# Ловушка для королей.4

Алексей Николаевич Зубов

Глава тоже третья. Ума что-то осталось мало - регулярно цифру добавлять.


Батюшка был глух.

Вообще-то, я иначе хотел начинать. Получилось так.

Иногда получается немного не то, как мы хотим или мечтаем - о том и случай.

Я довольно усердно пил пиво с Вячеславом, и что-то, под настроение, стал уговаривать его сходить на исповедь.

Как всех нераскаянных грешников меня периодически влечет церковь. До головокружения. До юродства.

Я был красноречив, он был внимателен. И он внял, он заплакал, он послушался, и пошел.

Я лежал 'с похмелья', проклиная слабость нашей человеческой воли, когда он вернулся и, без приглашения выпив стопку, объявил меня негодяем. Последней мразью.

И добавил, что в следующий раз на исповедь пойду я.

Мне было немножко больно, но я умею слушать. С детства.

И я, дружески скорбя, выслушал жуткий доклад холостого врача-гинеколога о единственном в его жизни хождении на исповедь.

Церковь, которую он избрал для этого интимного дела, была, по обыкновению, пуста. Почти. Тихо горели свечи, и дьякон глухо читал службу.

Справа от алтаря стоял седенький старичок священник и принимал исповедь у кающихся. Шестерых, Бог весть в чем, провинившихся старушек.

Слева тоже принималась исповедь, но там священником был юный, счастливый и безбородый паренек, которого, с достаточным трудом, возможно было назвать нашим ласковым: 'батюшка'.

К нему народу не было.

Слава сунулся, было, направо, к старичку, но вдруг услышал, как тот сухо и даже строго говорит, стоящей перед ним на коленях, бабусе: 'Погромче, недослышу!'

'Вот как!' - подумал Слава. И осторожно почесался.

Ему, в принципе, было о чем поговорить с Богом, но говорить об этом на всю компанию как-то не хотелось.

Живо представилось, как он начинает рассказывать глуховатому старичку о мужских, потом расскажу каких, грехах, хор при этом вдруг начинает петь приглушённо, свечи перестают трещать, дьякон мрачно уходит, и воцаряется библиотечная, просто академическая тишина, а стоящие сзади надвигаются тесным фронтом и громко шепчут: 'Не толкайтесь! Что вы? Всем хочется! Вон, слева есть место'.

И Слава пошел, как он сам потом признался: 'Затмило!', к мальчику. К девственнику сердцем и образованием. Говорить о серьезном.

Он невнимательно слушал лекции Осипова.

Слава осторожно спросил у юного батюшки, нужны ли подробности, с облегчением услышал, что нет, а нужна только суть 'дела'. Слава и стал излагать просто суть.

Она же была такова.

Как-то, летя на маленьком полу-пассажирском самолете в Казахстан, чуть ли не на 'Як-40', Слава стал весело перемигиваться и переглядываться с шаловливой и шустрой стюардессой, девушкой весьма привлекательной, кажется, Жанной по имени.

Самолет этот имел в проходе багажное отделение, наполовину заполненное мешками с луковицами тюльпанов - экипаж подрабатывал на какого-то 'бая'. За этим отделением, прикрытым от прохода кожаным пологом на молнии, был крошечный буфет и туалет без замка - уединиться было негде. Слава вздыхал и подмигивал Жанне, жалея, что случая не будет. А случай, возьми, да и подвернись.

Внезапно в салоне самолета погас свет. Дело было ночью, какие-то лампочки горели, но еле-еле. Стало темно, и потянуло на приключения.

Слава оглянулся, ища, где же Жанна - она уже стояла рядом.

- Тише! Иди за мной! - шепнула она ему.

Он встал и, думая только одно: 'Господи, неужели получится? Но как? Где?', пошел за ней. Они подошли к пологу, Жанна расстегнула молнию, Слава все понял и полез на мешки с луковицами. Жанна залезла следом и закрыла проход.

Тот из вас, кому доводилось летать на маленьких самолетах, знает, как их часто и нещадно 'кидает' в воздушные 'ямы'. А в тот раз еще и погода была дрянь, и настроение у пилотов тоже.

