Женя, бывая у Рози, вспоминала детскую игрушку - тридцать кубиков, один другого меньше и вложенных друг в друга. Так и здесь. Дом, в доме квартира, в квартире комната.
   Заработка Рози хватило бы, наверное, и на что-нибудь получше, но... но не с её родственниками на что-то претендовать. Во всяком случае, комната Рози имела отдельный вход из холла и нишу с плиткой. А приве­зённые из дома салфетки, коврики и картинки сделали комнату, по мнению Рози, уютной и очень миленькой. Женя не спорила. У Рози ей в самом де­ле было приятно и легко. Насколько ей вообще было легко с людьми.
   Получилось всё очень удачно. В холле они столкнулись с доктором Айзеком, поздоровались, обменялись замечаниями о погоде, и Рози приг­ласила его "на чашечку". Доктор поблагодарил и пообещал заглянуть чуть попозже.
   У Рози всё для "чашечки" было уже готово, даже кипяток в термосе, чтобы не греть воду для первой чашки.
   Они пили кофе с фигурными сухариками и мило сплетничали. Рози очень старалась, чтобы всё было как у всех, как положено, и Женя по­дыгрывала ей. Но выдержать общепринятый тон Рози не смогла.
   - Джен, вы сказали сегодня, что бывали... в Паласе, - нерешительно начала она.
   - Да, - кивнула Женя, - а вы?
   - Я? Нет, мне не пришлось. Я выросла на ферме, а там война и всё такое... Так уж получилось. А что, Джен, это действительно так... ну как рассказывают?
   - Не знаю, - пожала плечами Женя. - Я была в Паласе только раз и очень давно. Уже шесть лет прошло.
   - Да, но...
   Рози запнулась, но Женя поняла её невысказанный вопрос.
   - Мне было семнадцать лет. Я училась в Женском Образцовом коллед­же.
   - Крейгера?
   - Да. И девочки уговорили меня пойти. Тогда считалось, что невин­ность надо терять в Паласе.
   - Но... но почему?
   Женя улыбнулась.
   - Разве вы не читали пособий?
   - Да-да, - закивала Рози. - Я вспомнила, Джен, ну конечно. Боль вы­зывает неприязнь к источнику, и лучше чтобы источником боли был негр. Это в самом деле так?
   - Не знаю, - повторила Женя. - Я могу судить только по себе.
   - Да, - вздохнула Рози. - А у меня ещё не было никого. Мне скоро двадцать, а я ещё девушка. Это ведь ненормально? - на глазах Рози выступили слёзы.
   - В войну всё нормально, - отмахнулась Женя. - Вы ещё встретите хорошего парня, и у вас всё будет хорошо.
   - Без Паласа? - улыбнулась Рози.
   - Конечно, без! - засмеялась Женя. - Их закрыли, и слава богу.
   - Джен, но ведь в Паласы ходили не только за этим. Ну, потом, после первого раза...
   - Это уж кто как хотел, - ответ прозвучал суше, чем следовало, но Женя не любила разговоров о Паласах и их обитателях.
   Рози не поняла этого. Или не захотела понять.
   - Джен, но ведь и по одному разу можно составить впечатление.
   - Как сказать, Рози. Мне больше не хотелось туда ходить, - и чест­но добавила. - Хотя плохо мне там не было.
   Приход доктора прервал становившийся неприятным разговор. Завяза­лась вполне светская необязательная беседа. Рози сияла - у неё не просто "чашечка", а почти приём.
   - А я всегда мечтала стать врачом, - Жене наконец-то удалось выпа­лить заготовленную фразу. - Но не получилось. И я даже сейчас иногда представляю, как бы я лечила.
   Брови доктора Айзека изумлённо поползли кверху, он даже откинулся на спинку кресла. Явно удивилась такому обороту и Рози, но Жене уже нельзя было останавливаться.
