Annotation

     Моя первая жена, дай бог ей щедрого любовника, была блондинкой. От всех прочих блондинок её отличала терминальная стадия эгоцентризма* и лёгкая картавость. По утрам её голос, отягощённый нижегородским грассированием, вспахивал первую борозду на моём мозге: «Ну где же моё кофе, Вольдемар?»

     _________________

      * – Недуг, которого причину давно бы отыскать пора... (А. С. Пушкин)

     

     За полгода совместной жизни борозда превратилась в незаживающую язву, и вот сегодня, сквозь сон, я услышал знакомые интонации. От неожиданности подскочил слишком резко и ударился головой о потолок. Потом сумел выбраться из своего узилища и пару раз присел, чтобы размять затёкшие мышцы. Какая мерзость. На ветвях берёзы ворона, склонив голову, сказала «Кр-рак». Мастерская имитация незабываемого голоса. Напугала, гадина.

     Правду говорят умные люди: «Не откладывай на завтра, то, что можно сделать послезавтра». Нет, умные – это не про меня. Воспрял, расправил крылья, полетел сломя голову. Короче, склихасофский, главный вопрос один: «Где я?»

     

     ********************

     Крышу у меня окончательно снесло пару дней назад. Я подошёл к большому окну в своём кабинете, и сквозь тонированное стекло с тоской посмотрел на город. Потёр виски. У людей – всё как у людей. Люди радуются солнечным дням, а у меня, как только наступает ясная погода, начинается сумасшедшая мигрень. Никакие микстуры доктора Курпатова не помогают. Не помогает коньяк. Водка и портвейн тоже. Изредка облегчают страдания лошадиные дозы анальгетиков, но сажать печень химией я не хочу. Лучше уж настойка пустырника с коньяком, в пропорции 1:1. И кофе.

     Хотелось взять в руки шестиструйный плазмоган и покрошить всё это гадово скопище к чертям, мебель порубить в мелкую щепу, облить напалмом, поджечь и уехать «в глушь – в Саратов». Гадово скопище – это офис, точнее, персонал этого офиса, где я имею неосторожность работать.

     В кабинет вкатился Паша Большой. Генеральный директор и один из собственников нашей богоспасаемой компании. Индюк, блин. Толстый багроволицый колобок на коротких кривых ногах. Явился, не запылился. С ходу начался наезд:

     – Вольдемар Абызович, скажите, пожалуйста, почему наша прибыль во втором квартале уменьшилась на 17 процентов?

     Вот козлина. Это что-то новенькое. Раньше его руководство фирмой обычно укладывалось в полтора часа: собрать планёрку, на всех наорать, что всё плохо и никто не работает, и уехать в кабак или сауну. А с чего это вдруг изменение репертуара?

     – А потому, уважаемый Павел Игнатич, что согласно приказу директора по экономике и персоналу, было произведено сокращение водителей на семь единиц, слесарей на пять. Для уменьшения издержек, в соответствии с решением правления, – уменьшили, ага, злорадно подумал я, – в итоге мы сорвали сроки доставки оборудования трём компаниям. Двум заплатили неустойку, а третья расторгла договор.

     – Вы, как исполнительный директор, несёте всю полноту ответственности за итоговые показатели предприятия!

     Козлина, однозначно. Приказ, кстати, состряпала его сестра. Спирохета бледная. Теперь Паша ищет, на кого стрелки перевести.

     – Я не могу нести ответственность за решения правления. Тем более, приказы, а их было три, со мной не согласовывались. И ещё. Договор с компанией ALmaf на поставку комплектующих, подписан вами, и тоже без согласования. На этом мы потеряли почти семь миллионов, – сказал я и подумал: «Нехрен договора в сауне подписывать».

     – Вы, Вольдемар Абызович, обязаны были перепроверить подписанные договора и, при необходимости, блокировать их!

     Гонит, реально гонит. Голова болит всё сильнее. Когда я звонил Паше по поводу этого договора, он матерно обязал меня его исполнять. Сучий потрох. Я достал чистый лист бумаги и написал заявление на увольнение. Надо валить отсюда, пока не сыграл в ящик.

     Пока Паша многословно и эмоционально гундосил про то, как надо работать, голова взорвалась новым приступом боли. Я посмотрел на Пашу и подумал с ненавистью: «Чтоб ты сдох!» Паша внезапно заткнулся, дёрнулся и помассировал грудь возле сердца.

     – Нам пора расстаться, – сказал я, поморщившись от пульсирующей боли в голове. Пододвинул к нему заявление.

     Пашино лицо приобрело сизый оттенок. Он подписал заявление и деревянной походкой вышел из кабинета. Как интересно. Раньше у нас ни один разговор не заканчивался так быстро.

     Однако надо поторапливаться. Назавтра господин генеральный директор остынут и начнутся нудные разговоры о том, что мы оба погорячились. Всё надоело. Смог, жара, сотрудники, контракты. Двигаться в сторону пенсии нужно на своих двоих, а не вперёд ногами. Для начала свинтить из города и подальше. Свежий деревенский воздух – страшная сила, как говорит мой сосед доктор Курпатов, и лекарство от всех болезней.

     Всё дела решились как бы сами собой. Зашёл в кадры, поворковал с кадровиней, сказал, что всё ужасно, какой монстр Кузнецов и как он разбрасывается персоналом, получил свою трудовую. Зашёл к тёткам в бухгалтерию, поворковал как следует, узнал, какой же Кузнецов неблагодарный монстр, уговорил девочек сегодня же перечислить мне расчёт на карточку. Раздал всем по шоколадке и помахал ручкой.

     Весь день весь прошёл на нервах. Развод с Кузнецовым я спрыснул успокаивающей настоечкой на пустырнике, сам делал. В случае стрессовых обстоятельств пустырник – незаменимая вещь. Мне эту микстуру Курпатов посоветовал, мой сосед. Он спец в этих вещах, доктор всё-таки. Хоть и патологоанатом. Сверху ещё коньячку накатил, для расширения сосудов. Завод закончился, я немного расслабился. Пульсирующая боль в голове утихомирилась.

     Все остальные сборы много времени не заняли. Заплатил за три года за квартиру, отдал дочери ключи, сказал, что я уезжаю отдыхать. Пообещал ей чупа-чупс и просил присмотреть за домом. Выбросил в мусорный ящик корпоративную симку, себе купил новую. На следующее утро зашёл в банк, снял деньги с карточки, и тут же закрыл счёт. Заехал домой, побросал в сумку полотенца, бельё, пару рубашек и прочее, что необходимо путешественнику в неизведанное. Ноутбук, фотоаппарат и всю сопутствующую электронику. Пробежался по кое-каким знакомым – надо обеспечить себе финансовое благополучие на период отдыха. Пришлось навестить нотариуса и совершить пару-тройку действий юридического свойства.

     Всё, кажется. «Свобода, это сладкое слово свобода»*. Мелькнула мысль про Мартина Лютера К**., но такая свобода мне не нужна. Дальнейшие мои планы не имели никакой конкретики, их проще было бы назвать мечтами.

     _________________

      * – Мосфильм, 1972.

      ** – Надпись на могилке. "Свободен, наконец-то свободен!"

     

     Мечты включали в себя необходимый минимум: домик возле озера, утренние пробежки, посиделки с удочкой на берегу, костёр, ушица, чистый воздух и никакого алкоголя! Даже можно бросить курить. Нет, бросить курить – это слишком смело. Как-то слишком радикально. Надо постепенно идти к здоровому образу жизни, чтоб случайно не свернуть шею. И алкоголь тоже надо постепенно бросать. Так резко нельзя. Это даже доктор Курпатов, мой сосед, авторитетно заявляет. Он всегда авторитетно заявляет, особенно после третьей. Так и говорит: «Я тебе авторитетно заявляю: алкоголь – это яд!» и наливает четвёртую. Надо будет доктора пригласить в деревню, на берег озера, с удочкой встретить зорьку, чистый воздух опять же.

     И никаких чтобы женщин рядом! Всё зло – от женщин, теперь это я вам авторитетно заявляю. Мой последний, третий развод был кровавой битвой, я его запомню на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, как и первых два. Ошибки молодости, с кем не бывает. Хотя, по правде сказать, моя молодость несколько затянулась, так что хватило аж на два брака. Третья ошибка была уже в зрелом возрасте, но не будем о грустном. Кому хочется выглядеть дураком, пусть даже и в собственных глазах? Никому. Да я и не дурак вовсе, это она дура. Ну и ладно. Проехали. Рыбалка, утренняя зорька не терпят рядом суеты, этого квохтанья, мелочных придирок. Только чистое и светлое рядом с собой.

     Так это о чём я? Рыбалка. Угу. Ещё походы в лес, по грибы. Набрать крепеньких боровичков, пожарить дома на сале, с картошечкой. Под водочку самое то. Или, к примеру, рыжиков посолить, груздей, прям полную бочку, и долгими зимними вечерами. Не обязательно под водку, можно наливочек сообразить, настоечек. И в погреб. Очень хорошо наливочки получаются на смородиновом листе. Или это настоечки? Ну, неважно. Главное, чтоб дом был полная чаша. Полный чтоб погреб. Кадушки с груздями, бочонки с наливочками, соленья там разные, чтоб не стыдно было на стол поставить. Варенья, капустка квашеная, огурчики. Такие аккуратненькие хрустящие огурчики. Мммм...

     А ещё в чисто поле выйти, вдохнуть полной грудью! Почувствовать необъятную ширь нашей родины! А сенокос? Это же сказка! Раззудись плечо, размахнись рука! Парни на гармонях играют, в рубахах петухами. Девки хороводы водят, песни поют, венки на голову накладывают. Глазками стреляют. Нет, глазки это лишнее, ну разве что в деревне найдётся вдовушка, чтоб без претензий потом. Можно пару раз заглянуть на огонёк. Чаю там попить, поговорить о видах на урожай, обсудить творчество импрессионистов, позднего Мане, к примеру... И ни-ни. Никаких там. А то не успеешь оглянуться, как тут же с претензиями. Обойдёмся как-нибудь. Не баре, чай.

     А водопровод делать не буду. Буду по утрам из колодца журавлём доставать студёную воду и обливаться. Чтоб здоровья было вагон. Растираться жёстким полотенцем докрасна, и пробежечку по тропинке вдоль озера. Покой, солнце восходит, коровы мычат. Слышны звонкие крики пейзанок, выгоняющих своих кормилиц в стадо. Ляпота! Надо будет баньку сварганить. Или нет, ещё лучше домик купить сразу с банькой, чтоб не мучиться. И на берегу озера. Выскакиваешь из баньки, распаренный, и сразу бултых в озеро! Квас поставлю, сразу литров двадцать. Чтоб прямо в баньке из запотевшей кружки пить. И никакого алкоголя, сердце у меня слабое, чтоб в парилке водку глушить. Пивка вот можно. Надо будет пиво научиться варить, домашнее. Из ячменя. Пойду в лес, наберу хмеля, поставлю пиво. И раков, прям из озера. Наловил раков, сварил, с укропчиком, и под пивко. Мангал можно будет поставить, стационарный, с электронаддувом. В баньку приглашать добрых и ласковых девушек. Но без фанатизма, умеренность во всём – вот наш девиз.

     Сладкие мечты мои прерваны самым прозаическим образом. Кончается бензин. Это привычка по европам разъезжать, где под каждым столбом закусочные и заправочные. Я так стремительно рванул из столицы, что ничем не озаботился. Не иначе, как бес попутал, я же ведь по жизни человек флегматический и предусмотрительный. Ну и ладно, раз уж так всё получилось, то нечего на зеркало пенять. Пришлось купить атлас в какой-то приличного размера деревне, где был книжный магазин, хорошо, что рядом с заправкой.

     Слегонца перекусив, я начал водить пальцем по карте, выискивая подходящий населённый пункт. Таковой нашёлся, и я отправился вперёд. Коварство отечественной картографии я обнаружил очень скоро. Дороги, обозначенные на карте, в природе отсутствовали, зато были какие-то невообразимые пути, ведущие неизвестно куда, вдобавок дорожные знаки носили следы варварской редактуры. Судя по всему, в них отчаянно палили картечью, будто отстреливались от превосходящих сил противника. Я поплутал немного и остановился возле указателя, который валялся в кювете. Столбик был свёрнут в бараний рог. Сам указатель напоминал консервную банку, которую открывали топором. Я на коленке попытался его выпрямить и прочитать, куда же я ехал. Бесполезно. Разобрал только буквы б, л, т, и мягкий знак. 4 км до какого-то места. Как назло в этой глухомани не было сети. Значит, надобно ещё чуть-чуть проехать, хотя бы до местного жителя. Часа через полтора я начал сомневаться, что я вообще в нашей стране. Никаких признаков жилья. Вот тот же самый указатель, только он почему-то оказался на левой обочине. Я почесал затылок, попинал скрюченный столб, но ничего не придумал. Подошёл к машине, закурил и выпустил дым в свежий вечерний воздух. Смеркалось, тонкий серп луны выглянул из-за облака. Пришлось съехать в кустарник на опушке леса, и устраиваться спать в багажнике своего джипа.

     

     ******************************

     И вот я просыпаюсь на обочине прогресса. Бурчу себе прононсом про кофе. Принимаю волевое решение считать себя в походе, и, следовательно, не бриться, выкурить сигарету, попить водички и трогаться далее. Попытался разгладить кудри пятернёй. Бесполезно.

     Теперь уже, с утра пораньше, я рассмотрел, где остановился. Кусты орешника, или это лещина? Вполне себе дебри, машина стоит, уткнувшись мордой в сплошную зелень. Со стороны кормы – просёлочная дорога, с которой я съехал, а ещё дальше поля, озимые, зяби, обмолоты с гектара. Лес слева вытянулся языком к моему авто, справа кучерявились дубы-колдуны, липы, осины и всё прочая древесина, из которой ясно я смог идентифицировать только берёзы. Поля и опушки затянуты утренним туманом, природа ждёт восхода солнца. Несмело начинают чирикать пичуги. Ну и ладно. Приеду в деревню – почитаю книжки умные по флоре и фауне Нечерноземья, подкуюсь, узна́ю, чем яровые от зяби отличаются, в деревне, чай, жить собрался. Для начала надо всё-таки поехать в областной центр, хотя бы еды купить.

     По дороге пылит автомобиль, «Москвич», с ещё чёрными номерами. Я его тормознул, за рулём дедок в приличном возрасте. Здороваюсь. Интересуюсь, как всё-таки выбраться в цивилизацию. Дед вполне ясно на пальцах объяснил, что вот ежели бы не свернул к Богородицкому, то непременно бы попал в Крюкино. А так просто разворачивайся назад и езжай прямо до первого поворота направо, там, вёрстах в двух, деревня будет, Собачий Майдан, вот перед ней, значицца, перекрёсток. Повернёшь налево, а там прямо до трассы, а там и область недалеко. Я ещё спросил, так, на всякий случай, откуда он и вообще, как там у них, в деревне. Старик и говорит, дескать, с Забобуево он, это вот прямо вёрст так пятнадцать, а потом полями, вдоль лесополосы, ежели держаться правой руки, потом уже будет Филимоновка, а уж только потом – Забобуево. А едет он в район, в собес, что-то там с документами выправлять. Дед явно соскучился по человеческому обществу, хотелось ему почесать язык. Я тут и спрашиваю: «А что, отец, невесты в вашей деревне есть?» А дедок оказался не промах, хмыкнул и ответил: «А кому и кобыла невеста». «Больше вопросов не имею», – ответил я строго по сценарию. Дед посмеялся. Я ему пожелал доброго пути, по-быстрому развернулся и помчался навстречу своему счастью.

     Перелески, поля и речушки мелькали справа и слева, свежий запах лугов, полей и рек врывался в открытое окно, и это прекрасно. Дорога, на удивление, приличного качества, укатанная до каменного состояния грунтовка со щебнем. Двигатель мягко урчит, изредка постукивают под колёсами камешки, машина плавно раскачивается, как на волнах. Подумалось: «моей памяти…»* Где-то посвистывают птицы, светит солнце. Так бы ехал и ехал, ни о чём не думая.

     Вообще, скажу вам по секрету, когда я купил свою первую машину, меня просто пёрло со страшной силой кататься по стране. Я каждый отпуск ездил вдоль и поперёк нашей необъятной родины, и это мне доставляло массу удовольствия. Об этом можно было бы написать отдельную книгу, за отпуск наматывал до пятнадцати тысяч километров, видел и поля, и степи, и горы. Под финал этого угара доехал до Атлантического океана, посетив Париж, Вену и Будапешт, после чего меня малость попустило.

     _______________

      * – Тухманов Дэвид

     Всё хорошо, но прелесть этих странствий портили женщины. Да, да, именно они, наша прекрасная половина человечества отравляла волшебство единения со свободой. Каждая моя жена, как только садилась в автомобиль, непременно считала, что она знает, куда ехать, как рулить и где останавливаться. Никакие разумные доводы и правила дорожного движения в расчёт не принимались. Если ты не остановился там, где мадаме захотелось – ты негодяй. Если ты остановился там, где посчитал нужным – это плохое место. Постоянный зудёж: «Почему мы стоим? Когда же мы, наконец, поедем?», «Когда мы остановимся? Я устала!», «Когда мы, наконец, доедем до этого твоего города?», «Я бы лучше полетела самолётом, зачем я вообще поехала с тобой». Знаем зачем, — злорадно тогда думал я. Потому что в твоих куриных мозгах засела мысль, неизвестно откуда взявшаяся, что за ближайшим поворотом я посажу в машину девку, и она мне будет отдаваться на заднем сиденье, в ближайшем перелеске, в мотеле, нужное подчеркнуть. Хотя всем известно, что подбирать красоток с обочины – это низкий стиль. В общем, скажу я вам, одно расстройство этими женщинами в дороге. Про таких святой старец Ефрем Сирин говорил, что «нет зверя, подобного жене лукавой, самое острое оружие диавольское». Тоже, видать, пострадал достаточно.

     Но это всё лирика. Я проехал километров пять, но перекрёстка не нашёл. Зато сразу въехал в деревню. На дорожном указателе было написано «Дмитриевка». Вырулил примерно к геометрическому центру села и стал ждать аборигенов. Никого не было, хоть бы курица какая пробежала. Сонная, пыльная пустота. Вылез из машины и подошёл к колодцу, хоть водицы испить студёной. Однако вскоре на свет божий вышла женщина. Я обрадовался:

     – Здравствуйте. Вы не подскажете, как ваша деревня называется?

     – И вам не хворать. Старопердеево называется наше село, – слово «село» женщина произнесла с каким-то непонятным мне вызовом.

     Я шарил пальцем по карте, ища Старопердеево, которое на карте, там, где Дмитриевка. Не нашёл. Но бабка добавила:

     – Это мы на сходе переименовали, по древним временам. А при коммунистах! – голос её набрал силу, и глаза засияли неугасимым жёлтым огнём, – наше село называлось Новокраснознамёнское.

     Срочно ищу на карте. Блин, нет нигде Ново-как-его-там.

     – А Новокраснознамёнским, – бабка продолжала митинговать, – его назвали в 1985 годе, как Мишка Меченый во власть вошёл. Но мы! Переименовали! А при советах, стало быть, село называлось Путь Ильича.

     – А Дмитриевка? Как же указатель? – возмущённо спросил я.

     – А это парни у Дмитриевки украли и нам поставили, фулюганы. Чтоб, значицца, дмитриевские себе много не думали.

     Старуха закончила топонимический экзерсис и удалилась, гордо и с чувством выполненного долга. Я вздохнул. Наконец-то добился правды. Ещё раз смотрю на карту. Так вот... Ивантеевка, Пилюгино... Путей Ильича в области оказалось два. И оба в разных концах карты. Я застонал. Бабка исчезла в неизвестном направлении. Я плюнул и поехал на юг, полагаю, что где-то там должен быть областной центр.

     Асфальт внезапно кончился, началась разбитая в хлам грунтовка. По краям дороги стоят вековые ели в обхват толщиной. Солнечный свет теряется в этих дебрях, и в таком полумраке пришлось включить фары. Я сбросил скорость до двадцати. Ещё через полчаса я тащился со скоростью пять километров в час, и понял, что так дальше не могу. Вышел из машины и сел на пенёк старой вырубки. Закурил. И что до сих пор человечество не нашло способ путешествовать через телепорт? Я мысленно представлял себе, как мановением руки распахиваю портал в неведомое. Шагаю в него, а там дикари и невежество, а я весь в белом. Конечно же, короли и капуста, а где капуста – там и принцессы. Такие аппетитные принцессочки с сапфировыми глазами.

     Тут, откуда ни возьмись, возле меня оказался мужичок, метр с кепкой. Встал, смотрит на меня волком и молчит. Я от неожиданности ляпнул:

     – Издрассти вам.

     Старичок поздороваться не посчитал нужным.

     – Что, заблукал?

     – Угу. Заблудился. В ваших дебрях немудрено заблудится. Что это за Бермудский треугольник – куда не поедешь – всё не туда!

     – Водка у тебя есть? – как-то решительно дед перешёл к делу.

     – Есть. Налить, что ли? – я уже подумывал, ну его нахрен этот областной центр, накатить стакан и забыться. Достал из сумки поллитровку, хотел было найти стопарики, но дедушка выхватил у меня бутылку. Ловким движением свинтил ей голову и вылил всю водку себе в пасть. Я ошалел от такой простоты нравов.

     – Очышшенная, – удовлетворённо рыгнул дед, – дай что-нить занюхать.

     Я достал полбуханки хлеба, дед тут же смолотил всю, и даже не поперхнулся.

     – Измельчал народ, – внезапно подобрел дедушка, – хлеб разучились печь. Не то что давеча.

     – А что, давеча, небось, и валенки теплее были, и водка крепче?

     – Нет. Валенки те же, водка тоже хороша, а вот с хлебом незадача, – и безо всякого перехода объявил, – деньгу давай! Всё ездють тут без понятия, стариков не уважають!

     Уважение к старикам и деньги я как-то сразу связать воедино не смог, но вытащил из кармана горсть мелочи. Дед попробовал пятирублёвку на зуб.

     – Не умеют нонеча деньгу делать, не то что давеча, – опять смутно произнёс он.– Ну лан. Тебе куда надобно? В губернию? Ты ко мне с уважением, так и я подсоблю. Езжай.

     И сказал это с такими интонациями, как будто разрешил.

     – Как вас величать-то? – опомнился я.

     Вымогатель, чисто рэкетир с большой дороги. В этих глухих Муромских лесах, говорят, водились Соловей-Разбойник с Ильёй Муромцем, и я, случись с ними встреча, вряд ли отличил бы одного от другого. Проехал ещё метров двадцать и сквозь просеку увидел трассу со скользящими по ней машинами. Через пять минут просёлок превратился в ровный асфальт, а ещё через двадцать я въезжал в областной центр.

     Областной центр встречал меня смрадом дизельных выхлопов и рёвом автомобилей. Я порулил в том направлении, где, как мне казалось, имелись торговые центры. Обочины дорог были обвешаны указателями – хвала местным властям. Искал долго место для парковки, пока, наконец, не приткнулся. Напряжённо, однако, здесь у нас. В смысле, у них.

     Перекусил в кафе, потом нашёл газетный ларёк, где купил все газеты с объявлениями. Разложился в машине, начал изучать предложения на рынке недвижимости. Предложений было завались. Но системный подход – это наше всё. Да, круго́м засилье агентств, продают всё что угодно, кроме того, что надо. Но мне, как порядочному чукче, с агентствами было не по пути. Мне хотелось светлых и чистых отношений с владельцем дома в области, на берегу водоёма, недалеко от леса. Дорога, газ, водопровод – желательно. Жемчуг, наверное, в навозе искать легче, чем владельцев домов, но я добросовестно перелопатил все газеты. Итого – кот наплакал. Интересующих меня предложений – три. Звоню, из трёх два уже всё продали, а одна дама согласилась на встречу с последующим визитом в деревню. Договорились на утро, чтоб всем было хорошо.

     Я в супермаркете обновил ассортимент продуктов, добрал водки и коньяку, всякой мужской еды и воды. Переночевал в гостинице, могу себе позволить чуточку комфорта, опять же, встреча с женщиной, хоть и незнакомой, — это, в некотором роде, событие. Надо соответствовать. С раннего утра я уже был на ногах. Побрился, принял душ, сходил в бар, заказал эспрессо. Женщина опоздала всего на семь минут. Это, в некотором роде, показатель. С ней была девочка лет десяти, в ярком платье, белобрысая, с бантиком в косичке.

     Подошёл, поздоровался. Сдержанно так. Не надо показывать, что у тебя, практически, любовь с первого взгляда. Такие страсти чаще пугают женщин, чем располагают к ответным чувствам. Красивая, отметил я, очень красивая женщина. Я бы не сказал, что тростиночка на ветру, я бы сказал – ветка ивы в чистых водах реки. Пробормотал: «Хотелось быть её чашкой, братом её или тёткой...»* и тут же себя одёрнул. Однако попытался щёлкнуть каблуками кроссовок, склонил голову, как мог изобразил тёплую улыбку:

     – Вольдемар. Можно – Владимир.

     – Ирина, – сухо ответила она, – а это моя дочь Аня.

     ____________

      * – Саша Чёрный

     Ну вот, подумал я, какие фу-ты ну-ты. Тут, буквально, со всей душой, а тебе вот так вот. Ни проблеска интереса в глазах, ни намёка на улыбку. Это, наверное, у неё психотравма. Ни одна нормальная женщина не может не оценивать незнакомого мужчину. Я, конечно, не красавец, но могла бы быть и подобрее. Я всё-таки покупатель, а не просто так, покататься вышел. Таким образом себя накручивая, я поехал в сторону выезда из города.

     – Вы показывайте дорогу и рассказывайте про мою голубую мечту, в которой я, может статься, буду жить, – попросил я её.

     Ничего интересного она мне не рассказала. Деревня как деревня. Дом она продаёт, потому что бабка померла, а у неё возможности ездить, хотя бы изредка, нет. Ехать три часа с лишним, на перекладных. Слишком тяжело. Хороший дом, но ветшает и скоро придёт в негодность, если за ним не ухаживать. Дома, как она грустно заметила, тоже умирают, если в них не живут. Места хорошие, лес рядом, река тоже. Рыбалка, грибы, ягоды. В деревне ещё тётка живёт, на другом конце, так что иногда она дочь оставляет у неё. Но это нечасто, тётка есть тётка, а не бабушка.

     Я мысленно стонал. Какой голос, какой у неё голос! Какие руки! Тонкие запястья, длинные пальцы. Шея лебединая, соболиные брови, первый раз в жизни понял, что такое «соболиные», раньше только в сказках слышал. Нет, нет. Надо досчитать до десяти. Мало ли какой голос, может, она специально тренировалась. Надо ещё посмотреть, она, наверное, дура непроходимая, или характер злостный, не может быть так, чтобы всё было вместе.

     Через некоторое время поля и перелески сменились лесом. Хорошим таким, плотным смешанным лесом, и это мне понравилось.

     – Вот здесь остановите, пожалуйста, – сказала Ирина на перекрёстке. Я остановился.

     – Если сейчас поехать налево, то попадём на Выселки. Там есть площадка, где машины оставляют, а к нашему дому можно перейти по пешеходному мосту, это недалеко. А вот если ехать прямо, то придётся проехать лишних пять километров, всю деревню надо объезжать, а потом по деревне назад ехать.

     Слово «выселки» мне не понравилось. Выселками хорошее место не назовут. Обычно выселяли асоциальный элемент и нарушителей общественной нравственности, но будет хорошо, если я ошибаюсь.

     Говорю Ирине:

     – Давайте проедем длинным, но коротким путём.

     Километров через пять мы свернули и въехали в деревню.

     – Так, вы командуйте, Ирина, я дороги не знаю.

     – Вот сейчас прямо, потом будет такие, – взмах руками, – большие деревья, потом направо, там ещё раньше детский садик был, за ним сразу, метров триста не доезжая, сразу налево, – она махнула рукой вправо.

     Отлично. Так и поехали. Деревня действительно большая, не столько по количеству населения, сколько по площади. Дома стояли привольно, не жались друг к другу, совсем не то, что я видел раньше в других деревнях. Глухих заборов нет, только лёгкие ограды из штакетника. Улицы широкие, метров под сто, заросшие травой, сквозь которую едва виднелась колея. Бродят утки, куры, собаки и три козы. В наличии имелись два магазина типа сельпо, библиотека, бывший детский садик, школа, сельсовет, клуб. Мы проехали практически по всей деревне, потом по переулкам. Действительно, лишних километров намотали. Последняя улица разительно отличалась от остальных. Такая же широкая, как и другие, но нет зарослей крапивы, конопли и прочего травяного раздолья. Всё лишнее выкошено, что надо покрашено, всё аккуратно, никаких гнилых плетней и покосившихся заборов. Первая мысль: немцы, что ли, здесь живут? Все дома одинаковые, но отличаются от прочих деревенских каменными фундаментами. Откровенных руин нет, но видно, что дома старые.

     Мы подъехали к дому, который указала Ирина.

     – Вот наш дом, третий от оврага, – показала она в сторону выселок, – если там ставить машину, то гораздо быстрее дойдёте. А я сейчас ключи возьму.

     Она пошла к соседнему дому. Я сейчас умру, с такой походкой – и в деревне! Стройная фигура, красивые ноги с некрупными икрами, это бесовское наваждение, надо закрыть глаза и досчитать до десяти. Это меня заманивают, однозначно. Это сборище аферистов. Подлавливают вот такого пожилого мужчину, ждут, пока тот слюни распустит и потеряет бдительность, вывозят к чёрту на кулички, потом раз, и готово. Нет, непременно сейчас из дома выйдет кузнец, даст мне кувалдой по темечку, и всё, прощай деревня, в таких лесах трупы удобно прятать.

     Однако из дома вышла старушка, а не кузнец с кувалдой.

     – Ой, Ирина! Здравствуй! Ты приехала? Тебе ключи, наверное, надо? – затарахтела хозяйка соседнего дома, мельком взглянув на меня. – Здравствуйте!

     Вот это взгляд! Говорят, что женщине нужно семь секунд, чтобы составить мнение о мужчине. Этой женщине хватило трёх миллисекунд. Бортовой вычислительный комплекс отдыхает.

     Я приподнял кепи и, подобрав своему голосу подходящий тембр, произнёс:

     – Здравствуйте, меня зовут Вольдемар. Я чертовски рад, что нелёгкая судьба привела меня в эти чудесные палестины.

     – А меня – Мария Афанасьевна, – ответила бабуля, – очень приятно.

     Женщины ушли в дом, за ключами. Там, наверняка, с Ирины снимают первичные показания: кто таков, откуда, сколько лет, где работает. Также будет ей сообщены результаты обследования, уж не знаю, что бабуля на мне насмотрела. Сглаз, наверное, и венец безбрачия.

     Я тем временем бубнил про себя наставления святого старца Сирина про воздержание в пожелании и порочном сластолюбии. Стиснул зубы, потряс головой и пошёл к дому. В машине же проснулся ребёнок. Выползла, сонная, зевнула и выпалила без остановки:

     – А что, мы уже приехали? А где мама? А вас как зовут? Вы будете жить в бабушкином доме? Она мне не бабушка, а прабабушка Тимофеевна. А мы не будем жить здесь, как жаль. Мама говорит, что далеко ездить. А мне здесь нравится, здесь хорошо. А вот сейчас каникулы, а я в городе сижу.

     – Аня, – ответил я, – меня зовут дядя Володя, мы уже приехали, и мама пошла за ключами. Может быть, я буду жить в этом доме. Пойдём, посмотрим, что к чему.

     Я взял её за руку, и мы вошли во двор, а нас догнала Ирина. Зыркнула на нашу с Аней пару. Точно, неспроста это, она что, во мне педофила подозревает? Мнительная, точно, и психотравма у неё. Постараюсь спиной к ней не поворачиваться.

     Двор зарос травой по самые… по пояс. Мы протоптали тропинку к дому, Ирина открыла замок на веранду. Сказала:

     – Вообще-то, можно дом и не запирать. Народ здесь весь друг друга знает, никто не зайдёт без спросу. Вы имейте в виду, без приглашения никто даже во двор не войдёт. Если вы не пригласите, так и будут у калитки стоять, а это обида. Или, некоторые специально не приглашают, если в ссоре. Но это редко.

     Мы зашли в дом. Я встал на пороге, прислонился к дверному косяку и постарался прислушаться к своим ощущениям. Во-первых, в отличие от других деревенских домов, здесь стоял запах сухих трав каких-то, с неуловимо знакомым ароматом. Во-вторых, чистота и порядок. В-третьих, планировка. Мне это нравилось, и я сказал: «Здравствуй, дом!».

     Ирина с Аней прошли дальше. Я подошёл к ним.

     – Вот это кухня, там горница, две спальни. Вы смотрите сами. Вот здесь вход в подпол.

     Я ответил:

     – Ирина, давайте решим, когда едем в город. Может, не сто́ит суетиться, сегодня-завтра всё посмотрим, вы мне покажете, расскажете, а я вас отвезу в воскресенье вечером. Всё равно придётся ещё закупать всякое барахло в городе, так что это нормально.

     Ирина согласилась.

     – Вы пока ходите здесь, смотрите, а я с Аней схожу к тётке. Потом вернусь, вы все вопросы и зададите. Может, ещё, – она улыбнулась, – сходим искупаться.

     – Договорились, – ответил я.

     Ирина с Аней ушли, а я издалека любовался Ириной фигурой. Потом подобрал слюни и начал обход будущих владений.

     Я уже решил, что покупаю этот дом. Хороший добротный дом, с прочными стенами. Фундамент каменный, а не кирпичный, это главное. Участок большой, соток двадцать, весь зарос по грудь травой, но это не проблема. У меня на этом месте будет английский газон. На газоне поставлю мангал, вокруг него на длинных английских ногах будут расхаживать леди, вокруг ледей будут суетиться джентльмены, все будут пить виски, закусывать шашлыками и солёными рыжиками, хвалить меня, какой я рачительный хозяин.

     В траве белеют цветы клубники. Дикая, наверное. Надо будет её приручить, привести в лоно цивилизации. Клубничное варенье, вы сами понимаете, практически деликатес. Долгими зимними вечерами, будем сидеть у самовара я и моя Маша, взопревшие от десятой чашки чая, умильно глядя друг другу в глаза, а моя рука нежно будет скользить по её бедру. И никого нам больше не надо – я, зима, самовар и клубничное варенье. А её, может быть, будут звать не Машей, а Ниной. Или, ещё лучше, Ирой. Вьюга мглою небо кроет, вихри снежные крутя. Я вздохнул.

     Участок огорожен стареньким забором, вдоль него по левую руку – кустарники. Заросли малины, смородины, крыжовника. Всё в нехорошем состоянии, много сухостоя, надо всё проредить, - лишнее вырезать, облагородить, одним словом, подстричь по линеечке, чтоб гармонировало с моим газоном. Слева, ближе к дому, – колодец, правда, без журавля. На краю колодезного сруба стоит помятое оцинкованное ведро, прикованное цепью к вороту. За дело, видать, приковали, чтоб не сбежало. Справа, в дальнем конце участка, какие-то деревья, вишню вижу, уже завязь образовалась, значит, ещё не всё потеряно. По своим органолептическим качествам вишнёвое варенье ничем не уступает клубничному и малиновому. Ладно, с деревьями позже разберёмся. Также справа, но уже ближе к дому, по порядку: домик для раздумий, баня, деревянный сарай и кирпичное строение с дверью и воротами. Надо пройтись, навести ревизию с наследством. Не думаю, что Ирина вывезет в город старые оглобли или вилы. Кстати, надо этот вопрос утрясти.

     Деревянный сарай оказался бывшим курятником, судя по насестам и количеству гуано на полу. Кур, к сожалению, не было. Может мне возродить куроводство в отдельно взятом хозяйстве? Привезти откуда-нибудь цыплят, выбрать породу с потрясающей яйценоскостью, чтоб все соседи ахнули. Утречком, по росе, добежать до курятника, достать из-под курицы свежие яйца, сделать себе омлет с беконом. Чистая экология, никаких консервантов и загустителей. Для бекона кабанчика завести, Борькой назову. Буду его холить — лелеять и чесать за ухом, а к Рождеству придёт добрый дядя и сделает из него брауншвейгскую колбасу, копчёный окорок, сыровяленую грудинку и прочие деликатесы. Потом, зимой, спуститься в подпол, отрезать от окорока ломоть, кинуть на сковородку. Смотреть, пуская слюни, как он шкворчит, разбрызгивая ароматные капельки свиного жира, вылить туда пяток яиц. Всё это полирнуть чашечкой эспрессо. Надо будет кофемашиной озаботиться.

     Дальше я прошёл в дом. Его надо смотреть внимательно, это не гараж, мне в нём жить. В доме хорошо. Просторная застеклённая веранда на всю ширину дома, прямо – вход в дом, налево – дверь в кладовку. Планировка дома мне понравилась. Входишь в небольшой коридорчик, от него двери. Направо – кухня. Стол, табуретки, печь. Полки с разной утварью и банками. Справа – кладовка, в ней, под крышкой, лесенка в подпол. Спустился по ступеням вниз, посветил себе зажигалкой. Увидел лампочку под потолком, вернулся, нашёл выключатель. Ну, что сказать. Очередная просторная кладовка, на полдома примерно. Полки вдоль всех четырёх стен, банки, кастрюли. Стены досками обшиты. Совершенно непонятное образование торчит из-под земли в дальнем углу, похоже на какие-то два камня. Чудили прежние хозяева. Прохладно, правда. Выполз на свет божий, закрыл подпол, прошёлся по другим комнатам. В целом я удовлетворён. Бедненько, но просторненько, для одного – в самый раз. И запах в доме хороший, нет комаров и мух, что удивительно. Может, есть какой секрет, надо будет у хозяйки спросить. Похоже, мне продают все оптом, со скидкой, самовывозом. Только куда потом девать все руины и раритеты из кладовых, мне непонятно.

     Пока Ирина с дочкой шалались по родне, я сходил в машину, приволок еду и питьё, разложил всё на кухне. Пора бы и перекусить. Сходил к колодцу, принёс ведро воды, налил в чайник. И на чём его кипятить? Подожду хозяйку. Накатил грамм пятьдесят, за руль сегодня не садится, можно слегка расслабиться. Занюхал корочкой хлеба. Жалко, что на кухне табуретки, а не стулья. А то бы я откинулся на спинку, рассупонился.