Слава едва перемолвился с Жанной на ушко о том, о сем, как самолет рухнул в 'яму', и Жанна отъехала от него куда-то за мешки. Но любовь способна преодолевать трудности.

Молодые люди, барахтаясь в мешках, с трудом воссоединились и решили действовать быстрее.

Жанна была готова, Слава тоже.

Он уже осторожно входил в 'калитку счастья', как самолет опять сильно бросило в сторону и вниз, и Жанна, как он сам потом говорил, 'сорвалась'.

Разговаривать громко они не решались, по проходу то и дело в туалет бегали пассажиры, и поэтому молча ворочались в мешках, ища друг друга на ощупь.

В это же время второй пилот прошел в 'хвост' самолета к буфету. Недоумевая, где Жанна, он открыл маленький лючок в боку багажного отделения и стал рукой искать припрятанную там бутылочку пива. Искал наугад, делая известные хватательные движения.

Вдруг рука его поймала некий теплый и продолговатый предмет похожий на горлышко от бутылки. 'Что бы это такое могло быть?' - подумал второй пилот, с интересом ощупывая вроде бы знакомый предмет-'горлышко', и тут услышал из-за полога вкрадчивое: 'Держи крепче! Он твой!'

- Это что еще за хрень! - воскликнул второй пилот. Он вообще был зол без пива, а тут, наконец, нащупал и отгадку 'горлышка'.

Он вскочил, свирепо расстегнул молнию и полез на луковицы, желая разобраться, что за шутник у него в самолете.

Слава, услышав гневный мужской возглас и звук раскрываемой 'молнии', решил сматываться - Жанна барахталась где-то недосягаемо далеко в мешках, 'ее', как он думал, рука 'его' почему-то отпустила - и он потихоньку выскользнул в оставленную пилотом щель.

Спустя двадцать минут, когда он уже давно сидел в своем кресле, мимо прошла Жанна. Она склонилась к нему и ласково шепнула: 'Молодец. Было просто кайфово!'

Самолет уже шел на посадку.

...

- Все? - спросил несколько озадаченно батюшка.

-Это только вступление, - горько сообщил Слава.

И 'отчет о проделанной работе' продолжился.


Богатый русский язык что-то скуповат на интимное. Акт близости между мужчиной и женщиной у нас обозначается словом похабным. Не употребляемым в компании.

То, что висит или торчит у мужчин, называется, обыкновенно, хреном. Хотя я, любя нашу закуску из хрена с помидорами, этому удивляюсь. Овощ этот обычно длинный, как шланг, и тонковат.

Когда я работал в Африке, в Джибуту, коллеги антропологи возили меня в гости в племя Абрдэ - жителей влажных лесов. Мужчины племени с трехлетнего возраста ели орехи дерева Сиккая - и к восемнадцати годам - временю брачных игр - их орган любви вырастал до полуметра.

Я тогда был парень молодой и любознательный. И я спросил у грудастой девушки из этого племени: 'И как? Разница ощущается?'

Она шаловливо погладила меня по животу теплой стопой и сказала: 'Мы, женщины, ждем только силу и скорость'.

'Ты сегодня был Бобобо'.

И я успокоился, и не стал заниматься селекцией удивительного ореха.

Кстати, кому надо - езжайте. Орехов полно.

Девушкам повезло больше.

Когда мы говорим с ними не о новостях, не о скорбной вечности, и не о 'занять на три дня', вот тогда на ум с улицы, сами собой, приходят удивительные выражения, которые только в России и могут родиться.