   - Вот например, на ушибы нужны холодные примочки, ведь так? - Женя дождалась кивка и продолжила. - А если у него высокая температура, ну простуда. Ведь от холода будет ещё хуже?
   Доктор Айзек смотрел на неё пристально и как-то грустно. Он долго молчал, чуть заметно покачиваясь в такт своим мыслям. А Женя напряжён­но ждала его ответа. Рози недоумённо смотрела на них и вдруг вскочила, захлопотала.
   - Кофе совсем остыл. О, я принесу воды и вскипячу. Не скучайте без меня, - и выбежала из комнаты.
   Наконец доктор заговорил. И неожиданно для Жени по-русски.
   - Чтоб большей проблемы, Женечка, у вас не было. Холод только в первый день нужен, так что не волнуйтесь. А открытые раны есть?
   - Д-да, - Женя ответила и испугалась, но он смотрел с таким участием, что у неё вырвалось. - Я нагноения боюсь.
   - Да, таки плохо. И наверняка общее истощение.
   - Да, но он не ест ничего, только пьёт.
   - Это естественная реакция. Ну и давайте ему пока... - доктор Айзек грустно улыбнулся, - питьё покалорийнее.
   - Я думала, может, молока с мёдом? Мама так делала. И бульон, на­верное...
   - Мамы всегда делают правильно. Мамы, Женечка, не ошибаются.
   Открылась дверь, и доктор Айзек плавно, не останавливаясь и не меняя интонации, перешёл на английский.
   И Женя не смогла не оценить его деликатность. Рози хлопотала у плитки, а он рассказывал Жене, какие бывают интересные сочетания лекарств. Это его так увлекло, что он даже вышел и принёс несколько пакетиков. Его ловкие, очень подвижные пальцы соединяли в кучки белые, желтова­тые, полосатые, зеленые таблетки. Маленькие и большие, круглые и про­долговатые.
   - Как интересно. Большое спасибо, - улыбалась Женя. - Мне всего и не запомнить.
   - А я оставлю вам, - весело сказал доктор Айзек. - Заверну и надпи­шу. И даже пронумерую. Изучайте.
   - Большое, большое спасибо. Но это... они же дорогие...
   - Пустяки, мисс Джен. Образцы, если хотите, учебное пособие.
   Рози подсела к столу, разлила свежий кофе. Они ещё немного побол­тали. Доктор наговорил им кучу комплиментов и попрощался. После его ухода Женя посидела ещё немного. Ещё раз обсудили причёски и платья, и Женя стала собираться.
   На улице она посмотрела на часы и прибавила шагу. Как-то они там без неё? Но очень удачно всё вышло. Так естественно, без натяжек. Даже лекарства удалось раздобыть!
  
   И снова его разбудил взгляд. Эркин приоткрыл глаз и опять увидел бе­лую девочку. Она смотрела на него, и он закусил изнутри губу, ожидая удара. Девочка маленькая, сильно ей не ударить, если придётся не по щеке или глазу, то будет не больно.
   - Здесь больно?
   Она не дотронулась, только указала пальцем, и он, с безумной вне­запно проснувшейся надеждой, что вдруг, вдруг она ещё не знает, что надо бить по больному, ответил.
   - Да.
   Она убрала руку и вдруг наклонилась и подула на его горячую опух­шую щёку. Этого он не ждал и не знал, что делать. Когда белый бьёт, всегда лучше показать, что больно, быстрее отстанут, а тут... непонят­но, зачем ей это. Она будто поняла его растерянность и выпрямилась.
   - Когда мне больно, мама дует, и боль проходит, - серьёзно сказала девочка. - Я сейчас тебе на глаз дуну.
   И сложив губы трубочкой, она снова наклонилась над ним. И странно, её дыхание словно и впрямь принесло облегчение. Во всяком случае, боли от этого не прибавлялось.
   - Так лучше? Меньше болит?
   - Да, - солгал он, по привычке не спорить с белыми.