     Вышел на крылечко, сел, закурил. Я, наверное, в доме курить не буду. До меня, видимо, не курили, иначе бы чувствовался духан от табака, его ничем не скроешь.

     Что-то я устал. Старость, что ли, не радость? Побегал на свежем воздухе пару часов и уже хочется в кресло. Это тяжёлое функциональное расстройство, как результат малоподвижного образа жизни, систематического злоупотребления табаком, кофе и алкоголем, приведший к общему ослаблению организма и быстрой утомляемости, — сказал бы мой сосед, доктор Курпатов. Прописал бы витамины, пробежки по утрам и обтирания холодной водой. Скажу ещё проще: всё, что доставляет нам удовольствие, делает нас слабее. Я не боюсь этого слова, я иногда бываю с собой честен.

     Пришли Ирина с Аней, какие-то притихшие, у Ирины, припухшие глаза, или мне показалось? Ладно, эти дела меня не касаются, я мимо проходил, мне чужая жизнь не нужна. Я предложил им поужинать, прошли в кухню.

     Ирина быстро разобрала все колбасы и сыры, нарезала хлеб, перелила воду из просто чайника в электрочайник, накромсала в тарелку овощи. Получился такой милый натюрморт. Достала вилки из буфета. Я спросил её, будет ли она вино. Она сказала, что будет, но после купания. Потом посмотрела на меня, пронзительно, конечно же, глаза у неё, мама мия, в них же можно утонуть, погибнуть!

     – И водку тоже после купания, – сказала она, и в голосе появилась, э-э-э-э, как это сказать… не металл, но некоторая твёрдость. Я с трудом отвёл взгляд. Хорошо, хоть не было утверждения о том, что водку я вообще пить не буду. У мужика всего две радости в жизни, можно сказать, водка и бабы. Желательно вместе, но можно сначала водку, а потом бабу. На крайний случай – просто водку.

     Мы принялись за еду. Напряжённость за столом не уменьшалась, даже егоза Аня молчала.

     – У вас неприятности? – поинтересовался я равнодушным голосом.

     – У меня вся жизнь – неприятности, – Ирина вздохнула, – тётка ругалась. Она против, чтобы я продавала дом. С одной стороны, она права, а с другой – ну не могу я за домом смотреть, и деньги мне нужны.

     – А тётка здесь при чём? – мне стало интересно.

     – Эти дома, вообще-то, не продаются, пока родственники живы. Ладно, вы не берите в голову, я ещё подумаю. Может, к соседке схожу, посоветуюсь.

     – А соседка что? – я мысленно уже жил в доме, распланировал участок, отремонтировал баню, завёл кабана и вообще! А тут такие обломы, скоро вся деревня начнёт устраивать совещания насчёт моего (!) дома и это начинает раздражать.

     – Афанасьевна видит, – скупо проинформировала меня Ирина.

     Я вообще ничего не понимаю! Что она видит? Я тоже вижу и что с того? Блин, что за недоговорки, что за туман мне наводят? Было желание накатить ещё грамм двести, но я сдержался.

     Закончили перкусон, попили чаю. Стали собираться на речку. Я взял полотенце из машины, Аня с пакетом уже стояла на крыльце. Ирина говорит, дескать, вы идите, я переоденусь и догоню. Аня взяла меня за руку и повела через огород. Там оказалась маленькая калитка, за ней – едва заметная тропинка, бегущая по склону, в сторону речки.

     Низкий глинистый берег реки зарос плотным зелёным ковром птичьего горца и прочей травы. Желтеют цветки куриной слепоты, голубеют незабудки. Свежий воздух от воды, солнечные блики, щебет птиц. В мелкой заводи с визгом, шумом и криками плещется загорелая малышня, молодёжь постарше уплыла на противоположный берег, где за камышами, в густом кустарнике, устроила себе тусняк, и, похоже, балуются пивом и сигаретами. Аня расстелила покрывало, быстро разделась и с криком бросилась в воду. Подошла Ирина, скинула с себя сарафан. Я деликатно, а точнее, ради собственного спокойствия, отвернулся, с интересом изучая стадо коров на холме, километрах в трёх от нас.

     – Сегодня суббота, отдыхают многие. А так здесь пусто обычно, – сказала она, – а вы что не раздеваетесь? Давайте на ты, а то меня это «вы» напрягает.

     – Давай, – с лёгкостью согласился я, радуясь такому резкому потеплению отношений. – Я не раздеваюсь, плавки с собой не взял, – честно соврал я, потому что они на мне были, а вот светить своими белыми телесами и дряблым животом совершенно не хотелось. Однако я снял кроссовки и носки, закатал джинсы по колено и начал охлаждать ступни в воде. Бесполезно – вода тёплая. Ирина забралась в воду и поплыла вдаль, куда-то поперёк реки, но быстро вернулась и выбралась на берег. Афродита, промычал я мысленно, белопенная, из вод речных! Но потупил взор и сосредоточился на жёлтеньких цветочках.

     – Зря ты не купаешься, вода великолепная. А теперь никто не сплавает и не принесёт мне цветов, – сказала она, лукаво посмотрев на меня и показывая на белеющие вдалеке водяные лилии.

     – Какая жалость, – ответил я, натянуто улыбаясь.

     Щазз, всё брошу. Нет, ну вы посмотрите. Не успели перейти на ты, как тут же на мне начинают пробовать разных женских хитростей. Если женская душа — потёмки, то подобные ходы прозрачны, как воды в реке. Сей момент с меня делали тест, с какой резвостью я буду таскать тапочки, выносить мусор и делать тому подобные глупости. Да-да. Именно с этого всё и начинается. Но если девушка делает робкие попытки кокетничать, то не всё потеряно! Сделав такие далекоидущие выводы, я сказал Ирине:

     – Твоя красота меня сразила наповал, – я стал демонстративно и бессовестно разглядывать её, – ради тебя я готов броситься немедленно за лилиями одетым, но члены мои ослабели от восхищения тобой, поэтому я боюсь, что я не доплыву.

     – Перевелись джентльмены на Руси, – посетовала Ирина, закрываясь полотенцем.

     – Их на Руси отродясь не было, – возразил я, – джентльменством, как гендерным поведением, мужчины маскировали стремление удержать женщину в рамках трёх К, и, в основном, в туманном Альбионе.

     – Это как же? – спросила Ирина, – Интересная точка зрения.

     – Абныкнавенна. Джентльмены сами создали культ хрупкой и беззащитной женщины, которую нужно оберегать от сурового и полного ужасов мира. Это лучше всего делать в тёплом, хорошо проветриваемом помещении, в обществе детей и сковородок. Раз в неделю выпускать на выгул в церковь. Всё остальное про джентльменское поведение – мифы и сказки.

     – Ты какой-то неромантичный, – надулась Ирина, – у тебя есть что-нибудь святое?

     – Есть. Послеобеденный сон, – ответил я, понимая, что хотела сказать Ирина, – Кстати. Пойду-ка я в дом, вздремну часок, а то сегодняшний день меня утомил.

     – Я тоже пойду, – холодно произнесла она. – Мне надо к Афанасьевне зайти, да бумаги семейные разобрать.

     Она кликнула дочь. Аня вылезла из воды, заранее приготовив жалостливую мордашку:

     – Ну, мам, я ещё немного покупаюсь!

     – Успокойся, я тебя никуда не тащу. Купайся. Я пошла к тёте Маше, к соседке. Ты долго не сиди здесь и не забудь покрывало, когда будешь уходить.

     – Хорошо, мамочка! – подвизгивая, Аня умчалась в воду.

     Мы начали подниматься по тропинке в горку, к калитке в своей ограде, а Ирина демонстративно держалась от меня поодаль. Хрен поймёшь этих деревенских. Ирина пошла к соседке, а я отправился к машине, взял спальник. Прошёл в хату, постелил его на койку. Отодвинул защёлки на окне, потряс его как следует, и открыл. Пусть свежий воздух будет. Под окном обнаружилась корявая низкая яблоня, ветки её мешали створкам открыться до конца.

     Развалился я на кровати, положил руки за голову и задумался про Ирину. Тело у неё действительно – мечта нанайца. При полном комплекте, как говорится, ни добавить, ни убавить, и, при этом, как раз тот тип, на который я западаю с первого взгляда. Но отчего такое странное поведение? С утра она на меня смотрела, как на пустое место, а не прошло и полдня, как она начинает делать неловкие попытки кокетничать и мной манипулировать. Потом, когда это не получилось, она снова делает себе суровый вид и даёт понять, что я для неё – телеграфный столб, не более. Поведение, как у подростка в разгар пубертата. Какая-то психотравма, это я сразу заметил, с первого взгляда. Налицо неустойчивое психоэмоциональное состояние, плюс проблемы адекватного коммуницирования с противоположным полом. С таким анамнезом поставить диагноз и назначить лечение могу даже я.

     Мне это всё доктор Курпатов объяснял, мой сосед. Он, как бывший психопатолог, хорошо умеет объяснять всякие разницы между рефлексией и девиацией, а уж про различные виды психозов рассуждает вообще виртуозно. Я ему всегда поддакивал, особенно после четвёртой, но кое-что в голове отложилось.

     Закрутить роман с Ириной я был совсем даже, и даже более того. Но жизнь меня научила, что иной раз надо притормозить многообещающее знакомство, пока не всё ясно с тараканами у партнёрши. Всякое бывает, в нашем кобелином деле секс – не самое главное, главное то, что после секса. Может случиться восхитительный роман, а может – триллер с истерическими звонками среди ночи, со слезами и соплями. Я оттого и не люблю случайных половых связей, от них вечно не знаешь чего ждать, то ли поцелуй в морду, то ли плевок в спину.

     Кароче, склихасофский, подвёл я черту в составлении психологического портрета жертвы, во-первых, у Ирины какие-то серьёзные сложности по жизни, возможно, с мужем и родственниками. Видать, нервы ей конкретно мотают, то-то у неё вид замученный. Во-вторых, Ирина не прочь, но не умеет, боится или то и другое вместе. В-третьих, ей от меня что-то надо, и это проявилось после визита к тётке.

     Значит, вечером провожу куртуазное наступление по всем фронтам. Пойду девушке навстречу, проведу сеанс гештальт-терапии с фиксацией травмирующих факторов и сублимацией неотреагированных эмоций. По-русски говоря, надо потереть ей уши, дать высказаться о наболевшем, узнать, что из-под меня хотят, а походу дела завалить. Или сначала завалить, а потом узнать? Неважно.

     Я проснулся мокрый, как суслик, и разбитый, как бабушкин сервиз. Угораздило же лечь у западного окна, солнце напекло, нельзя, говорят, вечером спать. Да ещё и сон снился дурацкий, тягучий и вязкий. Будто бы я долго гонялся за генеральным директором Кузнецовым с автоматом в руках, по каким-то пыльным бесконечным катакомбам и стрелял, стрелял, стрелял. А он убегал и убегал. Потом резко я оказался на похоронах. Духовой оркестр надрывно выводил музыку Шопена, в волнах цветов и венков терялся полированный гроб. Жена покойного фальшиво рыдала, дочери прижимали платочки к сухим глазам. Кто-то произносил речь. А Кузнецов поднялся из гроба и, глядя мне в глаза, сказал: «Это ты, Мирон, Павла убил!» – и трижды каркнул.

     Я встал с кровати и глянул в окно. На ветке яблони сидела ворона. Или ворон, или грач, а может быть галка. Я в них не разбираюсь, они все идут по категории «птица несъедобная».

     – И что ты каркаешь, людям спать не даёшь? – спросил я у птицы. Она ответила: «Кр-р-рак». Дура, — резюмировал я, — сплошная бездуховность. Настроения не было. Сон выпил все мои силы, мечты о соблазнении Ирины сейчас казались подростковым бредом.

     Сходил на кухню, замутил себе растворимого кофе, вышел на крылечко и закурил. Немного прояснилось в голове. Итак, Вольдемар, сказал я себе, дела твои никудышные. Вопрос с домом висит в воздухе, может, придётся ожидать созыва всеобщего толковища с повесткой дня о продаже дома заезжему чудаку с проведением взаимных консультаций всех заинтересованных сторон. Я здесь, на территории данного домовладения, нахожусь на птичьих правах и вообще, сижу, нифига не делаю. Надо бы пойти, накалить атмосферу, но не с кем. Настроение для этого было самое подходящее. Сколько я спал? Часа полтора. А эта, шалается, прости. Господи, незнамо где. Хлебнул кофе, затянулся сигаретой и запустил колечко дыма в неподвижный вечерний воздух. Ладно, пусть, я, вообще-то, добрый. Тут и Ирина нарисовалась. Нет, неверно. Она плыла по траве, как лебедь белая, в голубом сарафане с розовыми цветочками.

     Ровная спина, расправленные плечи. Классической формы грудь ровно колышется под сарафаном. Русые волосы короной сияют в золотых лучах вечернего солнца. Серые глаза немного миндалевидной формы смотрят на меня пристально и строго. Я так же строго посмотрел не неё и сразу решил брать быка за рога. Отставил в сторону кружку с кофе и спросил:

     – Как там поживает соседка, уважаемая Мария Афанасьевна? И как прошли переговоры?

     – Нормально она поживает. А переговоры прошли в тёплой, дружественной атмосфере, – ответила она.

     Опять ни о чём. Моё глухое раздражение снова вернулось.

     – Я не про атмосферу. Вы дом продаёте или где?

     – Давайте уйдём с крыльца, что здесь, у всех на виду сидеть.

     Мы расположились на кухне, я смело налил себе на три пальца в стакан водовки, нарезал огурца, сыра и ветчины

     – Ты вино будешь? – спрашиваю.

     – А какое у тебя?

     – Каберне.

     – Хорошо. Налей чуть-чуть.

     Я нацедил стакан красненького. Для начала неплохо. Выпили. Я закусил огурцом, налил себе ещё. Ирина пригубила немного, половинку, закусила сыром и говорит, что дом она мне продаёт, но есть небольшая проблемка.

     – Какая проблемка? – насторожился я.

     – Бабушка перед смертью спрятала дома одну вещь. Эту вещь после похорон искали, но не нашли. Вот моё условие такое: я продаю тебе дом, но ты, если найдёшь какую-нибудь странную штучку, сразу же мне позвонишь. Имей в виду, её трогать руками нельзя, только через перчатки.

     Фигасе, бабушкино наследство. Однако водка уже сделала своё коварное дело, и я согласился, горячо уверяя Ирину, что ради неё он готов практически на всё, в том числе и на то, чтобы немедленно пойти и принести в зубах ей лилий из речки. Не говоря уже о том, что найти секрет бабушки и принести ей в клювике, то есть в перчатках. Ирина тоже немного расслабилась от вина, и моя пламенная речь не оставила её равнодушной. Я ещё на всякий случай уточнил:

     – А что за вещь-то?

     – Никто не знает. Но она будет обязательно обычной необычной. Ну, к примеру, это может быть простая дощечка, но на дощечке написаны непонятные слова. Может палочка, может верёвка с хитрыми узлами. В принципе может быть всё что угодно, кроме пластмассы.

     – Хорошо, как только увижу, немедля сообщу тебе, клянусь корнем того дерева*.

     Мы накатили ещё по чуть-чуть. Видимо, эта бабушкина штучка и была одной из проблем, которые мучили Ирину, потому что она заметно расслабилась.

     ______________

      * – из которого сделан гроб моей бабушки.

     Только я почуял слабину, как моя кобелиная натура попёрла наружу. Я ей начал говорить, что мой Добрый Учитель, доктор Курпатов, перед расставанием завещал мне массу эзотерических знаний и сакральных экзерсисов по дистанционной диагностике и невербальному лечению психоневротических фрустраций.

     – Понимаешь, Ирина, наша высшая нервная деятельность досталась нам в наследство от предков-хищников. А это значит, что всякая мыслительная деятельность, по умолчанию должна сопровождаться движением, – гнал я пургу.

     Дальше я пересказал в очень вольном изложении основы телесно-ориентированной психотерапии, которую, в свою очередь, мне факультативно, за субботним пузырём, втюхивал доктор Курпатов.

     – Мне Учитель рекомендовал внимательно присматриваться к тем людям, с которыми сводит меня судьба, и помогать им добрым советом и, поелику возможно, действием. И мой внутренний взор видит у тебя острую тактильную недостаточность!

     Не буду же я ей говорить, что у неё все симптомы перманентного недотраха, это может разрушить ту хрупкую атмосферу доверия, которая у нас возникла. Курпатов, конечно, безнадёжный циник, ничего святого, для него весь мир – будущие пациенты, которым он с радостью ставит диагнозы. Для него секс – не слияние тел и душ, а метод психологической разрядки, он готов назначать его даже импотентам. Не зря его попёрли из психдиспансера в морг, трупам секс ни к чему.

     С точки зрения Курпатова, выражение «утешить вдову» носит не похабное, а глубоко психотерапевтическое значение, когда тонкой женской психике, измотанной радостью от потери мужа-алкоголика и горем от разборок со скорбящими родственниками по поводу дележа акций нефтяной компании, нужна разрядка в виде многократного оргазма. После которого женщина, прямо на глазах – есть тому примеры, возвращается к жизни, часто – вместе с молодым энергичным любовником.

     Я продолжил тему медицины:

     – Весьма опасный синдром. Вот у тебя, к примеру, ярко выраженная зажатость мышц плечевого пояса, и если не принимать мер, то в ближайшее время начнутся органические поражения каналов протекания ци в меридиане чжан-фу...

     Дальше я, не переставая трепать языком, постепенно понижал голос, доводя до тембра записного ловеласа, затем встал и положил одну ладонь на руку Ирине, а вторую – на плечо.

     – Какие у тебя восхитительные руки, – помычал я, глядя ей в глаза. Возражений не последовало. Я начал целовать её запястья, поднимаясь всё выше и выше, дошёл до плеч и шеи и, наконец, поцеловал в губы. Она ответила. Я уже положил ей на грудь свою правую руку, а она начала с постаныванием дышать, но отстранила меня и сказала:

     – Аня идёт.

     Я сразу ломанулся в холодильник, с понтом у меня там срочные дела. Ирина начала сосредоточенно резать колбасу.

     Аня ворвалась как тайфун и, с порога затараторила:

     – Мам, я была у Кати, у них родились щеночки такие милые, давай возьмём себе, а? Только Найда не подпускает к ним ещё. А у Машки во дворе цыплята, такие манюсенькие, жёлтенькие и пищат так забавно. Мне разрешили подержать одного! Мам, я кушать хочу.

     – Садись и кушай. Вот молоко, вот хлеб, вот колбаса.

     Аня начала есть, порываясь ещё что-то сказать, видать, у неё накопилась масса деревенских новостей, которые немедленно надо было вывалить на окружающих.

     Я посмотрел на неё и сказал:

     – Когда я ем...

     – Я глух и нем, – ответило дитё.

     – Молодец, девочка, возьми с полки чупа-чупс.

     Аня начала зевать и потихоньку слиняла в койку. Ирина выдала мне пачку постельного белья, а сама постелила себе и дочери. Я в некоторой аффектации отправился курить. Однако, подумалось, бабка год, как померла, а в хозяйстве всё на месте. Родня даже постельное бельё не растащила.

     Мне, конечно же, хотелось Ирину дожать, такой впечатляющий аванс упускать было нельзя. Я поплёлся на кухню, с желанием потрепаться на всякие рискованные темы, типа сексуальных предпочтений папуасов племени маринд-аним, но Ирина была в горнице. Она стояла возле стола, на котором были разложены фотоальбомы и разные фотографии, и рыдала. Ну, не рыдала в голос, а просто стояла, держа в руках фотографию, и всхлипывала.

     Женские слёзы – это страшная вещь, я вам авторитетно заявляю. Никогда не знаешь, чем они вызваны – то ли следами губной помады на воротнике твоей рубашки, то ли оттого, что колготки порвались, то ли оттого, что ты забыл, когда день рождения у её прабабушки. И никогда не знаешь, как на них правильно реагировать. В одном случае надо клятвенно заверить, что губная помада свалилась с полки, когда ты доставал из шкафа важные бумаги, и немедленно предложить ей купить новую кофточку, а в ином случае просто завалить в койку и как следует помять. Ни тот ни другой способы пока не годились. Я, не зная, что предпринять, снял очки и начал их энергично протирать.

     Ирина положила фотографию в альбом, захлопнула его и повернулась ко мне. Я подошёл, обнял её и начал гладить по волосам и по спине, целуя её мокрые щёки, бормоча что-то успокаивающее. Она уткнулась мне в грудь и приобняла одной рукой. Потом мы начали целоваться, постепенно распаляясь, и я уже было опустил руку значительно ниже талии, как она сказала:

     – Не заводись.

     Я чуть не ляпнул: «С фигале?», как она добавила:

     – Мне сегодня нельзя.

     И тут до меня медленно, но дошло. Я, конечно же, умный, аж жуть, построил стройную и непротиворечивую теорию, а самого простого и не учёл. У неё же ПМС, вот тебе и психические задвиги и эмоциональная неустойчивость, а я сочинял многоходовую, научно обоснованную модель соблазнения с ожидаемым финалом в постели. М-да, и на старуху бывает проруха. Но есть позитивный момент: в принципе можно, но не сегодня.

     Я тогда повёл её на кухню, теперь уже я решил допить водку, поскольку ловить было нечего. Налил себе полстакана, а Ирина налила себе ещё стакан вина.

     – Давай, за знакомство! – предложил я тост.

     – Давай, – поддержала Ира, – ты мне поначалу показался свиньёй и хамом.

     – Это тот редкий случай, когда лучше казаться, чем быть, – усмехнулся я. – А ты мне показалась фригидной стервой.

     Мы выпили – каждый своё, закусили. Ирина, похоже, решила поднабраться. Как бы пьяных истерик не было, алкоголь на женщин своеобразно действует.

     Потом её развезло, и она начала нести какую-то ерунду, что, дескать, она договорилась с Афанасьевной, если приедет её бывший муж, то Афанасьевна его быстро отвадит. Я с ней согласился, что да, конечно, если уж Афанасьевна взялась за дело, то непременно отвадит, а как же иначе. Потом я проводил Ирину до постели, а сам продолжил пьянку сам с собой, хоть это и дурной тон. Вышел на крылечко, покурил, полюбовался на луну, послушал редкий брех собак и стрекот цикад и отправился в люлю.

     В розовом тумане поочерёдно проплывали сказочные лошадки, кудрявые белые овечки, гуси-лебеди, несущие на крыльях Иванушку. Проплывала мимо меня Ирина в полупрозрачной белой тунике, с венком незабудок на голове. Она пролетела, не обращая на меня внимания, потом остановилась, обернулась, и, лукаво глядя мне в глаза, приподняла подол и начала медленными эротичными движениями поправлять чулок. Потом кончиком языка сладострастно облизала губы, и, не отрывая от меня призывного взгляда, растаяла в тумане. Звучала музыка Сфер, сердце сладко сжималось в предчувствии необычайного, ворона каркнула во всё воронье горло, потом ещё раз каркнула.

     Я открыл глаза и посмотрел в открытое окно. На ветке яблони сидела всё та же ворона, косила на меня своим бесстыжим глазом и ещё раз сказала «Кр-р-рак!». И что тебе не спится? Сон пропал, голова болит. Солнце уже высоко. Я вылез из кровати, оделся и поплёлся на кухню. Этот сон требовал вдумчивого осмысления. Это Знак, тут без вариантов. Только вот какой? Не зря же говорят, что Пифии вещали много и разнообразно, но разобраться, чего же они напророчили, было решительно нереально. Для этого в Дельфах держали штат толкователей, явно раздутый. С утра, когда ещё непроснувшийся мозг не окунулся в рацио, мне казалось, что это Знак того, что надо... Надо бы опохмелиться, но нельзя. Похмелка с утра – вторая пьянка.

     На столе уже стояла банка с мутным рассолом. Здесь же нашлась записка: «Мы ушли на речку. На плите стоит заваренная трава, пей, это от похмелья. Будем к обеду». Нашёл ёмкость с какой-то бурдой. По запаху – мята, чабрец и ещё какие-то едва уловимые запахи. Выпил половину настоя, хлебнул рассола. Чёрт, эта женщина знает, как надо обращаться с мужчинами. Похоже, у неё было правильное деревенское воспитание, когда с детства прививают базовые понятия. Я уже хотел идти к рюкзаку за своим аварийным пакетом первой противоалкогольной помощи, а тут такой сюрприз. Пошёл курить на крыльцо. В процессе выяснилось, что трава таки действует довольно эффективно. Потерянные рецепты наших предков, что ли? Забодяжил кофе, проверил запасы еды. Негусто, я, вообще-то, не рассчитывал на троих, но запас брал всё-таки на несколько дней. Хлеб кончался. Выпил кофе, это окончательно прочистило мне мозги. Надо что-то делать, дело-то к обеду идёт. Но хорошо здесь всё-таки.

     Взял в машине нитяные перчатки, сразу подумал, что надо будет спецодежду прикупить. Пошёл в кирпичный сарай, смотреть железки и разгребать завалы. Вытянул на средину сарая остов велосипеда, начал проводить ревизию, при этом выводя речитативы себе под нос:

     – Жизнь невозможно повернуть наза-а-а-д, и время ни на ми-и-иг не остановишь, и неизбежна ночь, куда идёт мой дом, и я сижу на нём! Бам-бам-барарам-парарам-пам-пам! Кенни, где ты, Кенни? Это ты, Мирон, Кенни убил! О самоцветный Бырга! О дух Маниту, твоё яркостное сияние ослепляет меня! – перевёл дыхание и продолжил. – В перекрестье прицела небесных цветков, незабудок священных, я жажду малиновый звон котелков и тёплое тело Венер белопенных.

     – Тело Венер, значит. Белопенных, значит, возжаждал? – раздался сзади ехидный голос Ирины. Я обернулся. В дверном проёме, в лучах солнца, сиял силуэт красивейшей на свете женщины.

     – Это гештальт-терапия, дорогая, по-научному. Я сублимирую свои грешные желания через вербальную псевдомимику, при этом не отрицая и когнитивно-бихевиоральную модель, – я попытался оправдываться за ту пургу, что сейчас наговорил.

     – Пойдём в дом, терапефт! Аня к Машке пошла, смотреть цыплят, там и пообедает. А нам надо поговорить.

     Не успели мы зайти в дом, как Ирина развернулась ко мне лицом, положила руки на плечи и, смотря мне в глаза совершенно распутным взглядом, спросила:

     – Так что ты там говорил про острую тактильную недостаточность?

     Воскресенье прошло удачно. Для меня, в смысле, не считая поцарапанной спины. А так ничего. Никаких вопросов, типа, как мы назовём нашего малыша, не последовало. Это хорошо, не хватало вместо покупки дома жениться, как всякому порядочному. Это, с одной стороны, будет выглядеть, будто я женился на доме, а с другой, мне эта женитьба не впёрлась ни под каким соусом. Мне трёх раз хватило, чтобы понять, что к семейной жизни у меня аллергия. Хотя Ирина – это та женщина, с которой стоило рискнуть ещё раз, один рассол поутру чего стоит.

     Я так расслабился на крылечке под эти мысли, что не заметил, как стало темнеть. Завтра понедельник, надо бы решить вопрос, как мы будем оформлять документы. Однако, как только я зашёл в дом и спросил про это Ирину, она ответила:

     – Чтобы успеть оформить документы на продажу, я взяла отпуск, , – сказала Ирина, – поэтому свободна десять дней.

     – А как это ты оформила отпуск, мы же только посмотреть дом собирались? – поинтересовался я.

     – Я знала, – спокойно ответила она, как будто об этом в газете прочитала.

     Странные здесь люди, что-то мне не договаривают. Хотя, может быть, я не задавал нужных вопросов? Мы посидели ещё немного за бутылочкой вина, потрепались о том о сём, Ирина и спросила:

     – А где это ты медицинской терминологии набрался?

     – От соседа, медика. А что?

     – Да меня смех разбирал, когда ты ахинею нёс.

     – А что ж не остановила? – поинтересовался я.

     – Хотела посмотреть, как ты меня соблазнять будешь. Ничего так, язык у тебя подвешен хорошо, – она уже откровенно смеялась, – у нас бабка Филатиха за пять минут тебе диагноз поставит, а за полчаса хоть какой радикулит вылечит безо всяких умных слов.

     – Она что, народный целитель или колдунья? – меня разобрал интерес.

     – Здесь, – Ирина сделала круговой жест, – все ведьмы.

     Я что-то не стал развивать эту тему, всем известно, что женщины и так ведьмы, в той или иной степени.

     – А пошли купаться? Ночью, говорят вода, как парное молоко, – я решил, что это будет хорошая идея.

     – Нельзя ночью, да особенно в полнолуние, – возразила Ирина.

     – Это чего вдруг? – меня опять обманывают, – скажи, что лень?

     – Нет, не лень. Мавки защекочут. У них сейчас самые гульбища.

     Я слегка офигел от таких дремучих суеверий. Но Ирина была совершенно серьёзна:

     – Пошли спать, купальщик, полночь скоро.

     И мы отправились спать. Хотя спать, понятно, пришлось совсем немного. Утром, ни свет ни заря, меня разбудила Ира со злобными домогательствами. А тут ещё эта же подлая ворона каркает. Что-то с ней надо делать – или яблоню срубить, или ворону задушить. Или прикормить эту птицу, научить её говорить, а она будет на «тук-тук» отвечать: «Кто таммм?», как у этих, из Простоквашино. Я начал выползать из кровати.

     На кухне уже шкворчала яичница, кипел чайник, жизнь, в общем, в самом разгаре. Малая ещё спала, так что мы спокойно позавтракали. Практически идиллия. Если бы я, к примеру, мог видеть ауру, то сказал бы, что она у Ирины изменилась. Вместо колючей стала овальной, мягкой и пушистой. Я не силён во всяких эзотерических материях, но понятно, что атмосфера в доме потеплела.

     После кофе Ирина с ехидной усмешкой налила полкружки какого-то отвара.

     – Выпей вот травки.

     – Что это? – спросил я принюхиваясь. Пахло травами.

     – Это общеукрепляющий напиток, содержит массу микроэлементов и биологически активных веществ. Народное средство, соседка дала.

     – Ты меня со света хочешь сжить, леди Макбет? – я сопротивлялся как мог.

     – На тот свет ты быстрее отправишься, если его пить не будешь, – многозначительно пообещала Ирина. Пришлось выпить. Но ничего, приятная на вкус штука.

     Проснулась Аня. Вышла, сонная, на кухню и потребовала молока. Ира накормила её, и мы пошли в машину, ехать в райцентр оформлять документы. В райцентре мы пробыли полдня, провозились с документами, это всё не так быстро делается. Пока Ира с Аней ходили по магазинам, я ещё побегал с заключением договоров на электроэнергию и восстановления телефонной линии, поговорил с главным инженером узла связи насчёт интернета. Он мне сказал, что в нашу деревню тянуть интернет невыгодно, нет клиентов. Вот, дескать, если я найду хотя бы восемь человек, то тогда они рассмотрят вопрос. Я себе зацепочку в голове оставил на этот счёт.

     Теперь дом, баня и сарай с прилегающей территорией были мои, и я всерьёз взялся за строительство светлого будущего. Первым делом заехали в хозмаг, я купил краски, кисти, стремянку и синий халат. Это так, на первое время, позднее я ещё поеду в серьёзный магазин делать серьёзные покупки.

     Мы поехали обратно, в деревню. Зефир струил эфир, солнце светило, Ирина улыбалась, на заднем сиденье занималась чупа-чупсом Аня, и вообще всё было прекрасно.

     Пора начинать всерьёз поднимать ту целину, которую я не далее как сегодня, купил. Ирина с Аней ушли на речку купаться, а я ещё раз прошёлся по закромам, записывая всё, что мне нужно будет сделать по хозяйству, чтобы жизнь была лёгкой и беззаботной. Плохой карандаш всегда лучше хорошей памяти – так говорил наш командир роты, используя, понятное дело, другую лексику. Многовато получается, всяких дел. Баня, сарай, водопровод, душ, слив и септик, электропроводка, инструмент. Подвал, чердак. Я пошёл всё записывать на летнюю кухню. На столе писать было решительно невозможно. На нём можно было рубить мясо, есть, танцевать – всё что угодно, но не писать. Вот теперь и про стол надо упомянуть.

     А в планах витали все мои мечты: и полные бочки опят, и полки, заставленные банками с вареньем, и копчёные окорока, и квашеная капустка. А ещё переделать чердак под мансарду, сделать там зимний сад с лимонными и фиговыми деревьями. У нас в деревне, у бабушки, такое было. Не чердак, понятное дело, а инжир.

     Теперь о главном в моей усадьбе! Надо скосить весь бурьян, который разросся по двору, огороду и палисаднику. Пошёл в сарай и взял в руки косу.

     Эх, раззудись плечо! Я размахнулся и ударил по подлой траве со всей силы. Совершенно неожиданно коса воткнулась в землю. Ах, ты! Ещё раз размахнулся, коса снова оказалась в земле. Это что же такое творится, люди добрые? В следующий раз я не ударял, с целью убить всю траву, а стал махать над землёй. То, что показывали в кино, видимо, было фантастикой. Трава косилась какими-то огрызками, летела в разные стороны, а вместо ровной и аккуратной стерни торчали взъерошенные клочки. Английской лужайки никак не получалось. А коса всё так же продолжала втыкаться в землю. Я упрел, как будто разгружал баржу с цементом. Наконец, коса слетела с рукоятки.

     Сзади раздался дребезжащий смешок. Я обернулся. Возле забора, со стороны соседнего дома, на меня лыбился дед Щукарь. Вылитая копия, как в кино. Я, обозлённый неудачным покосом, зарычал:

     – И что ржём? Кина не видели?

     Дед хмыкнул:

     – Эх, городския! Ты косу-то хоть отбил?

     Слово «городской» на меня плохо действовало. У меня психотравма с раннего детства. Но, похоже, из-под деда можно было получить сакральные знания, как управляться с покосом, и также заодно узнать, что такое «отбивать косу». Какие-то смутные ассоциации в голове брезжили, но не более.

     Я тогда говорю ему:

     – Мы не городские, мы теперича тутошние. И зовут меня Володя.

     – А я знаю, ты дом купил. Косу-то поправить надо, Тимофеевна-то не косила, почитай, уж лет десять. А ты городской, – упорствовал дед, – пока что. Потом видно будет. Здесь, таких, как ты, кажен год приезжают. Да быстро уезжают, в деревне – не в городе, тут работать надо. А зовут меня Михалыч, ещё одноногим кличут.

     – Так ты бы вот, Михалыч, вразумил бы непутёвого, как косу поправить, а с меня не заржавеет, – решился я на прямой подкуп.

     – Ну, давай, проведу курс молодого бойца, а то так сдуру ногу себе и оттяпаешь.

     Я открыл калитку, Михалыч зашёл. Действительно, вместо левой ноги у него была деревяшка, но, судя по энергичным движениям, это его не стесняло. Значит, без ноги он давно. Дед взял рукоятку, я принёс ему косу. Мы расположились возле сарайки с инструментом.

     Михалыч забрал у меня косу, ловко что-то подстрогал ножиком, постучал молотком.

     – Бери и пользуйся. Теперь отбить надо. Посмотри-ка бабку, в сарайке должна быть.

     Я тупо соображал, где здесь бабка, Михалыч, видя моё замешательство, сам зашёл внутрь сарая, погремел железяками и вышел наружу. Показал мне болванку с остриём на конце.

     – Это и есть бабка. Её вбиваем в чурбан и начинаем отбивать косу. Идём от пятки к острию.

     Шустро, блин, всё у него, не посмотришь, что инвалид. Мелко и часто стуча по лезвию косы молотком, он её продвигал по бабке и минут за пять управился. Звон стоял, хоть уши затыкай.

     – Вот, сейчас снимем пробу, – сказал дедушка и за три минуты выкосил у меня в огороде просеку до самого забора. Коса звенела, трава валилась ровными рядками, никаких торчащих вкривь и вкось пучков не было.

     – Силён, – говорю, – пойдём по маленько примем, по случаю знакомства?

     – Пойдём, отчего ж не принять. Дело святое.

     – Ты, паря, не обижайся. Тебя городским ещё лет десять звать будут. Я здесь тридцать лет, а всё чужой, хоть и жена у меня местная, – Михалыч разговорился после первой. Ему, видать, почесать языком не с кем, так за рюмкой водки хоть перекинуться парой слов. А я, естественно, развесил уши, потому что нужно налаживать контакты с соседями и, заодно узнать местные расклады, чтобы впоследствии не вляпаться куда не следует.

     Мы посидели, поговорили о том о сём, про грибы, ягоды и рыбалку. Михалыч выпил всего три рюмки, потом сказал, что это норма, а больше пить нельзя.

     – И что это вдруг? – я искренне не понимал, зачем останавливаться на достигнутом, когда у нас ещё пол-пузыря.

     – Я тебе скажу вот что, ты не удивляйся, – Михалыч был серьёзен, – в нашей деревне никто больше трёх рюмок не пьёт. Ну, четыре – это максимум.

     – Это что за монастырь такой? – я недоумевал.

     – А вот знаешь про Чёртов овраг?

     – Ну, это который там, – я махнул в сторону Выселок.

     – Да, тот, который там. А Чёртовым его назвали оттого, что чёрт пьяниц туда затаскивает.

     Я подумал, что Михалыч шутит. Но он был серьёзен:

     – Ты не усмехайся, я тебе правду говорю.

     Я спросил:

     – А что же меня тогда туда не тащит? Я ж того, – щёлкнул я пальцем по кадыку.

     – А ты недолго ещё здесь, в деревне, набедокурить не успел. Через год проверишь, если шибко закладываешь за воротник, пьяненький будешь, тебя ноги сами туда понесут. У нас все неверующие быстро перевелись, кто пить вовсе бросил, а кого чёрт забрал. Вот я и не пью больше трёх рюмок, одного намёка мне хватило.– Михалыч вздохнул.– Ох, я и перепугался тогда. М-да, было дело.

     Видимо, скепсис на моей роже был явным настолько, что Михалыч добавил:

     – Но ты гляди, я предупредил, а дальше дело твоё. Но ежели вдруг почуешь, что тянет тебя туда, дуй сразу или к Афанасьевне, эт к моей, – пояснил он, – или к Филатихе. Они поворожат, да остановят.