'Лохматый пирожок', 'Записная книжка для друзей', 'Вечная точилка', 'Кошелек с сюрпризом', 'Ты, что ли, спать собрался?', "Ловушка для королей". Скабрезность и пошлость всегда будут то проглядывать, то скрываться в зарослях человеческой культуры, всегда будут рядом с величественным и возвышенным, как алые цветы репейника, распускаться в едва оставленном садовником розарии. Некоторые поступки постыдны - они выдают беспомощность, жалкую человечность героев. Нам не нужен Агамемнон во время акта дефекации - спрячьте его! молчите! - он тогда не могучий вождь данайцев. Он раб натужной плоти. Но странно, Гаргантюа при этом - король. Чувство стыда архаично, оно чуть ли не от одноклеточных, оно лезет изнутри и создает мораль, оно от незащищенности героев, например, во время любовных наслаждений перед, хранимым древними инстинктами, страхом смерти, страхом перед внешней опасностью хищного мира живого - теряя разум, зрение и слух, людям необходимо уединиться, спрятаться, но богам это чувство не ведомо. Боги стыда не ведают. Бессмертная виртуальная реальность - и того менее. Мы, живущие в ней, циничны по ее законам. Юность божественна и бессмертна - она так же беспощадна, прекрасна и безоглядно смела, и, как бы не шипели завистливо, отыгравшие свое соло с либидо, старухи и фанатичные аскеты, юность демонстрирует свой эротизм на весь мир, подобно культовым актам древних царей и их красавиц жен, совершаемых на вершинах священных холмов под одобрительный рев и рукоплескания племени, признающего красоту, стихии и силы природы личностями. Внешность и поступки таких личностей всегда манят. Этим личностям можно то, чего другим нельзя. Другим - простым смертным.

Вечером, перед закрытием кладбища, я, как обычно, занес Шуре обернутую полотенцем маленькую кастрюльку с отварной картошкой. Отодвинув грубый деревянный лючок, сколоченный из досок кладбищенского забора и лежащий поперек раскуроченной могилки гражданки Штосс О. Е, я тихо посвистел в черный лаз 'кротовой дыры'. Оттуда раздался наш условный ответный свист. Это мы 'тихорились'. Если бы штольню случайно обнаружил кто-то посторонний и поинтересовался бы у Шуры, чего он там ищет, тогда Шура бы его просто 'замочил'. Он так сам выразился. Кажется, на третий день землеройных работ.

Я на это неодобрительно покачал головой - обычно, перед тем, как распускать руки, Шура советуется со мной, но не попенял старому товарищу. Ему было тяжело копать одному - у меня 'шалила' поясница, и я побаивался заполучить приступ радикулита.

Полиции он бы тоже, по его словам, живьем не сдался бы, а застрелился. Хоть из лопаты. Хоть из ж...

Шура с жадностью, обжигаясь, роняя капли из носа и постанывая, ел горячий картофель, который я заказывал для него в придорожном кафе, временами прихватывая неделю немытой ложкой куски тушенки прямо из банки. Опорожненные банки он грубо кидал в сторону соседних могил. При этом рыгал. Я подозревал, что свой туалет он совершал тоже там.

Шура дни и ночи не отходил от штольни дальше десяти шагов, опасаясь конкурентов.

- Хорошо горяченького поесть. С устатку, - сказал он, счастливо глядя на меня добрыми глазами сытого пса.

Он становился сильно похожим на самое жалкое, по своим потребностям, существо на земле - на наемного рабочего.

- Как там дело-то идет?

- Похоже, дорыл. Ночью поставлю крепь, и надо потихоньку вытягивать.

- Потихоньку не получится. Объявилась некая Штосина Ольга - праправнучка этой самой Штосс О. Е. Периодически шарахается по кладбищу и ищет могилу бабуси. Хорошо, что в конторе записи утеряны.

Так что, забираем предмет твоих мечтаний нынче ночью.

Шура поднял к небу изнуренное, покрытое могильной землей лицо.

- А сведенья точные? Я быстрее рыть не могу.

- Точные. Я сам ее заметил, когда совершал дежурную прогулку вокруг 'объекта'. Теперь приходится заниматься ею. В кафе водить. Отвлекать от поисков бабушки.

- Толик, - безнадежно спросил Шура, - а можно я с ней в кафе, а ты покапаешь? На руках мозоли уже лошадиные. Хотя бы на один вечер.

- Я бы не против, но ты забыл? - у меня поясница!

... ... ...

Мы все еще сто раз вспомним наше время - и благословим его.

Время мудрости печали, и смеха.

Время доброго консерватизма.

Редкому человеку удается прожить без оскорблений, но кто преодолеет их, войдет в вечность.

Уж я-то знаю.