   А она почему-то обрадовалась.
   - Хорошо, правда? Хочешь пить? Мама оставила тебе. Я сейчас при­несу.
   Он не очень понял, кто и что оставил ему. Но появившийся в её руках стакан с тёмно-бурой жидкостью всё объяснял.
   - Только я не умею как мама. Она сказала, я только разолью. Ты сам, ладно?
   Он уже знал, что шевелить правой рукой не стоит, и осторожно по­пытался приподняться на левом локте. С трудом, но оторвать голову от подушки удалось. И девочка, по-прежнему держа стакан обеими руками, неумело поднесла его к нему. Пить было неловко, неудобно. От напряже­ния дрожали локоть и всё тело. И каждый глоток отдавался болью в плече, в голове, в груди. Допив, он с невольным стоном упал на подушку.
   - Сейчас я стакан отнесу и опять подую, - пообещала девочка...
   Когда Алиса, поставив стакан на стол, снова залезла на стул, он опять уже не видел её. Но она все-таки подула ему на глаз и щёку и с чувством выполнённого долга вернулась к своим делам.
   - А скоро мама придёт, - сообщила она Спотти, заталкивая его под табуретку. - Ты посмотри, какой разгром. Убирай тут за тобой.
   Особого разгрома не было. Так, обычный. Но убрать всё равно надо.
   Женя вернулась в разгар уборки. Снимая пальто и переодеваясь, она выслушала полный отчёт.
   - Умница, - чмокнула она Алису в щёку. - Всё правильно сделала. И не разлила? Ну, молодец.
   Она быстро наводила привычный порядок. Костюмчик в шкаф, сумоч­ку... стоп! лекарства! Лекарства на комод, сумочку на полку, покупки на кухню. Молоко сразу на плиту, обед туда же, зажечь плиту, ела без неё Алиска? Так, опять прямо из кастрюли ложкой.
   - Алиска! Сколько раз говорила, чтоб не лазила в кастрюлю! Для че­го тарелка приготовлена?
   - Я из тарелки.
   - А чего ж она тогда чистая?
   - А её помыла.
   - Языком, врушка? Ты ж не умеешь ещё, - рассмеялась Женя. - Убирай все своё быстренько.
   - Обедать будем?
   - Будем, только сначала ему лекарства дадим.
   Молоко уже вскипело. Женя налила в две кружки. Алискину оставила остывать, а в другой разболтала ложку мёда.
   - Мам, а это ему?
   - Ему.
   - А зачем?
   - Это лекарство. Молоко с мёдом очень полезно.
   - Мам, а молоко дорогое?
   - Очень, - вздохнула Женя.
   - А ты ему отдай моё.
   Женя посмотрела на невинно-лукавую мордашку дочери и рассмеялась.
   - Ах ты, хитрюга! Нет, Алиса, вам на двоих хватит. Пошли к нему. Осторожнее, не урони.
   Когда она склонилась к нему, он не спал. Или сразу проснулся. Во всяком случае, глаз открыт.
   - Ну как ты? - спросила она по-английски.
   Он беззвучно шевельнул обмётанными распухшими губами. Женя попра­вила ему подушку, помогла приподняться.
   - Вот так. Сейчас молока попьёшь.
   Алиса стояла рядом, держа блюдце с кружкой. Женя взяла её, попро­бовала о щёку: не слишком ли горячо.
   - Пей.
   Густая сладкая жидкость словно удивила его, так нерешительно он сделал второй глоток. И пил медленно, отдыхая между глотками. Допив, обессилено откинулся на подушку.
   - Так, а сейчас лекарство примешь.
   Таблетки явно испугали его, он даже попытался отвернуться. Но Же­ня решительно запихнула ему в рот содержимое пакетика и дала ещё моло­ка, запить.
   - Глотай-глотай. Вот так. А теперь давай уложу тебя. Ну, вот и всё. - Она оглянулась на крутившуюся рядом дочку. - Алиска, руки мыть. Быстро.