     – А те, которые туда, в овраг попадают, с ними-то что? – мне уже стало интересно, что местный фольклор на это говорит.

     – А ничего. Кто руки-ноги переломает, некоторые шею, а некоторые просто умом двигаются.

     – А ты что? – я кивнул на ногу. – Тоже там?

     – Нет, – ответил Михалыч, – это другое. Вражеская пуля.

     Видя моё недоумение, добавил:

     – Ранило меня, а эвакуировать вовремя не смогли. Там, – он многозначительно мотнул головой, – ржавеет всё очень быстро, а гниёт ещё быстрее. Потом на корабле и ампутировали. Повесили на грудь медальку и комиссовали.

     Этого мне было достаточно, чтобы понять, что Михалыч помогал повстанцам мочить контрас где-то в Анчурии, но распространяться об этом не желал. Я тут же забил на все мистические предупреждения Михалыча, мало ли кто по пьянке не сверзится в овраг, а что кто-то бухарей туда тащил, это пусть милиция разбирается. А про его военные похождения лучше не спрашивать, надо будет, сам расскажет.

     К концу нашей содержательной беседы Михалыч пообещал, что возьмёт меня за земляникой, как они с Афанасьевной пойдут, всё-таки надо знать места, куда идти. Да и вообще поможет освоиться, а я, в свою очередь, пообещал, что помогу, чем смогу, если у соседей возникнут проблемы. С тем и расстались.

     Чуть позже пришла Ирина с Аней, перекусить. Накупались, видно. Я деликатно покинул кухню, покурить на крылечке, поразмыслить о важном. Вообще-то, после третьей рюмки работать совсем не хочется, скажу по правде. Поэтому я пошёл, добавил ещё и пятой, и шестой. Потом я совсем устал и прилёг отдохнуть.

     Разбудило меня яростное шипение Ирины. Было темно.

     – Нажрался, гад! Я ребёнка пораньше уложила, а он тут мордой в подушку! Ну-ка выпей! – и всучила мне в руки кружку с отваром. Любят здесь, в деревенской глуши, разными травами кайф перебивать, хотя некоторые другими травами как раз и наслаждаются. Я выпил горячую жидкость, в животе забурлило. Минуты через три я понял, что трезв как стекло, и даже следов похмелья не наблюдалось.

     – Ну как? – спросила Ирина.

     – Злодейка ты. Разбудила среди ночи, мои алкогольные дурманы развеяла!

     – А теперь ты займёшься делом, – перебила меня она.

     Что же это за баба такая ненасытная? Хорошо, хоть кровать не скрипит, Ирины предки сделали её на совесть, из дубовых дюймовых досок.

     Совсем ночью, когда мы притихли после сеанса рефлексотерапии, где-то в доме что-то зашебуршало, потом раздался тихий скрип. Я встрепенулся.

     – А, это домовой, – сказала Ира, – не обращай внимания. Только не забывай ему молоко ставить возле печки, иначе гадости делать начнёт.

     Кота надо завести, он быстро выведет всяких домовых мышей, подумал я, засыпая.

     Светало. Сон алкоголика краток и тревожен, несмотря даже на всякие травки. Меня ждут великие дела. Ворона сидит на своём месте. Я сходил на кухню, нарезал колбасы, положил на картонку. Принёс, поставил на подоконник. Ворона подлетела сама, без понукания, клюнула кусочек, потом лапой смахнула картонку с подоконника и возмущённо каркнула. Ах, ты, паскуда, ещё харчами перебираешь! Я повернулся и ушёл есть.

     После завтрака, кофе и очередной порции травы, Ирина с Аней умелись опять на речку, а я пошёл докашивать свою лужайку. Управился быстро, часа за полтора. Потом выпил ещё кофе с коньяком, отправился скоблить кухню. Похоже, Ирина мне не помощник, оно и к лучшему. Значит, не строит на мою шкурку далекоидущих планов. Немного было даже обидно. Кухню я мыл долго и нудно, накопилось там всё-таки всякого слишком много. Зато теперь мы будем готовить не в доме, а здесь, лето всё-таки, жара.

     Сразу же после этой неприятной работы я отправился на речку, смывать кровь, пот и слёзы. Там было затишье, мы поплескались, я, наконец, принёс Ирине лилии, из которых сделали Ане венок на голову. Ну, в общем, хорошо отдохнули.

     Так и прошли ещё два дня, в хлопотах и заботах, я выскоблил баню и составил план её реконструкции, провёл ревизию в сарае, пошарился на чердаке, обнаружил три сундука с разным барахлом. Отремонтировал, наконец, велосипед. Теперь я ездил за хлебом на раритете. Ирина с Аней иногда выбирались в лес за ягодой и пропадали целыми днями на речке, с небольшими перерывами. Перерывы носили несомненно искусственное происхождение, потому что Аня в это время обязательно ходила по подружкам смотреть котят, козлят, кроликов и цыплят.

     Что бы ни говорили господа свинские мужские шовинисты, жизнь устроена так, что всё, будет так, как хочет женщина, простите мой французский. И ещё, мне кажется, у Ирины сорвало все заклёпки на тормозах. Меня бессовестно имели, не побоюсь этого слова, три раза в сутки, не принимая никаких возражений. Я попытался сопротивляться и однажды сказал Ирине:

     – Дорогая, сколько можно? Мне совсем не двадцать лет, это ты молодая, у меня уже сердце и холестериновые бляшки. Отдышка, давление, организм изношен бесчинствами юности, нервная система расшатана тремя браками, не считая прочих мелочей.

     – Сколько нужно, столько и можно, – отрезала она, и я с трудом выдержал взгляд её невозмутимых серых глаз, – знаю, в каком месте у тебя давление. Ты, мерзавец, воспользовался моим беспомощным положением, склонил добродетельную женщину к сожительству, втоптал в грязь моё чистое имя, а теперь заявляешь, что я тебя заездила. Ничего, тётя Маша хорошие травки варит, они холестерин растворяют и укрепляют не только нервную систему вместе с... иммунной. Если б ты ещё пил, саботажник, поменьше, так вообще на здоровье перестал жаловаться.

     После травок от Афанасьевны я действительно чувствовал себя прекрасно, никаких страданий с похмелья, да и куда-то, заодно, подевались отдышка, звон в ушах и круги перед глазами. Фамильное лежбище терпеливо принимало удары судьбы, и однажды не выдержало, что-то там внутри треснуло и со стуком отвалилось. Доигрались, итическая сила. Ирина на этот случай нецензурно прошипела, и сказала, что, дескать, домовой починит.

     В такой непростой, но благотворной атмосфере прошло ещё три дня, и однажды Ирина за завтраком – кофе, гренки, джем, пробормотала, дескать, что-то Боренька давно не являлся, не похоже на него.

     – Тьфу на твой язык, – говорю, – тебе два дня до отъезда, а здесь мне не хватало безобразных сцен на виду у всей деревни. Реноме моё разрушать, вместе с репутацией.

     – Твоё реноме, мон шер, – съязвила Ирина, – уже ничего не спасёт. Я завтра уеду, надеюсь, навсегда, а ты здесь со своей репутацией останешься. И всю оставшуюся жизнь будешь её отмывать. Кстати, отвезёшь нас утром в город, что-то неспокойно мне. – Она вздохнула. – Поедем мы завтра.

     С утра я отвёз Ирину в город, мы с ней тепло попрощались. Она даже слезу пустила, да и мне чего-то не по себе стало.

     – Ты звони, – всхлипнула она, – просто так звони. Может, на выходные съездим к тебе. И не забудь про ту штучку. Ну всё, пока.

     Она развернулась и пошла, а Аня помахала мне рукой и крикнула:

     – Ты, Вольдемар, нам позвони, мы к тебе приедем!

     Я тоже не стал затягивать проводы, развернулся и сел в машину. Нечего сопли разводить. Надо бы сделать кое-какие дела в городе. Поехал по магазинам, закупать всё по списку: и сантехнику, и инструмент, и спецодежду, и бытовую химию. Набрал всякой еды из расчёта на три недели, водки и коньяку. Короче, машину набил под завязку и подался обратно, к родным пенатам.

     В доме, после отъезда Ирина с Аней было пусто и тихо. Я сообразил себе перекусить, и, потихоньку, за рюмкой коньяка, размышлять, что же надо сделать. Прошёлся по своим владениям, нашёл на кухне записку от Ирины и пакеты с травой. Ирина писала, чтобы я не пил много, а в пакетах оставила траву от похмелья, на всякий случай. Я, видимо, чего-то недопонимаю, но на этой траве можно было бы такие бабки понять, мама не горюй. Но никто даже и не шевелится, а мне и вовсе в лом, я сюда отдыхать ехал, а не торговлей заниматься. Походил я ещё кругами по усадьбе, полюбовался на газон и решил, что моя нервная система получила слишком сильный стресс, и поступил по рецепту психотерапевта-алкоголика, своего бывшего соседа Курпатова. Так вот, он считал, что нервические стрессы, а именно внутренние конфликты, надо вышибать хорошей дозой спиртного, так, чтобы утром не возникало никаких мыслей, кроме, как о головной боли и тошноте. Это, по мысли доктора, должно примирить внутреннее и внешнее, и, тем самым, способствовать душевному здоровью пациента в ущерб физическому. Довод он приводил железный – сломанную руку можно вылечить, а сломанные мозги – нет. Я так и поступил, проще говоря, нажрался как свинья.

     Утром, конечно же, я ещё раз пострадал. Ворона, гадина, уже сидела на подоконнике, а не на ветке. Поняла, что я не собираюсь её ощипывать, вот и обнаглела. Хотя, что ей надо – непонятно, колбасу не жрёт, а другой еды у меня пока нет. Я забил на проблему болт, предсказания доктора сбывались – не думалось ни о чём, кроме своих страданий, и пошёл заваривать себе волшебной травы.

     Дальше пошло легче. Разобрал купленные вещи по кладовкам и начал обустраиваться всерьёз. К примеру, пора бы покрасить штакетник в палисаднике, его облезлый вид коробил мои истэйтические чуйства. Взял банку с синей краской, кисти, напялил перчатки и халат и отправился в палисад, непосредственно к фронту работ. Увидел соседку, Марью Афанасьевну, она обрабатывала свой палисадник, что-то там то ли окучивала, то ли выпалывала. Поздоровался с ней, пожелал доброго дня и начал красить забор. Чего-то мы зацепились с Афанасьевной поговорить насчёт цветов, я рассказал ей про свой опыт выращивания морковки. Однажды, когда я ещё в Якутии жил, у меня была под окном грядка. И я откуда-то припёр семена, мне вроде их тётка давала, говорила, что это морковь. Ну я, как порядочный, конечно же, по пьянке, взрыхлил два квадратных метра земли, густо посеял, обильно полил. А вскоре меня загнали в командировку почти на пять недель. Вернулся, дело было поздним вечером, смотрю в окно, что-то народ с неестественной частотой нарезает круги мимо моих окон. Я немного удивился, вышел посмотреть, у моего дома мёдом, что ли, намазано? А оказалось, что я перепутал семена и вместо морковки высадил ночную фиалку. Она настолько хорошо взошла, и даже так зацвела, что вечерами вокруг дома стоял медовый аромат, вот народ к нему и потянулся.

     Афанасьевна посмеялась, потом и говорит мне:

     – Чувствую, по твою душу едут. Ты стой, со двора не выходи и не вмешивайся. Я сейчас этого Борьку отважу навсегда, раз он по-человечески не понимает.

     Я не с ходу врубился, о чём речь, однако через пару минут услышал рёв движка. К моему дому подъехал наглухо затонированный джип, и из него вывалились четверо крепышей с битами в руках.

     – Где эта сука? Ирка, выходи! Блядь, убью нах... Ёбаря завела себе, где этот гандон? – первый из всех парней, был, судя по всему, Боря, совершеннейший бык, бойцовской породы, бывший муж Ирины. Он увидел меня, его мозжечок получил целеуказание, и Боря направился ко мне.

     – А-а-а-а! Явился, не запылился! – заголосила Афанасьевна, выходя из-за ограды. В руках у неё был берестяной туесок с водой.

     – Отстань, старая! Отвали, не лезь не в своё дело! – отмахнулся от неё бык. Однако, не обращая на него внимания, она подошла ближе и зачастила:

     – Явился, не запылился, сокол ясный, говорила я тебе, чтоб ноги твоей здесь не было, – и здесь она начала что-то говорить, быстро и неразборчиво. Я стоял столбом с кисточкой в руках и тупо смотрел на эту сцену, хотя надо было хватать дрекольё и готовиться к обороне.

     Мир вокруг потерял цвет, всё стало чёрно-белым, наступила тишина, я видел только, как шевелятся губы у Афанасьевны, как она макает руку в туесок и резким движением кисти брызгает водой на качка, как сверкают в солнечных лучах капли, как он вскидывает руки, пытаясь защититься от чего-то. Потом всё потеряло резкость, подёрнулось рябью. Я очнулся, когда возле дома не было ни джипа, ни бугаёв, ни Афанасьевны. В мир вернулись цвет и звук. Квохтали куры, где-то брехал пёс и скрипел ворот колодца. Трава стала зелёная, забор синий, облака – белыми. Я зашёл в дом, налил полстакана водки и махом выпил. Занюхал рукавом и плюхнулся на табурет.

     Я тупо смотрел в стену. В голове шумело. Кто-то постучал в дверь.

     – Открыто!

     Зашёл Михалыч. Увидел на столе начатую бутылку водки, пустой стакан и спросил:

     – Чё, паря, накрыло тебя?

     Я промычал нечто нечленораздельное. Михалыч, похоже, был смущён и взволнован.

     – Это бывает. Мне Афанасьевна и говорит, сходи, посмотри, он там в себе ли, не повредился ли умом, так придётся отговаривать. А я гляжу ничё ты, нормальный. Ты эта... Ну, в общем, бывает такое. Меня тож, в своё время. Чуть не рехнулся. По молодости, когда мы с Марьей романы крутили. Так пришёл ейный воздыхатель, с дружками, а она ему и грит, ты, Иван, не ходи больше. А того заусило, как же так, инвалида предпочла ему, первому парню. И давай базлать. Никакого разумного слова не послушал. Ну, тогда Марья его и отвадила, – Михалыч помолчал и продолжил, – навсегда. Так эта… ты ежели в норме, то я пойду.

     – А сама-то Афанасьевна что не зашла? – меня начало отпускать.

     – Дык, ей самой сейчас несладко. Думаешь, что так, поворожила и всё? Не. Её тоже корёжит. Она потом зайдёт, отлежится малёха и зайдёт. Слово тебе скажет.

     – А эти? Борька сотоварищи? Они же валяться должны?

     – Так они в эпицентре были. Типа глаз бури, а вот кто по периферии, метрах в двух-трёх, то тех накрывает полностью. А им что. Сели в машину и уехали, только пыль столбом. Теперь сюда дорогу забудут и все дела.

     Михалыч ушёл. Я немного посидел, покачался на табуретке. Пить, что ли, надо меньше?

     Афанасьевна зашла к вечеру.

     – Ты нашенский, я сразу это увидела. Иначе ты бы от ворожбы оскудел бы разумом. Пришлось бы тебя отговаривать, – она выделила голосом это слово.

     В глазах была какая-то сумасшедшинка, и говорила она быстро и, мне казалось, что старушка слегка подвинулась рассудком:

     – Татьяна, Иркина тётка, не зря злится. Тимофеевна померла, и никому дар не передала, не дождалась. Должна была Ирине передать, так все знаки легли. Но померла, а дар, как положено, на что-то наговорила. Может иконка какая, а может просто лист бумаги с письмом. А когда она помирала, Ирка-то со своим бандитом кружилась. Любовь у ей случилась, видите ли. Говорили ей, что до добра не доведёт энтот окаянный, а она упёрлась. Ну, ясно дело, полюбишь и козла. Он все её по заграницам возил. То в Кипр, то на Египет, прости осспидя. Ну и довозился, пока они там разъезжали, Тимофеевна и преставилась. Ирка-то, примчалась, да поздно было, похоронили бабку уже.

     – Татьяна думала, что раз Ирки нет, так она силу получит, но Тимофеевна ни в какую. И знаки так легли, да и недобрая Татьяна-то, да. Так и до греха недалеко, в плохие руки дар отдавать. А таперича, кто первый наговорённый предмет в руки возьмёт, тому и дар передастся.

     Теперь мне казалось, что подвинулся рассудком уже я, хотя дальше двигаться было некуда. Я уже полностью офигел от этой мистики в центре России в двадцать первом веке, это когнитивный диссонанс в академически чистом виде. Сила, домовые, мавки, лешие, ведьмы, шабаши и прочее такое. Осталось ещё увидеть Мастера Йоду и можно идти сдаваться.

     – Мне чужого не нать. Своё бы донести, – я вздохнул, – я обещал Ирине, как что найду, так ей сразу и отдам.

     Она смотрела на меня:

     – Это хорошо. Только не всегда так бывает, как тебе хочется, – сказала Афанасьевна и обнадёжила, – ну, ежели чего, я тут рядом, по соседству.

     Намёк был понятен. Мне показалось, что она забыла добавить: «Если успею». Хотя, что это я разволновался? Это всё дремучие предрассудки и мракобесие, тяжкое наследие пещерных предков, никаких силов и даров нет. А что мне привиделось во дворе, так это от перегрева. Солнце напекло, вот и помутилось в глазах. Этих мальчиков Афанасьевна и остудила, сам видел, как она на них водой брызгала. Я накатил себе соточку и пошёл в летнюю кухню перекурить и приготовить пожрать.

     Надо продолжать обустройство своей усадьбы. Для начала закончить с интернетом, впереди зима, а у меня никаких средств коммуникаций. Я прошёлся по дворам, где были дети лет по двенадцать – шестнадцать, начал работу по привлечению клиентов для узла связи. Логика простая, дедам интернет ни к чему, а вот детки из города, приезжающие на лето отдыхать, могут стать двигателем прогресса. Плюс школа. Я не ошибся. Набрал семь клиентов, восьмой был я сам и с этими новостями отправился к начальнику Узла связи в райцентр. Пригласил его и главного инженера в гости, чтобы те на месте изучили обстановку. Путём долгих переговоров, прошедших в тёплой, дружественной атмосфере полного взаимопонимания и распития коньяка, я договорился-таки, что интернет будет через месяц. Хе-хе. Какой я молодец.

     Пока я ходил по дворам, устраивая агиткомпанию за прогресс и процветание, нашёл магазин с хлебом и напитками. Вообще, центр деревни мне показался пустынным, только возле одного дома на скамеечке сидел дедок лет восьмидесяти, явно семитской внешности. Я, проходя мимо, поздоровался, но дед меня проигнорировал. Глухой, наверное. Я купил хлеба – один штука, напиток – полштука, поинтересовался у полусонной продавщицы, когда привозят хлеб.

     Наконец, Михалыч объявил мне, что пора бы уже сходить, набрать ягоды, да провести в лесу общую рекогносцировку, как там с грибами и всё такое. Договорились с утра и пойти.

     Поднял он меня полпятого утра, уже рассвело, но солнце ещё не встало. Проклиная себя, Михалыча и чью-то маму, я выполз на свет божий, поставил чайник и спросил у Михалыча, во сколько выходим. Полчаса ещё было. Я попил кофе, перекурил, сварганил себе тройку бутербродов, взял две небольшие фляжечки коньяку, в сенях – ведро и вышел на улицу. Подошёл Михалыч и выбросил моё ведро обратно к крыльцу.

     – Ты чё, сдурел по ягоду с оцинкованным ведром ходить? Иди возьми эмалированное или пластмассовое.

     – А в чём разница-то, – недоумевал я.

     – Одна даёт, другая дразницца. В оцинкованном ведре от ягодного сока ядовитые соли образуются, а от солей тех у людей случаются судороги, понос и смерть. Поэтому с такими и не ходят.

     Я поплёлся в сени за эмалированным ведром. Ну, вроде, всё. Пошли по утренней росе в сторону ближнего леса.

     – Ты водку взял? – спросил Михалыч.

     – А на фига? Мы что, пить идём вдали от населения? Так проще это было сделать дома. Удочки не брать, из автобуса не выходить, – заржал я.

     – Ты не ржи, а водки – лешему надо дать, чтоб не серчал и дорогу не путал, – ответил Михалыч.

     Я поперхнулся:

     – Русалка на ветвях сидит? – я пытался найти в глазах Михалыча следы насмешки.

     – Русалок здесь нет, тебе Ирка не говорила, что ли? Мавки только, да и те нынче смирные, жара какая стоит. А леший пакость может сделать, – Михалыч, как мне показалось, искренне недоумевал, как можно не знать такие элементарные вещи.

     Всё-всё-всё. Я молчу. Это же надо такому случиться. По внешнему виду и не скажешь, что у мужика крышка слетела. С психическим нельзя спорить, а то вилкой может в глаз ткнуть. С ним надо соглашаться и, по возможности, поддерживать разговор в рамках предложенного бреда, глядишь, и обойдётся.

     – Ну а как же, в лес, да без водки. Только у меня коньяк, – фальшиво хохотнул я.

     Я выдал Михалычу заветную фляжку, и он пошёл дальше в лес. Я поплёлся за ним. На поляне стоял дуб, в четыре, наверное, обхвата, всем дубам дуб, вокруг него было шесть или пять пней. Михалыч подошёл к одному пню, поставил фляжку, положил кусок хлеба с солью и монетку. Начал что-то бормотать. Всё, пипец, заговаривается уже, не буйствует и ладно. Мне показалось, что пень довольно хрюкнул. До алкогольных психозов я ещё не напивался. Хотя, как говорил доктор Курпатов, если резко бросить пить, то можно словить белочку. Я достал фляжечку и промочил горло, подошёл к дубу, осторожно потрогал мощные крюки, едва видные из-за наплывов коры. Кого-то здесь приковали, что ли? Посмотрел на Михалыча, на пень. Пень как пень, скоро рассыплется от старости. Михалыч вернул мне пустую бутылку, и мы двинулись дальше, по одному ему ве́домым маршрутам, через буреломы, ручьи, по каким-то тропинкам. Дошли до какой-то поляны и приступили к сбору малины. Из меня сборщик, простите, аховый, но раз уж подписался, так надо вкалывать. Михалыч уже заполнил своё ведро, а я ещё парился, так что он мне даже помогал. Хотя и бухтел, что «эти городские с кривыми руками понаехали тут».

     Пришли домой, уже часов пять вечера было, ноги отваливаются, а я в полной прострации – дальше-то что? Ведро малины набрал, а что с ней делать – совершенно не знаю. Ну, типа, надо варить варенье. Пришлось идти к Афанасьевне на поклон. Походу узнал, что у Михалыча был просто осмотр ягодников, поэтому он и кружил по лесу, а ягоду так взяли, чтобы назад пустым не идти. Мне нет, чтобы задуматься над его словами. Варенье я сварил, конечно, только вот банок у меня не оказалось, куда его переливать. Пришлось, на ночь глядя, шарить по закромам, искать, где есть какие банки, мыть их и сушить. Оставил варенье до утра.

     Утром мне вежливо, в полпятого, постучали в окно. Всё повторилось: мой мат, кофе, бутерброды. Только коньяк не взял. Не до него вчера было. Пошли уже втроём, и я два ведра взял. Михалыч вместе с Афанасьевной были подобны ягодоуборочным комбайнам, мне с ними не тягаться, но и лентяем выглядеть тоже не хотелось. Михалыч на своей одной ноге успевал в полтора раза больше набирать ягоды, нежели я на своих двух, так он ещё и грибов по дороге успевал прихватить. У меня болели все мышцы, меня грызло чувство собственной неполноценности, я покрылся комплексами с ног до головы, мне срочно нужен был психоаналитик, кушетка и электричество. Утром, полпятого, мне снова постучали в окно... и следующим утром, и следующим.

     Но вскоре и я втянулся в этот ритм, с вечера готовил себе бутерброды, термос с чаем и воду. Спозаранку мне достаточно было по-быстрому выпить кофе, а в пять мы уже выходили. Приходили вечером, где-то часов в пять-шесть, я едва передвигал ногами. Но нужно было ещё перебрать грибы, почистить их, поставить варить или вывесить сушить Ягоду тоже перебрать, взвесить, и, как минимум, прокипятить с сахаром. Грибы, ягодники, буреломы, кастрюли и банки мне уже снились по ночам. Меня ещё спасало то, что часть работы по варке варенья и маринования грибов взяла на себя Афанасьевна. Она сказала, типа, ей всё равно варить, что три литра, что пять – кастрюля одна. А я за это мотался в город, возил банки, крышки, бочки, ушата, сахар мешками, уксус, специи и всё, что нужно было для заготовки. Ещё я привез отличные цветные пластиковые банки – чтоб не путаться потом, где что налито. Если бы не соседка, я бы околел в той деревне ещё к середине лета. Такой темп жизни меня затянул водоворотом, и я никак не мог из него вырваться. Я хронически не высыпался, моё брюшко, от этих гонок по лесам и полям, сошло на нет, щёки ввалились. Я потерял счёт дням и не знал даже которое число сегодня. Конечно же, можно было на всё это забить большой и толстый болт с левой резьбой, но что-то мне подсказывало, что это неправильно.

     Наконец, недели через три, мировой разум надо мной сжалился. С утра никто меня не разбудил, и я проснулся сам, по привычке, ни свет ни заря. Поворочался, через открытое окно раздавался мерный шелест мелкого унылого дождя. Небо серой пеленой нависло над землёй, по всему горизонту. Такой дождь называют обложным, и он, как правило, будет лить как минимум дня три. Я вышел на кухню, в одних трусах, заваривать свой кофе, открыл окно и на кухне. Свежий воздух колыхнул занавески. Припёрлась мокрая ворона, которую я так и не научил говорить, села на подоконнике. Я накрошил ей мороженого мясного фарша.

     – Что, падла, кайфуешь? – задал я вороне риторический вопрос и закурил. Сегодня можно и на кухне покурить, — сквознячок выдувал завитушки сигаретного дыма на улицу. Мышцы приятно ломило, тело жаждало движения. Так недолго и вредные привычки приобрести, как меня Михалыч выдрессировал. Пошёл смотреть свои угодья. Мой английский газон снова зарос травой по пояс, полы в доме стояли немытые, каша в кастрюле покрылась толстым слоем зелёной плесени, не докрашенный забор сиял пятнами ультрамарина. Груда камней возле бани, моя будущая каменка, заросла бурьяном, и поверх всего этого «кислый дождик моросит»*. Я теперь понял, почему в деревне невозможно жить красиво в одиночку. Вспомнил проблему Шнирера и горько усмехнулся. Зато я чист душой и телом, сейчас наведу порядок, в доме не прибрано с момента вселения.

     ______________

      * - Саша Чёрный

     

     Пошёл, пооткрывал все окна, взял веник и прошёлся по всем комнатам, выгребая пыль из всех углов, сгребая паутину – откуда что берётся? – и протирая влажной тряпкой горизонтальные поверхности. Наконец, я добрался до спальни и полез с веником под кровать. Веник что-то зацепил, какую-то палку, я вытянул её из-под кровати – это была штучка! Я вспомнил, как что-то загремело во время наших постельных упражнений с Ириной. Понятно. Старушка-покойница далеко ничего не прятала, а положила практически на самом видном месте. Ввзял перчатки в прихожей, надел их и взял в руки штучку, которая, собственно, представляла собой палку длиной около двадцати пяти и двух сантиметров в диаметре, покрытую грубой резьбой. Пошёл на кухню, положил штучку на стол. Сам сел на табуретку и начал рассматривать. Палка была окружена лёгким голубым светящимся ореолом, а на просвет предметы искажались, как через воздух над горячим асфальтом. Я снял перчатку и провёл над ней рукой – никакого горячего воздуха не было, просто оптическая иллюзия. В этот момент ворона рванула на меня с карканьем, целясь прямо в глаз. Палка покатилась по столу, ворона поддела её лапой и толкнула на меня. Я отшатнулся и упал навзничь, ударившись затылком об пол.

     Воняло палёной шерстью, горелым воском и какими-то травами.

     – Ёкарный бабай, – простонал я, грудная клетка горела огнём, голова раскалывалась. Похоже, я крепко приложился об пол.

     – Не поминай на ночь глядя, – шикнула на меня Афанасьевна, – очнулся, голубчик.

     О! Соседка уже здесь, быстро она примчалась. Я глянул в окно, было уже темно. Ну нифига себе я провалялся!

     – На, выпей, – Афанасьевна поднесла ко рту кружку с отваром. Я выпил и постарался сесть. Что это было, а?

     – Что это было, а? – повторил я вслух, – я давно здесь валяюсь?

     – Как упал, так и валяешься, – ответила соседка, – я не пришла бы, так и дальше валялся бы.

     – Спасибо, Марьфансьна, выручила, – я подполз ближе к столу, поставил табуретку и сел.

     – Не за что. Я тебе говорила, но, видать, на всё воля Божья – подкараулила тебя покойница, – сказала Афанасьевна, – теперь свой дар тебе передала.

     Показала на вороньи перья, наполовину обгоревшие:

     – Я тут поворожила маленько, чтоб ты очнулся. И вот, пей пока траву, поможет. А мне идти пора, корова не доена у меня, – сказала соседка и ушла.

     В голове у меня шумело, грудь ныла тупой болью, и я даже не спросил, что за дар такой мне достался. Подошёл к зеркалу, посмотрел на себя. О, блин, краше в гроб кладут, нос заострился, вокруг глаз – чёрные круги, а на левой груди багрово вспучился ожог в виде вороны, раскинувшей крылья, как орёл на гербе Третьего рейха. «На левой груди профиль Сталина, а правой – Маруська анфас». Отправился заливать своё горе универсальным анестезирующим препаратом имени Менделеева, да пребудет слава его в веках.

     Через пару дней я пришёл в себя. Здоровое полноценное питание, свежий деревенский воздух и физические упражнения по очистке дома от грязи принесли свои плоды. Настала пора попробовать, чем меня Тимофеевна, пусть ей земля будет пухом, наградила. Уселся на летней кухне и начал эксперименты.

     Я уставился на спичечный коробок, напрягся и мысленно попытался его подвинуть. Коробок не двигался. Тогда я взял спичку, хотел зажечь её. Спичке, судя по всему, было всё равно, я её сверлил взглядом, пока не взопрел. Потом попробовал мысленно представить, как она загорается. Бесполезно. С этим всё понятно. Последовательно я перебрал все известные из фантастики методы магического воздействия на мир. Но, увы! Пиво не охлаждалось, огонь не загорался, предметы не двигались, фаерболы не летали. Заставить соседскую козу прокукарекать тоже не получилось. И что они носятся со своим непонятным даром? Это всё шарлатанство, однозначно. Не стоит даже того, чтобы этим забивать себе мозги. Только мне непонятно, на кой ляд мне эту татуировку сделали, и кто? Ворона? А может Афанасьевна, пока я в отключке валялся?

     Дожди пошли на спад и в небе начали появляться ярко-голубые просветы. С утра, полпятого, мне вежливо постучали в окно. Михалыч позвал, говорит, что сейчас самый гриб пошёл, после дождей. Я с ним согласился. Потом пошла брусника. Потом все стали копать картошку, и у меня образовался маленький перерыв. Надо отдохнуть за кружечкой пивка.

     Я хотел согнать муху со своего любимого стакана и махнул рукой. Раздался звон разбитого стекла: стакан вместе с мухой впечатался в печку и разбился. Фигасе, Мастер Йода, — от неожиданности я присел на хвост. Это совсем не похоже на галлюцинации, это реально разбитый стакан, я ведь к нему не прикасался! Критерий истины есть практика, а критерий практики – повторяемость эксперимента. Посмотрел на спичечный коробок, махнул рукой. Ничего, коробок не шелохнулся. Ну-с, изменим условия эксперимента. Я увидел на стене ещё одну муху и сделал рукой жест, как будто хотел её прибить. Блям-с! Муха размазалась по стене, а штукатурка треснула. Меня качнуло назад, в глазах мелькнула муть. М-да-а-а. Но свой дом рушить не надо, да? Предварительно было понятно, что резкий жест с намерением чего-то разбить – чего-то разбивает, а просто жест – ничего не делает. Надо бы закрепить навык и определить граничные условия. Я с научной методичностью начал ставить во дворе эксперименты до тех пор, пока мне не поплохело.

     И что с этим делать, скажите на милость? Пойти кому-нибудь набить морду издалека? Некузяво и даже стыдно, товарищ колдун. Колоть дрова – есть топор, и никаких откатов. Я повертел мысль в голове, но никакого практического применения своим новым талантам не придумал, разве что мух бить или работать нездоровой сенсацией на телевидении. Меня передёрнуло.

     Чтобы развеяться, я пошёл к соседям, копать картошку. Помогу старикам, а то они корячатся, как заведённые, с утра до вечера. Поработал землекопом, потаскал в подпол мешки. Мне за труды выдали три ведра картошки. А картошка-то не та, что из магазина. Я на обед отварил пару штук. Рассыпчатая, вкусная. Вышел на крыльцо, закурил. Дети идут со школы? Уже сентябрь? Как летит время! Зато мне провели интернет.

     С утра, полпятого, мне вежливо постучали в окно. Пора было брать клюкву. После первых заморозков началось типичное бабье лето. Паутинки в воздухе, прозрачном и синем, днём хорошо греет солнце, к вечеру заметно холодает. В багрец и золото одетые леса, и всё такое. И опять, и снова я впрягся в эту, в общем-то, ненужную сейчас для меня работу. Пять дней мы мотались по буеракам и болотам, но затарились под самое немогу. Кажется, в лесу мы собрали все, что можно было собрать и даже больше.

     Зашёл через пару дней Михалыч. Попили мы с ним чаю, он и спрашивает:

     – А ты что, дрова не собираешься на зиму готовить?

     – О! – у меня не было слов, я совсем забыл, что здесь не центральное отопление.

     – Я на тебя два воза заказал. Только поможешь мне с моими дровами разобраться, – сказал Михалыч.

     – О! Спасибо. Помогу, без вопросов, – ответил я, хоть эта забота с меня свалилась, я представления не имел, откуда берутся дрова в поленнице. Из лесу, вестимо, но какими путями?

     Поговорили про местных ведьм. Я вроде, теперь тоже причастный. Колдун. Отвожу сглаз и вывожу из запоя по фотографии. Снимаю венец невинности и чищу ауру. Открытие денежного канала прямо в космос. Запись по телефону. Дорого.

     Михалыч, конечно же, знал про всех и про всё. Что Филатиха, помимо лечения позвоночника и костей, может послать. Баба сквалыжная и вспыльчивая, так что под горячую руку лучше ей не попадаться. Я спросил, что такое «послать». Михалыч хохотнул и сказал, что в прямом смысле. Человек может пойти незнамо куда, потом очнётся, а сам не знает где. Поговаривали, что после её посылов, люди просто исчезали. Но за руку её не хватали, так что это, может, и наговор.

     Татьяна, Иркина тётка – та может наслать сухотку, но несильную, дара у неё нет, а баба она вредная и злая. Снять сглаз и порчу может любая бабка, это вроде семечек. Но если порчу наслать по правилам, то хрен отмажешься. Но из местных насылать никто не будет, себе дороже. Афанасьевна – самая опытная, но она больше по травам, но без ворожбы не обходится. Такие вот дела. Вся деревня друг друга знает, мы здесь одни с тобой чужие. Я спросил про мужика, что возле магазина на лавочке сидит постоянно.

     – Этот еврей, что ли? – переспросил Михалыч, – так Мойша появился здесь лет десять назад. Фу-ты ну-ты, пальцы веером, восемь пасок на шконцах. Одессит, что ли. Зэк он, в общем, дом купил здесь. Поначалу к нему приезжали всякие, устраивали пьянки. Дым коромыслом, вопли до утра, а потом что-то притихли. Что у них случилось, не знаю, может, укатали сивку крутые горки. Сидит сейчас на лавочке возле дома, на всех волком смотрит, но не бедствует. Видать, есть у него в заначке кой-что.

     Потом нам привезли дрова. Много дров. Воз, о котором говорил Михалыч, это не телега с лошадью. Это трактор «Кировец» с платформой. Я чуть не упал в обморок от счастья, куча брёвен по высоте едва не доставала до крыши дома. Пришлось срочно ехать в город, покупать бензопилу максимальной мощности, масло и запасные цепи. И началось. Михалыч вышел со своего двора, поруководить процессом, помощи от него было мало. Показывал, как разложить брёвна, чтобы было удобнее пилить. Я запустил пилу и начал кромсать хлысты на чурбаки. Потом, когда чурбаков становилось много – перетаскивать их во двор. Потом снова пилить. Потом пришла бабуля, божий одуванчик. Ну как не помочь. Распилил ещё один воз. В итоге я отупел от этих брёвен, треска мотопилы, чурок, колуна. Если бы мне попался Папа Карло, я бы его тоже зарубил, однозначно, а Буратиной бы растопил печку. Наконец, и это кончилось. Дрова аккуратно сложены в поленницу, мусор выметен и сожжён, на улице наступила долгожданная тишина.

     А вскоре пошёл мягкий снег, приглушил все, и без того тихие, звуки и началась зима. Я обошёл свои владения. На месте так и не состоявшегося газона – занесённые снегом чахоточные будылья пижмы и чертополоха. Мне казалось, что во всей суматохе, которая была летом, я ни черта не успел сделать. Но, как-то незаметно, кладовки были заполнены, в подвале на полках стояли разноцветные пластиковые банки с вареньем, а стеклянные – с соленьями, в углу – бочата с капустой и огурцами, кадушки с груздями и рыжиками. Висели вязки лука и белых грибов. Были даже три ведра картошки, честно мной заработанные у соседа. В летней кухне, давно нетопленной, стояли туеса с брусникой и клюквой. Фундаментализация куркулизма состоялась. Можно законопатить окна и окуклиться. Пошёл, достал из кладовки валенки и тяжёлую лопату. Полюбовался на свои натруженные руки. Мозоли и царапины, огрубевшая кожа. Как низко я пал.

     Надо бы ещё к зиме заполнить пустые места, и я подался в город. Мои отношения с Ириной как-то сами по себе сошли на нет. Я всё зазывал её на выходные, ей было некогда, потом стало некогда мне, и, в итоге, звонки по телефону прекратились сами по себе. Ну что же, видать, не судьба. Для компенсации потери я решил обратиться к специалисткам. Гостиная Верочки – это как-то отдаёт изысканным развратом и гнилым декадентским душком. Договорился насчёт услуг определённого рода.

