Санитарка

- Не уходите, не уходите, останьтесь!

Роженица, вся лохматая, взмокшая, перекосилась от боли.

- Ну, ну, все будет хорошо, - тихонько сказала ей санитарка Вера. Она со своей шваброй тут пробыла уже дольше положенного. Врачи опять будут ругаться, ну да ничего.

Вера подошла к кушетке и посмотрела роженице в глаза. От одного этого взгляда женщине стало легче, а потом и схватка прошла. Веки женщины опустились, и она забылась спасительным сном, хоть всего и на пару минут.

Все в порядке, прошептала себе под нос санитарка и провела мокрой тряпкой круг на без того чистом полу.

В дверях показалась заведующая. Она уже собиралась домой, но перед уходом решила лично проконтролировать происходящее.

- А в пятой кто убираться будет, я, что-ли? - процедила она, кидая волчий взгляд на Веру. Санитарка со своей шваброй поспешила в пятую родовую, откуда совсем недавно уехали мама с малышом.

Роженица на кушетке опять застонала.

- Потише, так весь роддом распугаешь, - отреагировала заведующая на крик, а потом вспомнила, что больше сейчас тут никто не рожает, соседние родовые пустуют, а до крыла послеродового отделения крики не доносятся. Нужен другой подход.

- Все уже родили, одна ты тут лежишь, - с упреком проговорила заведующая, нисколько не сомневаясь, что эта информация поможет женщине. Но та в ответ продолжила стонать, и заведующая пришла к выводу, что разговаривать тут бесполезно, и вышла.

На улице, прямо под окнами роддома, стоял высокий мужчина. Вообще говоря, мужчины тут все время околачиваются с благодарственными плакатами, воздушными шариками и вениками из цветов. Дурные свежеиспеченные отцы - постояльцы этой лужайки. Но в этом мужчине было что-то странное. Очень высокий, худой, и в окнах никого не пытается разглядеть, а просто стоит и ждет, будто пришел за новым сюртуком.

Так, мой рабочий день окончен. Марш домой! мысленно приказала себе заведующая, не желая больше забивать голову всякой ерундой.

***

Вера прибралась в пятой родовой, после чего заглянула в ту единственную, которая не пустовала. К счастью, там уже была акушерка. К несчастью, она оставалась совершенно равнодушной к страданиям роженицы.

От стонов с кушетки акушерка просто отключалась. Слышать эти звуки она больше не могла. Это было выше человеческих сил. Эх, дура. Не бросила бы музыкалку, не прозябала бы сейчас тут. А пела бы в кабаре, с тоскою думала акушерка. Она отвернула лицо от кушетки и умело подведенными глазами посмотрела в окно. Да, акушерка всегда на работу красилась с надеждой, что машинист поезда метро однажды заметит ее тонкий профиль и длинные ресницы и привезет ее не в роддом, а в кабаре. Но такого пока не случалось.

Вдруг акушерка быстро-быстро заморгала: в окне показалось что-то странное. Приглядевшись, она увидела женскую фигуру в бальном платье, которая тихонько приближалась к зданию роддома. Наверняка сумасшедшая. К счастью, судя по фигуре, не беременная. Но не исключено, что бывшая клиентка.

Вопль привел акушерку в чувство. Она оглянулась: роженица, крича, крепко вцепилась в руку Вере. Это акушерку разозлило: вот что эти ненормальные находят в этой неказистой, сморщенной санитарке, у которой к тому же родимое пятно на пол-лица.

- Руку убери, она же тебе ее сломает, - процедила акушерка. Ей очень хотелось выгнать эту санитарку к черту, но пока не было повода.

Вера и сама чувствовала, что ей тут не рады, но оставалась рядом, не смотря ни на что.

Санитарка отошла, а акушерка, бегло осмотрев женщину, проговорила: Головка видна, и побежала за врачом.

Вера близко больше не подходила, а просто смотрела на несчастную. Взгляд ее почему-то очень успокаивал, и в промежутках между схватками роженица думала, что, возможно, взгляд вообще полезная штука, просто редко когда мы смотрим друг другу в глаза.

Что орем? деловито спросила зашедшая в родовую врач.

Она заглянула роженице под ночнушку и кивнула:

Щас рожать будем.

Ну все. Теперь роженица в хороших руках, теперь они ее одну не оставят. Санитарка тут же отошла к окошку, выглянула в него случайно и тихонько вскрикнула. Не выпуская швабру из рук, она выскользнула из палаты и направилась к выходу из родового крыла.

***

- Пойду воздухом подышу, - кивнула она охраннику.