   Алиса, очень довольная тем, что её порция горячего молока умень­шилась, умчалась на кухню. А Женя осталась сидеть у кровати. Осторожно поправила ему волосы, как когда-то погладила брови, вернее только ле­вую бровь, до правой не рискнула дотронуться.
   - Ну, как тебе? Совсем плохо?
   Он молча скосил на нее влажно блестящий здоровый глаз.
   - Ничего, Эркин. Самое страшное позади, правда... Вас, ну сбежав­ших, никто не ищет, так что лежи спокойно. Лишь бы нагноения не было, а остальное заживёт. Ты же сильный, я знаю. Ты сможешь.
   Вернулась Алиса, и Женя встала.
   Дальше всё шло обычным порядком. Они обедали, убирали. Потом она поиграла с Алисой. Всё как всегда.
   Эркин слушал её голос, её шаги, детский голосок, звон посуды... Все звуки доходили до него глухо, как через стену. Но прекратился звон в ушах, и постель уже не так качалась под ним. Сладкий вкус во рту... Такого сладкого молока он никогда не пил... и горячего... совсем иной вкус... никогда такого не пил... парное совсем другое... когда доили коров, иногда удавалось немного отхлебнуть, прямо из ведра, если дежу­рил Грегори. Он не стоял над душой, удой уже в бидонах замерял. Полди совал нос в подойник. А потом молока уже не увидишь. Это только после освобождения пил, сколько хотел... от пуза... совсем другое молоко...
   Мысли текли лениво, цепляясь друг за друга, обрываясь на полусло­ве. Эркин осторожно облизал пересохшие губы, шершавые от какой-то кор­ки. Или это кровь засохла... Как после той драки. Он тогда подрался с отработочными. Тех было трое, и ему пришлось нелегко. Он отделал их, но и его приложили пару раз лицом об уголь, и он долго плевался чёрной кровью. Тогда обошлось, всё зажило, даже следов не осталось... Тогда ему часто приходилось драться. Это потом от него отстали. Ему повезло, что попал на скотную. Они и спали не в общем бараке, а в своём закут­ке. С Зибо он в конце концов поладил, а с остальными... остальные быстро отстали... в общем бараке он бы не выжил. Каково приходится спальнику, попавшему на ночь к работягам, да ещё дворовым, он слышал, да и самому пришлось как-то в распределителе... А он спальник, да ещё индеец... Обошлось... Хуже нет, чем спальникам. Их все презирают, и травят, как могут. И белые, и негры, и индейцы. А чем они виноваты?
   Думалось об этом уже без злобы, с привычной усталостью. Он никог­да этого не понимал. Разве он выбирал себе эту работу? Он родился в питомнике и родился красивым. А остальное решили белые. Вот и всё. Не его решение, не его выбор, у него вообще не было выбора. И вот... Ну, белые ладно, для них что раб, что половая тряпка, ноги вытерли и даль­ше пошли. А остальные рабы... им-то что до этого? Разве они по-другому живут? Тот же Зибо...
   ...Они молча дошли до скотной. Зибо ни разу не обернулся к нему, слова не сказал. Будто его и не было. И он не заговаривал. Молча прошёл за Зибо в тесную тёмную клетушку, рядом с кладовкой. Зибо молча снял куртку, бросил её на узкие покрытые сеном нары. Он хотел положить свою рядом, но Зибо замахнулся на него. Он увернулся и приготовился к драке. Здесь, в тесноте, один на один... Это он умел. Но Зибо не стал драться, а по-прежнему молча показал ему на нары у другой стены. Он положил куртку на доски.
   - Идём, - разжал наконец губы Зибо.