     Заехал в супермаркет и затарился всякими нескоропортящимися продуктами в промышленных количествах. Также взял два ящика водки и перелил её в две шестилитровые канистры – нечего за собой стекло возить. Сигареты, коньяк, вино и десяток упаковок пива тоже взял. Купил себе кресло-качалку и клетчатый плед. Кажется, всё. Теперь из дома можно не выходить.

     Дома я устроил себе кабинет, со всеми кабинетскими причиндалами, потом подумал и переформатировал. Ноутбук к сети подключил через вайфай, и теперь у меня везде доступ. Особенно на кухне. Где теперь я пью, курю и питаюсь. Зима, фигле. Затопишь, бывалоча, печку и под треск поленьев и отблески пламени, в такой инфернальной атмосфере, пройдёшься по сети. Табачный дым хорошо вытягивается через поддувало. Я колдун или где? Вспомнил своего соседа. Взгрустнулось. Написал ему письмо, но, похоже, Курпатов ни разу в интернет так и не зашёл. Мне его не хватало.

     Но теперь он – там, а я здесь. И я развлекался как мог, в меру, так сказать, своей испорченности. На четырёх форумах меня забанили практически сразу. В целом можно было сказать: я веселился от души, ксенофобов развелось больше, чем достаточно, и я бы лично, позакрывал бы половину форумов исторической направленности, вне зависимости от их национальной принадлежности, за разжигание межнациональной розни, пропаганду насилия и фашизма, намеренное искажение исторических фактов и публикацию фальсифицированных результатов научных исследований. Потом мне это надоело, в сущности, везде одно и то же. Киргизия – родина слонов, а Атилла, оказывается, якут.

     Я переехал на другие форумы. Там было поинтереснее, и я подсел на фантастику. Начал читать всё, что было написано про попаданцев, которые шарились по всяким мирам и завоёвывали себе царства. Мне, колдуну, было смешно читать детский лепет про силу, в которой никто ничего не понимал. Правда, я и сам в ней понимал не больше, но это уже другой вопрос. Потом снова я не удержался и сцепился с любителями прогрессорства. Ни хрена они не понимают в истории цивилизации и движущих мотивах технологических прорывов!

     Всё, что нужно мужику – это водка и баба. Остальное – это только средства для получения необходимого. В древности, для того чтобы у тебя была водка, нужно было пахать и сеять, жать и молотить, пшеницу складывать куда-то тоже надо было, а бродильные чаны и перегонные кубы требуют металла и огня. Пахать тоже желательно не на себе, а на лошади, а её надо кормить и поить. В итоге мужики ещё в глубокой древности создали земледелие, животноводство, деревообработку и металлургию, органическую химию и законы термодинамики. И это только для удовлетворения одной базовой потребности.

     Для удовлетворения второй потребности нужно было, как минимум, иметь смазные сапоги, картуз, шаровары, красную рубаху петухами и гармонь, что, в свою очередь, повлекло создание ткацкого станка, Красногорский мануфактуры, балалайки и Шостаковича. Но женщину мало заманить, её нужно удержать. Конечно, можно было просто дать в рыло, чтобы не глядела по сторонам, но это не решение проблемы. Мужики начали строить дома, делать мебель, парфюмерию и бижутерию. Так появились Минстрой СССР, фабрика «Красная Заря» и мошенник Сваровский. Для того, чтобы отвадить желающих выхлебать твою водку и попользовать твою бабу, были изобретены автомат Калашникова и промежуточный патрон. Так что, история цивилизации – это история полной драматизма борьбы мужчин за удовлетворение своих базовых потребностей.

     Кто из мужиков теряет этот ориентир по жизни, сразу впрягается в бесконечную гонку неизвестно за чем. Деньги, машины, квартиры, дачи, путёвки на Канары и даже покупка футбольной команды – это левый уклонизм и подлежит остракизму. Водки от этих излишеств больше не будет и баб тоже. Моей шутки не поняли, так не очень-то и хотелось.

     Потом, видимо, от скуки, меня вставило. Казалось, жизнь проходит мимо. Это что же такое творится? Какие-то пацаны и девки шастают по всевозможным мирам, тащат туда технологии, водку, пулемёты, дизтопливо, обратно – хабар, изумруды и технологии забытых рас, и, вообще, живут насыщенно, ярко и интересно, а я здесь, в этой глухой деревне, хвосты быкам кручу. Несправедливо. Эта мысль меня поглотила настолько, что я запечалился дня на два-три, чтобы проверенным методом выбить дурь из головы. В процессе печали попытался пригласить Ирину в баню, но был послан. Пришлось воспользоваться медперсоналом из гостиной Верочки. Потом наступило протрезвление и раскаяние. И снова тишина и покой.

     Что-то меня от такой неторопливости начала заедать тоска. Я перебрал книги на полках, забрался на чердак и вытряхнул всё из сундуков. Очистил от пыли и смазал кремом для рук кожаные переплёты. Собралась приличная библиотека, я просто не мог налюбоваться на раритеты, за которые любой коллекционер заплатил бы сумасшедшие деньги, не говоря уже за простых забугорных библиофилов. Некоторые книги были на неизвестных мне языках, может даже на санскрите, я не соображаю в филологии. А год изготовления других повергал меня в священный трепет. А названия? Музыка для моего слуха. «Метод функционального анализа полевых структур третьего порядка», с ятями и фитами, на картинках, которыми щедро была иллюстрирована книга, показывались всякие полевые структуры, в простонародье именуемые привидениями, а также рассказывалось о методах их анализа. Тёмные люди, дети средних веков, они просто не знали, что никаких привидений не существует. «Основные атрибуты имманентного трансцендирования при нелинейном переносе метаданных», «Формирование профиля j-мерного пространства». Открыл наугад «Краткий рецептурный справочник», какая прелесть.

      «Рецепт № 2657. При любовной горячке и нетерпении, а также ПМС.

     

     

      Взять корня мандрагоры две жмени, камня алатырь 2 золотника, 6 ягод вишни лавровой, три хвостика дракончика калашматого, собранного в третий день полной луны на замшелом осиновом пне, земляной крови 6 унций, пропущенных сквозь огонь, в оловянном сосуде, пар от оной пропущенный через медные трубы в три воды, святой воды 4 склянки и варить в медленном огне самшита постепенно добавляя мать, мачеху и прочие травы от рецепта № 237, помешивая. При закипании ходить кругом огня по ходу солнца, мерно позвякивая бубенцами. При сильном кипении взывать к Маниту, и исполняя псалмы во славу великого и могучего. При сгорании древес, пропустить варево через березовый уголь. Полученный субстрат разделить на три порции. Первую порцию давать больному в первый день. Будет посинение ног и рвота. Вторую порцию давать на второй день. Будет больному озноб и шелушение. Третью порцию давать на третий день на восходе солнца. Будет больному благость и умиротворение. Ежели не околеет к закату, то проживет долго и будет ему щастье».

     Про Маниту – это ересь, однозначно. Это даже мне понятно. Поставил книгу на полку и решил впредь на них просто любоваться и тешить своё самолюбие, иначе только на одних заголовках спятишь.

     Так и подошёл Новый год и Рождество. Позвонил дочери, поздравил с Новым Годом. Она меня ошарашила новостью, что после моего отъезда меня активно разыскивала милиция. Я спросил, чего это вдруг? Дочь мне ответила, в день моего увольнения сыграл в ящик Большой Паша, пришёл днём домой, лёг и помер. Обширный инфаркт, вот и искали. Ну ещё бы столько пить, мне до него, как до Луны было. Царствие ему небесное. А фирма тихонько загибается. Ну и хрен с ней, с фирмой, оно к тому и шло. Тут же, в свете вновь открывшихся обстоятельств, я позвонил родственникам в Казахстан, чтобы не оставили без надзора клиентов моего бывшего работодателя. Отправил смску с поздравлением Ирине и даже получил в ответ скупое «спасибо».

     Перед Новым годом устроил себе большой шопинг-тур. Это неизбежное зло, исчадие постиндустриального общества, отрыжка международного империализма, выродок глобализации. Но зло неизбежное, да. Тут уж ничего не попишешь. В планах шопинга – посещение продуктового супермаркета, магазинов хозтоваров и бытовой химии, ублажение низменных потребностей прекрасной половины человечества.

     Прекрасная половина – это дочка интересной женщины с соседней улицы. Дитю одиннадцать лет, у неё море энергии и обаяния, и всякое дело, по крайней мере то, которое она считает важным, выполняет со всемерным тщанием и фантазией. У неё скоро какой-то праздник в школе, и она решила нарядиться цыганкой. Или в то, что она считает цыганкой. Вот и просила купить ей бусы (ну ты понимаешь, да? Такие цыганские бусы!), брошки, шаль какую-нибудь и прочее, что покажется необходимым. Например, чипсы и кока-колу.

     Михалыч просил купить цепь, то ли для собаки, то ли для бычка. Мне нужно пополнить запасы лекарства, продуктов и парфюмерии. Требовалось ещё прикупить стиральный порошок и прочие химикаты. Для реконструкции сантехники мне нужны пластиковые трубы, хомуты и крепёж. Короче, набиралось изрядно. Я отбыл в губернию с утра и промотался по магазинам до обеда. Подъехал я со стороны выселок, думал, сейчас быстренько оттащу всё домой и ещё раз съезжу на склады за цементом и трубами.

     Я выполз из-за своего драндулета и, по привычке, высосал ровно половину шкалика. Это, кто забыл цивилизованные нормы потребления, три глотка или 125 грамм. «Дурная привычка», — тут же подумал я, потому что никуда ехать уже невозможно. На деревню, ко всем прочим неприятностям, надвигалась большая чёрная, на весь горизонт, туча. «Буран будет», – подумал я. Клубящийся мрак летел на нас со скоростью пассажирского экспресса. Я вздохнул и навьючил на себя рюкзак, по два толстых полиэтиленовых пакета в каждую руку и порысил в сторону мостика. Но, похоже, я недооценил коварство погоды. пыхтя, уже подбежал к мосту, мне навстречу, визжа, мчались дети с санками и лыжами. За ними куда-то плелась Филатиха. Кто-то из детей меня толкнул, я толкнул Филатиху. Всё смешалось – гул ветра, визг детей, и крик сзади: «Чтоб ты провалился, окаянный!» Я поскользнулся на обледенелой кочке, упал на спину и начал скользить в овраг.

      Куда же вы, Бертран де Борн, куда вас чёрт несёт?* От переломов меня, видимо, спас рюкзак с барахлом. Я упал на спину, крепко приложившись об мелкую острую щебёнку задницей, а затылком о камень, и немедленно прокомментировал этот факт комплексным заклинанием. Когда искры перестали мельтешить в глазах, я осмотрелся. Это, совершенно очевидно, не овраг, и даже не средняя полоса России. Тут у меня щелкнуло в голове, я сбросил рюкзак и быстро посмотрел за спину, если я сюда провалился, может эта дыра ещё на месте? Покрутил головой – прямоугольник с яркой сиреневой окаёмкой плыл на высоте метра два и колыхался как медуза. Сквозь него, кратковременно, как в неисправном телевизоре с искрящим контактом, промелькивали стены оврага, кусты и край неба со снежной тучей. Я рванул за ним с криком: «Стой, паскуда!» Но портал поднимался всё выше, растянулся в ширину метров до тридцати, потом резко схлопнулся и исчез. Всё. Прощай, прощай, Одесса-мама.

     ______________

      * – стихи автора.

     Обессилев, я стоял как столб, в голове было пусто, навалилась усталость от таких переживаний. Адреналиновый откат. Если какая-то пакость случается, то есть вероятность, что она случится и с тобой. Типа чайника, в котором замерзает вода, несмотря на то, что сам чайник стоит на включённой электроплите. Вероятность десять в минус сорок третьей степени. Как сейчас помню. Всё-таки современный человек, получивший иммунитет от фантастических романов, — устойчивая штука. Просто у меня в сознании образовалась дыра от резкой смены обстановки. Новые обстоятельства требовали поменять модель поведения, а я пока ещё по инерции был не здесь. Как там доктор Курпатов советовал? При автомобильной аварии, к примеру, чтобы не допустить панической атаки, надо отстраниться от ситуации, занять себя монотонной деятельностью и вслух комментировать каждое своё действие. Если самому с собой стрёмно разговаривать – слишком напоминает шизу, так можно представить себе, что Дух Маниту согласился тебя выслушать. Некоторые, как говорил Курпатов, вообще имели привычку по утрам разговаривать с кофемолкой. Очень похоже, ага. Когда кофемолка тебе отвечает, это напоминает голос моей второй жены.

     Говорили мне люди, держись от Филатихи подальше. И от этого оврага тоже, и водку не пей, не зря Михалыч предупреждал. Но это, видать, судьба. Кысмет, таинственный и неотвратимый. Нечего теперь волосы рвать и сопли размазывать, что случилось, то мы и имеем. Вот теперь можно и накатить соточку. Я снял с себя куртку и поддёвку. Жарко, слишком жарко. В деревне была прохладная зима, а здесь просто духовка. Остался в рубашке и джинсах, на голове – мой неизменный кепарик, итальянческий, фетровый, на ногах хорошие, качественные кожаные кроссовки.

     

     Нет, это не степь. Это ещё хуже, это пустыня. Каменистая пустыня и холмы, холмы, холмы. Коричневая глинистая почва вперемешку со щебёнкой, камнями и жёлтыми пятнами песка. Это Мордор, однозначно, цитадель тьмы, мне здесь не выжить. В сказки дедушки Толкиена я не верил почему-то. Что же это? Гоби, Сахара, Калахари, а может быть, Мохаме или Танаве? Сотовый показывал отсутствие сети, но это неудивительно. Как трудно жить. Многострадальные ягодичные мышцы несмело говорят, что меня ждёт множество открытий чудных. Утомлённое солнце, по всей вероятности, заходит, слишком много в нём красного. Розовое небо плавно перетекало в сиреневые тени, наступала ночь.

     В любом случае надо вспоминать былые навыки. Степь и пустыня – явление для меня знакомое, ничего критически смертельного здесь нет, не считая волков, орков, змей и отсутствия воды. Зато (возможно!) здесь есть ящерицы, суслики, игуаны, вараны. То есть, еда. Я тоже в некотором роде еда, сочная, толстая и жирная еда. Да. Вот здесь меня съедят волки, погрызут шакалы и гиены, и никто не узнает, где могилка моя. А может, меня поймают кочевники и, может, даже и не убьют. А может, продадут в рабство. А может быть просто я не встречу вообще никого и помру голодным. В общем, дорогое моё я, надо собрать мысли в кучу и думать, как жить дальше. А пока отставить рефлексии и пристраиваться насчёт поспать. Н-дя... Здесь вам не тут. Спать вот так, в чистом поле, без матраса и подушки… а ведь климат в этих местах должен быть аридный, значит, ночью холодно, вплоть до заморозков.

     Надо, однако, накатить водочки для успокоения. Все наши болезни от нервов, не правда ли? Вот я их и успокою. И закушу колбаской. Я понимаю, конечно, что в пустыне пить водку при недостатке воды неправильно, но я таки раб своих привычек. Жизнь, кажется, налаживается. Я немного разгрёб мелкий щебень, постелил себе куртку, лёг на спину, высматривая инверсионные следы от самолётов и знакомые созвездия. Не было ни того и ни другого. Но это почему-то меня не удивляет, подумал я, уже засыпая.

     Если вам кажется, что дела идут на лад, значит, вы чего-то не заметили. Это не я сказал, это сказали умные люди. Проснулся я чуть свет, спать на камнях – удовольствие малое. Рёбра, мышцы… ээээ… короче, всё болит. Лёгкий, ненавязчивый сушнячок, я успокоил его кока-колой. Надо быть осторожнее в своих желаниях. Сдержаннее надо быть. И пить надо меньше. Меньше надо пить! Бормоча фразы из знаменитого фильма, начинаю разминаться. Ну, вы меня понимаете. Пытаюсь шевелиться, утренняя зарядка – не мой конёк. Полтинник – это не тот возраст, чтобы прыгать через портал, или что там было, тем более за зиму я размяк, потолстел и обрюзг. Но надо, Федя, надо. Впрочем, это ведь тоже не ново для меня. Как знакомо, просыпаться замёрзшему и скукоженному рядом с пепелищем, в окружении пустых бутылок от портвейна, разбитых ящиков и поломанного кустарника в неизвестной части города. После того как накануне вышел из дома в домашних тапочках на босу ногу, на минутку, за хлебом. Как в тот момент хотелось кефира. Холодного кефира, в запотевшей бутылке из холодильника. Даааа… алкоголь — это яд. Странно, но ночью не было смертельно холодно. Холодно, да, но никаких заморозков.

     Оглядываюсь по сторонам. Рассвет ещё не начался, но небо светлеет. На севере и северо-западе, очень-очень далеко, в небе парят розовой пеной снежные вершины гор, подсвеченные восходящим солнцем. Какой же они высоты? Нечто невероятное, жаль, что расстояние до них невозможно определить. Мне так кажется, что идти надо куда-то в ту сторону. Солнце уже встало, там, значит, восток. Это глубокая мысль, преисполненная интеллектуальной мощи, окончательно возвращает меня в суровую действительность.

     Надо оглядеться, разобраться, наконец, с пейзажем и подобрать подходящую стратегию действий. Пейзаж остался со вчерашнего дня без изменений. Глина, мелкие камни, крупные камни, и даже валуны. Местами просто каменная крошка, а кое-где непроходимые с виду кучи камней. Свезло мне с приземлением, слов нет. Ну ладно, если уж здесь такие условия, то надо их срочно покинуть. За моей спиной – горы. Или гора. Вблизи не видно, надо осматриваться внимательно. Вправо-влево – осыпи, впереди плавными террасами спускается каменистая пустошь, хорошо видны одиночные столбы или каменные пальцы, выветренные скалы и курумник. Просто долина монументов какая-то. Я, оказывается, в небольшой ложбине, поэтому, не трогая пока свои вещи, решил подняться повыше, рассмотреть, а что же там, на юге. Там оказались пять каменных столбов, похожие на пальцы, но я бы их назвал фаллосами, как-то больше подходило к их виду. Можно было назвать их по-русски, но не буду. Высоченные, метров под пятьдесят. У их основания громоздились каменные столбы поменьше, и это всё было тщательно перемешано с камнями разной величины. Каппадокия, вот на что это похоже. Но проводить прямые аналогии я поостерёгся, чревато череповатостями. Я подошёл к этим монументам поближе, нет, никаких следов обработки не видно. Игра слепых сил природы. На горизонте, так же как и на северо-западе, едва заметные, виднелись вершины гор. У основания одного из пальцев нашёл три рядом стоя́щих камня. Они образовывали бруствер, а посредине была свободная площадка. Метрах в ста, дальше, виднелись ещё семь плотно стоя́щих камней, но что-то меня уже ломало туда идти, да и солнце начало припекать. Я вернулся к своему барахлу, раскиданному по земле.

     Для начала, однозначно, разложить свои манатки по важности. Всё вытряхнуть из рюкзака. Блин, чего там только нет. Пулемёта нет, пистолета нет, ножа нет. Шестилитровая канистра с водкой. Цепь стальная – 10 метров. Хомуты стальные с резиновыми прокладками, 2,5 дюйма, гайки, болты, шайбы, два ключа гаечных, один 8х10 и второй шведик маленький. Два напильника, треугольный и плоский. Бутылка кока-колы, 2 литра, три пачки чипсов и две шоколадки. Две платка, чёрный и белый с красными розами, х/б, покупал которое подешевле, пакет со всякими бусами-брошками и малый косметический комплект – яркая помада, тени и прочее, что девчонке купил для маскарада. Не быть ей теперь цыганкой. Короче, набор юного конкистадора, не хватает зеркальца, и можно было бы купить подходящий Манхэттен.

     Ещё в рюкзаке есть то, что когда-то оседало на дне для разных надобностей, а потом так там и прижилось, всё ж некогда нам выкинуть хлам, мы ж все занятые, куда там президенту. Но в моём скорбном положении это скорее плюс, в этих пустынях всякое может понадобиться, а супермаркета рядом нет. Той самой отрыжки глобализации. Хотя, если бы всё, что у меня есть, поменять на воду... Но не будем о фантастике.

     Вот хомус в резном футляре из берёзового капа, с кожаным ремешком, хитро пропущенном через бронзовую пластинку, которая не даёт выпасть хомусу их футляра. На бронзовой пластине выбит простенький узор. Оригинальная мастерская работа. Получен в Якутии, в кангалласском наслеге, от кузнеца-якута. В рюкзаке хомус лежал давно, со времён Очакова и покоренья Крыма, то есть с периода покорения сердца одной симпатичной мадамы, фанатки национальных музыкальных инструментов. Но соблазнения не случилось, дэвушка была верна балалайкам и тулумбасам, а хомус так и остался сиротливо лежать в боковом кармане рюкзака. Достал его, погладил. Решил сыграть что-нибудь тоскливое, степное, под стать текущему моменту. Побренчал, хех, не разучился. Потом исполнил сюиту «что вижу, то пою», в авторском варианте. Исполняется впервые. А раз вижу я тоску коричневого цвета, то и сюита такая же, рыдать хочется. Но это похмельное, не обращайте внимания. Финальный, мажорный аккорд моего сочинения, преисполненный оптимизма и непреклонной воли к борьбе, подбодрил меня. Упаковал хомус в штатную тару и положил в боковой карман рюкзака. Пригодится. Что ещё? Начатая упаковка стрептоцида. Лежит в кармашке со времён последней травмы, то есть срок годности ещё не истёк. Там же – вскрытый пакет бинта, когда-то бывшего стерильным. Пригодится. Пакетик с бумажными платками. Лежит со времён последнего насморка, то есть, почти новый. Тоже пригодится. USB – шнурок. Уже не нужен. Значок советских времён «Победитель соцсоревнования». Видимо, я его когда-то по пьянке купил, это со мной бывает. Так и валяется, ну и пусть валяется. Потом кого-нибудь награжу. Семечки подсолнуха, штук двадцать. Высыпались из подсолнуха после последнего набега на фермерские поля. Пусть лежат, потом посажу, буду в пустыне развивать сельское хозяйство, заодно изучать высшую математику. В виде откровений великого духа Фибоначчи, ниспосланных мне свыше. Ещё нашлась картонка с двумя иголками и намотанными нитками, чёрной и белой. Не помню откуда, кажется, с какого-то отпуска.

     В карманах: мобильник, ключи от машины с брелком-фонариком, ключи от дома, документы на машину, начатая пачка сигарет, две зажигалки. Кошелёк с деньгами и пластиковыми карточками. То есть, ничего такого, что нужно здесь и сейчас. При мне ещё механические часы в золотом корпусе.

     Всё, кажется. Теперь что в пакетах. Смех один. Гречка, макароны всякие, рис, кофе, растворимый и молотый, чай, три кило сахару. Колбасы сырокопчёные, нарезки из ветчины и буженины, две буханки ржаного хлеба, тоже нарезкой. Пряники разные с печеньем, сыры, российский и плавленый, ну, короче, что обычно холостяки себе покупают насчёт быстро перекусить. Два блока сигарет, плоская бутылка с коньяком, консерва разная. Бытовая химия и парфюмерия: стиральный порошок, шампунь, гель для душа и всякое такое. Туалетная бумага, бумажные полотенца, набор для пикника – полиэтиленовая скатерть, одноразовые стаканчики, ложки, вилки. Пикник, зла не хватает. Три комплекта нижнего белья и три пары носков.

     Теперь главное: питьё. Три двухлитровых пакета сока и начатая бутылка кока-колы. Это всё. Почти восемь литров, этого может хватить на десять — двенадцать суток. Теоретически. Плохо то, что моя еда вся солёная, и колбаса, и буженина. Будет вызывать лишнюю жажду. Но и жрать тоже что-то надо, не макароны же. Чёрт.

     Все вещи надо как-то разложить в разные места. Борьба всех моих трёх Я напоминала борьбу нанайских мальчиков, с определёнными поправками, конечно. Но победила, как и водится, дружба. В итоге в рюкзак отправились всё питьё, блок сигарет, коньяк, хлеб, колбаса, нарезки, туалетная бумага, полиэтиленовая скатерть, носки, майки и трусы. На первый взгляд много, но всем известно, что это иллюзия. Еда и питьё закончится быстро, очень быстро, особенно жидкости. Теперь у меня будет очищение голоданием и максимум самоограничения. Когда ещё смогу найти воду, до этого надо экономить и экономить. Вспомним своё детство в степях.

     В пакеты отправились водка, вся бытовая химия, парфюмерия мужская и женская, железки, сахар, сигареты, тряпки. Чай, кофе, макароны и крупы. Тоже немало. Но от пакетов надо как-то избавляться, таскать за собой по жаре ненужный груз совсем не хочется, а вот так бросить в чистом поле – жаба не даёт. Надо найти место, где это всё можно оставить, хоть с минимумом прикрытия. Это только кажется, что степь пустая и там никого нет. Кому надо – всегда есть, особенно насчёт прихватить то, что плохо лежит. Оттащил пакеты к трём камням, нашёл выемку, углубил её. Уложил бутор, прикрыл сверху плоскими камнями и присыпал мелким щебнем. Вроде не видно со стороны. Потом, если жив останусь, приеду, заберу.

     Ну вот, теперь куртку и поддёвку принайтовать к рюкзаку, в карман джинсов положить напильник, какое-никакое оружие. Я хмыкнул. Из меня боец, что корова на льду. Самое страшное оружие – человек, но это не мой случай. Что сделать, бурнус или куфию? Неплохо поиметь бы узбекский ватный халат, говорят, в них хорошо жару переносить. Намотал на голову куфию из белого платка с розами, под неё подложил смятый кепарь, чтобы был воздушный зазор. Получилось очень гламурненько. Чукча готов кочевать. Но по такой жаре, по моим прикидкам было уже где-то под сорок в тени, ходить нельзя, это вам любой путешественник скажет. Надо дождаться вечера, как минимум. Можно было бы идти ночью, но я боялся, что просто переломаю себе ноги в таких камнях. Я воткнул напильник в землю, чтобы хотя бы примерно выставить местное время на часах. Потом я перебрался в тень от камня и притих.

     Мой прадедушка был из рода джучи, советскую власть не признавал вообще. Точно так же, как и царскую. Кочевал себе где-то в казахстанских степях и всех вежливо посылал. При этом он был членом ВКП(б) с 1903 года. Вот такой парадокс. По молодости его замели на каторгу за непредумышленное убийство, и молодого пацана в Тобольской пересылке приняли в партию, заморочили, одним словом, голову. Когда он вернулся к родным очагам, то по каким-то своим убеждениям ушёл в степь и больше в населённых местах не появлялся. А на все претензии советских и партийных органов махал партбилетом, топал ногами, обещал позвонить товарищу Сталину и от него быстро отставали. Меня часто возили в детстве к ним в кочевье, так что опыт жизни в степях у меня был. Я даже мог управляться с лошадьми и ездить верхом. Потом прадед умер, и все зачахло.

     Я с тех пор возомнил себя великим знатоком степей и непревзойдённым кочевником. Мне было лет четырнадцать, а может, тринадцать, решили мы с пацанами на спор, что пройдём из Волгограда до Баскунчака пешком. Пошли, и, как водится, заблудились, вместо Баскунчака попёрлись в сторону Кап-Яра. Нас, полудохлых, подобрал патруль и отвёз на допрос. Бить не стали, начальник патруля, Семён Семёныч, быстро во всём разобрался, дали телеграмму родителям и всё такое. Огребли мы тогда по самые помидоры. Но с Семён Семёнычем расстались друзьями и даже ездили к нему в гости. Он, мне тогда казалось, знал про полупустыни и пустыни всё. И щедро с нами делился знаниями.

     Однако надо было трогаться в путь. Меня ждут саксаулы, аксакалы, самумы, аулы, барханы, верблюды. Как говорят, если не знаешь, куда идти, любой ветер тебе будет попутным. Пойдём на север, что ли? Посидеть перед дальней дорогой, хе-хе, перекурить. Надо съесть полплитки шоколада и напиться как следует. Это всё. Дальше организм быстро организует себе правильный режим, главное — ему не потакать первое время и не мешать в дальнейшем. Ксероморфизм – это наше всё.

     Я запрягся в рюкзак и потопал вперёд. Меня немного покачивало, пот сразу же начал заливать глаза. Я поправил куфию, поплотнее примотал ко лбу, но пот всё равно капал с носа. Кошмар. Надо бы песнь какую-нибудь петь, чтобы веселее было, но это непозволительная роскошь, можно сбить дыхание. Так я и шёл, огибая наиболее крупные камни. Раз-два-три-четыре. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Спина прямая, ноги полусогнутые. Вдох-выдох. Раз-два. Раз-два. Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд! Почему-то дул лёгкий, без порывов, ветер, метра два-три в секунду, это немного облегчало жизнь. Так я монотонно, в полнейшей тишине, протопал часа три. Только хруст песка и камней под ногами. Хруп-хруп. Удивляло полнейшее отсутствие не только зелени, но и какой-либо живности. Не было видно ни ящериц, ни скорпионов, ни прочих насекомых, характерных для пустыни. Может, здесь местная Невада? А меня сейчас пронзают рентгены? Чёрт. Хотя какая разница, от чего помирать.

     Смеркалось. Ещё чуть-чуть. В завалах камней нашёл место, сбросил рюкзак. Достал полиэтиленовую скатерть, разложил, нагромоздил на неё кучу камней. Может, за счёт конденсации хоть какая-нибудь влага будет. Поставил будильник на четыре утра и уложился спать.

     Утром снова лёгкая, со скрипом, разминка и туалет. Эксперимент с добычей воды оглушительно провалился. Влажность, походу, была равна нулю, или же перепады температур были невелики, но камни остались сухие. Собрал скатерть и засунул в рюкзак. Что теперь, на нет и суда нет. Начинало светать, и я пошёл дальше. Часа через три ходьбы я обнаружил труп. Точнее, мумию. В сухой атмосфере тело и одежда сохранились превосходно. Девушка, по всей вероятности, лежала ничком. Одежда – грубая домотканая холстина с вышивкой по рукавам и подолу. Волосы русые, заплетённые в длинную косу, примерно до пояса, голова покрыта платком, явная мануфактура. Одна нога неестественно подогнута. Рядом валяется туесок. Я проверил, есть ли крестик. Да, есть, нормальный медный православный крестик. Если мне не изменяет склероз, то это середина XIX века. Плюс-минус полстолетия. Если только это не местная, невесть как занесённая в эти пустыни, есть, конечно, вариант, типа её птица Рух несла в своё гнездо и уронила. Версия ни чем не хуже остальных, на фоне прочего бреда. Неважно. Девушке просто не повезло. Я перекрестился, пробормотал: «Господи, упокой её душу» и пошёл вперёд.

     Дальше стало хуже. Камни становились всё больше, завалы всё выше. Я карабкался с упорством маньяка, обдирая руки, скользя кроссовками по граням, пока не выбился из сил. Нашёл подходящее место и остановился на дневной отдых. Мыслей в голове не было никаких, я просто отупел. Не сел, а распластался по земле. Пить хотелось невыносимо, но сразу пить нельзя. Надо остыть. Через некоторое время я набрал сока в рот, подождал немного и проглотил. Так, только так. Потом перекусил, запил соком и забылся во сне.

     На третий день я понял, что интуиция меня не просто подвела, а конкретно кинула. Взобравшись на очередной камень, я оказался на обрыве высотой метров сто пятьдесят. Далеко внизу расстилалась равнина, с очевидным следом русла высохшей реки. Никаких вариантов я не видел. Тупо просто обрыв, да и не скалолаз я, чтобы проводить хоть приблизительную оценку возможности спуска. Для меня было ясно: я живым не спущусь. Посмотрел направо-налево. Та же фигня. Надо идти вдоль обрыва и искать возможность спуститься. Я начал выбираться из этих завалов, постепенно забирая на восток. Высота обрыва уменьшалась, но по-прежнему спуститься было невозможно. А я брёл, фактически, против часовой стрелки, по краю этого громадного цирка.

     На следующий день я обнаружил ещё один труп. Это был мужчина в русской шинели с полевыми погонами и с трёхлинейкой в руках. Тоже не стал трогать. Взял винтовку, попытался передёрнуть затвор. Не получилось. Смазка высохла, а ржавчины не было. Посмотрел на клеймо, Сестрорецкий оружейный завод, 1906 г. Это уже явно не местного производства, если не считать, что в этом мире есть Сестрорецк и двуглавый орёл. Можно было бы, конечно, сесть, разобрать, смазать, только зачем мне винтовка? Пять патронов не спасут гиганта мысли, и даже двадцать не спасут. Пусть лежит себе. А таскать на себе лишнюю тяжесть мне не надо, сам-то едва ноги передвигаешь, а ещё и эта железка.

     Это уже не десять в минус сорок третьей степени, это уже система. Искать дополнительные истины, или же заниматься исторической реконструкцией, кто и когда себе здесь переломал ноги, не было желания, но было понятно одно: это блуждающий пылесос периодически что-то втягивал с Земли в эту пустыню. Возможно, кто-то и выжил, у кого было желание и возможность.

     Я продолжал брести против часовой стрелки по краю этого громадной язвы на теле земли, делая остановки днём и ночью. Шёл седьмой день от моего прибытия. Вода и жратва подходили к концу. Так и буду потом в мемуарах писать. В лето первое от прибыша и сидяша и нача замышляти. Идеша и грядеша и ваще уже кого-нибудь хочется зарезать. Я так и думал, пока примерно в километре от себя не увидел самолёт. С испуга я протёр глаза и ещё раз внимательно посмотрел. В пустыне фата-моргана – нередкое явление, но таки это был не мираж. Я подбежал ближе. Типа Ли-2 что ли? Осмотрел внимательнее. Нет, это был Douglas, только С-47. Грузовой вариант DC-3, почти целый. Носовая часть практически отсутствовала: она была смята о большой обломок камня и покорёжена, клочья дюраля свисают, как ободранная шкурка. Шасси не выпущены, а сам фюзеляж прорыл в песке неглубокую канаву длиной метров сто. Я обошёл его кругом. Двери и люки заперты, плоскости немного присыпаны песком, винты погнуты. Я снял рюкзак, достал напильник, поддел рукоятку и открыл грузовой люк.

     Внутри оказались ящики защитного цвета. Некоторые из них сорвались с крепления и, при торможении самолёта о грунт, улетели в носовую часть, проломив перегородки мест штурмана и бортрадиста. Один из ящиков разбился, и из него вывалилось содержимое, прямо на высохший труп в валенках, телогрейке и шапке-ушанке. Я попытался протиснуться в кабину. Бортрадист уткнулся головой в стойку с аппаратурой, а штурмана просто придавило к столику. В кабину экипажа пробраться практически было невозможно, острым краем камня консоль управления двигателями была выдавлена почти к самой двери. Что за трагедия здесь произошла можно только догадываться. Зрелище жуткое, меня передёрнуло от такой инфернальной картины. Я пошёл смотреть груз, что там вывалилось из ящика. Там оказались настоящие ППС. Внимательно ещё раз осмотрел всё, ага, вот и цинки с патронами. Меня чегой-то взял исследовательский мандраж. В итоге я оказался владельцем приличного арсенала. Автоматы, взрывчатка, гранаты, огнепроводный шнур, полевой провод, взрыв-машинка, патроны, взрыватели. Отдельно лежал ящик со снайперской винтовкой. Ящик с сухими батареями, видимо, для радиостанции. Пачка газет «Правда» и «Красная Звезда» за февраль 1943 года на пожелтевшей, ломкой бумаге. По-моему, этот самолёт вёз груз партизанам и не довёз. Я вышел из самолёта и присел в тенёчке перекурить и поразмыслить. Мне этот арсенал сей момент был совершенно не нужен. Хоронить экипаж я сейчас тоже не могу. Надо поискать, что осталось от НЗ и у экипажа должны быть пистолеты.

     Я ещё раз забрался в самолёт и начал мародёрничать. Нашёл четыре пистолета ТТ и один Парабеллум. Я бы, конечно, взял себе Парабеллум, но для него была всего одна обойма. Пришлось взять ТТ, все обоймы и нагрести патронов, благо их было завались. Нашёл ещё маслёнку и ветошь. Запасливые предки. C мужика в телогрейке снял ремень с ножнами, в которых был хороший нож. Из НЗ в целости и сохранности осталась только люминдиевая фляга со спиртом. Это благодаря ультрагерметичной крышке. Всё остальное превратилось в камень, шоколад – в светло-коричневую массу. Забрал себе галеты, универсальная вещь, сейчас таких, походу, не делают. Положил в рюкзак сгущёнку, тушёнку и спирт. Я опять засел в тень и помянул покойных коньячком. При них документов не оказалось, и это понятно. Две тонны вооружений. С ума сойти. Засунул ТТ и патроны в полупустой рюкзак, а ремнём подпоясался. Всё-таки я сильно исхудал, джинсы уже начали спадать. Так я и задремал.

     Вечером я шлёпал дальше, теперь уже на сервер. Здесь камней практически не было и можно идти при свете луны. Да, здесь оказалась луна, похоже, я просто попал на новолуние, а сейчас уже худо-бедно, кое-что можно было видеть. Зато днём тени не найти. Это хреново. Я уже от усталости загребал ногами и начал спотыкаться. На десятый день я набрёл на покинутый город. Здесь я и помру, наверное. Сока уже оставалось на дне последней коробки. Город – это я так сказал, за неимением подходящего определения. Это было брошенное поселение, выкопанное в земле и даже не занесённое песком. Хоббиты здесь жили, что ли? Дошёл до лестницы, которая спускалась метра на четыре ниже уровня земли, в канаву, оказавшаяся улицей, шириной метров пять, вымощенной мелкой, лазурного цвета, плиткой.