- Там на улице какой-то бал-маскарад, ответил он ей. - Не пойму, что мне делать, звонить в полицию? Или это сразу в психушку? Эй, ты швабру-то оставь

Но было уже поздно. Сжимая в руках черенок от швабры, словно рукоятку меча, Вера вышла к собравшейся перед роддомом толпе кавалеров и дам. Они, разодетые в сюртуки и бальные платья, медленно приближались. Двое, мужчина в шляпе-котелке и женщина с боа из перьев на плечах, вышли в перед. Мужчина был красив, но с его носа свисала бородавка, а женщина, сама элегантность, косила на правый глаз.

- Где ребенок? - требовательно спросил господин в котелке.

- И что с твоим лицом? - воскликнула дама в боа. - Посмотри, как тебя изуродовал человеческий мир за ту неделю, что ты тут пробыла.

На этих слова Вера с облегчением выдохнула. Надо же, им кажется, что ее не было всего неделю, хотя тут прошло тринадцать лет.

- Гвиневра, ты нас слышишь? - господин в котелке повысил голос. - Почему полено, которое ты должна была оставить вместо ребенка, до сих пор у тебя в руках?

- Потому что оно не годится, слишком длинное, начала импровизировать Вера-Гвиневра. - И потом, за эту неделю никого приличного не родилось. У одного уши торчат, другой орет днями и ночами. Скажите спасибо, что я никого из них не выкрала.

Врать своим было сложно. Оставалось только надеяться, что за эту неделю, которая длилась тринадцать лет, она немного перестала быть своей.

- А может, ты не собиралась никого красть? Может, тебе тут просто нравится? - спросила дама в боа и прищурила свой правый косой глаз так, что Гвиневра под этим взглядом едва не раскололась. Но вовремя вспомнила о том, что за ее спиной два крыла: родовое и послеродовое, и обо всех событиях, которые там случились, и о своем опыте, и о женщинах, и о младенцах, и

Гвиневра прикинула, что еще через тринадцать лет ее точно отправят на пенсию. Если до этого она не сойдет с ума, конечно. Хотя что уж тут: очевидно, она сошла с ума давным-давно, в тот момент, когда вместо того, чтобы украсть первого попавшегося ребенка и сбежать с ним в свое королевство вечных танцев, она осталась тут, рядом с роженицами, потому что рискнула оказаться неравнодушной к их страданиям, потому что обнаружила, что одно ее присутствие им помогает, и значит, она не может не быть рядом.

Я вернусь через неделю. - Не больше, - твердо сказала Гвиневра.

- Только уж найди кого-нибудь помузыкальнее, смягчилась дама в боа, - чтобы и с ушами, и с голосом был порядок.

***

Вера вернулась в роддом. По коридору, навстречу ей шла акушерка.

- Разродилась эта последняя. Иди убирай, - сказала акушерка и, кажется, впервые посмотрела прямо на Веру.

Таких синих глаз я еще не видела, пронеслось у акушерки в голове. Впрочем, так же быстро оно оттуда вынеслось.

Прямо в медицинском халате, акушерка вышла на крыльцо покурить. Прислонившись спиною к стене, она наблюдала, как медленно удалялись фигуры нарядных дам и кавалеров, как развевались полы их платьев и сюртуков, и вдруг ясно поняла: да ведь они пришли за мной! Им нужна певица на балы! Пусть не кабаре, это не важно, я голова петь где угодно.

И она побежала со всех ног догонять призрачный народец.

Комментарий автора

В моих единственных, но непростых родах большую роль сыграла маленькая санитарка Вера. У нее и правда были пронзительные голубые глаза, большое красное пятно на пол-лица, много сочувствие и флер не от мира сего. Она была со мной совсем немного, но я хорошо помню, как ее взгляд снимал боль.

Идея о том, что она эльфийка, пришла мне в голову тогда же, когда я рожала. Хотя, возможно, это сейчас так только кажется. Из английских сказок, особенно из книг Сюзанны Кларк, я знаю, что эльфы красивы, любят музыку и танцы, при этом у каждого из них есть уродство, по которому эльфа можно отличить от человека, а еще они крадут младенцев, оставляя взамен полено. В славянской традиции подобным занимаются обдерихи, но об этом я тогда не знала.

После родов у меня было чувство, что я в долгу у мира эльфов. Возможно, простой денежный подарок санитарке бы помог, но я до такого не догадалась и пошла сложным путем. Итак, спустя месяцы личной терапии, курса доул и послеродового пеленания я оказалась в родовой палате по другую сторону происходящего. После этого ощущение долго прошло.

Любопытно, что большинство моих одногруппниц-доул тоже тепло вспоминали своих санитарок.

Иногда тревога об уже прошедших родах накатывает на меня и до сих пор. И тогда меня успокаивает мысль об этой потусторонней поддержке.