   И началась его работа на скотной. Он делал, что указывал Зибо. После пузырчатки и двух суток голода он уже ничего не соображал. И только привычка держаться на ногах, до конца, во что бы то ни стало, спасала его от голодного обморока. Слабость показать нельзя. Слабого убивают. Это он знал с питомника. И держался этим. И дотянул до вечера, до еды. Под взглядом надзирателя никто не трепыхался. Сидели рядком и хлебали го­рячее варево. Да и наломались все за день. Но языками работали!... И жратва не помеха трепачам. Он слушал не слыша, а Зибо... Зибо угрюмо молчал на все подначки. А уж как изощрялись, что у Зибо свой спальник теперь, дескать, по ночам развлекаться будут, и кто кого раньше умота­ет, спальники они такие, неуёмные, а у Зибо сила накоплена, ему уж бабы давно не давали, дали бы спальника на барак - вот бы повеселились, а то всё Зибо одному достанется... И все шёпотом, слышным только за столом. А ему ни до чего было. Как поел, глаза сами закрывались. Так в полусне он и дотащился до их закутка и, не раздеваясь, рухнул на голые доски, и слова Зибо: "Полезешь ночью - убью!" - не тронули его. После пузырчатки гладкие доски, возможность лечь, как он хочет, а не как приковали... Куда ему лезть? И зачем? Ни один раб не работает без при­каза... ...Он очнулся от прикосновения холодной ладони ко лбу.
   - Эркин, проснись.
   Знакомое лицо. Возле губ узкая ладонь с таблетками и кружка с во­дой.
   - Вот, возьми.
   Таблетки? Зачем? Он же всё равно не может работать, не надо. Но спорить он не мог и послушно проглотил таблетки, напился. Тяжело пере­водя дыхание, огляделся, попробовал оттолкнуться от кровати и сесть.
   - Конечно-конечно, - заторопилась Женя. - Давай помогу.
   Эркин молча мотнул головой и встал. Он должен держаться. Упавшего добивают. Смог же он выдержать тогда. Сможет, выдержит и сейчас.
   Женя понимала его, но отпустить не могла. Да и встать он встал, а идти не мог. И Женя опять повела его. Но у входа в уборную он остано­вился и стоял так, опираясь о стену, упрямо набычившись, пока она не отступила.
   - Ну, сам так сам. Я пока перестелю тебе.
   Она расправила смятую сбитую перину, встряхнула одеяло, взбила заново подушку. Господи, неужели выкарабкается, неужели всё обойдётся? Вроде получше ему, не сглазить бы. Сам пошёл. И Алиска говорила, что он днём вставал...
   И обратно Эркин дошёл сам, сел на кровать и застыл так, поддерживая левой рукой правый локоть.
   - Что с тобой?
   Женя наклонилась, заглядывая ему в лицо. Он медленно поднял голо­ву, шевельнул губами, ломая засохшую корку.
   - Женя...
   - Что, милый?
   Но он только повторил с той же странной интонацией.
   - Женя... - и вдруг неожиданный вопрос. - Ночь... сейчас?
   - Да, ночь. Ложись.
   - Опять ночь, - вздохнул он, обмякая и склоняясь вперёд.
   Но Женя успела подхватить его и уложить. Он ещё что-то неразбор­чиво пробормотал и внятно повторил.
   - Опять ночь.
   - Спи, спи, милый.
   Женя укрыла его, подоткнула одеяло. Так, третий пакетик она ему даст утром, перед уходом. Надо бы на ночь питьё приготовить. Если поп­росит, чтоб было под рукой.