     Похоже, давным-давно здесь было зачётное месилово. Трупы с повреждениями различной степени тяжести лежали по всей длине «улицы». Я шёл вперед, под ногами хрустели кости. Наконец решился посмотреть, чем же местных приголубили, и пошевелил один из черепов. Похоже, били тупым тяжёлым предметом. Череп попросту был расколот. Так же, как и у остальных, мужчин и женщин. Детских трупов видно не было. Интересный факт. И никакого оружия, даже завалященького кинжальчика нигде среди жмуров нет, может, победители всё собрали? Или же это массовое убийство мирных безоружных жителей? Я огляделся. «Улица» была ровной, как будто выведенная по линеечке, по стенам были вырублены проёмы в какие-то помещения с выбитыми дверями, кое-где разбитыми в щепу, а местами просто сорванными с петель. Я ткнул напильником в стену – это оказался материал, чем-то похожий на пемзу, пористый и не очень твердый, и цвета такого же, желтовато-коричневого. С осторожностью стал обходить поочерёдно все закутки, мало ли какая змея или скорпион на меня бросится. Или может какой-то образец неизвестной мне местной фауны, понятно же, что не просто так население погибло. Накинулся какой-нибудь местный ракопаук и покоцал всех, а трупы не прибрал, и не съел, и не надкусил даже. Да и много ли здесь народу жило? Насчитал примерно полсотни «квартир», вырубленных в грунте, каждая из которых состояла из двух-трёх комнат. В некоторых комнатах были лежанки, с тряпьём на них, останки мебели и непонятного барахла. В полумраке не сильно-то и видно было. Мельком оглядев пару помещений, я забил на исторические реконструкции, у меня кончалась вода, и это было главное.

     Пройдя дальше, я вышел на некое подобие площади, диаметром метров пятьдесят. В средине её виднелись останки фонтана, стены и пол выложены красивыми мозаиками, но я не успел рассмотреть сюжеты. Вся площадка была в чёрных пятнах засохшей крови и усеяна вповалку трупами и оружием. Оружие простое: копья, сабли, кистени. Варвары, без вопросов. Главной достопримечательностью этого натюрморта был труп великана, ростом под два с лишним метра и с шириной плеч раза три больше, чем у меня. Впечатляющий экземпляр в кожаных штанах, кожаной куртке с нашитыми бронзовыми бляхами и металлической кастрюлей на голове. Рядом валялась деревянная дубинка длиной метра полтора, с металлическими заклёпками. Я попытался её поднять. М-да. Она что, из железного дерева, что ли? Неудивительно, что он положил столько народу, пока его не успокоили. Пять копий его проткнули, а он, похоже, ещё успел приложить своих убийц. Да.

     А за что, спрашивается? Ну их нафик, со средневековыми разборками. Все, однозначно, хороши. Меня больше интересовало, куда делась вода из фонтана. Я обошёл вокруг площади и в одной из ниш нашёл дверь, красивую полированную дверь из чёрного дерева, с замысловатой резьбой, изображающая каких-то мифических чудовищ, с бронзовой ручкой в виде морды дракона и отверстием для ключа. По двери великан успел пару раз приложить дубинкой, но неудачно. Материал двери тоже был не из простого дерева, от удара дубины было пара малозаметных вмятин, но, тем не менее, она треснула. Трещина шла вдоль дверного полотна и упиралась в металлическую полосу, служившую продолжением петли. Это было подозрительно, похоже, что из-за этой двери и был весь сыр-бор, не зря её отчаянно защищали местные. Я начал исследовать дверь, пытаясь выяснить, где у неё запоры. Напильник в щели не лез. Тогда я прошёлся по площади, нашёл два подходящих по размеру ножа и начал ковырять замок. С двадцать пятой попытки я понял, что замки когда-то делать умели, а комплекта отмычек у меня не было. Тогда надо же просто среди трупов найти ключника, да? Такой симбиоз Индиана Джонс унд Лара Крофт, без страха и упрёка, Inc. Что их подвигало рыться в чужих костях, ума не приложу. Мерзкое занятие, как бы мы в своём благополучном мире не кичились своим цинизмом, взращённым на ужастиках, атмосфера массового убийства давила на психику. Сидеть возле телевизора и под пиво фальшиво пугаться восставших из ада, это одно, а рыться в куче трупов – это совсем другое.

     Я определил, что в поселении был народ, одетый в три разных типа одежды. Воины, понятное дело, в кожаных куртках с бляхами и кожаных штанах. Некоторое количество народу в стёганых полухалатах, как они в такой жаре вообще могли в них ходить? И, наконец, что меня больше всего удивило, несколько человек были в синих х/б куртках и штанах, сильно напоминающие мне нашу спецуху. Походу, это все не ключники, надо искать кого-то побогаче, а не шевелить каждый труп в отдельности, а то я задохнусь в пыли и умру от жажды. Я уже допил остатки сока, это была последняя жидкость. На меня уже накатывали волны паники, подыхать совсем не хотелось. Я присел на корточки, медленно вдохнул сквозь зубы и резко выдохнул. Рано ещё паниковать, я ещё жив, я ещё хожу. Надо вслух, вслух комментировать свои действия, некому здесь диагнозы ставить, я сам по себе и мне надо найти воду.

     Нужные мне фигуранты нашлись в комнатах, за вынесенной с петель дверью недалеко от площади. Там было три мумии в богатых шёлковых халатах, и один труп в одеждах, совершенно точно шаманского типа. На нём был надет какой-то балахон с множеством шнурочков, верёвочек, перьев, каких-то плетёнок с косточками и мелкими черепушками. На стене висел бубен, диаметром сантиметров шестьдесят, разные колотушки, маски и прочие шаманские причиндалы. Я начал шарить по трупам, подсвечивая себе своим светодиодным брелоком – уже смеркалось, а окон в этих апартаментах почему-то не предусматривалось. У одного на шее я нашёл искомый ключ, он был бронзовый, с кучей завитушек и весил грамм триста. Пошёл вскрывать дверь, перекошенную от ударов. Край её проскрежетал по каменному полу, я протиснулся вперёд и увидел ещё одну площадь, поменьше, чем первая, прямоугольной формы, этак метров двадцать на двадцать пять. Посредине площади – обнесённая высоким бордюром клумба с каменной бабой, тёмно-коричневого, почти чёрного цвета, в центре. В руках у бабы наклонённая вперёд пиала, из которой сочилась вода и капала вниз. По внешнему виду – бывший фонтанчик, ныне неисправный. Лишь там, где по стенкам пиалы стекала вода, росло немного травы, по площади не больше четырёх моих ладоней. В траве валялась фарфоровой прозрачности черепушка какого-то зверька, вся выбеленная от старости, наполненная водой. Памятуя о наставлениях великого гуру пустыни Семён Семёныча, я макнул палец в лужу и попробовал воду на вкус.

     На вкус – никакой горечи, только едва уловимый серный запашок. Если бы эта вода была насыщена солями, то непременно образовались бы потёки, а пока видны только трава и буро-зелёные пятна лишайника. Теперь надо сделать так, чтобы эта вода вместо стенки текла в мою посуду. Я вообще теперь богач, у меня есть нож. Обрезал картонный пакет от сока, подставил под капли. Я уже высох как саксаул, пить охота, сил нет. Посмотрел на траву. По внешнему виду – кислица, только более мясистая и покрытая мелкими серебристыми волосками. Ага. Растения пустынь, волоски – для уменьшения испарения. Сорвал листочек, растёр пальцами. Понюхал – прикольно, смесь лимона и мяты. Взял ещё один, пожевал. Кисленькая, освежающая. Жажду заглушает. Хорошо. Ещё одну сжевал. Накинул вдогонку ещё пару красных ягодок. Надо устроиться поспать, что ли. Я мог бы найти себе лежбище в помещениях, но кормить клопов как-то желания не было, да вообще, на кладбище спать напрягает. Но на меня напал жор. Пришлось вскрыть банку тушёнки. Да и в теле какая-то бодрость подозрительная. Не от травки ли? Индейцы, помнится, что-то такое жевали для бодрости. Поосторожнее надо, а то подсяду на местные растительные алкалоиды.

     Я последнее время чаще стал Семён Семёныча вспоминать, чем доктора Курпатова. Это потому, что жисть такая настала. Раньше с Курпатовым, мы, честно говоря, бесцельно прожигали жизнь за бутылкой и разговорами ни о чём, упражняясь в остроумии. Сейчас нужны были конкретные знания. Семён Семёныч просто кладезь был по части выживания в разных условиях, от тундры до джунглей. Жаль, что я так и не узнал, куда его перевели с Кап-Яра. И Ирину тоже вспомнил. Как-то не по-людски мы с ней расстались. Когда вернусь, позвоню ей, принесу свои извинения. Замечательная, всё-таки женщина, мечта нанайца. До этого мне некогда было самоедством заниматься, а тут что-то накрыло. Это, видимо, атмосферы этого мира на меня так влияют. С точки зрения банальной эрудиции, мне было совершенно всё равно, параллельный это мир, альтернативная реальность или другая планета. Всё равно пешком домой не дойдёшь. Так что надо забить на все философствования и поиски реальной картины мира – от этого проку ни на грош. Проще считать, что ты на Земле, только декорации поменялись, для нас ведь жизнь папуасов так же непонятна, как и повадки эскимосов.

     Среди ночи я проснулся от жажды. Посмотрел в свою бадейку. Там набралось на три глотка воды. Всё лучше, чем ничего. Попил, поставил коробку на место и опять заснул. Просыпаться я уже привык до рассвета. И сейчас тоже. Голова смурная, но надо шевелиться. Первым делом напился. За ночь накапало около полулитра воды. Потом разделся догола, намочил свою майку и обтёрся с ног до головы. Надел чистое бельё и носки. Какое блаженство. Вся одежда заскорузла от пота и соли. А что поделать? Прачечной в обозримых, а также необозримых окрестностях нет.

     Рассмотрел место, куда я втиснулся. Площадь в виде креста, на такой же глубине, как и всё поселение. На стенах – яркие мозаики, битвы какие-то, на полу тоже.

     По сторонам креста – три ниши, в них статуи. В центре – фонтанчик, из которого я добываю воду, на клумбе в виде смеющегося человека с чашкой в руках. Забавный смуглый толстячок, запрокинул голову, прикрыл глаза и заразительно смеялся. Я улыбнулся, глядя на него. Такой смешной. Сидит, скрестив ноги, халат с плеч сполз, пузо голое, лысая голова запрокинута, узкие глаза сощурены. Похож на монголоида. Живая статуя, тщательно выполненная. Халат расписной, с лазурью, золотом и прочими финтифлюшками. Значит здесь вполне себе цивилизация, да и трупы не в шкурах были. Я обошёл площади по кругу. Статуи такого же высокого качества и немалых художественных достоинств, как и в центре. Один дедок сидит, пересыпает песок из ладони в ладонь, и сурово на тебя смотрит. Второй – стоит с расписным веером в руках и загадочно улыбается. Джоконда, блин. Третий злобно скалится, зубки как-то по-вампирячьи красным отсвечивают, нездоровый персонаж. В руках то ли факел, то ли газовый резак, в общем, что-то огнеопасное с обгорелым фитилём. Пантеон местных богов или духов? Нетрудно догадаться. Воздух, вода, земля и огонь. Вода в центре, что и понятно. В пустыне вода – это жизнь. Или, как вариант, это храм воды, поэтому фигура в центре. Неважно. Я вспомнил фильм «Пятый элемент», меня, конечно же, понесло эксперименты ставить. Полил фитиль, который на девайсе в руках у духа огня, спиртом и поджёг. Посы́пал песком на ладони духа земли. И дунул на статуй божка воздуха. А четвёртый и так с водой.

     Довольный учинённым безобразием, гордо осмотрел площадь. Никаких лучей смерти или паранормальных явлений. Что и следовало доказать. Далее я пошёл заниматься подлинным мародёрством – нужно было хотя бы бегло осмотреть помещения и обшмонать трупы. На всякий случай. Вдруг у них деньги есть, как минимум. Выживать-то на что-то надо будет. Ещё меня терзало смутное сомнение, что водичку аборигены брали не из миски местного божка. Должен быть здесь какой-нибудь водопровод, чёрт побери, или колодец?

     Повторять вчерашний подвиг сил не было, честно говоря, блевать тянуло. Не моё это дело на кладбище рыться. Но надо. Обмотал лицо платком и вперёд. Прошёлся по всем комнатёнкам, ничего хорошего, в смысле, того, что мне надо было, не нашёл. Скупой быт, как в казарме. На одном столе я обнаружил окаменевшую лепёшку, миски, плошки. Видать, не дали им пообедать. Лепёшка пошла в карман.

     Дальше я начал изучать аборигенов. Условно я их разделил на три типа: гражданские, техники и воины. По одёжке, как водится. Гражданские одеты в халаты, шаровары, чувяки однообразного покроя. Разного качества и добротности. Техников было трое и одеты они в синие х/б костюмы, ну совсем как у нас. И черепа у них были другие, нежели у брахицефальных цивилов. Видно невооружённым взглядом. Разные расы, стопудова. Вояк можно было классифицировать, как организованный отряд. Все в примерно одинаковых кожаных штанах и куртках с нашитыми бронзовыми бляхами. Обуты в сапоги. Оружие тоже однотипное. Надо полагать, что это охрана. С оружием всё понятно: огнестрела нет. Но при влажности, как в сублиматоре, всё сохраняется очень хорошо, и от этой стычки могло пройти и десять лет, и триста. Выйду я к людям, а меня встретят гуманоиды с автоматами.

     Никаких карманов на одежде я не обнаружил. Потом я начал ножом резать пояса у всех подряд. Набрал кучу меди и несколько серебряных монет. Ножи, кинжалы и прочая военная сбруя меня не интересовала. Дошёл до троицы богато одетых трупов. Здесь меня ждал категорический успех. У одного снял с шеи золотую пластину на цепочке. Из поясов я вытащил по десятку золотых монет. Отцепил красиво отделанные кинжалы, поснимал перстни и кольца. У шамана не было ничего интересного. Всё, остальное позже.

     Для последующего переживания я умостился возле стены, рядом с водопоем. С питьём было хреновато. Накапало ещё на три глотка. Я прожевал доисторическую лепёшку и запил водой. Сколько собираю, столько же и выпиваю. Ждать нечего, манны небесной не ожидается и водовоза тоже. Пора двигать дальше. Голова болела всё сильнее, кажется, у меня температура. Как бы я какой заразы в этом могильнике не подхватил. Нормальным людям прививки ставят после перехода, гостиницы всякие по маршруту. На крайний случай их в рабство продают, там тоже кормят-поят. А я, как сирота казанская, нарезаю круги по пустыне, и всё без толку. Жалко мне себя стало до слёз. Это, наверное, господне наказание за грехи мои тяжкие. С целью катарсиса. Кинжалы оказались произведением искусства. Не сильно я разбираюсь в сталях, но тут бритвенной остроты клинки, а ножны и рукоятки отделаны золотом, самоцветами и тонкой гравировкой. Золотая пластина на цепочке оказалась покрыта узором, сильно напоминающим тот, что у меня на пластинке от хомуса, а с лицевой стороны какие-то выпуклости, как для слепых. Кинжалы и перстни спрятал в рюкзак, а голду – в задний карман джинсов. Приметные вещи, с такими можно нехорошо засветиться. У себя только оставил на поясе нож из самолёта. Человек без оружия – в некоторых социальных системах – это статус ниже плинтуса, может быть даже автоматически раб, но, с другой стороны, в ином месте за ношение оружия тебя могут замести в каталажку на десять лет без права переписки. Ладно, нечего строить умозрительные модели, когда нет информации, можно додуматься до того, что надо здесь и повеситься.

     Я немного задремал, оказывается. Во рту пересохло, солнце жарило во всю катушку. Похоже, я всё-таки заболел. Ломило мышцы, голова чугунная. Дополз до воды, выхлебал, всё, что было, и опять отполз в тень. Мутило не по-детски. Потом начались тошнотные кошмары. Я отбивался от каких-то тараканов, жабоклювов и альдебаранских ракоскорпионов. Приходил ко мне подтянутый эсэсовец, бил стеком по лицу. Русишь швайн, ты должен отдать ключ доблестный немецкий зольдат. За ключ мы будем давайт много холёдный вода. Вертухаи выкручивали мне руки, а красивый парень в форме с малиновыми петлицами сладострастно гладил маузер. Куда дел ключ, отвечай, контра! – и бил хромовым сапогом в лицо. Потом пришла Филатиха и, заискивающе улыбаясь щербатым ртом, ласково говорила: «Это к тебе приходят абаасы, ты им не давай ключ, дай мне. Мы, айыы, сохраним ключи». Ворон с моей груди сорвался, каркнул, замахал крыльями, и Филатиха развеялась серым дымом.

     Когда все, наконец, оставили меня в покое, а пыль осела, я пришёл в себя. Не знаю, сколько я тут погружался в грёзы верхнего мира, но жрать хотелось до болей в желудке. Проткнул ножом банку сгущёнки. Не обращая внимания на солидол, выпил всё молоко. В животе заурчало. Хотел встать – коленки тряслись от слабости. Дополз до фонтанчика – коробка была полна. В забытьи я не пил, что ли? Странно всё. От молока мне полегчало. Ходить я стал ровнее и решил закончить здесь все дела. Дождаться, когда наберётся воды литра полтора и валить отсюда, валить, пока окончательно не пришли добрые доктора от внеземных цивилизаций.

     Прикорнув ещё немного, я проснулся во второй половине дня, перелил набранную воду в бутыль из-под кока-колы. Тару я не выкидывал, это же стратегический ресурс. Пластиковая бутылка и коробки с завинчивающимися пробками нужны в любом случае. Обошёл вокруг площади, похлопал по лысинам божков, сказал им: до свидания. Сорвал ещё листик травы, засунул в рот. Может, полегчает. Пару листиков завернул в целлофан от сигаретной пачки. Намотал куфию, пробормотал: «у птиц гнездо, у зверя тёмный лог, а посох нам, и нищенства заветы»*. Кстати, о посохах. Взял шаманскую палку, чем не посох. А может это он и есть. Двинулся дальше.

     Меня малость шатало от слабости, но я решил не сдаваться. Прошёл прямо до конца улицы, миновал выбитые ворота, и по ступеням выбрался на свет божий. Нацелился на юго-запад и пошёл, солнцем палимый, повторяя... Здесь в наличии была дорожка. Неширокая, мощёная хорошо подогнанными гранитными плитками. Минут через двадцать ходьбы местность пошла под уклон, и, спустя некоторое время, я вышел на небольшую долину. Здесь меня ожидал очередной сюрприз.

     ________________ __

      * – Максимилиан Волошин

     

     В долине аккуратно размещались шесть контейнеров, три с одной и три с другой стороны, вплотную стоя́щих вдоль выровненных скал, а по центру – контейнер примерно шесть на двенадцать метров. Контейнеры похожи на жилые вагончики югославского производства, используемые вахтовиками на тюменском севере. Все строения повреждены. Здесь было убедительно видно, что могут натворить три варвара с дубинками, если их не останавливать. Останки вандалов, по комплекции сходные с тем громилой, что положил всё население тайного города. Шесть на восемь, восемь на семь. Таких людей в природе не должно существовать. Но существуют. Вагончики лупили сверху и с боков чем-то вроде кувалды. По площади в разной степени сохранности трупы людей в синих робах, также с разбитыми головами. Тело одного чудо-богатыря лежало придавленное мачтой, длиной метров тридцати, на земле под скрученными опорами. Понятно. Не стой под стрелой, особенно когда лупишь кувалдой по опоре. Разгром полный. Один из героев лежал по частям, что-то его взорвало. Третий, с дыркой в груди, диаметром с кулак, был убит в спину. Я прошёлся по диагонали и нашёл пластмассовый пистолетик рядом с трупом техника. Вундервафля? Взял в руки, нажал на курок. Пистолетик жалобно пискнул. И никаких разрушений в окрестностях. Ясно, у плазмогана сели батарейки. Надо пользоваться отечественными, а не всякими инопланетными подделками. Пистолетик я забросил в окно перекошенного вагончика. Внутри ухнуло, и через выбитые двери и окна полыхнуло пламя, вылетели обломки хлама и клубы пыли. Самоликвидатор сработал. Осторожнее надо с артефактами.

     Здесь ловить нечего, навскидку, бойня здесь – начало бойни в городе. Пришли плохие парни и положили хороших. Хотя, как говорил мой любимый Перри Мэйсон, «улики сами по себе не важны, важна их правильная интерпретация». А тут гадать можно долго. Варвары нападают на единственный очаг цивилизации. Холивар, религиозные фанатики громят пристанище злых колдунов. Отряды Вооружённых Сил Добра мочат Чёрного Властелина. Наркоторговцы нападают на базу полиции. Полиция нападает на базу наркоторговцев. Наркоторговцы не поделили рынки сбыта. Одна полиция нападает на другую, чисто по ошибке. Придумать можно всё что угодно, но это никак не приближало меня к цели. Жаль, что база не восстановлена, я бы отдохнул. Может, у хозяев случился катаклизм, а может, просто урезали финансирование, это дела не меняет. Важен результат – никого здесь нет. Хлебнул воды и поплёлся дальше. Только вот дороги чегойта не видать. Ну понятно, это пемзовое поселение, чёрт возьми, но должна же быть к нему какая-то дорога, не по воздуху же они летали, забодай их в коромысло. Я раздражался от тупости местных уродов, не могли дорогу даже простроить. Обернулся назад – ничего не было видно, никакого города. Равнина с холмами жёлто-коричневого цвета.

     Так и шёл я на юго-восток, плюс-минус сорок пять градусов, размышляя вслух с самим собой. Если кто встретится, чтобы мне не выбили зубы и не разбили очки. Металлокерамику и фотохромный пластик не знаю, где нынче буду брать. Да и дорого, наверное. Моё самое сильное место – это мозги, так теперь задача – чтобы они раньше времени не вылетели из головы. Зная свои слабости, в привычной обстановке, делал так, чтобы не попадать в ситуации, когда эти слабости мешали. А здесь? Здесь только судьба и везение. Пистолет так и не почистил. Но пистолет нужен тому, кто готов убивать, и умеет это сделать. Что мне пистолет? Я сам по себе пистолет, хоть надолго меня и не хватит.

     На третий день от выхода из города, у меня кончилась вода. Жратва кончилась чуть раньше. Я вышел на плоскую равнину. Справа, на горизонте, виднелись каменные пальцы, которые я покинул не так давно. Целую жизнь назад. Надо туда дойти и помереть в обнимку с моим барахлом. Может, кому повезёт больше, он выйдет к людям. Оставлю записку, прошу в моей смерти винить Клаву К, и не ходите на север. Мои личные вещи передайте в музей покорения пустыни.

     Я остановился, воткнул посох в землю и закурил с горя. Навстречу мне скачет мираж. Качественная картинка, как настоящая. Тройка всадников. Неужели люди? Так решительно на меня скачут, приблизились ко мне метров до двадцати, с ног сбить хотят. Я выкинул бычок, выпустил дым. Помахал им рукой и кричу:

     – Люди! Человеки!

     Но всадники засмущались чего-то, орут:

     – Абаасы! Дэв! Шайтан!

     Резко развернулись и умчались вдаль.

     – Люди! Человеки! – просипел я, – Куда же вы!

     Плюхнулся на землю и разозлился. Вот суки. Покинули умирающего человека. Ну вот хрен вам. Я заглотил ещё один листочек волшебной травы, в виде допинга. Догоню, убью. Вот только не с моими физическими кондициями догонять и убивать. Сил хватало только на то, чтобы плестись по конским следам. Злость кипела во мне, чуть не выплёскивалась. Дьявольская сковородка, здесь пропечено до звона, и я скоро изжарюсь.

     Через пень-колоду я таки ещё сколько-то продержался.

     Очнулся я с сильнейшей болью по всему телу. Руки связаны за спиной, а сам я прислонён к чему-то и типа сижу. Разлепил глаза и ужаснулся. Куда я попал? Что со мной, гады, сделали? Выплюнул осколки фаянса, пошатал языком остатки зубов. Один глаз заплыл совсем, вторым я что-то смутно различал. Очки, конечно же, разбили. Ночь, костёр, люди какие-то. Я их догнал, что ли? О-о-о-о-о-о-ох... Что ж я маленьким не сдох?

     – Пить! Дайте пить кто-нибудь! – это мой голос?

     Сип, а не голос. Однако меня услышали, загорготали меж собой, упыри, кто-то ко мне подошёл, фляжку ко рту поднёс. Я хлюпал, пил, не мог напиться. Наконец, человек отобрал соску и что-то спросил. Нихрена не понимаю. По отдельным словам можно понять, что язык тюркской группы, только ниразу незнакомый. Я прошепелявил:

     – Не понимаю я тебя. Нихт ферштейн, фак твою мазу!

     Человек что-то буркнул и отвалил. Ну и запашок от него. Хотя и от меня, наверняка, не лучше. Возле костра начался какой-то разговор. Отдельные слова я, при некотором напряжении, разбирал. Всё остальное сливалось в один быр-быр-быр-быр. Напоили и то хорошо.

     С утра я обвёл мутным взором место, куда меня затащили. Полукруг из плотно стоя́щих камней, в центре – кострище. По периметру – лежбища из плоских камней, накрытых какими-то шкурами. Я попытался пошевелиться, но безуспешно. Ноги-руки затекли. Мой стон обратил на меня внимание сидящих возле костра людей. Опять меж собой что-то начали обсуждать. Наверное, как меня лучше съесть – жареным или пареным. Гангстеры, однозначно. Вон, похоже, главарь, щеголяет в моей красно-бело-синей куртке и перепоясался моим же ремнём с ножом и привесил кинжалы. Попугай вылитый, и что папуасы так любят яркие вещи? Молнию, конечно же, застегнуть не смог. Азия-с. Не понимает. В банде восьмеро, все явные монголоиды, и крепкие ребята. Невысокие, но широкие в плечах. В разномастных кожаных куртках. Из оружия – никакого огнестрела я не увидел, луки, копья, сабли. Мои телодвижения заметили. Главарь подошёл ко мне, и опять что-то спросил. Я ответил. А он, гад, пнул меня и удалился. Я когда-то давал себе слово не материться, чтобы не портить карму, но сейчас я не смог сдержаться. Когда освобожусь, эту ногу ему сломаю первой. А сейчас надо как-то выкручиваться. Незнание языка не освобождает. Я понимал беспомощность своего положения. Ослабленный от недоедания и недопивания физически я ничего сделать не могу. Это факт. Надо что-то придумать, надо, надо. Мой моск, думай, зараза. Думалось тяжко.

     Но из типовых вариантов поведения вырисовывался один. Ветка ивы. Её ударяют, она гнётся, и, выпрямившись, ударяет своего обидчика. Ну, вы поняли. Прикинуться шлангом, показать покорность, а потом рраз! И в таблище. Но с такой политикой может случиться, что не успеешь размахнуться, чтобы нанести сокрушительный ответный удар, как сунут перо в бок. Шакал Табаки. Тоже вариант. Главарь банды, судя по всему, не гений оргпреступности. Моща так и прёт, ума не надо. Осмотрюсь, кто есть кто по ролям в банде. Надо высматривать серого кардинала, тупой громила не смог бы долго руководить. Тем временем шайка-лейка собралась и куда-то умелась. Творить свои чёрные дела. На хозяйстве, как и положено, оставили шестёрку. Страдалец начал заниматься делом, подкинул в огонь дров, взял бурдюки и куда-то ушёл.

     Я поёрзал, как бы мне умудриться верёвки на руках перетереть, пока все разошлись. Ноги не связаны. Я вывернулся и встал. Прошёлся туда-сюда, размял ноги. Огляделся. Каменные пальцы виднелись неподалёку, на северо-востоке. Недалеко я ушёл. Мой рюкзак вскрыли самым простым способом – порезали шнуры на горловине. Всё вытряхнуто на землю, пистолет, патроны, мелочёвка. Концепция карманов, похоже, здесь неизвестна, поэтому они в целости и сохранности. Надо бы всё собрать, но как? Никак. Я примерился к какому-то камню, начал перетирать путы. Шоркал, шоркал, но дело шло туго. Вернулся шестёрка, пыхтя, часа через два. Подвесил котёл над костром, налил в него воды. Подкинул дров, что-то мне сказал грозно и опять ушёл. Я снова принялся тереть верёвки. Но дело шло плохо. Во-первых, неудобно, а во-вторых, верёвка прочная. Может даже это аркан из конского волоса. Опять вернулся страдалец, теперь уже с дровами. Что-то неважно у них тут со снабжением. Я прикинулся ветошью, типа я смирный и никуда бежать не собираюсь, а так, видами любуюсь. Парень тем временем взялся кашеварить. Что у него там получилось, не знаю. Я у него просил знаками воды, он меня напоил, а руки, гад не развязал.

     В сумерках явилась вся шайка. Весёлые, видать, дела у них идут хорошо. Что-то говорят, смеются. Сели жрать. Походу чем-то запивают хмельным. После ужина шестерной что-то главарю начал высказывать. Бугор громко рыгнул и добродушно ответил. Барин в духе, значит. Подошёл ко мне, что-то спрашивает. Я состроил самую подобострастную рожу, на которую был способен. Скрипя зубами, встал перед ним на колени и начал нести всякую пургу, один хрен он ничего не понимает, что типа я белый и пушистый, за него и в огонь, и в воду. Лишь бы не сфальшивить. Тут важны интонации, а не слова. Только хвостом не вилял. Противно, супротив своей природы выделываться, а надо. Ибо ветка ивы. Главарь что-то хрюкнул одобрительное и порезал мне верёвки на руках. О счастье. Я растёр запястья, и кланялся, и щебетал, и щебетал. Один из бандюков что-то сказал против, но главный рявкнул, и оппозиция замолкла. Позднее двое бандитов ушли куда-то, зато пришло ещё двое. Типа смены караула, что ли? Их, выходит, десять. Накормили меня объедками, кость какую-то выдали глодать. Зато есть вода и можно спокойно её пить. А кость я вам припомню. И морду свою разбитую, и мои очки, и выбитые зубы. Аз вам отмщу, неразумные хазары.

     С утра меня пинками разбудил тот, что шестёрка. Гад, вот почему он главному мозг ел и меня выгораживал. Ему было в лом самому корячится с водой и дровами, пока рабсила простаивает. Ну и ладно. Я впрягся в работу без разговоров, сам подписался негром быть. Сначала с шестёркой пошли с бурдюками по воду. Он меня провёл до источника, показал, как набирать воду. Оказывается, километрах в пяти от их лагеря какие-то разрушенные строения, а вода текла в лужу, которая раньше было бассейном. Видны руины, останки мраморных плит, дорожек и признаков цивилизации. Сейчас всё в запустении. Всё это можно было назвать оазисом, оказывается, у бандюков здесь паслись лошади под охраной двух человек. Почему они так разделились – непонятно. Ну и ладно. Мы с трудом залили бурдюки водой и пошли обратно. По такой жаре таскать на своём горбу бурдюки с водой совсем не радость. Потом я ходил за дровами, их возили сюда лошадьми, рядом ничего похожего на лес не видно.

     Вся шайка с утра опять куда-то отбыла, по своим делам. Силы зла не дремлют, в общем. А я развёл костёр, поставил воду. Шестёрка, которого звали Аман, полностью гордился собой. Как же, его социальный статус повысился, и он теперь мог командовать хоть кем-то. Я его не разочаровывал, пусть радуется, пока есть возможность. По-моему, шестёрка – это навсегда. Я заметил, что он втихушку прикладывается к бурдюку с хмельным. Что там, не знаю, может кумыс, а может брага. Но через некоторое время у Амана начали блестеть глазёнки и появилась некоторая неестественность в движениях. Он чуть не проворонил кашу, сам же варил, мне не доверил. И поговорить его тянуло. Похвастаться. Я с умным видом поддакивал, хотя с трудом сдерживался, чтобы его не задушить.

     Вечером явились разбойнички, привезли какие-то тюки. Сложили их в стороне, и всё пошло по новой. Жратва, выпивка, бахвальство. Мне опять выдали кость и пиалу похлёбки. Бугор спрашивал у Амана что-то, смотрел на меня. Видимо, узнавал, как я себя вёл. Ну, я был паинькой и отвечал главарю преданным собачьим взглядом. Походу, он убедился, что я не зловредная тварь, а работящая скотина. Я теперь, как шакал Табаки. Смотрю на хозяина снизу вверх, поддакиваю, предугадываю его желания, ношу тапочки и чешу пятки. Даже один раз гавкнул на Амана, совершенно искренне.

     В таких идиллических условиях прошло несколько дней. Я, захлёбываясь от злости, таскал, Аман варил. У меня появилась некоторая свобода в передвижении. Возле воды разделся догола и обтёрся мокрой тряпкой. Потихоньку в рюкзак собрал разбросанные вещи. Удивительной простоты эти местные ребята. Если нельзя что-то немедленно пустить в дело – то и неинтересно, отбрасывается в сторону. Хорошо, хоть не в костёр. Даже флягу со спиртом выбросили, потому как не понимали сути винтовой резьбы. Ещё я осмотрел окрестности. Всё оказалось настолько обидно, хоть плачь. Три камня, в чьих недрах я похоронил свои пакеты с барахлом, оказались в ста метрах от стоянки. Те самые семь камней, до которых мне было лень дойти. И если бы я двинулся на юг, то через несколько километров вышел бы к воде. А бандиты здесь обосновались совсем недавно, количество отходов было слишком малое. Я бы спокойно ушёл к нормальным людям, если считать, что это плохие парни. Хотя бы потому, что меня гнобят, за человека не держат и вообще ограбили. Хотя, с точки зрения банальной эрудиции, это могут быть как раз хорошие парни, а плохие рубят головы без лишних сантиментов, только лишь потому, что ты чужак. Как сложно жить! Сейчас надо набирать словарный запас и попытаться выяснить, с какой стороны цивилизация. Я уже через пень-колоду понимал с два десятка слов. Мартину Силену вообще девяти хватало. Ничего, полное погружение в среду с носителями языка должно дать хорошие результаты. Только вот среда не совсем подходящая. Эти бандерлоги о гигиене и санитарии, похоже, не имели никакого понятия. С персоналиями я тоже разобрался. В наличии были Пахан, Шестёрка и Серый Кардинал. Оппозиция была представлена в виде одного кренделя и его подпевалы. Остальные – чисто бойцы, без устойчивых принципов, куда ветер дунет. Самый опасный – кардинал. На заднице сидит ровно, постоянно что-то пахану в ухо бормочет. На дело ходят по его наводке. Оппозиционеры периодически возбухают, но им тут же затыкают рот. Такие вот расклады.

     Ещё мне непонятна была цель их деятельности. Обычно бандиты живут одним днём: украл, продал, пропил. До тех пор, пока не повяжут или не убьют. А эти сидят вдали от цивилизации и не рыпаются. Периодически появляются какие-то тюки, и на следующий день исчезают. Ни баб, ни пьянства. Жратву, пойло и дрова откуда-то привозят.

     Но я оказался неправ. Через пару дней оппозиционеры начали возмущаться, выражая общее мнение остальных. Баб не было. Пойла дают мало. Толковище вышло громогласное и чуть не перешло в поножовщину. Но встрял кардинал и всё разрулил. Типа, пацаны, у нас всё под контролем. Баб завтра привезём и пойла. И будет всем праздник. Отлично.

     С утра шайка засобиралась на дело. Похоже, не на один день, потому что с собой паковали много воды и жрачки. В основном вяленое мясо. Отлично. Убыли, шакалы. Я занялся обычными делами, ходил взад-вперёд, мельтешил перед Аманом. Сварили себе котелок жидкой каши. Перекусили. Я уже мало-мало отъелся, близость к котлу сказывалась. Послеобеденную дрёму Аман начал с кумыса, но боялся. Сильно боялся. Если засекут, что он крысятничал, то убьют, тут без вопросов. Но, видимо, желание выпить пересиливало. Я тогда решил помочь товарищу по несчастью.

     – Аргы баар, – говорю ему, – у меня водка есть.

     Тот встрепенулся, откуда, типа? Показываю ему флягу со спиртом и подтверждаю:

     – Аргы. Арак. Огненная вода, иптыть.

     Тот заговорил что-то со скоростью пулемёта, ничего я не понял. Хотя понимать-то тут нечего. Я взял бутыль из-под кока-колы, налил в неё туда спирту и разбавил водой, градусов до двадцати пяти. Хрен их, степняков, знает, может сорокоградусная и не полезет в него. Они же здесь ничего, кроме продуктов естественного брожения, не пьют. Хотя про водку знают, вот загадка. Разболтал спирт и разлил в пиалы. Дал Аману. Тот понюхал, попробовал на язык, что-то спросил. Я ответил, ис, ичуу, типа, пей, и выпил сам. Аман осторожно, но заглотил отраву. Наживка называется, ибо от первой, как всем известно, всегда отказаться легче, чем от пятой. Амана быстро забрало. Он развалился на некоем подобии кресла из камней и начал что-то мне рассказывать. Наверное, хвастается, какой он доблестный батыр, скольких он порешил в честном бою. Стадия павлина. Бутылку я предусмотрительно оставил рядом с джигитом. Процесс пошёл. Водка – оружие русского пролетариата, хе-хе. Меня тоже повело, но мой организм, он привычный, да и что мне сто грамм двадцатиградусной? Аману я подлил ещё раз. Теперь ему захотелось бороться, силами померяться. Меня он быстро заломал, я не стал сильно сопротивляться. Потом алкаш принялся пить в одиночку, жаба задушила делиться со мной. Он же, типа, батыр, что ему какой-то раб? Стадия свиньи не заставила себя ждать. Впрочем, свинья она и в Африке свинья. Хроник вырубился. Я сделал пойло покрепче и оставил бутыль.

     Вот теперь начинается самое главное. Я мухой метнулся к своим запасам. Припёр флягу с водкой, перелил в коробки от сока. Долил немного в бурдюк с кумысом, с целью усиления крепости. Из одного бурдюка вылил часть воды и залил водкой. Начинался главный этап моей операции. До приезда бригады Аман несколько раз просыпался, что-то мычал. Я его успокаивал очередной дозой алкоголя, а бутыли припрятал подальше.

     Гоблины явились через день, ближе к обеду. Уставшие, но довольные. Приволокли кучу добра. Судя по разговорам, удачно налетели на какой-то оазис, ограбили, угнали пять женщин. Доблестные и удачливые батыры. Женщин сразу отогнали в закуток к трём камням. Делить, видать, позже будут. Пахан, преисполненный собственного достоинства, взошёл к костру. Картина Репина «Приплыли». Увидев спящего Амана, он взвился и начал орать. Мне ниразу не хотелось быть крайним, поэтому я быстро заложил алкаша:

     – Аман ис аргы! Аман чомерерга аракы! Ишу аракты! – затараторил на всех известных мне тюркских языках, лингвист же, фигле. Мы ведь из иностранных языков в первую очередь учим те слова, от которых в цивилизованных странах тщательно оберегают детей. Пахан аж зашёлся, только пена изо рта не летела. Вкратце, его речь состояла из местных идиоматических выражений и сводилась, в основном, не к тому, что Аман выпил водки, а то, что выпил без него. Я сразу подсуетился и налил в пиалу разбавленной водки из бурдюка. Подполз к главарю и преподнёс с видом совершеннейшего почтения. Я слегка мандражировал. Выпьет – не выпьет? «Пейдоднапейдодна», – я уставился на кончик сапога и думал, – «пей же, скотина!» Тот выпил, самодовольно что-то одобрительно пробурчал, типа, всех убью, один останусь, и распорядился подавать обед. Я ликовал.

     Аману тут же завернули ласты и, связанного, бросили в стороне. Всем хотелось знать, откуда он взял водку, но алкаш лыка не вязал. Я же, типа, правильный пацан, пойло не зажилил, а отдал в общак. Тогда Аману просто проткнули горло копьём. Тот так и помер в нирване. Закономерный финал. Пахан заставил меня оттащить труп подальше, чтобы не вонял. Я не возражал, не хватало тут ещё заразу разводить.

     Бандиты закусили и начали активно прикладываться к водовке. Про награбленное барахло и женщин все забыли. Кто с водкой дружен, тому член не нужен. Каждый боялся, что кто-то выпьет больше, чем он. В итоге, они набрались в хлам часа через полтора. Один, правда, порывался к бабам пойти, но на втором шаге запутался в собственных ногах, упал и захрапел. Второй тоже было дёрнулся, но потерял сознание, падло коматозное. Про тех, кто был в карауле, конечно же, забыли. А меня они сильно беспокоили, ведь могли прийти в любое время. Ладно, понадеемся на дисциплину. Для полноты картины я ещё раз растолкал каждого и влил в глотку по пиале водки, уже самой настоящей. Чтоб наверняка. Теперь они долго будут в отключке, у них, типа, нет какого-то фермента в организме, который алкоголь разлагает. Чтобы избежать всяких неприятностей, я набрал каши в котелок, прихватил бурдюк с кумысом и отнёс охранникам. Те побухтели, но все взяли. Оказывается, эта уголовщина ещё и десяток лошадей пригнала. Ну и сидите, красавцы, кушайте, пока вы на свободе.

     Дальше я взял воду и второй котелок с кашей. Отнёс женщинам. Тут всё сложно. Они все в слезах, лица в синяках, руки связаны, и вообще налицо негуманное отношение к пленницам. Я не знаю, какое место в Уголовном кодексе местного султаната занимает похищение людей, но это точно не доброе деяние. Похитители сильно себе испортили карму. Я утёр девкам сопли, говорил им много всякого, с успокаивающими интонациями, что типа всё позади, изнасилование откладывается, с вами избавитель, добрый и прекрасный незнакомец. После того как они успокоились, я их развязал. А то ведь могли и шпилькой в глаз ткнуть, знаем эти восточные штучки. Рассадил, накормил и напоил. Потом говорю, дескать, девочки, сидите на попе ровно, я займусь делами. И знаками ещё для уточнения подтвердил. Потом разгрёб завалы и вытащил пакеты со своим добром. В дело пошли хомуты, цепь и метизы. Я прихватил ещё гаечные ключи и двинулся творить зло, уж не знаю, простите, номер местной статьи УК. Но мне поровну всякие этические и уголовные проблемы, у меня своя цель, и я к ней пойду так, как мне кажется правильным. Пока бандиты мне нужны, а ещё нужны их лошади.

     Для начала я приготовил пойло, чтоб было под рукой, если кто очнётся. Потом вытряхнул главаря из моей куртки, освободил от ножей и прочего холодного оружия. Снял с него сапоги. Ффффффу. Ну и духан. Чмо немытое, гоблин корявый. Он в пьяном забытьи что-то мычал, но в чувство не пришёл. Потом я освободил от сапог всех остальных, надел каждому по хомуту на лодыжки левых ног. Заботливо поправил резиновые прокладки, что ноги не натирало. Хомуты стянул сквозь звенья цепи болтами, и, накинув шайбы и гроверы, закрутил гайки. Накинул ещё и контргайки, для верности. Теперь вся шайка привинчена к десятиметровой цепи. Скованные одной цепью, ага. Снял со всех пояса и куртки. Ну всё, курепчики упакованы. Не высший класс, но для местных условий сойдёт.

     Пошёл к женщинам, посмотрел, как дела. Они все успокоенные и сытые. Говорю им, дескать, битте, фрау-мадам, супостат повержен, и свобода вас встретит радостно у входа. Милости прошу пройтить вперёд, к месту постоянной дислокации. Мадамы меня поняли, особенно моё лёгкое, ободряющее похлопывание по талии. Я взял свои пакеты, и мы пришли к стойбищу. Мне на этот ужас ужасный смотреть было противно, но что поделать. Все пленные лежат как попало, в воздухе перегарищем несёт, кое-кто уже и обоссался. Ниче. Я вас всех вылечу от алкоголизма. У меня опыт богатый, мне доктор Курпатов всяких рецептов нарассказал. От некоторых мороз по коже, но эффективность доказана многочисленными жертвами.

     Девок, похоже, этот натюрморт не смутил. Они было дёрнулись побить поверженных врагов, но поняли, что с таким же успехом можно пинать мешки с навозом. Пошипели и расселись по шкурам. Я их рассмотрел внимательнее. Всем не больше двадцати, это факт. Монголоиды казахского типа, со слабым эпикантусом, свеженькие смуглые лица, не испорченные косметикой и угарными атмосферами мегаполисов. Ну и здоровая пища, без загустителей, эмульгаторов и консервантов. Насчёт смазливости ничего не скажу. На вкус и цвет, как говорится. После соточки могут даже показаться прелестными. Не противные, в общем, а одна даже очень, очень ничего. И смотрит на меня так с интересом. У меня в штанах зашевелилось. Симптом, однако. И вообще, я сатрап или нет? Не я ли освободитель прекрасных дев из лап злодеев? Но пока рано, не все проблемы решены. Я прижал своё разгулявшееся либидо и занялся насущным. Сходил с двумя бурдюками по воду. Заодно надо бы присмотреть за охранниками, чтобы они раньше времени не припёрлись в лагерь. Я дошёл до источника, горе-команда дрыхла на траве. Один из них крикнул мне:

     – Хай, Атын*! Когда еда?

     – Скоро! – лаконично ответил я. Они меня прозвали Атын. Я не возражал. Пусть будет Атын, мне фиолетово. Раньше просто «Эй, ты» звали.

     Кашу мы сообща доели. Надо было бы сварить ещё порцию, мой голод не утихал. На этот раз сообразили макароны с вяленым мясом. Макароны вызвали у женщин интерес, но они не знали, как их готовить. Пришлось показать, всем понравилось. Я решил вообще готовку переложить на них. Пусть харч отрабатывают. Отнёс пайку охранникам к ручью, заодно принёс ещё воды. Скоро нам понадобится много воды, когда страдальцы-алкоголики начнут просыпаться.

     ____________

      * – Атын – чужак, ежели по-русски.

     Потом начал домогаться девушек. Деликатно так, издалека. Там погладил, там потрогал, в итоге правильно мои игривые намёки поняла та, которая постарше. Взял её за руку и потянул за собой. Девица не ударилась в истерику, не вжалась в камень спиной, а спокойно пошла за мной. Мы отошли к тем же трём камням, и я начал совершать действия, о которых вслух обычно не говорят. Девушка, похоже, с такими прелюдиями оказалась незнакома. Какая милая непосредственность. Дитя природы, практически. В процессе она стонала и вскрикивала, а под финал и вовсе заорала благим матом. Мы вернулись на стоянку, остальные женщины с испугом смотрели то на меня, то на свою товарку. Девушка что-то сказала, подружки засмеялись, и интереса ко мне в их взорах прибавилась. Потом мы ещё раз поели, хорошо так заправились. Я, наконец, стал отъедаться, а ведь мои руки после похода по пустыне были похожи на кости, обтянутые кожей. Меня что-то растащило на секс, совершенно неожиданно. За вечер я сводил к камням всех красоток. Та, которая самая симпатичная и стреляла по мне глазками, потеряла невинность. Я её назначил любимой женой. Остальные женщины тоже остались довольны. Что-то нездоровая половая активность у меня. Да и зрение заметно улучшилось, без очков я уже видел вполне нормально. И раны зажили подозрительно быстро. Отчего это, интересно? От травки волшебной или от портала? Впрочем, это пустое. Это, наверное, от форсированного курса голодания. Главное, что действует позитивно, а не в гроб меня загнало. Я забрал все шкуры с лежанок и отнёс к трём камням. Там и уложил женщин, оставив им воды.

     С утра началось веселье – начали просыпаться анонимные алкоголики. Мерзкая картина. Каждый из них сейчас себе клянётся, что никогда в жизни больше не будет пить. Ну-ну. Один, только продрав глаза, начал блевать. Когда они увидели, что все скованы, начался гвалт. Типа, чё за дела, в натуре? Они просто ещё не поняли, что ситуация поменялась. Инерция мышления, что поделаешь.

     Я спокойно завтракал, не обращая внимания на выкрики из зала. У меня праздник. Я поел макароны с мясом. Выпил пиалу кофе с сахаром. Какое блаженство! Закурил, и с добрым прищуром посмотрел на бывших хозяев жизни. Пора начать показывать, кто в доме хозяин. Самому горластому я, не вставая с места, сделал больно тем самым движением руки, каким я бил мух у себя на кухне. Удар неизвестно откуда парализовал беднягу. Он мгновенно протрезвел и вжался спиной в камень. Но далеко не мог уползти – цепь мешала. Так-то вот. Остальные начали креститься, только как-то странно. Круг по животу, а потом крест. Один из бандитов, из самых смирных, начал орать, дескать, вот абаасы! Я предупреждал, а вы мне не верили! Мы все умрём! И ещё что-то, про Тэнгри. Ну, такие паникёры везде есть. Которые предупреждают. Тоже в лоб получил от меня. Больше всего их пугал дым изо рта, но перетопчутся, я не курил хрен знает сколько времени, а сейчас просто наслаждался. Налил себе ещё кофе. Самым тихим и спокойным мне показался серый кардинал. Он быстро сообразил, гад, что дёргаться бесполезно, и, наверняка сейчас придумывает способ соскочить. Пусть думает, мне его морда больше всех не нравится, слишком он хитрый и мутный. Пора было наводить порядок. Я взял камчу бывшего вождя краснокожих и прошёлся по спинам бандитов. Я их даже понимаю где-то местами. Похмельные страдания с такого перепою практически невыносимы. А тут ещё и бьют. И кандалы. И пить хочется. Но мне до их страданий было фиолетово. Я взял бурдюк с водой и подал крайнему страдальцу. Тот немедля присосался. Его ткнул в бок. Другим давай! Привыкли только о себе думать, вот скоро научу вас в команде работать, выбью весь индивидуализм.

     Очнулся главарь незаконного вооружённого формирования. Взвыл утробно, когда понял, что его повязали. Правда, он ещё не понял, кто его повязал, но сильно-сильно испугался. Знал же ведь, что сколь верёвочка ни вейся... Теперь он начал качать права. Что припадочный молол, мне было непонятно, но, судя по экспрессии, с которой он брызгал слюной в мою сторону, ничего ласкового он сказать не мог. К бунту подбивает, Спартак недорезанный. Ладно, пусть орёт. Однако словами дело не ограничилось, подонок решил перейти к делу. Не успел я отвернуться, как он захотел ударить меня камнем, запутался в цепи, промахнулся и попал по плечу, а сам свалился мне под ноги.

     Вот тут меня прорвало. Во мне всколыхнулась какая-то кровавая ярость, от невыносимой выматывающей жары, от голой бесконечной степи, от пыли, постоянной жажды, от тех костей, которыми в меня кидали эти ублюдки, от их тупости, от всего, что накопилось за последнюю неделю. Я в бешенстве повернулся к нему и прорычал: «Умри, сука!» Не успел я его пнуть, как мужик дёрнулся, инстинктивно прикрылся рукой и откинулся на спину. Из уголка рта потекла струйка крови. Я обвёл всех взглядом и прошипел:

     – Ну, кто ещё хочет свободы? Всех, суки, урою!

     Сердце колотилось, я тяжело дышал, кулаки сжаты. Все сразу всё поняли. Постепенно отдышался и упокоился. Вообще-то это меня немного беспокоило. Мой, сангвинический от природы, темперамент не подразумевал вспышек ярости и гнева, я за собой вообще не помню такой ослепляющей агрессивности. А ведь это чревато, резкие и безбашенные ребята долго не живут. Особенно, не имея навыков рукопашного боя, владения холодным оружием. Я из пистолета-то стрелял последний раз лет тридцать назад. Может, это травка ещё и как озверин действует? Надо было с этим что-то делать, ибо следующая вспышка ярости – и меня быстро закопают, если попадётся квалифицированный противник.

     Что теперь с трупом-то делать? Я что, убийца теперь? К чёрту. Интеллигентские сопли а-ля Курпатов тут неуместны. Прибил подонка, туда ему и дорога. Ещё раз обвёл взглядом гангстеров. Они притихли и опустили глаза. Ну, дык, ясен пень, они в плену у могущественного колдуна, и не дай бог, его рассердить. Я взял нож, кинул одному из батыров и показал знаками, что надо отрезать ногу у трупа. А то они на себе его будут таскать. Пусть корячатся. Сам набрал еды и воды и пошёл кормить тёток.

     Когда я вернулся, ногу уже отпилили и освободили хомут. Хитрожопый кардинал что-то ковырял в нём ножом, видать, примерялся, как освободиться. Я ему врезал ногой в голову, нож отобрал и погрозил пальцем. Ты, падла, следующий умрёшь. Я начал всех поднимать, пора было выбираться из этой клоаки. Камча – удобная вещь. Как врежешь хорошо, так сразу кровавый след остаётся. Для тупых в самый раз. Наконец, разобравшись с цепью, воинство встало. Я произнёс программную речь:

     – Я, Магеллан Атын, повелитель категорического императива и сосредоточие силы Маниту! Вы, суки, попутали рамсы, когда принимали меня без должного почтения, кормили костями и всякими объедками! Вы теперь будете обращаться ко мне Гражданин Начальник! Можно называть меня Масса Магеллан! – говорить своё имя я здесь никому не собирался, в натуре, порчу наведут. Меня всякая мистика со времён деревни начала пугать. Бережёного Бог бережёт, – а теперь напра-во! Шагом марш!

     Тупые, блин, русского языка не понимают. Я посочувствовал сержантам армии и сказал:

     – Ча, барда! Пошли! – и помахал камчой особо непонятливым. Без смеха на попытки ходить на цепи смотреть было невозможно. Я ведь даже их не нагрузил ничем. Пусть самоорганизуются, я не нанимался им сопли подтирать. Задал общее направление и пусть шкандыбают. Я научу вас маршировать в колонну по одному и сапоги на свежую голову надевать. Сам резво двинул вперёд, чтобы успеть нейтрализовать двоих охранников, которые ещё не в плену. На два удара меня хватит, если напасть неожиданно.

     Возле оазиса оказалось, что меня ограбили. Коней не было.

     На берегу ручья валялись два трупа, в каждом по три стрелы. Трава потоптана, местами вообще вырвана с корнями. Похоже, что налетели какие-то отморозки и угнали моих коней! Я рассвирепел. Суки, гады, подонки! Все мои планы коту под хвост. Я подбежал к пленникам и начал их хлестать по спинам камчой.

     – Что, мля, доигрались в робингудов? Баб вам захотелось! Смотрите, вот ваши подельники лежат! Я научу вас свободу любить! – я орал, плевался, матерился, чуть не сорвал голос. Остановился, только когда выбился из сил. Сел на землю и обнял голову. Все планы прахом! Всё пропало! Теперь опять тащиться пешком по пустыне хрен знает сколько, пыль, жажда и песок с камнями. Я этот курортный пейзаж уже видеть не могу. И всё из-за придурков, которые так бездарно пропалились. Это не бандиты, это просто сборище неудачников, а я к ним прицепом. И теперь с ними никуда. Сто́ит прийти в ближайший кишлак или аул, что здесь у них, и меня затопчут вместе с ними, просто за компанию. Конокрадов и нынче в степи убивают на месте без суда и следствия, а в эти-то дикие времена и подавно. А за похищенных женщин посадят на кол, сожгут, повесят и вольют в глотку кипящее масло. Короче, мы все умрём.

     Ошарашенные таким напором бандиты совсем скисли. Похмельные страдания, пленение, избиение – тут кто угодно прифигеет. Надо им воды дать, пусть потеют. Ща весь хмель из них испарится. Это ж надо ж придумать, по такой жаре водку пить. Ниче, урок им будет. Изображая из себя сержанта-садиста, проорал:

     – Та-а-ак! Шагом марш! – и копьём указал направление, а бывшему серому кардиналу добавил плёткой, – шевели поршнями, пидор коматозный!

     После трёх-четырёх падений, гоблины, наконец, сообразили, что ходить в ногу гораздо удобнее. Они шагали, бряцая цепью. Владимирский тракт в натуре. Меня это как-то неестественно развеселило. Бригада каторжников дотопала до бурдюка с водой. Я скомандовал уже на местном наречии:

     – Стой! Сидеть!

     Они упали, где стояли. Я подтащил к ним ещё один бурдюк. Сучье племя, из-за вас тут корячится ещё. Разрешил пить. Хорошо, что рядом источник. Жиденький, но какой есть. Я подошёл к воде, намочил свою безотказную куфию с кепариком и заново намотал. Нормальные попаданцы, с калашами в руках завоёвывают королевства и принцесс, а я здесь воспитываю всякое отребье. Принцессы мне представлялись непременно хрупкими, стройными и белокурыми, в во-от такими огромными и голубыми, как сапфир, глазами и сиськами четвёртого размера. Ноги от ушей, походка свободная, от бедра. Я бы непременно спас такую красавицу от местного слонопотама, а она упала бы мне в объятия. И полцарства впридачу. Я помотал головой. Какие-то юношеские фантазии. Не надо мне этого, ни принцесс, ни фауны. А то как бы не пришлось побегать за местными эндемиками. А может быть, и от.

     Пошёл забирать женщин из узилища. Поскольку план «А» с грохотом провалился, нужно было придумывать план «Б», который у порядочных людей всегда лежит за отворотом левого ботфорта. За отворотом правого ботфорта должен лежать план «В». Но это у порядочных людей, я к ним не отношусь. Моя предпоследняя жена так и сказала: «Ты, Вольдемар, свинья непорядочная!», потом поправилась: «Ты – порядочная свинья!». Заметьте, про людей ни слова не было сказано, но в тот раз я промолчал. Женщин всё равно понять невозможно.

     Надо выходить к людям, гоблинам, тьмутараканам, эльфам или что здесь разумное водится. Желательно, чтобы эти разумные не были любителями человечинки. Меня басмачи приняли за какое-то абаасы и рванули прочь. Может, это и есть тутошний хищник для людей, вершина пищевой цепочки в местной экосистеме? С каким-нибудь свойством ментального подчинения. В общем, к ним попадать нежелательно. Надо как-то поговорить с женщинами, может, что доброго скажут. Девушки не выглядели убитыми горем или сильно расстроенными. Более того, они выглядели совершенно счастливыми, сидели на шкурах и щебетали. О своём, наверное, о девичьем. Подошёл к ним, они меня окружили и начали что-то говорить, да так ласково, и все сразу. Это как понимать? Я стоял столбом, не понимая, что происходит. Потом очнулся, и говорю, дескать, девочки, пошли вперёд и с песней. Увязал шкуры в тюк, вскинул на плечо: они нам пригодятся. По дороге мы прихватили часть вещей из лагеря. Котёл, дрова, мои пакеты, рюкзак. Работящие девочки попались, всё без лишних слов делают. Потихоньку добрались до оазиса, и тут девушки чуть не сорвались с цепи. Как увидели скованных бандитов, так сразу рванулись к ним с криками и воплями. Бить, не иначе. Я заорал на всех, развёл по углам ринга. Девахи продолжали шипеть, у них, догадываюсь, много претензий к своим похитителям. Может, удальцы кого из родственников завалили во время налёта, так понятно, что женщины в сильном расстройстве. Отвёл их по другую сторону лужи, расположил на мраморном бордюре. Им надо успокоиться, прийти в себя. Пустырника у меня нет, я не знаю, как теперь стрессы лечить. Добрым словом, конечно же. Я понимаю, постель – не повод для знакомства, но дела повернулись так, что тёток придётся неизвестно сколько тащить на себе, а это уже другой уровень отношений. Тут я снова произнёс речь, перемежая русские слова и местные:

     – Меня зовут Магеллан Атын. Бандиты угнали наших лошадей. Выбираться будем вместе. Как тебя зовут? – ткнул пальцем в любимую жену.

     – О, улахан Магэлээн Атын, меня зовут Алтаана, – она сделала подобие реверанса.

     Чудесно, меня уже величают «улахан». Симпатичная девчонка Алтаана. Глазки чёрные, круглые, отчего на её лице всегда выражение удивления. Носик кнопочкой, бровки домиком. И губы алые, как маки... в смысле, пухленькие розовые губки. Личико, в общем, премиленькое и ямочки на щеках. Других женщин звали Дайаана, Кэскилээнэ, Ньургустаана, Сандаара. И как это всё запоминать? Ужос. Нет, чтобы по-простому – Зарина, Джамиля, Гюльчатай. Или там Света, Катя, Маша... Гораздо легче было бы. При свете дня я повнимательнее рассмотрел своих подруг. Все разные, это естественно, но разные они по-разному. Хм-м-м... ну ладно, не с лица воду пить. Я поочерёдно их обнял, помял для порядку и пообещал каждой чупа-чупс. Хорошо, что они не знают этой отравы. Ткнул в каждую пальцем и объявил, что таперича, красотки, будете в целях моего самодержавного удобства именоваться Алтын, Даяна, Киска, Нюрка, Сандра. Они не возражали. Стал спрашивать, что где находится, на чьей мы земле. Старшая Дайана объяснила просто. Махнула рукой направо, то есть на восток, и сказала:

     – Улахан Тойон род белый лошадь, – махнула налево, на запад, – Улахан Тойон род чего-то-там чёрный.

     «Улахан тойон» по-русски – большой начальник или великий вождь, как кому будет угодно. Белые и Чёрные. Силы Света и Силы Тьмы детектед. Мы, в силу моего воспитания, конечно же, пойдём к Белым коням. Будем бороться с Чёрным Властелином и спасать Мир. Опять не то. Фэнтэзи вредно читать. По-умному, надо идти кратчайшим путём к людям, а не изобретать себе лишних сущностей. Попытался снова разговаривать с женщинами. Оказалось, что если идти во-о-он туда, это северо-северо-восток, как раз выйдем на кочевье этих девчонок, Это, если скакать на лошади, то день с гаком пути, но не более двух. Значит, не интуиция меня подвела. Исполнение подкачало.

     – Мы, – говорила она, – не род белого коня, бла-бла-бла... Ты убил главный басматчи, быр-быр-быр. Ты какой род? У тебя лицо, – жест вокруг лица, – как быр-быр род.

     Надо как-то выкручиваться. Если речь зашла о родах, то, соответственно, здесь ниразу не демократия и всеобщей толерантностью не пахнет. В родоплеменном обществе человек не может быть ниоткуда. У каждого своё место в семье, клане, роду, а всякий род всегда имеет своё место в жёсткой иерархии родов. Я сейчас скажу – джучи, это будет для них пустой звук и, соответственно, я – никто. Да и доказательства какие-то надо предъявлять. Я достал цепочку с медальоном. Девушки посмотрели на него. Нет, не знают, — отрицательно помотали головами. Тогда я разделся и показал отпечаток вороны на груди.

     Алтаана посмотрела, склонила голову на одно плечо, потом на другое и говорит:

     – Это суор. А может, тураах.

     Подтянулись другие девушки, и начался спор, суор* это или тураах*. Две бабы – базар, три – ярмарка. Я только успевал переводить глаза с одной красотки на другую. В ходе дискуссии народ начал переходить на личности. Это обычное явление, главное, рефери не должен нервничать. Я послушал ещё пару минут и скомандовал брейк. Кое-как удалось остановить полемику. Исключительно волюнтаристски, только лишь из-за того, что слово суор мне больше нравится, я сказал, что у меня род белого ворона, или, по местному, Урюнг Суор. Мы же на стороне Сил Света, не правда ли? Хотя, если бы я сказал, что у меня род чёрной вороны, не изменилось бы ровным счётом ничего. Мой статус был подкреплён бонусами за убитого басмача, и что-то ещё, я не понял из скороговорки девчонок, но они меня считают старшим и готовы подчиняться.

     _______________

      * – ворон и ворона, соответственно.

     

     Я уже знал тридцать с лишним слов, в чём сравнялся в Эллочкой Людоедкой, и это меня несказанно радовало. Есть основания для того, чтобы смотреть в будущее с оптимизмом. Уловил ритмику здешней речи и узнавал многие слова – основа языка, всё-таки была тюркской. Всё довольно быстро укладывалось в голову. Настропалил девок готовить жрачку и набирать воду, а сам пошёл смотреть, что ещё можно забрать со стоянки.

     На месте падения дома Ашеров я обшарил трупы моих тюремщиков, забрал всё, и что у меня отняли и прихватил боевую добычу. У бугра была нычка, я её видел. Он крысятничал от своих же. Из-под камня вытащил увесистый мешочек. Развязал тесёмки – ого! Монет двадцать, все золотые и ещё камешки. Тогда я решил провести учёт, если меня ограбят ещё раз, то я буду знать, на какую сумму мне печалиться. В итоге оказалось тридцать восемь золотых, сто двадцать серебряных, триста с лишним меди и камешки. В плюсе куча оружия, обуви и одежды. Я подмёл всё подчистую и перетащил поближе к своим девочкам. К моим малышкам. К цыпочкам. В хозявстве всё сгодится.

     К моему последнему заходу был готов харч. Я выдал полиэтиленовую скатерть, девушки долго цокали, богатая вещь! Ни у кого такой нет. Сервировали, как положено, в пиалы разлили кумыс, а хавчик разложили в миски. Я себе плеснул в пластиковый стаканчик водочки. Стаканчик у девушек тоже вызвал тихое восхищение. Сели мы, а девахи на меня внимательно смотрят и молчат. Э-э-э-э... что-то надо сделать? Молитву, может? Я пропел по-русски «Отче наш», а сверху привинтил Маниту и Тэнгри. Плеснул в костёр водки, которая вспыхнула синим пламенем. Это снова у девушек вызвало восторг. Кажется, проканало. Ну и порядочки у них. Ещё раз опомнился: ритуалы, ритуалы, возведённые в ранг закона, — это мне ещё дедушка втолковывал. Пока я не съел первую ложку варева, ни одна не прикоснулась к еде. Потом дружно принялись навёрстывать упущенное. Когда всё наелись и опять на меня смотрят. Мля... вот так Штирлицы и попадают в застенки гестапо. Я судорожно вспоминал: ну что ещё? Потом непроизвольно рыгнул, да простят меня дамы. Дамы не только простили, но даже и обрадовались. Встали из-за импровизированного стола, начали собирать миски-ложки. Я остатки еды в котелке отнёс своим сидельцам. Без ложки, пусть упражняются.

     В бывший бассейн ещё поднабралось воды. Жаль, что в этой луже никак нельзя было ни постирать, ни искупаться. Это угнетало. Я разделся и намочил старую майку и обтёрся. Переоделся в чистое бельё, сменил носки. Хорошо, что есть пена для бритья и лосьон. Тут же по ходу дела изобрёл новый способ бритья – побрился кассетой, без станка. Мне не повезло с бородой, у меня она растёт какая-то пегая и клочковатая. Все почему-то считают, что с бородкой я вылитый Ульянов-Ленин, а это меня бесит. Я не хочу быть вылитым кем-то. У меня достаточно всего, чтобы быть самим собой. А усы у меня великолепные. Немного почувствовал себя человеком. Девахи, видя такое дело, тоже решили устроить гигиенические процедуры. Кто говорил, что степняки не моются годами? Не знаю, не моются, видимо, только вынужденно, из-за отсутствия воды. Развернул вуайеристов мордами в степь, чтобы не вводить их в искус. Сидят, молчат. Нахохлились, как мартышки среди зимы в новосибирском зоопарке. У женщин мой парфюм вызвал живейший интерес, но я их отогнал, ибо возможен футуршок. Точнее, я попросту боялся, что они весь лосьон выльют на себя. Как Эрнестина Ивановна Пуанкаре, только без смертельного исхода. Теперь девушки так и норовят потереться возле меня. Я так вкусно пахну! Для поддержания реноме богатого и щедрого ранчерос я помазал каждой меж грудей своим одеколоном. Соответственно, мне снова приспичило отвести кого-нибудь из своих подружек в сторонку, для свершения вполне понятных действий. Для сексуал харассмента я выбрал Даяну, которая постарше. Она благосклонно приняла мои намёки, и мы отошли подальше, за сельскую ограду. Я при этом заметил недовольную физиономию Алтааны. М-да. Пришлось, чуть позже и её приласкать. Многожёнство, это вам не тут. Показалось мне, что запах недорогого лосьона действует на красоток возбуждающе.

     Надо проводить допрос подонков. Сами сидельцы – душераздирающее зрелище. Я вытащил из заднего кармана золотую цепочку с медальоном и сунул каждому под нос. Все помотали отрицательно головой. Значит, ещё одна тайна, покрытая мраком. У кардинала я увидел на шее бляху, потянул её на себя. Почему это не все ценности сданы в ЧК? На бронзовой бляхе вполне чётко была изображена пятиконечная звезда с серпом и молотом.

     – Товарищ, а ты-то хули здесь делаешь? Центральный комитет послал тебя проводить агитационную работу в басмаческих бандформированиях, а ты здесь сидишь? Я буду докладывать о твоей неорганизованности комиссару Туркестанского ЦК товарищу Сухову! – я решил пошутить. И, как обычно, неудачно.

     – Да, табаарыс комисаар, я не басматчи, быр-быр-быр-быр комитет, – зачастил бандит.

     Очень содержательно, конечно, но, походу, чувак знает такие умные слова, как комиссар и товарищ. Вдобавок носит значок с серпом и молотом. И утверждает, что не басмач. Это несколько напрягало и добавляло новые грани в мутную картину мира, которая у меня сложилась в голове. Как всё было хорошо. Белое – чёрное, хорошие парни – плохие парни. А теперь ещё и комиссары. Не хватало влезть в разборки местных басмачей и красных революционных отрядов, которые от бандитов мало чем отличаются. А эти кто? Которых я заковал? И ведь не спросишь их, знаний языка не хватает, да по-любому, каждый бандит готов скосить под борца за справедливость. Может, эти тётки, которых я так усердно огуливал, и есть освобождённые женщины Востока? И сейчас примчится местный Абдулла и поставит меня раком? Мне срочно захотелось вернуться к самолёту. Забрать автоматы, динамит и гранаты Ф1, вырыть окопы полного профиля и занять оборону.

     Катастрофически не хватало информации, чтобы делать какие-либо выводы и принимать решения. Если я не могу решить проблему рационально, значит, её надо решать иррационально. Это мне в прошлой жизни всегда помогало. Чтобы отключиться от суетного, я разложил тряпицу и начал заниматься пистолетом. Система незнакомая, я так-сяк покрутил его, но приловчился разбирать и собирать. Смазывал, протирал, наводил, короче, глянец. Потом взялся за патроны. Все перебрал и каждый протёр масленой тряпкой и проверил капсюли. Вроде всё в порядке. Сложил патроны в полиэтиленовый кулёк. Кобуру смазал бараньим салом, чтобы размякла. Пока возился, мысли немного упорядочились, не всё так страшно, как его малюют. Что-то ты, брателла, сильно морщишь лоб, сказал я себе. Не надо выдумывать проблем, которых нет. Не только бытие определяет сознание, но и сознание определяет бытие. Что-то смутно мне подсказывает, что надо перестать изображать из себя страдальца. Засунуть в задницу опыт последних лет жизни и культивировать свои детские воспоминания. На этой оптимистической ноте я закончил совещание с самим собой.

     Теперь, по-хорошему, надо бы пострелять, а то оружие новое, непривычное. Для стрельбища найти какой-нибудь закуток, а то начни я сейчас палить, местные совсем с ума сойдут. Пошёл исследовать покинутый оазис. Мы-то разместились на краю бывшего селения. Село, как село. Или аул, а может, кишлак. Дувалы, сакли, арыки. Запах пыли и вечности. Если смотреть от источника на запад, то виден небольшой уклон в сторону аула, а дальше – долина и холмы. Видно далеко, километров на тридцать. Вода от источника когда-то из бассейна по арыкам текла сначала в аул, потом – дальше, в долину. Сейчас водичка утекает в трещину. Смотрю село дальше. Половина домов перекосилась, некоторые развалились, но следов пожаров или вандализма не видно. Трещина по земле, и не одна. Зашёл в пару домов. Причём говорить, что люди жили в лачугах, будет неправильно. Вполне себе приличные избушки, не виллы, но и не глинобитные халупы. Село покидали не в спешке. Собрали все мало-мальски подходящие вещи и ушли. В оградах видны следы грядок, с засохшими останками растений. В бывших садах – высохшие деревья. Я подошёл к одному, постучал по стволу. Звенит, как ксилофон. Похоже, землетрясение было, потом ушла вода. Следом за водой – жизнь. В траве прошелестела змея. Первая животная, которую я увидел в этих краях. Кругом порушенные канавы, потрескавшиеся дувалы. Здесь была развитая система ирригации. Мало того что арыки аккуратно выложены изнутри булыжником, так ещё имеются шлюзы для распределения воды.

     Я нашёл подходящий покосившийся забор, нарисовал на нём ростовую фигуру человека, отошёл шагов на тридцать и начал пулять. Первый блин комом. Ослабла пружина в обойме. Пришлось всё снова разбирать, растягивать пружину и дать отдохнуть металлу. Расстрелял двадцать патронов. Кое-что получается. Я в училище стрелял вполне прилично, но там стрельбище, а здесь степь. С десяти шагов в тело попаду, а больше и не надо. Снова разложил тряпицу и почистил пистолет. Оружие любит ласку, чистоту и смазку, так было написано над дверью караулки, и любил повторять злобный майор Пляко.

     Это мы тогда считали, что он злобный. А сейчас вспоминаю, так сердце моё преисполнено любви к ЗОМП* вообще, и к оружию, в частности. Майор у нас преподавал ещё и огневую подготовку. Как сейчас помню, скажет на занятиях: «Итак, синус угла полёта пули равен двум», и ждёт, когда какой-нибудь умник возбухнёт. Потом добавит: «А в боевых условиях – трём, четырём и более, а вам, товарищ курсант – два наряда вне очереди за пререкания с преподавателем». Это у него такая настоящая армейская шутка юмора была, если кто не понял.

     _____________

      * – ЗОМП – защита от оружия массового поражения. В училище трактовалось, как «защита от майора Пляко».

     Пошёл я дальше смотреть аул. Нашёл фазенду местного бея. Вполне приличный кирпичный особняк, без оголтелой роскоши, что не может не радовать. Интересный факт: у дома не было забора. Вместо него – ровная, когда-то бывшая живой, изгородь, в человеческий рост высотой. Как-то всё это не вяжется с моими представлениями о средневековой жизни в азиатском кишлаке. От ворот к дому идёт мощёная камнем дорожка, по сторонам её – останки деревьев. Сам дом небольшой, примерно в метров двадцать на двадцать, в один этаж. Крыша плоская, совсем как в Средней Азии. Зашёл я внутрь. Вестибюль, сквозной проход во внутренний дворик. Там фонтан, шпалеры, клумбы. Что ж. Бедненько, но уютненько. Было. Сейчас кругом пыль, песок, тишина. Я начинаю прокручивать в голове планы, как бы я жил в таком доме, но спотыкаюсь на том, что воды здесь нет. Мысль думаю, как бы воду протянуть, законопатить щели в земле, или трубы проложить от источника. Сам источник расшевелить, поднять отдачу пластов. Ветрогенератор присобачить. Мечты, мечты. Обошёл виллу по кругу. Сад, бассейн, цветник. Решётчатая беседка, сколочена из реек, обвита сухими лозами. Решил потренироваться, посбивать издалека сухие фрукты с деревьев. С каждым разом у меня получается точнее и мощнее. Прищурился на сухую ветку и вломил изо всех сил. Ветка не только сломалась, но и улетела вдаль. С дерева посыпались сухофрукты. Мощь! Но силы отнимает чувствительно. Надо бы осмыслить внезапно возросшие умения, дома у меня сил хватало стакан разбить, а здесь вон оно как. Может, здесь мана какая в воздухе разлита, а я латентный маг? И статуи в тайном городе были как живые. Что-то здесь такое, непонятное, есть.

     На бездонном синем небе – ни облачка. Хрустальный купол, по которому ползёт неумолимое солнце. Не могу этим ублюдкам простить разбитые очки-хамелеоны. Опять выматывающая жара, все силы отнимает. Я присел в беседке немного отдохнуть. Полная тишина. Это напрягает, оказывается. Нет привычного шебуршания насекомых, щебета птиц, шума ветра. Издалека едва слышны разговоры женщин возле источника. Я стал рассматривать золотой медальон. Качал цепочкой, как маятником, вперёд-назад, вперёд-назад. Золото поблёскивало, монотонное качание навевало на меня дрёму. Я покачнулся и чуть не брякнулся носом в песок. Чёрт. Смутно видел что-то, кажется, белых лошадей. Надо садиться в следующий раз поудобнее, чтобы носом не клевать.