   ...Опять ночь. Душная ночь Паласа. Цветная темнота, музыка, смех, крики. Столько этих ночей было, что одну от другой не отличишь. Как все клиентки похожи одна на другую, и их забываешь сразу, как выйдут за дверь. Сегодня ему повезло: оплатила ночь и быстро уснула. Он только поглаживает её время от времени, чтобы не проснулась. В кабине темно - она не захотела ночник - и душно. Жаркая пахучая духота. Он привык и к жаре, и к духоте, но сегодня что-то уж перестарались истопники. Пот так и льёт, мокрый как из душа. Ладно, жара не холод, и пот работе не помеха. А пока можно лежать и отдыхать, и слушать далёкий глухой гул Паласа. Как всегда, если не было в этом необходимости, он не глядел на женщину, лежащую рядом. Его руки отлично работали вслепую, легко пог­ружая клиентку в блаженную полудрёму-полусон. За стеной в соседней кабине ритмично скрипит кровать. Кудряш старается. Надолго его так не хватит. А это на какую попадёшь... как жарко, сегодня слишком жарко, всё тело скользкое, липкое, пот течет по лицу...
   Эркин со стоном открыл глаза. Ночь. Здесь тоже ночь. И ему не снилась жара, в самом деле жарко, и он весь мокрый, действительно как из душа. Он провёл ладонью по груди и обтёр руку о постель. Одеяло да­вит так, что тяжело дышать. Как жарко. Слишком жарко.
   Он откинул одеяло, и сразу плечи и грудь обожгло холодом, жадно вдохнул полной грудью. Но память о прежнем холоде, когда он никак не мог согреться, заставила его потянуть одеяло обратно, да и знал он, конечно, о простуде и что хуже всего мокрым на ветру оказаться. Так что придётся потерпеть. Попить бы ещё... Ладно, с этим он тоже потер­пит, не в первый раз. Попробовать встать... нет, слишком темно, и не знает он, где вода. Жарко, как всё-таки жарко...
   Женя проснулась под утро. И сначала не могла понять, что её раз­будило. И вдруг сообразила - тишина. Исчезло шумное всхлипывающее ды­хание. Только Алиска посапывает. А с ним-то что? Женя испуганно вско­чила и как была, в одной рубашке, босиком, забыв о коптилке, метнулась к окну, рывком подняла штору, так же на втором окне, подбежала к нему. И в предут­реннем сером сумраке увидела мокрое блестящее лицо. Он стал каким-то плоским и лежал очень тихо и неподвижно. Она дотронулась до него, и его мокрая со слипшимися волосами голова безвольно, безжизненно катну­лась на влажной подушке. И он... холодный! Ни следа того жара, что об­жигал ей руки при каждом прикосновении. Женя откинула одеяло и прижа­лась ухом к ребристой скользкой от пота груди. И с облегчением не услышала, нет, ощутила мерные ровные удары. Жив! Малина, травы, молоко с мёдом, лекарства доктора Айзека - неважно, что сработало, но температура упала, жар кончился. Он справился, смог!
   Он шевельнулся, и Женя сразу выпрямилась, заглянула ему в лицо. Глаза закрыты, плотно сжатые губы, намокшие от пота полоски пластыря еле держатся на скользкой коже. Правая глазница вся чёрная, но опухоль немного опала, и уже видно, что глаз уцелел. Женя укрыла его и отошла к комоду взглянуть на часы. Да, если она хочет всё успеть, надо начи­нать утро. Обтереть его, напоить, дать лекарства и всё остальное. И белье бы переменить, нельзя ему лежать в мокром... А там уже всё остальное, обычный утренний набор. Женя зевнула и потянулась. Поспать бы ещё... Ну да ладно, неделя не вечность, в воскресенье отосплюсь.
   Она накинула халатик, туго затянула поясок и захлопотала. Скатать и убрать постель, затопить печь и разжечь плиту. Какая холодная весна в этом году. До сих пор топить приходится. Молоко подогреть, ну это успеется. Чем бы обтереть его? Мама для этого брала уксус. А доктор Айзек говорит, что мамы не ошибаются. И бельё достать. С бельём у неё плохо. А она ему положит своё одеяло, а его развесит. И подушку у печи просушит. Зря она уже постель свернула, поторопилась.
   Приготовив всё необходимое, Женя подошла к кровати.
   - Эркин, проснись, Эркин.
   Он медленно, с усилием поднял веки. Оба глаза открыл! Правый, правда, чуть-чуть, на щёлочку, но ведь открыл!
   - Давай оботру тебя. Ты мокрый весь.
   Она решительно отбросила отяжелевшее влажное одеяло и взялась за дело.
   Женя обтирала его влажной остро пахнущей тряпкой и тут же - как делала мама - сухим полотенцем, насухо.
   - Так, теперь плечо. Ничего-ничего, я осторожно, потерпи.
   Он только выдохнул сквозь зубы, когда она осторожно даже не обти­рала, а промакивала распухшее фиолетово-чёрное плечо.
   - Ну вот. Лежи-лежи, ты же весь мокрый.
   Она могла только догадываться по его напряженному молчанию, как щипал уксус ссадины, густо покрывавшие его живот, да ещё у него на мгновение дернулась левая рука в попытке заслонить низ живота. Но рука тут же упала на постель, и только пальцы вцепились в простыню и комка­ли её. На лицо его Женя не смотрела сейчас, не могла. Она помнила это тело другим, красивым, играющим, отзывающимся на любое прикосновение.
   - Ну вот. Давай, повернись, я спину протру.
   Он, кряхтя, с её помощью повернулся. Спина тоже вся в ссадинах, синяках. Как же его избили эти сволочи.
   - Ну, вот и всё.
   Она выпрямилась, откинула тыльной стороной ладони выбившиеся во­лосы.
   - А теперь я бельё сменю. Дойдёшь сам?
   Он кивнул и медленно, осторожно встал.
   Женя проводила его тревожным взглядом. Но вроде он падать не со­бирался. И она занялась постелью. Содрала и бросила на пол сырую просты­ню. Перину можно просто перевернуть сухой стороной вверх, подушку луч­ше просушить, и одеяло тоже...
   Когда он вернулся, у неё уже всё было готово. Он, как и раньше, сел на кровать, поднял на неё глаза.
   - Постой, - спохватилась Женя, - я тебе голову вытру.
   И когда она вытирала ему голову, чтоб хоть так подсушить мокрые волосы, он поймал левой рукой край полотенца, пытаясь протереть лицо.
   - Осторожней, - предостерегла Женя, - щёку я сейчас посмотрю.
   И только тут поняла, что голова и лицо у него мокрые не от пота. Вот почему он так долго возился на кухне. Это он рукомойник нашёл и умылся.
   - Ну, ложись.
   Он лёг, она укрыла его, осмотрела. Так, пластырь то ли отвалился, то ли он, умываясь, содрал его. Но корка, вроде бы, крепкая, держит края. Можно и не стягивать. Она поправила одеяло, собираясь отойти, но его голос остановил её.
   - Женя...
   - Что?
   Он несколько раз быстро вздохнул, будто набираясь смелости.
   - Что? - повторила Женя.
   - Я есть хочу. Если можно... дай... чего-нибудь...
   - Сейчас, - счастливо улыбнулась Женя, - сейчас поешь.
   Эркин ждал, пока она всё приготовит, лежал молча, полуприкрыв гла­за, но вздрагивал при каждом шорохе и рывком приподнялся ей навстречу, когда она присела на край кровати с тарелкой и кружкой в руках.
   Женя опять дала ему горячего молока с мёдом и немного хлеба с маслом. Ей было страшно, что после такой голодовки ему станет плохо. Он не съел, а как-то мгновенно заглотал хлеб и молча, одним взглядом, попросил ещё.
   - Нельзя тебе сразу, - попробовала объяснить Женя. - Лучше потом ещё поешь.
   Он не спорил, послушно откинулся на подушку и отвернулся к стене. Жене стало нестерпимо жалко его, но... но ведь она хочет как лучше. Да, а лекарства! Она быстро налила ему ещё молока.
   - Эркин, - он повернулся к ней. - Вот таблетки. Прими и запей.
   Он медлил, и это рассердило её.