     Поднялся я, скрипя суставами, и пошёл смотреть, сколько у нас набрано воды. Вечером можно было бы двигать в сторону человечества, а то со жратвой у нас кисло. Я цыкнул зубом. Зуб вылетел. Немедля залез клешнёй в рот, проверять, что там у меня осталось, или мне пора переходить на манную кашу. Пошатал зубы. Мост из кобальт-никелевого сплава, который и так перекосился от кулаков моих пленителей, вывалился вместе с тем, на чём он держался. Фигня какая-то, я что, теперь шамкать буду, как столетний дед? Расшатал остальные зубы и повыковыривал всё. Дёсны опухли, и, в свете моих удивительных физиологических превращений, я не удивлюсь, что растут новые зубы. Что ж, посмотрим. Настроение поднялось, я хихикнул: буду вечно молодым, вечно пьяным. Если это всё так, то мечта человечества для меня лично – сбылась. Всё говорило об этом, хоть я и боялся верить: и окрепшие мышцы, и улучшившееся зрение, и беспрецедентная половая активность. А резкие перепады настроения – это у меня нынче переходный возраст, — я ещё раз посмеялся, представив на своём лице юношеские прыщи.

     Меня сейчас беспокоит вопрос, что делать с моими пленниками. Никакой практической пользы от них, кроме переноски тяжестей, я не вижу. План «А» предусматривал, что я забираю коней, освобождаю бандитов и машу им ручкой. Теперь же что? Грохнуть кардинала, а потом с другими хлопцами половить рыбку в мутной воде? Это если здесь гражданская война и каждый сам себе власть, и надо создавать свою банду. Иначе меня будут иметь все, кому не лень слезать с коня. Патронов на всех не напасёшься, даже если я заберу все запасы из самолёта. А если я всё перепутал, а такие, как серый кардинал, здесь у власти, то тогда я попал. Хотя нет. Оборванцы они и разбойники, это факт. Надо выяснить, есть ли здесь легитимная власть и что из себя представляет. Девки что-то такое говорили.

     С такими мыслями я дошёл до нашей лужи. Девушки продолжали щебетать о чем-то, и вид у них самый беззаботный. Надо мне брать с них пример. А пленники переползли на другое место. Они могли перемещаться или все вместе, что благотворно влияло на психологическую атмосферу в коллективе, либо поодиночке в пределах одного – полутора метров, что, естественно, вызывало напряжённость. И чтобы не сидеть на собственном навозе и блевотине, они предприняли первое осознанное коллективное действие. Я подошёл и похвалил их. Молодцы, партизанос, так держать, merdido fascista bastardo. Они не поняли моего утончённого остроумия и снова забоялись. Я демонстративно закурил и ласково им улыбнулся беззубым ртом. Боятся, значит уважают.

     Девчонкам я предложил перебраться в тень, в аул. Мы забрали воду и шкуры и тихонько уползли в беседку местного олигарха. Посидели, я пытался что-то говорить, они смеялись и поправляли меня. Я всё выяснял, кто здесь власть и каково административно-территориальное деление. Мне на пальцах объяснили, что есть наслеги, маленькие поселения, где живут люди из кочевых родов, но не кочуют. Есть кочевья, где живут те, кто кочует. Есть кишлаки, малые поселения, где живут дехкане, пашут-сеют. Есть большие поселения, называются аулы, там живёт много народу, есть базар, караван-сарай, мастера и вообще там хорошо. Там всякие люди живут. Есть большой город, где сидит-живёт большой тойон, но он там не живёт, он сидит на аласе. В городе есть всё! Слово «всё» произносилось с закатыванием глаз и придыханием, видимо, там были лавки с украшениями и баночками. Баночки – это женское всё. Есть ещё одно слабое место – это нижнее бельё, надо будет на досуге разобраться с этим вопросом. Аул – столица улуса. Там сидит бей или хан. В каждом кишлаке тоже есть свой бай, но маленький. Много улусов – это земля рода белого коня. Кое-что прояснялось, по крайней мере, все слова я знал и раньше, а теперь мог связывать их в осмысленные фразы. Неясно было как понимать местожительство тойона, но скоро будет видно. Девахи мои были из бедного кочевья. Главу семьи убили налётчики-басматчи, двух его сыновей тоже. Женщины между собой находятся в каких-то сложных родственных отношениях, я только понял, что Даяна – жена, Алтаана – дочь хозяина, а Сандра – сестра Даяны. В кочевье осталась ещё одна жена хозяина и младший сын, который, кажется, успел слинять. Я хотел ещё узнать многое, но пока для дальнейших бесед на отвлечённые темы не хватало слов. Вдруг Сандра говорит:

     – Чшшшшшшш, тихо, – повертела головой, – лошади. Пятнадцать или шестнадцать.

     Вот слух! Я ничего не слышал. Киска подтвердила про коней. Осторожно, между кустами, выполз на косогор, смотреть. Действительно, с запада движется небольшой караван из пяти всадников и пяти лошадей с грузом. Все всадники с заводными, итого пятнадцать лошадей. Ехали они неспешно, так что время на подготовку встречи у меня было. Приказал всем сидеть, не рыпаться, а сам пошёл к источнику.

     Я залёг за камнем, так, чтобы видеть прибывших людей. Пятеро. В разномастных одеждах – кто в халате, кто в кожаной куртке. На головах повязаны жёлтые платки. Они подходят к моим пленникам, о чём-то разговаривают, переходя на повышенные тона. Старшой сидит на лошади, не слазит. Кардинал достаёт из-за пазухи медальон, показывает прибывшим. Главарь что-то вытягивает из-за пазухи, тоже, видимо, значок, подносит к носу кардинала. Один из бандитов склоняется к кандалам и пытается их поковырять ножом. Встаёт и мотает головой. Кардинал что-то говорит, прибывшие оглядываются по сторонам. Никакой агрессии к моим пленникам. Похоже, прибыла красная армия, то есть жёлтые повязки. Все дружно друг на друга начинают орать, кардинал машет руками. Не зря он мне не нравился. Я достаю пистолет, взвожу курок и передёргиваю затвор. Сейчас всё прояснится, кто такие. Старшой даёт команду, и бандюки осматриваются. Кардинал орёт:

     – Хэй, Атын, иди сюда! Быр-быр-быр! Быр-быр!

     Наверное, обещает сохранить жизнь. А может быстро убить, кто их, дикарей, разберёт. Шустро же, ты, гадёныш, забыл, что ко мне надо обращаться Гражданин Начальник. Ничего, я тебе морду подрихтую. Бурчу: «Это смутно мне напоминает индо-пакистанский инцидент»*. Двое душманов стоят возле пленников, вкладывают стрелы в луки, двое с обнажёнными саблями осторожно двигаются ко мне. Мне показалось, что гуманоиды под каким-то веселящим препаратом. Главарь готовит аркан.

     ____________ _________________________

     * – Высоцкий В. С.

     Хорошо сгруппировались, орёлики, все почти на одной прямой. Двое подходят всё ближе. Из меня полковник Кассад неважнецкий, конечно же, но попытаться надо. Я встаю в позицию «стрельба с колена» и жму курок, стараясь попасть в лучников. Восемь выстрелов подряд, четыре трупа. Быстро перезаряжаю пистолет. От звука выстрелов лошади с места ломанулись в разные стороны, главарь с перепугу чуть не свалился на землю, и конь его несёт куда-то в пампасы. Кардинал видит меня, орёт что-то визгливым голосом, матерно ругается, дико смеётся. Похоже, у него крыша едет. Выстрелы для всех были шоком. Мои пленники зарылись мордами в землю. Смотрю на убитых. Один ещё шевелится. Ничего личного, ткнул копьём в горло, — сюрпризы за спиной мне не нужны. Главное, не впускать это в сердце. Мои ещё больше пугаются, просто дрожат от страха. Кардинал сидит, обняв голову, и воет. Всё. Выбор сделан. Отряды освобождения Красного Востока идут лесом. Красная армия всех сильней, но последним смеётся тот, кто стреляет первым. Я не фанат Ломброзо, но, безусловно, в его теории есть рациональное зерно. Рожи убитых, а это действительно были рожи, вызывали чувство брезгливости. Степняков, с точки зрения европейца, красавцами назвать сложно, но покойники превосходили в своём уродстве всё виденное. И откуда такие берутся? Наверное, сбежали с каторги.

     Девки примчались на выстрелы. Нет, это неисправимо во всех мирах. Любопытство вам имя. Я насупился и выразил своё неудовольствие. Воспитывать, воспитывать и воспитывать! Девахи потупились и изобразили полное раскаяние. Ага, так я и поверил. Разбежавшиеся лошади потихоньку успокаиваются и подтягиваются к воде. Главарь, похоже, с концами ушёл в пампасы. Ну и хрен с ним, теперь уже ничего не изменить. Зато мы теперь при транспорте и сегодня же двинем к нормальным людям.

     На вьючных лошадях были приторочены по четыре фаянсовые фляги, сильно мне напоминающие по форме наши канистры, литров по десять каждая, связанные попарно. Показываю девушкам – снять! Сообща сняли, на прямую эксплуатацию женского труда у меня не хватает совести, а девушки, похоже, приучены к такому. Запечатаны фляги сургучом с оттиском какой-то загогулины. Я ножом привычно отколупал сургуч и вытащил пробку. Понюхал – водка! Валять ту Люсю, это водка! Я приложился на пару глотков. Именно она, родимая, да весьма и весьма хорошего качества. Ура! В сельпо казёнку завезли! Двести литров, с ума сойти. Мы взяли караван бутлегеров! Я прикладываюсь к фляге ещё раз. Девушки спрашивают, что это. Отвечаю, что это яд. Аргыы. Арака. Аль кохоль. Они морщатся, видно, не одобряют крепких напитков. Я беру под уздцы лошадь, киваю моим красоткам, и мы отвозим груз в аул. Надо всё попрятать, с собой таскать ненужное ни к чему, а выкидывать... Покажите мне мужика, который выльет водку. В ауле освободили от ёмкостей коней, я с собой оставил одну флягу. Возвращаемся к источнику, собираем всех лошадей в кучу. Девахи начинают паковать баулы. Снова крик. Теперь это уже Даяна. Всадники!

     Улахан Тойон* рода Белого Коня был сильно расстроен. Практически взбешён. С каменным лицом приехал он из городского собрания, молча спешился, молча швырнул поводья конюшему, так же молча прошёл он в свои покои, ни на кого не посмотрел, ни с кем не заговорил, только отходил плёткой подвернувшегося на его пути мелкого служку. А нечего ходить где попало, хорошо хоть насмерть не запорол.

     _____________________________

      * Улахан – большой, великий. Тойон – вождь, руководитель, начальник.

     

     Дворня хорошо всё поняла, попряталась по углам. А Кривой Бэргэн, десятник личной стражи тойона, сказал конюшему: «Обидели хозяина, злой совсем». Это было новостью. Злой тойон – это нечто невообразимое. Может война скоро? Так если бы война, так тойон радовался бы. Значит, действительно обидели.

     Юрюнг Тыгын, Светлый Тыгын (для друзей – просто Тыгын), срывать зло на своих ближних не стал. Конечно же, отходить плёткой первого попавшегося лизоблюда было хорошим решением. Что-то их много развелось в городском доме.

     Прошёлся кругом по комнате, зажёг светильники у домашней кумирни. Привычные действия немного успокоили его. Сел на свою любимую лакированную скамеечку и задумался. О том, как дальше жить.

     Надо развеяться, съездить в свой родовой улус, отдохнуть. В родных краях и духи предков помогают. Надо уезжать из города, пока сгоряча не сделал непоправимого. Так, наверное.

     Не откладывая надолго задуманное, Тойон вызвал десятника своей личной стражи, Кривого Бэргэна.

     – Да, Светлый! – склонился в поклоне Бэргэн.

     – Прикажи готовиться в дорогу. Послезавтра выезжаем к Урун-Хая*. Пусть полусотни Мичила, Айдара, Бикташа и Талгата завтра проедут по пути и подготовят стоянки. Заодно посмотрят, чтобы не было лишних глаз. Со мной поедет Сайнара. Скажи конюхам, чтобы жёлтые кибитки не готовили. Поедем на простых. Пусть приготовят новые бунчуки, старые совсем истрепались.

     __________________________

     * Урун (Урюнг) Хая – Белая Гора

     

     – Хорошо, господин. Всё сделаем.

     Что же, решение принято, и это немного успокоило Тыгына. «Что-то старый стал, тяжёлый на подъём» – подумал про себя Тыгын, – «раньше было – оседлал коня и помчался. А сейчас? Пока караван соберут, пока кибитки наладят, пока родня соберёт своё добро, пока погрузятся, пока тронутся – два дня пройдёт. Вон, забегали, засобирались».

     Раздражение не проходило. Казалось, злость вызывало всё: неторопливость дворни и прислужников, визгливый и шумный город, бестолковая родня, куда же от неё деться, и даже яркое солнце. И чего это сегодня взъярился? Не подобает тойону проявлять свои чувства на людях, а всё-таки раздражение показал. Практически неуважение оказал родственникам. Надо будет завтра послать подарки. Хотя как… подарки – это оказать уважение, а напыщенному индюку, прости, Высокое Небо, какое может быть уважение? Но всё равно, надо соблюсти обычай.

     Тыгын вскочил и опять начал нервно ходить по комнате. Нет, ну ладно, этот один, а остальные? На кого стали похожи потомки стремительных завоевателей, покорившие все племена Степи? Большинство тойонов нынче сидели по своим улусам, в богатых дворцах, окружили себя прихлебателями, погрязли в роскоши и пуховых перинах с наложницами. Заросли салом, мало кто из них сейчас способен самостоятельно запрыгнуть на коня, а уж про то, чтобы ночевать в степи, подложив под голову седло, не могло быть и речи. Праздность – вот мать всех пороков, и этих пороков становилось всё больше и больше. Уже сыновья нынешних тойонов забыли, как седлать коня, о великих подвигах слышали только от акынов. Кражу десяти коней в соседнем улусе выдавали за доблесть, а кичились между собой, кто больше выпьет вина и огуляет девок. Тьфу. Но мало того, что араку продают почти открыто, так откуда-то появилась золотая пыль, которая дарует забвение и сладкие грёзы и, люди говорили, что некоторые из сыновей ханов и беев балуются новой игрушкой.

     Тойон Тыгын вздохнул и опять присел на скамеечку. Раньше всё было проще. Боотуры были боотурами, а не ряжеными куклами на празднике Ысыах. Вот и сам Тыгын в молодости думал, что всё решает доблесть и сила. И даже презирал своих дядьев. Один заперся в башне и стал считать звёзды. Звездочёт, значит. Недостойно для степняка.

     Смотреть вдаль, за горизонт, может, там остались ещё враги, которых надо покорить и ограбить. Вот занятие для настоящих мужчин. А он, ха-ха, звёзды считает. И что-то молол насчёт звёзд, которые неправильные, которые как-то не так движутся. Что за чушь? Всем известно, что звёзды – это золотые и серебряные гвозди, вбитые в небесную твердь, и двигаться никак не могут.

     А второй дядя? Как последний нищий шатался по степи, на свои деньги нанимал олонхосутов, акынов и сказителей, слушал бредни выживших из ума стариков. А потом, совсем уже больной, приехал в свой дом и до самой смерти писал книгу. Он так и говорил: «Книгу». Хотел что-то втолковать племяннику про то, что в песнях и эпосах, которые поют сказители, много непонятных мест. А что там непонятного? Боотуры древних времён косили врагов, как пшеницу, связывали в снопы и выбрасывали за край ойкумены, чтоб больше не досаждали добрым людям. А то, что акыны привирают слегка, так это от дармовой бузы, которой дядя щедро их поил. К примеру, где взять столько железа, будь ты хоть трижды злой дух, чтобы построить железный столб до небес или какой-то там железный дом на пятьдесят окон. Это всё враньё. Правда только в том, что великие воины степи всех победили. Как жаль. Не с кем силой померяться, извели всех врагов боотуры, нам не оставили.

     А теперь так тойон уже не думал. Видимо, раскисли мозги от старости, разные мысли в голову лезут. Что враги – это не богатыри из других краёв, а чиновники из управы, с сальными улыбочками вымогающие взятку. С каким удовольствием сегодня Тыгын врезал по зубам такому молодчику, чтобы тот думал, кому дерзить. И ведь вышиб ему зубы, а вот усмешку в глазах – нет. Это и взбесило сегодня Тыгына. Чиновники уже считают себя ровней Улахан Тойону Старшего рода, тогда как недостойны лизать ему сапоги. И сегодня впервые посетило Тыгына сомнение, а так ли хороши незыблемые законы, данные нам Отцом-основателем, может, не столь совершенны они, если позволяют появляться на свет таким червякам, как этот чиновник.

     А может быть, враги – это те баи, которые дерут три шкуры со своих дехкан и пастухов, отчего возникают бунты и волнения? А потом Тойоны спешно посылают туда свои сотни, чтобы замирять бунтовщиков, а воевать против пастухов – не это ли позор для воина?

     А может, враги – те шустрые неприметные парни, которые тайком в Степь доставляют араку, дурман-траву и золотую пыль, отчего люди уподобляются свиньям или сходят с ума? Как воевать с такими врагами, если их днём-то не видно, а уж ночью и подавно?

     Думать надо, много думать, однако.

     Тойон Тыгын хлопнул в ладоши. Тут же в дверь заглянул служка.

     – Чего прикажете?

     – Вели подавать ужин – сказал Тыгын, – а ко мне позови госпожу Сайнару.

     Внучка примчалась почти сразу, бросилась обнимать деда.

     – Ой, деда, ты приехал, сказали злой, да? – защебетала девушка, – А чего ты злой? Мы поедем на войну, да? Всех накажем?

     – Нет, внучка, не поедем мы на войну, мы поедем послезавтра к Урун-Хая, на наши аласы. Надо свой улус* навестить, давно там не были.

     _____________

      * улус – район,

      * аласы – типа альпийских лугов.

     

     – Ой, наконец-то, я уже устала в городе, здесь такая тоска. И ещё, дед, почему тётка говорит, что мне скоро замуж? Я не хочу замуж! – притопнула ногой внучка, – И вообще, что ты ко мне приставил этих старушек? То – нельзя, это – нельзя, на лошади скакать – нельзя, из лука стрелять – нельзя, – внучка зашепелявила, передразнивая няньку, – девушке из Старшего рода не пристало скакать на коне!

     Тыгын рассмеялся и сказал:

     – Девушке из Старшего рода прилично всё, и если кто-то посмеет осуждать девушку из рода Белого Коня, тому девушка может отрубить голову. А нянек я тебе приставил потому, что девушке из Старшего рода неприлично ходить без нянек. А ещё ей неприлично что-то само́й делать – для этого есть слуги. Пошли ужинать, балаболка.

     – Я ничего сама не делала! Только Звёздочку запрягла. А Звёздочка не подпускает конюха, от него воняет. А можно я ему отрублю голову? Он плохо на меня смотрел!

     – Если всем слугам рубить головы, так можно и без слуг остаться. Прикажу его выпороть, чтобы лучше за лошадями смотрел, а не на свою госпожу, – ответил Тыгын, радуясь, что тема замужества заглохла.

     Во дворе дома был накрыт дастархан, суетились повара. Слуга подал Тойону чорон с кумысом. Как и полагается, старик плеснул немного кумыса в очаг, духам огня, потом сел за дастархан и произнёс: «Слава Высокому небу Тэнгри и Отцу-основателю», что было знаком начала ужина. Ужинали по-простому, без особенных разносолов.

     Кумыс, к которому были изюм, орехи, сушёный творог и баурсаки. Сразу же на столе оказались казы, шужук, жал, жай, сурет-ет, карта, бауыр-куйрык, табананы и салат из редьки. Затем подали куырдак, за ним самсу. Это все запили кумысом, за которым вынесли охлаждённую дыню с фруктовым сиропом.

     Тойон громко рыгнул, показывая всем, что ужин закончен, народ засуетился, выбираясь из-за дастархана.

     Ещё один день прошел не зря.

     Утром, после лёгкого завтрака, Урюнг Тыгын вызвал своего верного десятника Кривого Бэргэна и сказал ему:

     – Мне сегодня плохой сон был. Завтра выезжать, а неспокойно на душе. Я сегодня в городской Управе, говорить буду. Потом к Старухам пойду. Скажи Ильясу, пусть приготовит дары. И ещё. Мы поедем через земли Серой Лисы и Чёрного Медведя. Ты знаешь. Пусть Ильяс упакует для них какие-нибудь знаки уважения, но я не хочу их видеть. Ты отправил Мичила и остальных?

     – Бикташ уже уехал, остальные нет.

     – Тогда задержи их. Скажи, что до земель Серой Лисы мы пойдём дорогой Отца, да пребудет с ним слава. Потом караван пойдёт дальше, а мы свернём в сторону от аулов. Так же пройдём по земле Чёрного Медведя. Пусть Талгат выезжает вперёд, выберет дорогу, и разгонят всяких бродяг. Мичил и Айдар пойдут с караваном. И отправишь завтра Тойонам подарки, пусть скажут, что я спешу в Урун-Хая, и не могу почтить их своим присутствием. Всё, иди.

     – Хорошо, господин.– Бэргэн поклонился и вышел из комнаты.

     Первым делом надо проверить, как его родня собирается в дорогу. Тыгын прошёл на женскую половину, где стоял гвалт, ругань и суета. И это всего-то две младшие жёны и одна внучка. Хорошо, что старших жён оставил в улусе, иначе в дорогу не собрались бы никогда.

     Тыгын поморщился, постоял, плюнул и пошёл дальше. Однако, пройдя несколько шагов, вернулся. Он внезапно почувствовал желание. Зашёл к женщинам, взял за руку младшую жену, молодую и худенькую Дильбэр и повёл в одну из спален. Не раздевая жену, задрал подол её халата и овладел ею. Она заплакала. «Опять плачет», – подумал Тыгын, – «надо будет подарить её кому-нибудь». Дильбэр он взял в жёны три луны назад, из одного дальнего наслега*, и она до сих пор не привыкла к жизни в городском доме Тыгына, и каждый раз тихо плакала, когда Тыгын входил к ней. Возможно, её обижали другие жёны, но это никого не волновало. Тойон вышел во двор и не заметил, как другая младшая жена, широкобёдрая Айбану, закусила нижнюю губу, и на глазах у неё блеснули слёзы.

     ____________________________

      * наслег – деревня.

     

     Тойон прошёлся по двору, среди суеты нашёл Ильяса, хранителя амбаров. Возле повозок тот раздавал указания, народ подбегал, убегал, что-то тащили, что-то паковали, увязывали тюки, работа кипела.

     – Ильяс, тебе Бэргэн всё сказал?

     – Да, господин.

     – Тогда вот что. Моих жён и родню погрузишь в кибитки и отправишь бо́льшим караваном по дороге. А я с Бэргэном и Сайнарой пойду другим путём. Приготовь всё на вьюках, без кибиток. И найди мне двух девок покрасивее, в прислугу. Дашь со мной народу, сколько надо, самых верных выберешь. Ты останешься в городе.

     – Слушаюсь, господин.

     – Подарки Старухам отправишь, как будут готовы, сразу к Храму, пусть меня ждут. Я позже там буду.

     – Слушаюсь, тойон.

     Солнце уже показалось над вторым куполом храма Тэнгри, осветило двор. Пора выезжать в управу, на малый муннях тойонов.

     Тыгын прошёл к конюшне. Здесь суеты не было. К Тыгыну подбежал конюший, склонился в поклоне, доложил, что все лошади здоровы. Тыгын с размаху ударил его камчой по спине, разодрав ватный халат. Конюший взвыл:

     – В чём я провинился, о Пресветлый Тойон?

     – В том, что конюхи распустились и предаются праздности. Вчера Сайнара-хотун* жаловалась, что твои работники глазеют на неё с бесстыдством. Поэтому ты сейчас найдёшь того наглеца и дашь ему пять плетей за то, что он пялился на госпожу, и ещё пять за то, что пока он глазел, не смотрел за конями! Отправишь его в дальний наслег, пусть собирает кизяк и любуется на коров. В следующий раз я прикажу выпороть не только всех конюхов, но и тебя! Иди, прикажи, пусть седлают Сокола.

     _________________

      * хотун – госпожа

     Тыгын ещё раз несильно хлестнул его, показывая, что не сердится, и прошёл дальше в конюшню. Проверил на выбор трёх лошадей, остался доволен. Конюший своё дело знает, но пороть всё равно надо. Стоит только недосмотреть, как погубят всех коней.

     Сокол, любимый жеребец Тойона уже был осёдлан и стоял, перебирая стройными ногами. Тыгын вскочил на него, проехался по двору. Показал Бэргэну растопыренную ладонь и махнул рукой. Пятёрка стражи сразу заняла место за Тыгыном, и они выехали за ворота.

     Тем временем внучка тойона раздала указания служанкам, что и как паковать, какие наряды брать, вышла на крыльцо дома, посмотреть на порку конюха – какое-никакое развлечение, в этой скукотище городской жизни. Нечасто дед порол слуг, посмотреть стоило. Тем более что пороли недоумка, который недавно пялился на неё, как на простую девку. Впрочем, ничего интересного не случилось. Сайнара же думала о другом. Завтра они поедут в степь. А урок никто не отменял, надо идти учить, иначе дед будет ругаться. А может и плёткой отходить. Строгий дед, но добрый.

     Тойон прибыл на муннях*, собрание тойонов, вовремя. В зале, украшенном бунчуками семи Старших родов, коврами и шёлковыми яркими занавесями, тойоны собирались раз в шесть лун, как и завещал Отец-основатель, чтобы выслушать градоначальника и решить спорные вопросы. Присутствие на этих собраниях было необязательным. Есть вопросы – приезжай, нет вопросов – приезжай, выпьем кумыса и бузы, похвастаемся друг перед другом. Не хочешь приезжать – не приезжай, но на тебя могут посмотреть косо.

     ______________________

      * муннях – собрание.

     

     Прибыли только пять тойонов, ввалились в зал, громко и уважительно приветствуя друг друга, стали рассаживаться за круглым массивным столом, стоя́щим на низеньких резных ножках. Круглый стол – это тоже от Отца-основателя пошло, да пребудет с ним слава. Тойоны Старших родов равны между собой, и каждый из них ревностно следил за тем, чтобы никто не забрал себе влияния больше, чем другие.

     Отец-основатель поделил Большую степь между семью Старшими родами и тремястами Нижними родами, определил каждому из родов, где селиться, где пахать и сеять, а где пасти. И построил Отец-основатель Золотой Город – Алтан Сарай, и велел раз в шестьдесят лун собирать Улахан Муннях – Большое Собрание тойонов Старших родов, чтобы они назначали управителя города, и не было в том городе власти тойонов – только власть градоначальника. И повелел Отец-основатель каждому из Старших родов построить город и править там, в своих пределах. Создал Он законы столь совершенные и справедливые, что вот уже целую вечность процветает Большая Степь, в довольстве и счастье живут её жители.

     Главным сегодня был Манчаары, Улахан Тойон Старшего рода Серой Белки. Справа от него, как и положено, сел белый шаман, слева – чёрный шаман, но их слова не было, пока соблюдались заветы Отца-основателя. Сказал Манчаары:

     – Во имя Тэнгри и Отца-основателя, да пребудет с ними вечная слава!

     Слово говорил Алтанхан, нынешний градоначальник. Долго и витиевато приветствовал он уважаемых тойонов, нудно перечислял, сколько поступило денег в казну, сколько и на что потратили, и даже взопрел от усердия. Это было тойонам совершенно неинтересно, однако полагалось выслушать. Наконец, Алтанхан замолчал.

     Слово сказал Тыгын.

     – Вчера я заходил в управу, уважаемый Алтанхан. И сегодня зашёл, и был удивлён, что некоторые чиновники ещё живы. Однако мне кажется, что ты забываешь наставлять своих подчинённых и воспитывать их в почтении к старшим.

     Алтанхан покрылся красными пятнами и проблеял, дескать, недосмотрел, исправлюсь. Другие тойоны возмущённо загудели: все уже знали про вчерашний случай в управе.

     Тыгын продолжал, не слушая его:

     – Ты забываешь, что некоторые градоправители после службы отправлялись не в загородный дом, на достойный и заслуженный отдых, а на кол. И скажи мне, уважаемый, почему в городе торгуют золотой пылью? Почему эти люди до сих пор не болтаются на виселице, вместе с начальником городской стражи?

     Манчаары добавил:

     – Алтанхан! Мои люди вчера видели, как из города уезжала семья одного уважаемого мастера. Не помнишь, кто это? И куда он поехал? Ты же знаешь, что городские кузнецы не могут покидать Алтан Сарай без приглашения тойонов Старших родов. Никто из нас кузнецов не приглашал. Мы хотим услышать объяснения.

     – Ты, Алтанхан, в течение семи дней найдёшь нового начальника городской стражи или мы будем собирать Большой Муннях. А ещё ты нам найдёшь тех, кто разрешил выехать кузнецу, и кто торгует золотой пылью, – добавил Алгый, Улахан Тойон Старшего рода Красного Стерха.

     Градоначальник позеленел от ужаса и затрясся своими тремя подбородками и необъятным чревом.

     Тойоны переглянулись и вышли из зала для того, чтобы в соседнем помещении сесть за дастархан и за пиалой ароматного кумыса продолжить беседы. Ну и пообедать заодно. Тойоны не могли править в городе, но управа содержалась на их деньги, и они сделали так, чтобы чувствовать себя здесь непринуждённо.

     Во время обеда Тыгын объявил всем, что здоровье пошатнулось и шум города плохо влияет на его, Тыгына, сон. Разлитие желчи, как сказал лекарь, требует лечения на родных аласах тойона.

     На обед, помимо традиционных блюд, подали, по просьбе Тыгына праздничный ет. Все присутствующие оценили широкий жест Тыгына и стали наперебой приглашать в свои улусы. Тыгыну все застольные приглашения были хорошо известны: стоит ли тащиться в улус к другому тойону, потратив на это три луны, чтобы выпить пиалу кумыса? Ну, разве только на соколиную охоту. А с теми родами, по чьим землям ему придётся ехать, его род находился в плохих отношениях.

     Постепенно от бузы у тойонов начали развязываться языки. Этот момент и нужен был Тыгыну. Он потихоньку начал расспрашивать остальных, почему на муннях не приехали тойоны родов Чёрного Медведя и Серой Лисы. Манчаары сказал:

     – У Эллэя, говорят, среди черни объявились люди, которые возмущают дехкан.

     – Что, бунтуют?

     – Я не знаю, вроде не бунтуют. Но Харысхан уже волнуется.

     – Да, как интересно, я поеду через эти места, послушаю, что люди говорят. А что это за история про мастера?

     – Мастера стали пропадать, давно уже. Но никто внимания не обращал, мастера так себе были. А вчера мои люди увидели, как уста Мансур кочует. Всю родню взял и поехал. Пока узнали, что это кузнец из города, он уже на землях рода Серой Лисы был.

     Тут и остальные тойоны начали говорить про разное, что в Степи бывает. Тойон слушал и мотал на ус. Совсем недавно был в степи, недавно кочевал, а новостей уже целый мешок. И говорили про овцу в дальнем наслеге, что принесла двухголового ягнёнка, и про кусок золота, размером с баранью голову, который нашли в горном ручье пастухи, и о том, что откололась часть неба, с грохотом и воем упала на землю и убила двух коров. В этом все крестьяне видели плохое предзнаменование, и шаманы камлали три дня и три ночи, чтобы Тэнгри сменил гнев на милость. Потом искали дыру в небесах, не нашли. И ещё говорили, про то, что в некоторых аулах видели человека в жёлтых одеждах, который бился в падучей и выкрикивал странное: дескать, милость явит нам Высокое Небо Тэнгри, скоро прибудет сын Отца-основателя, и наступит золотое время. Человека за святотатство били камнями и выгоняли из аулов.

     Тойоны в скором времени вовсе развеселились. Уже вызвали музыкантов и танцовщиц, веселье становилось всё громче. Тыгын попрощался со всеми и поехал со своей охраной к храму Старух, где его дожидались слуги с дарами. Тойон вчера ушёл от разговора про замужество внучки, разозлился на свою сестру, которая много болтала языком. А без того, пока своё слово не скажут Старухи, никакого замужества не будет, поэтому Тыгын и волновался, и не начинал никаких разговоров, боялся сглазить.

     Бэргэн постучал в маленькую дверцу в стене, окружающей храм. Дверца со скрипом открылась, и первыми во двор храма зашли слуги с дарами. За ними зашёл Тыгын, а после него – Бэргэн. Дары сложили во дворе. Старуха, которая их встретила, махнула рукой, и, не обращая внимания на подарки, молча поманила Тыгына за собой. Они прошли коридорами храма в келью к главной старухе.

     – Я знаю, зачем ты пришёл, Тыгын, – сказала главная, – внучке пора замуж собираться.

     – Да, эбэ, – ответил тойон, – но мы не спешим.

     – Хорошо, Тыгын, я пришлю к тебе человека, когда сёстры разберут сети. С каждым годом всё хуже и хуже. Скоро совсем не с кем будет вязать узлы. Да пребудет с тобой милость Тэнгри, иди к шаманам, проси, чтобы камлали. Старшим родам нужна свежая кровь.

     Тойон поклонился Старухе и вышел. Ещё одно дело было сделано.

     Тыгын отослал слуг домой, а сам отправился в храм Тэнгри. Смеркалось. Так незаметно прошёл день. Старухи ничего не обещают, это плохо. Надо говорить с шаманами.

     Храм Тэнгри, самое большое строение в городе, с которым не сравнится даже караван-сарай, поднимался своими полукруглыми куполами до небес и располагался в восточной части Города, совсем недалеко от усадьбы Тыгына.

     Там его ждали. Тимэрхэн, самый старый из всех чёрных шаманов, уже не мог сидеть, он был стар настолько, что большей частью дремал или спал.

     – Милость Тэнгри, почтеннейший Тимэрхэн! – поприветствовал Тыгын шамана.

     – И тебе, уважаемый Тыгын, здоровья и благ, – прошелестел в ответ шаман, – что пришёл? Разговор есть?

     – Есть разговор. Старухи говорят, свежая кровь нужна, скоро нельзя будет сеть вязать. Боюсь, что для внучки жениха не найти.

     – Нужно просить Отца-основателя, хорошо просить. Давно не откликался Отец, слишком давно. Жертву надо принести.

     – Я принесу жертву, Тимэрхэн.

     – Хорошо. Что ещё?

     – Я страдаю от собственного несовершенства. Скажи мне, что такое инженер?

     Старик встрепенулся:

     – Откуда ты взял это слово? Тебе сон был или кто рассказал?

     – Сон был.

     Старик пожевал губами и сказал:

     – Я тебе так скажу. Дела, которые были давно, превращались в тень и бродили по Большой Степи. Иногда такие тени попадали людям в голову, и они становились юродивыми, юлэр. Иногда не становились, и тогда шаманы могли растолковать сон, но заставляли человека молчать. Иногда люди не обращались к шаману за толкованием, а просто трепали языком, тогда другие люди их всё равно называли юлэр. Тебе такой сон случился, молчи и никому не рассказывай, пока люди про тебя не подумали плохого, – старик помолчал, потом совсем тихо сказал, – тебе надо на своих аласах быть, я тебе дам двух шаманов, хороших шаманов, твой старый уже совсем, один не справится. Они камлать будут, там, где твой род стоит, духи предков будут благосклонны к тебе. Отца-основателя звать будут, ты жертву принесёшь, может, откликнется он. Шаманы правду скажут, почему такие сны снятся. Иди. Я устал.

     Тыгын попрощался со стариком и вышел во двор храма. Старик так ничего толком и не сказал.

     – Едем домой, – скомандовал он своим нукерам, и они поскакали ночными улицами к дому.

     К вечеру суета во дворе дома затихла. Тыгын спешился, бросил поводья парню и вошёл в дом. Навстречу уже семенил Ильяс.

     – Как дела? – спросил Тыгын.

     – Всё собрано, Светлый Тойон, как ты велел.

     – Вели подать мне еды. Выезжаем утром. Завтра придут шаманы, двое, разместишь их в обозе.

     – Всё исполню, тойон, – ответил Ильяс.

     Широкобёдрая Айбану в комнате сняла с тойона сапоги и омыла ноги, потом принесла лёгкий ужин – ойогос* из жеребятины и кумыс. Тыгын ел, а она стояла рядом и молчала.

     ______________________

      * – деликатес ваще!

     – Иди, постели мне, – сказал он наевшись. Айбану засияла.

     Тыгын зажёг огонь возле кумирни, постоял, подумал про свой сон. Однако что-то шаман утаивает, не хочет говорить. Может, мне беда будет, а он боится сказать? Если же Тимэрхэн знает про времена, когда Отец-основатель был жив, то почему никто никогда про это не говорил? Может, прав его дядя, когда пытался убедить племянника про непонятные песни акынов? Действительно, можно и дураком стать, если много думать, правду старики говорят. Надо всё-таки прочитать, что он написал. Тыгын пошёл к сундукам. Открыл один из них, порылся, достал свитки и упаковал их в мешок. Затем погасил огонь и отправился спать.

     С раннего утра, едва солнце осветило купол храма Тэнгри, из города с гиканьем вылетел десяток всадников, разгоняя с дороги редких в это время торговцев и крестьян.

     Следом за ними, на своём, золотистой масти жеребце, выезжал сам Улахан Бабай Тойон Старшего рода Белого Коня, по-праздничному нарядный. В атласных шароварах синего цвета, обшитых по лампасам шнуром, в белой рубашке с воротником, вышитым травяным узором, в мягких сапожках из козлиной кожи с золотым шитьём. Поверх рубашки – парчовый синий халат с вытканными хризантемами, а на голове – восьмисторонняя шапка из бирюзовой парчи с собольей опушкой. На широком поясе – нож и камча о семи хвостах. Красив и богат Улахан Тойон, и никто не скажет, что он совсем старик.

     Внучка тойона, гордо восседавшая на свой Звёздочке, выглядела как цветок жасмина в утренней росе. Лёгкий, красный с золотом, атласный халат, с вытканными на нём бирюзовыми птицами, золотым шнуром на обшлагах и воротнике, а поверх него – зелёная безрукавка, шитая жемчугами и серебром. Замшевые сапожки на стройных ногах и белая тюбетейка с вуалью.

     Несмотря на столь раннее время, у выезда из города толпились зеваки, глазея на караван и восхищаясь красотой и богатством Тойона и многочисленной родни. Блеск золота, радужные блики самоцветов, сияние начищенных бронзовых блях на куртках охраны приводили народ в восторг.