   - Ну что ты как маленький, хуже Алиски. Это же лекарства. Опять силой запихивать, да?
   Он подставил ладонь, и она высыпала туда содержимое пакетика под третьим номером. Он недоверчиво осмотрел разноцветные таблетки, поднял на неё глаза.
   - Давай, глотай разом. Молоком запьёшь. Ну, Эркин, мне уже Алиску пора будить.
   Он вздохнул и с удивившей её решимостью кинул в рот таблетки. Же­ня подала ему кружку.
   - Ну, вот и молодец. Теперь лежи, отдыхай.
   Женя легко вскочила и заметалась по комнате в вихре одновременных утренних дел.
   Эркин лежал и прислушивался к себе. Да, таблетки совсем другие, ничего похожего на те... или потом начнут действовать... да вряд ли, зачем ей Паласные таблетки... и он же перегорел, может, поэтому и не действуют... Забытые уже ощущения чистоты, нетяжёлой сытости... чистая сухая постель... он погладил простыню рядом с собой, после Паласа ему не приходилось спать на простынях... и боли почти нет, если не шевелить правым плечом. Только слабость какая-то... Алиса - это, наверное, та девочка, что он видел, что дула ему на щёку... вот её голос. Он его и слышал все эти дни. Женя ей отвечает... Он не понимает, а да, он же помнит, Женя - русская. Значит, она с Алисой говорит по-русски. Русского он не знает, так, слышал кое-что... но Женя этих слов не го­ворит. Он невольно улыбнулся, повторяя про себя те русские слова, которые он и узнал от нее: "Женя... милая..." Алиса... похоже на Элис. Но и Женю на­зывают по-английски Джен... милая - dear...
   Внезапная тишина заставила его открыть глаза. Женя? Что случилось?
   - Разбудила тебя? - Женя, уже в своём рабочем костюмчике, деловая, подтянутая, стояла у кровати. - Вот смотри, - он проследил взглядом за её рукой и увидел у изголовья стул, покрытый белой салфеткой, кружку, вроде тарелку, тоже под салфеткой. - Днём поешь. А вот здесь, в пакети­ке, смотри, куда кладу, здесь лекарства. Примешь днём. Захочешь пить, попроси Алису, она принесёт. Я морс сварила. Сам особо не вставай. Те­бе лежать надо. Всё понял?
   Он только молча смотрел на неё, но ей уже было некогда разбираться в его мимике.
   - Всё, мне на работу. Пока!
   Она вдруг быстро наклонилась, чмокнула его в здоровую щёку, так же быстро поцеловала стоящую рядом Алису и убежала.
   Он слушал её быстрые удаляющиеся шаги, звяканье запоров, шаги де­вочки... И только сейчас, по этому скользящему, быстрому, одними губа­ми поцелую он окончательно узнал её. Это и в самом деле она.
   Эркин закрыл глаза. Сейчас он не хочет ничего видеть, ему ничего не нужно сейчас. Сколько лет он жил только тем, что наступит... день ли, ночь ли, но его лица коснутся эти губы, и он кожей ощутит это ды­хание. Да, да, он ещё там, в клетке, увидел её лицо, он слышал её го­лос, она звала его по имени, её руки обмывали и перевязывали его раны, и всё равно, это произошло только сейчас. Да, да, это случилось. И он сейчас может позволить себе вспомнить всё, всю ночь, час за часом, ми­нуту за минутой, может перебрать своё богатство по монетке. Когда бо­ишься, что ничего уже не будет, когда страшно, что кто-то проникнет туда, да, тогда надо беречь даже воспоминания, а больше ничего у тебя и нет, но сейчас... ведь сейчас уже можно, и он может уйти туда, в проклятую благословенную ночь Паласа, когда Одноглазый поставил его на рулетку...

1991...- 18.03.2007

30..04.2010

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   30
  
  
  


Оценка: 6.35*42  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"