     Выезжали из города кибитки, крытые белой кошмой, кибитки, крытые серой кошмой, гружённые тюками верблюды и кони. Над первой кибиткой на длинном шесте раскачивался бунчук из конских хвостов, перевитый красными, жёлтыми и зелёными лентами – знак того, что Улахан Бабай Тойон Старшего рода кочует. Сквозь скрип колёс едва слышны вопли погонщиков, ор верблюдов перекрывал ржание коней. С этим шумом и выкатился караван на широкую Дорогу Отца-основателя, да пребудет с ним слава, и поднялся на холм. Тойон обернулся.

     Отсюда хорошо виден Алтан Сарай. Громада главного купола храма Тэнгри сияет небесной бирюзой, а четыре башни вокруг него – золотом маковок. Чуть ниже храма, и ближе к востоку, красуется ярко-зелёная крыша Караван-сарая, к ней примыкает ослепительно-белый навес Базара. Сквозь зелень садов видны оранжевые и коричневые крыши домов, малахитом матово зеленеют покрытые медью башенки управы. Казалось, что отсюда, с холма, можно услышать журчание фонтанов на многочисленных площадях. У восточного выезда из города, возле караулки, копошатся маленькие фигурки стражи. Кружевные ленты трёхъярусных акведуков обнимают город с северо-востока и северо-запада, теряясь в дымке предгорий. Прощай Алтан Сарай, главный город Харкадара, город Большой Степи, гнездо лени и разврата.

     К Тыгыну подъехал его старший сын, Айсыл.

     – Ты остаёшься в городе, – сказал ему Тыгын, – следи за порядком и через семь дней допроси Алтанхана. Он должен ответить на наши вопросы. Манчаары знает, в чём провинился Алтанхан.

     – Хорошо, отец, – ответил Айсыл, – береги себя.

     Как только караван проехал десять тысяч шагов, до каменных столбов, показывающих границу между владениями Города и улусами рода Серой Лисы, Большой Тойон подстегнул Сокола и вырвался вперёд, оставляя позади караван, верблюдов и жён. Вслед за ним помчалась его внучка, не желающая отставать от деда, помчался десяток под предводительством Кривого Бэргэна, за ними потянулись и остальные. Когда караван исчез из виду, группа ушла с Дороги и начала забирать на юг, в холмы, покрытые редким кустарником. Чуть позже, когда отряд проскакал между холмами в неглубокую лощину, Тыгын остановился и спешился. Наконец-то они вырвались из этого душного города, на простор, где свежий воздух степи дышит волей и счастьем, где взгляд не упирается в заборы и стены домов, а привольно скользит до горизонта.

     – Хай, – сказал Тыгын слуге, – распакуй тюк с походной одеждой.

     Сразу же тойон переоделся в коричневый халат с неярким рисунком, другие шаровары и сменил сапоги. Также переоделись и остальные. Всю парадную одежду запаковали. Выпили кумыса и поскакали на восток, параллельно тракту, по старым, почти заброшенным, дорогам, которые сохранились в хорошем состоянии. Ехать ещё предстояло половину луны, пересекая земли недружественных родов, избегая ненужных встреч, у Тыгына были свои причины выбирать окольные пути.

     Тыгына догнала внучка, и сразу же стала приставать с вопросами:

     – Дед, а почему мы не поехали по Дороге? По ней же быстрее, и в постоялых дворах можно останавливаться, и там есть купальни. А так будем тащиться по пыли, как простые пастухи.

     – Сайнара, наши предки и были пастухи, а то, что мы сейчас Старший род – это их заслуга. И если бы предки спали на перинах и на постоялых дворах, то мы не были бы Старшим родом. А едем мы окольными путями ещё и потому, что на ней не сильно-то и разгонишься – там плетутся крестьяне, торговцы, караваны. Мы же едем длинным, но коротким путём, – Тыгын улыбнулся, – ты же знаешь, что на Дороге нас встретят посланцы других Улахан Тойонов, зазовут на пир, и будем сидеть у них три-четыре дня. Меньше нельзя – обидятся, а нам только и не хватало новых раздоров. А время потеряем.

     – А куда мы спешим?

     – На свои аласы. Мне сон был плохой, Тимэрхэн шаманов дал и сказал, что надо в родных местах камлать, так ответ будет. Если тебе хочется в купальню – возвращайся в Алтан Сарай и живи там.

     – Нет, я не хочу в Город, – с отвращением сказала Сайнара, – там плохо.

     – Вот тогда и не бурчи, что в степи нет перин. Мы будем в пути половину луны, может, чуть больше, так что все твои фантазии про степь улетучатся. Акыны сладко поют про доблесть и битвы, но никогда не говорят про тяготы пути.

     Сам Тыгын не собирался спать на земле, подложив под голову седло. У него был приготовлен вполне удобный походный балаган с постелью и подушками, да ещё две новые служанки.

     К вечеру всадников встретил один из людей Талгата и сообщил, что лагерь уже готов, посторонних в окру́ге нет. Провёл всех к лагерю и Тыгына приветствовал сам Талгат.

     – У нас всё хорошо, господин, – склонился он в почтительном поклоне, – было несколько крестьян, везли товар в другой аул, мы им помогли побыстрее добраться до места.

     – Хорошо, сейчас отдыхаем, завтра пораньше выедем. Вышли людей на Дорогу Отца, пусть посидят в караван-сараях, послушают, что говорят люди. Да пусть не размахивают там саблями, а ведут себя скромно, чтобы народ не распугать. Если случайно увидят уста Мансура, проследите, куда он подался.

     – Я понял, Тойон. Наши люди уже на второй стоянке, там должно быть всё готово.

     – Хорошо, Талгат, – ответил Тыгын.

     После лёгкого ужина все разошлись по своим балаганам и затихли.

     Утром колонна двинулась дальше и за следующие три дня достигла пограничных столбов Старшего рода Чёрного Медведя. За время дороги никто не побеспокоил отряд Тыгына ненужными вопросами и своим присутствием. Парни Талгата хорошо знали свою работу. Только внучка не давала тойону сосредоточиться и подумать, как дальше жить. Приходилось ей рассказывать про места, по которым они проезжали, про битвы древности и про законы, которые оставил Отец-основатель.

     На очередной стоянке к Тыгыну подошёл Кривой Бэргэн.

     – Наши люди вернулись с Дороги Отца, – доложил он, – они хотят говорить.

     – Зови.

     Пришли гонцы, низко поклонились.

     – Садитесь и рассказывайте, что видели и слышали, – приказал Тыгын.

     – Мы были в караван-сарае на границе родов Серой Лисы и Чёрного Медведя. Там большой перекрёсток, много людей и караванов. Видели странных купцов, которые привезли много шёлка. Красивые шелка, яркие. Но не торговали, а перегрузили в другие повозки и те уехали в сторону Алтан Сарая. Железа много у них было разного. Потом начали прямо на месте скупать пшеницу, рис, овёс. Некоторые купцы ругались, что те скупают почти всё, дают хорошую цену, местным всю торговлю нарушили. И ещё они пьяные напились, начали хвататься, что скоро скупят не только зерно, но и всех купят, а тойоны им сапоги целовать будут. Когда их бить собрались, они быстро уехали. Потом слышали мы, что тот шёлк, который они привозили – бесовской! Один купец сказал, что такой краски никогда не видел и продают тот шёлк дёшево и много. – Разведчик передохнул, хлебнул кумыса и переглянулся со своими товарищами. – Дурман-траву и араку из-под полы торгуют, дёшево. Крепкая – горит, если подожжёшь. Люди ещё жалуются, что стало разбойников много. На Дороге Отца ещё не трогают, заветы не нарушают, но только кто в сторону уедет, так частенько нападают. Особенно много на землях Чёрного Медведя, а на их головах жёлтые повязки.

     – Что ещё говорят? – спросил Тыгын.

     – Ничего больше интересного, сплетни местные, кто женился, да на ком. Праздники давно были, все уже всё про них знают, – ответил разведчик, – А, вот. Уста Мансур уехал за этими купцами.

     – Хорошо, идите отдыхать. Завтра опять поедете по постоялым дворам сплетни собирать, – распорядился тойон, – и ещё. Если встретите дерзких купцов, посмотрите, куда они поедут, одного можете прихватить. Деньги возьмите у Бэргэна. По два человека пусть поедут в города Харынсыт и Тагархай, тоже смотреть и слушать.

     – Слушаемся, светлый Тойон.

     Нухуры отправились отдыхать, а Тыгын сидел на своей резной скамеечке возле костра, веточкой шевелил багровые угли, подёрнувшиеся уже сизым пеплом, и думал. Ничего вроде необычного, но вот наглость каких-то неизвестных купцов. За дерзкие слова надо подвешивать на крюк за рёбра и оставлять на жаре. И бандиты. И раньше разбойники шалили в глухих местах, но достаточно было послать отряд воинов, чтобы с ними быстро расправились. А тут, похоже, Эллэй не спешит выводить заразу на своих землях. Это всё доставляло некоторое беспокойство.

     Подошла Сайнара, обняла деда за шею и спросила:

     – Опять думаешь, как дальше жить, – и рассмеялась.

     – А ты что не спишь? – спросил Тыгын.

     – А не спится. Цикады слишком громко стрекочут. И вообще, я змей боюсь! А о чём ты думаешь? Наверное, как меня замуж отдать!

     Тыгын тяжело вздохнул. Опять за своё. Надо было сестре вырвать её змеиный язык, чтобы думала, что и с кем обсуждать.

     – Я разве хоть слово сказал про замуж? – ухмыльнулся Тыгын, – Это тебе тётка глупостей напела, чтобы тебе плохо спалось. Ты же знаешь, что есть люди, которым плохо, когда другим хорошо.

     – Ты имей в виду! Я никакой замуж не собираюсь! – Сайнара развернулась и ушла. Потом долго ворочалась в своём балагане, пока не затихла. Тойон тоже недолго засиделся. Глянул, как несёт службу стража, и отправился спать.

     Следующие три дня отряд Тыгына пробирался по низинам меж холмов, иногда встречая пастухов с отарами и стадами, до тех пор, пока не начались влажные низины. Чаще стали попадаться мелкие аулы, возделанные поля, сады и виноградники. Теперь надо по большой дуге идти на север, по краю плодородной долины Сары Су, Жёлтой реки. Отряд пересёк широкую дорогу, которая шла с севера, от города Харынсыт на юг, к району, богатому хлопковыми полями и рощами шелковицы.

     Сам город, столица рода Чёрного Медведя, остался севернее, и Тыгын хотел обойти его. С холмов, которые окружали долину, было хорошо видны зелёные квадраты засеянных полей, чёрные прямоугольники полей вспаханных, и мелкие фигурки людей, копошащиеся на них. Блестели в лучах солнца многочисленные каналы и арыки, в туманной дымке виднелись широкие воды Сары Су.

     Тыгын решил пока не спешить, остановиться на холме, с которого открывались такие красивые картины. Он приказал разбить лагерь между садами, где было достаточно места, чтобы разместиться всему отряду. Один склон холма был крутой, нависал над деревенькой, вытянувшийся вдоль неширокого, но полноводного притока Сары Су. Выше деревни по течению речки, был мост, а дорога уходила на север, петляя между холмов. Пока разбивали лагерь, Бэргэн успел настрелять из лука в ближних полях кекликов, и теперь ужин обещал быть вкуснее обычного.

     Только все удобно расположились возле своих костров, как раздались крики охраны и чей-то голос. Бэргэн рванул на шум, выяснять, что случилось. Но вернулся он быстро и с виноватым видом, а за ним, верхом на ослике, ехал старик в драном халате и засаленном лисьем малахае. К седлу были приторочены два тюка и мешок с игилем*.

     Бэргэн подошёл ближе и развёл руками. Этот старик был иирбит джыл нахыт, сумасшедший бродячий предсказатель, и его нельзя обижать, нужно принять к костру или в дом, накормить и напоить. И, может быть, он предскажет тебе добрую

     ___________________

      * – смычковый музыкальный инструмент

     судьбу.

     – Мир вашим кострам, добрые люди, – начал верещать дедок, едва слез с ишака, – да будут тучны ваши стада, да пребудет щедрый урожай на ваших полях милостью Тэнгри!

     Тыгын поморщился, но ответил:

     – И вам мир и процветание, милостью Высокого Неба, – и не преминул съязвить, – велик ли был приплод в ваших стадах?

     – Велик, милостью Тэнгри. Позавчера мой осёл принёс дюжину ягнят. Вчера они выросли, и я их оставил пастухам на верхних аласах.

     – Садись, бабай, угощайся.

     Старик уже расположился возле костра тойона и умело вытянул куропатку из котелка.

     – Большая удача, что я встретил такого уважаемого человека, как Улахан Бабай Тойон рода Белого Коня. Я так спешил, чтобы успеть посидеть возле его костра. Тойоны рода Белого Коня всегда были щедры к сказителям, – предсказатель причмокивал, обгладывая куропатку.

     – Я знал твоего дядю. Он был хороший человек, никогда не жалел бузы для пьяниц, – старик хрипло рассмеялся и приложился к кувшинчику, оплетённому разноцветной рисовой соломкой. – Но я тогда молодой был. Потом я ходил с Елгаши и слушал его. Елгаши меня научил видеть. Рассказывал про то, о чём так не хотят говорить шаманы.

     – А о чём они не хотят говорить?

     – Те, кто не знает, те ничего и не скажут. А те, кто знает – не говорят, потому что это позор. Страшный позор шаманов, и белых, и чёрных. Сейчас я тебе спою, ты знаешь сказание об Элбэхээн Боотуре Стремительном?

     – Да его на каждый праздник поют, – ответил Тыгын.

     Старик достал из кожаного мешка игиль и начал наигрывать простую мелодию. Тойон хмыкнул, такую игру он мог слышать от детей в своём стойбище.

     Сказитель, не обращая ни на кого внимания, начал напевать, слегка постукивая себя по груди, отчего его голос вибрировал и булькал:

     

     

      Я твой Нижний гибельный мир,

      Бездну трёх нюкэнов твоих,

      Словно воду в лохани берестяной,

      Взбаламучу и расплещу!

      Железный твой заповедный дом

      Искорёжу и сокрушу!

      Я разрушу твой дымный очаг,

      Я, смеясь, твой алый огонь

      Затопчу, навек потушу!

      И трёхгранное

      Стальное копьё

      Ударило в каменный столб,

      Что опорою был

      Трёх свирепо хохочущих

      Нижних миров.

      И в бугристую печень

      Долины бед,

      В трёхслойное лоно её,

      В гранитную глыбу её,

      Сверкая, блестя, звеня

      Ударилось копьё

      И с грохотом взорвалось. *

     

     – Тут есть кое-какие слова, которые олонхосуты забывают спеть. Точнее, их заставили забыть шаманы. А ещё, это мало кто знает, слово "элбэх" – это значит много, так раньше говорили, поэтому не было героя Элбэхээн, а было много боотуров, потом уже переиначили, чтобы молодёжь воспитывать на героизме предков. Так скажи мне, тойон, откуда Элбэхээн взял стальное копьё? Да такое, что пробило гранитный камень? Думай. И, если хочешь рассердить шаманов, особенно самых старых, спроси у них про железный дом, который разрушил Элбэхээн.

     ___________

      * – здесь и далее акыны и олонхосуты поют тексты из якутского эпоса «Нюргун Боотур Стремительный».

     Не прекращая говорить, он ловко вытянул из котелка вторую куропатку и начал её обгладывать.

     – А что мой дядя у тебя спрашивал? – поинтересовался Тыгын.

     – Я тогда молодой совсем был. Он расспрашивал Елгаши про странное, я слушал. Потом он хотел меня отдать шаманам, на учёбу. Мне нечего делать у шаманов. Мне не нужно дышать дымом травы или пить настойку мухомора. Я и так вижу. Всё, что нужно, мне даёт степь. Что мне не даёт степь – дают добрые люди. Все хотят немного узнать, что будет. Но что будет у крестьянина, прадед которого, и дед, и отец пахали землю, и дети его, и внуки будут пахать землю? У тебя, Тойон, другая жизнь, и я мог бы тебе немного сказать про то, что будет. Но не буду. Я тебе скажу лучше, на что смотреть. – Старик вытер руки об халат. – Умному достаточно, и ты меня потом не будешь корить, что я неправильно тебе сказал. Я скажу то, что есть, а уж что из этого получится – это твоё дело.

     – Ты, тойон, начал забывать, чему тебя учил твой отец. То, что ты видишь – это не то, что есть на самом деле. Глядя на человека, который упал, ты должен видеть того, кто его толкнул. Ну ладно, засиделся я с вами, пора мне, благодарю за угощение, – старик встал и отошёл от костра, – а ты, Тыгын, ищи человека по имени Магеллээн, я так вижу.

     Не успел Тыгын рассердиться на такую фамильярность, как олонхосута уже не было, как и его ослика.

     Тойон чертыхнулся.

     – Глаза отвёл, – пожал плечами Бэргэн, – это им, что раз плюнуть.

     Улахан Тойон сильнее всех. А нищий акын – сильнее тойона, ибо может заморочить человеку голову так, что тот потом три луны будет ходить сам не свой. И ведь никогда люди не говорили, что предсказания этих сумасшедших не сбывались, а тут прямо сказал «человек по имени Магеллээн». И где теперь этого человека искать?

     Тыгын решил не забивать себе голову раньше времени лишними сложностями, а просто пообедать. Кто-то из конников уже съездил в деревню и привёз свежих овощей, зелени, фруктов и лепёшки.

     – Ты кого ограбил, мошенник? – спросил у него Бэргэн.

     – Я не грабил, я честно купил за три таньга у бабки, – возмутился тот.

     – Мог бы ограбить, а на три таньга купить начальнику бузы, – хмыкнул Бэргэн, – службу не знаете, о себе думаете, а надо думать обо мне.

     – Нам думать вообще не положено, сам же говорил, – отбоярился боец, – для этого есть начальник.

     – Иди, умник, отнеси Улахан Тойону фрукты и лепёшки.

     – Слушаюсь, господин сотник! – ответил боец и тут же получил плёткой по загривку. Не больно, а чтоб знал, кто в доме начальник.

     Для Тойона уже сварили новый котелок куропаток, подали зелень и лепёшки. Распечатали новую бутылочку рисовой бражки, Тыгын плеснул немного в костёр, пробормотал привычные пожелания духу огня, Тэнгри и Отцу-основателю. Теперь можно было не спеша поужинать, а потом и отдохнуть.

     После ужина Тыгын приказал отправить людей на поиск места и приготовить всё для купания, несколько дней в пути по пыльным дорогам изрядно измотали людей и все покрылись грязью. Парни Бэргэна проехались по берегам речки и нашли подходящую заводь, вдалеке от посторонних глаз. Они разъехались по окружающим холмам, спешились и, развернувшись спиной к реке, принялись охранять место купания молодой госпожи. После наказания конюха в городской усадьбе Тойона никому не хотелось попасть под кнут. Сначала Сайнара со своими служанками долго купались, плескаясь и визжа. После того как они ушли, подъехал Тыгын. Он тщательно вымылся, и брадобрей побрил его, оставив лишь усы, и уложил волосы на голове. Тойон вернулся в лагерь и отпустил часть народа на реку, всем надо было искупаться и помыть коней. Остановка взбодрила людей, в лагере начал раздаваться весёлый шум. У Тыгына было подозрение, что нухуры где-то раздобыли бузы и теперь, будучи навеселе, приставали к служанкам. Ну и пусть. Немного расслабиться можно, тем более что дозоры разъехались по окрестностям, и никаких серьёзных опасностей в этом густонаселённом месте нет.

     С утра отряд тронулся дальше, спустился с холма, по мосту переправился на другую сторону притока и поднялся на северный берег, такой же высокий, как и противоположный. Но не успели люди спуститься дальше, в низину, как издалека донёсся слабый гул и земля дрогнула. Лошади заволновались. Земля дрогнула ещё раз. Тыгын обернулся – холм, на котором ночевал отряд, полностью рухнул в реку. Масса земли, свалившаяся в реку, подняла волну, которая ударила в противоположный берег, и тот сполз в воду. От средины деревни не осталось ничего, река была перегорожена смесью глины, камней, брёвен и кустарника. Высота завала была около тридцати локтей, а ширина – не меньше пятидесяти шагов. До Тыгына доносились крики людей, вопли раненых, рёв животных. Завал стал дамбой, перегородившей речное русло, и вода уже поднималась выше и выше.

     Тыгын немедленно остановил отряд и велел осмотреться. Первым делом он разослал гонцов на поиски бея улуса, в котором они находились, и его помощника, а также Мастера Воды и Мастера Земли. Оставшихся нухуров тойон послал посмотреть, чем они могут помочь селянам. Большего пока ничего сделать не мог ни Тыгын, ни кто другой.

     Бея нашли довольно быстро, тот сам, услышав грохот, спешил к месту беды. Чуть позже прибыли Мастер Воды и Мастер Земли. Срочно возвращались с полей мужчины этого села.

     Бей смирился со старшинством Тыгына, несмотря на то, что тот не был Улахан Тойоном этих мест. Были посланы гонцы во все близлежащие аулы и наслеги, с приказом беям и ханам прислать возможно большее количество народу с кетменями и лопатами, а также женщин с посудой и запасами еды для своих работников. Тех же крестьян, что были в наличии, Тыгын построил в три ряда и сказал своё слово: половине вставать вдоль русла реки и начинать копать канаву, а второй половине – разгребать завалы и попытаться хоть кого-нибудь спасти. Также он назначил десятников и переписал их имена, чтобы по достижении темноты спрашивать о проделанной работе. Потом сказал бею, чтобы тот принимался руководить работами возле деревни. Бей начал раздавать указания. Женщин и детей, кто остался в живых от оползня, распорядился выводить на вершины холмов, помогать пастухам, и готовить горячую пищу.

     В принципе, Тыгын мог спокойно ехать дальше, не его земля, не его люди, не его проблемы. Но заветы Отца-основателя говорили, что власть дана Тойонам для установления спокойствия и справедливости, и их долг – помогать своему народу. Здесь был тот же самый народ, что и на его земле, и он не мог пройти мимо. Даже то, что у Тыгына были напряжённые отношения с Эллэем, не было препятствием для остановки.

     Тыгын написал краткое письмо Тойону Рода Чёрного Медведя, что на его земле случилась беда. Гонец отправился в Харынсыт сразу же, до города было полдня пути, и Тыгын надеялся к вечеру увидеть Эллэя, а самому ехать дальше.

     Тыгын поднялся на вершину холма и встал рядом с охранником, чтобы рассмотреть повнимательнее, что творится возле завала. Крестьяне, как муравьи, облепили берег реки и то место, где были дома. Медленно, очень медленно работали они, но ничего сделать большего было невозможно. Вода поднималась, затапливая низины. Охранник несмело потревожил Тыгына:

     – Господин! Господин!

     – Что тебе? – спросил тойон.

     – Смотрите, здесь, где была вершина холма, что-то странное, наверное, спина черепахи, на которой лежит земля.

     Охранник лепетал, как младенец, что сильно раздражало Тыгына.

     – Показывай.

     Боец спешился и пошёл по косогору чуть выше оползня, затем показал Тыгыну небольшую трещину в земле, глубиной не более ладони. Тыгын тоже слез с коня и подошёл к трещине. На дне было видно гранитное основание холма и слегка ржавый край железной пластины.

     Тыгын посмотрел на охранника и сказал:

     – Быстро вниз, зови сюда Бэргэна и трёх человек с лопатами. И молчи, что видел, иначе я сам тебя удавлю.

     Примчался Бэргэн, за ним три бойца с лопатами наперевес. Тыгын показал Бэргэну странное и велел откопать, только аккуратно, а землю складывать в кучу. Вскрыли площадку два на два шага, под тонким слоем земли оказался вмурованный в гранит металлический ребристый круг. Бэргэн склонился над ним и начал палкой счищать остатки грязи. Под ней нашлась утопленная в прорезь ручка. Бэргэн потянул её, под железом что-то щёлкнуло. Круг откинулся на петлях вверх, открывая вход в подземелье. Вниз вела небольшая лесенка. Бэргэн посмотрел на Тыгына.

     – Шайтан побери, это вход в Нижний мир! – пробормотал Бэргэн – это жилище абаасы!

     Из подземелья не доносилось ни звука. Тыгын кинул вниз камешек, раздался глухой стук.

     – Хватит трястись, – сказал Тыгын, – эй, ты, – показал он пальцем на парня, – лезь вниз, посмотришь, что там и расскажешь!

     Парень дрожал от страха, но перечить не посмел. Снял с себя перевязь с саблей, взял в зубы нож и полез вниз. Через некоторое время крикнул снизу:

     – Здесь нет никого. Только стол и скамейка. И ещё что-то непонятное.

     Тыгын снял с себя халат и полез вниз. Помещение было размером примерно пять на шесть шагов, стены, потолок и пол были покрыты непонятным материалом серого цвета. Тыгын ножом потыкал в стену – это было не дерево, не металл и не кожа. В комнатушке был стол, какая-то странная вещь, видимо, для сидения, какие-то трубы. На полу нарисован квадрат со стороной примерно шаг. В одной стене нашлась металлическая дверь, но она была без ручек. Боец навалился на неё плечом, но дверь оказалась заперта. Тыгын подошёл к столу, потрогал его, взялся за стоящий рядом предмет. Он откатился на маленьких колесиках. Странно, всё очень странно.

     – Всё, уходим, – приказал Тыгын, и они выбрались на свежий воздух. Чертовщина, которую можно потрогать руками.

     – Закрывай, – сказал Тыгын Бэргэну, и, после того как дверь захлопнулась, добавил: – Закопать! Как всё было, и сверху укройте дёрном, чтобы никто ничего не заметил. Кто проболтается про эту дверь – лично повешу!

     Сам отошёл в сторону, давая возможность людям работать. Не буди лихо, пока оно тихо. Мысли в голове путались. Этот подлый акын, будь он трижды неладен! Он знал! Он наколдовал! Такого не бывает. Двери из железа, которые никакой кузнец не выкует. Стены неизвестно из чего. А ручка на двери? Такого быть не может, но оно было. Это всё разрушало тихий спокойный мир, где всё было понятно и разумно. Абаасы и айыы занимались своими делами в легендах и преданиях, люди жили и работали здесь и сейчас.

     Тыгын ещё раз посмотрел на копошащихся внизу крестьян, убедился в том, что всё нужное было сделано, и поехал вниз, к своим людям. Никто не разбивал лагеря, все ждали, что скажет тойон. Однако Тыгыну было не до того. Мысли его путались, и это было неправильно. Надо успокоиться и с холодным разумом всё ещё раз обдумать.

     Вернулся Бэргэн со своими людьми. Тыгын хотел переговорить с беем и Мастерами. Однако к нему пришёл лишь Мастер Воды. Остальные слишком далеко разъехались по долине, вода в которой уже поднялась так, что затопила мост и часть полей и всё продолжала прибывать. Мастер Воды рассказывал, захлёбываясь от возбуждения:

     – Почему Мастерам нельзя уходить? Дехканину – можно, пастуху – можно, а мастерам нельзя? Я хотел уйти, я говорил Улахан Тойону, что нельзя там брать глину, но он меня не слушал. – Старик перешёл на громкий шёпот, – К нему приходили люди, хотели купить белую глину, никто не знает зачем. Вот и начали копать возле деревни, но там нет белой глины, но они копали. Может искали что? Позор, позор на весь мой род! Люди теперь скажут, что абый совсем потерял разум и погубил долину, как я смогу смотреть в глаза людям? Что скажут про моих детей? Люди будут плевать мне в спину! О горе мне! Урожай весь погиб, сколько овец смыло в реку? Деревня погибла, люди погибли, арыки разрушены.

     – Кто тебе сказал, что Мастеру Воды нельзя уходить? – возразил Тыгын, – Это нельзя кузнецам и шорникам переезжать с места на место. А тебе можно. Но куда ты пойдёшь? Везде свои мастера, ты там не нужен будешь. А здесь бросишь работу – кто будет за арыками и водяными воротами смотреть?

     – Я не знаю, что делать, тойон. Три жены, пять внуков, жёны старшего и среднего сына, все, все там остались. Сыновья только уехали вчера на дальние каналы, менять заслонки. Когда они приедут, что я им скажу?

     – Успокойся, уважаемый. Всё образуется. Время лечит. Но если тебе станет совсем плохо, приезжай в мой город, я тебе помогу.

     – Спасибо, Улахан Тойон, да будет к тебе милостиво Небо.

     Тыгын дал команду двигаться вперёд, они и так потеряли много времени, то с остановкой на купание, то с этим обвалом, а Талгат ждал их в другом месте. Надо бы, конечно, задержаться дня на два, проследить, как разберут завал. Однако дверь в подземелье настолько выбила его из привычного ритма жизни, что он начал спешить. Ещё Тыгын надеялся, что встретит Эллэя, если, конечно, тот соизволит посетить аул, в пути, что поможет избежать ненужных разговоров.

     Однако всё случилось не так. Навстречу отряду Тыгына прискакала группа, которую он посылал на разведку в Харынсыт, и с ними же вернулся посол к Эллэю. Сразу же Тыгын выслушал доклады. Посла к Эллэю не пропустили, письмо хотел забрать какой-то человек, который предъявил тамгу. Посол письмо не отдал и уехал. В доме у Эллэя люди какие-то запуганные. В городе, по словам разведчиков, говорили разное. О том, что во дворе Эллэя появились какие-то люди, неизвестного рода, и ведут себя там, как хозяева. Поговаривают, что сам Эллэй то ли тяжело болен, то ли куда уехал. Родня самого Улахан Тойона Старшего рода Чёрного Медведя вместе с воинами находится где-то на аласах. В городе много людей с жёлтыми повязками на голове, ходят себе спокойно, никто их не ловит. Хотя в караван-сараях как раз и говорят, что некоторые разбойники – это как раз люди с жёлтыми повязками, но никого не опознали.

     Не успели Тыгыну всё рассказать, как появился ещё один отряд, из шести всадников, главный из которых, толстячок с бегающими глазками, немедленно рассы́пался во льстивых приветствиях Тыгыну.

     – Меня зовут Бээлбэй, о Улахан Бабай Тойон, Старшего рода Белого Коня, приветствую тебя на землях Старшего рода Чёрного Медведя. К сожалению, уважаемый Эллэй, Улахан Тойон Старшего рода не может лично прибыть, он выдал мне тамгу, чтобы я навёл порядок.

     И ещё сто раз по сто слов, восхваляющих Тыгына и ни о чём не говорящих.

     – Быстрее, уважаемый, – в тоне Тыгына не было никакого уважения. Этот человек не был Старшего рода, соответственно, был никем в глазах Тойона.

     – Я хотел бы поблагодарить тебя за помощь в трудную для нашего народа минуту. С твоего позволения мы проедем на место, где случилась беда.

     – Хорошо, поезжайте, – буркнул Тыгын, какие-то несоответствия в поведении этого Бээлбэя настораживали, но понять какие, он пока не мог. «Нашего? Интересно, как он умудряется различать наш и не наш народ?»

     – Бэргэн, пошли трёх человек к Талгату, пусть идут нам навстречу, что-то мне не нравится всё это.

     На следующий день отряд ехал по дороге, между ровных шпалер виноградника. Навстречу ему шла толпа крестьян с цепами и вилами в руках, судя по всему, решительно настроенная. Толпу возглавлял мужчина с жёлтой повязкой на голове. Он остановился и закричал:

     – Стойте! Это ты, тойон, стоял на той горе, которая рухнула в реку и убила наших жен и детей!

     Тыгын остановил коня. Рядом с ним остановился и Бэргэн. Вожак продолжал:

     – Это ты топнул ногой, чтобы берег рухнул в воду! Это ты виноват в том, что погиб наш урожай, наши люди и наш скот!

     Толпа возмущённо загудела.

     – Я там стоял, да. И это никого не касается. Освободите дорогу. – Тыгын говорил спокойно, но край губы начал подёргиваться.

     Это было неслыханно, простые дехкане преградили дорогу Улахан Тойону! Закон требовал, чтобы он выслушал жалобщиков, но не выслушивал обвинения черни.

     – Путь говорит один! – крикнул Кривой Бэргэн. Тыгын толкнул его локтем и показал знаками, чтобы тот выслал две пятёрки в обход толпы.

     Вперёд вышел крепкий мужчина в жёлтой повязке и закричал:

     – Пока в нашей многострадальной стране есть ещё голодные, все честные люди выйдут на борьбу с Тыгыном, который убил наших детей! – он обращался более к толпе, нежели к Тыгыну, и его речь совсем не была похожа на речь крестьянина. – Тойон Тыгын разрушил нашу деревню и наши поля, а в это время народ мрёт от голода! Ты ответишь за страдания народа!

     – Кто же это голодает? – спросил Бэргэн.

     – А вот, – из толпы вытолкнули нищего оборванца с явными следами долгого пьянства на лице

     Селяне одобрительно закричали:

     – Раздать бедным зерно! Долой тойонов!

     Взвинченная речами смутьяна толпа подходила всё ближе. Было видно, что основная масса хорошо подогрета бузой и никакие разумные доводы не способны её остановить. Плотные стены виноградника не давали толпе обойти отряд по флангам, но к лошадям с поклажей уже подбирались ловкие парни и даже успели срезать пару тюков. Сайнара хлестала воров плетью, девки визжали. Тыгын посмотрел на Бэргэна и сказал:

     – Разогнать это быдло, а крикуна взять живым!

     Бэргэн махнул рукой. Свистнули стрелы, и люди с вилами в руках свалились на землю. Толпа качнулась назад. Нухуры стремительно подняли лошадей на дыбы, и нагайками начали разгонять крестьян. Раздались вопли, потекла первая кровь. Кто-то из бойцов Бэргэна кинул аркан и мужика с жёлтой повязкой выдернули из толпы. Селяне попали в собственную ловушку – в виноградниках быстро скрыться было невозможно. Кто мог, развернулись и побежали назад, но сзади толпу поджимали парни Талгата, которые увидели, что церемониться не надо.

     Тем временем из кустов тащили двух лучников и главного говоруна. А те нухуры, которые добрались до хвоста отряда, уже споро вязали воров. Уйти никому не удалось.

     – Господин! Этот толстый, который к нам подъезжал, как раз стоял на горке, сюда смотрел. А как холопов побили, так сразу и ускакал! – к Тыгыну подъехал один из нухуров.

     – Хорошо. Позови ко мне Талгата и Бэргэна.

     Несмотря на то что Талгат был полусотником, а Кривой Бэргэн – всего лишь десятником, все знали, что Бэргэн – правая рука Тыгына и его десяток – это десяток лучших воинов. Поэтому Талгат всегда оказывал почтение Бэргэну и на совет к тойону пропускал его вперёд.

     – Всё плохо, – объявил Тыгын, – мы пролили кровь чужих людей и на чужой земле. Этого нам род Чёрного Медведя не простит. Поэтому, во-первых, похоронить всех убитых, во-вторых, срочно допросить этого горлопана и лучников. Кто их послал, зачем, и кому они должны отчитаться о проделанном. В-третьих, Талгат, ты оставишь здесь десять человек в засаде. Мне на допрос нужен толстяк с тамгой, остальных – на ваше усмотрение, трупы спрячете где-нибудь. Потом нас догоните. Мы же пойдём без остановок, нам нужно срочно выходить на Дорогу Отца-основателя, да пребудет с ним слава, иначе мы отсюда не выберемся. Вы уходите тайком, чтобы никто вас не видел. Бэргэн, мы трогаемся немедленно. Приступайте.

     Тыгын и его отряд отъехали от места битвы на полдня пути, и уже в сумерках остановились на берегу ручья, вдали от поселений. Посреди нескольких кривых, скрученных сосен нашлось старое кострище. Надо было немного отдохнуть, перекусить и допросить пленников.

     Тыгын подозвал Бэргэна и сказал ему:

     – Лучников допросишь сам, поджарь им пятки на углях, по отдельности, чтобы один не знал, что говорит другой. Кто их послал и зачем, почему они были с этим горлопаном и кто такой Бээлбэй. Всё, в общем, пусть рассказывают. А заводилу из толпы, который кричал больше всех, сначала попугай как следует, а потом ко мне приведёшь.

     Бэргэн поморщился, но возражать не посмел. Конечно, допрос и пытки не дело воина, но на этот раз палача с собой не взяли, и приходилось делать грязную работу своими руками. Он отправился налаживать пыточные приспособления, а тем временем слуги готовили обед на всех, ведь к ним присоединилась полусотня Талгата, и всех нужно было накормить и напоить.

     Вскоре раздались сдавленные крики допрашиваемых лучников. Тыгын пожалел, что не взял с собой ни одного шамана, тогда не надо было бы никого пытать – сами бы рассказали. Но времени тащить за собой пленников не было, чтобы с ними разбираться как следует. Надо срочно уходить на свои земли. Если ещё парни Талгата приволокут Бээлбэя, то того можно было бы дотащить до своего поместья. Его не должны были бы хватиться ещё дня три – четыре, так что время ещё было.

     Пока Бэргэн терзал своих пленников, Тыгын позвал внучку.

     – Сайнара, ты видишь, что происходит. Я не всё пока понимаю, но скоро прояснится. Если за нами пойдут дружинники Эллэя, будешь уходить сама, я тебе дам десяток людей Талгата. Приготовь поклажу так, чтобы её можно было скинуть в любой момент.

     – Дед, я боюсь одна ехать!

     – Так надо. Возможно, нас будут подстерегать поблизости от Дороги Отца. Вы пойдёте немного позади нас, и в случае опасности, будете сами прорываться к мосту. Не забывай, что ты моя внучка и тебе не пристало бояться.

     – Хорошо, дед, – Сайнару не прельщала мысль куда-то прорываться, но попадаться в руки грязных мужланов ей хотелось ещё меньше. Но с ней тройка охранниц из клана Хара-Кыыс, так что десятка простых бойцов можно не опасаться.

     Тем временем подошёл Бэргэн и начал рассказывать:

     – Их послали троих, двух лучников и этого балабола. Это какие-то отщепенцы, род не стали называть, я и не настаивал. Сразу видно безродных. Балабола зовут Арчах. Он должен был напоить крестьян в деревне Кызыл Юрт и всем рассказывать, что ты пришёл специально и обрушил берега реки, чтобы погибли люди и теперь, когда всё рухнуло, все поля зальёт водой и не будет урожая. Призывал всех надеть жёлтые повязки, чтобы все видели, что они идут требовать от тебя раздать зерно со складов.

     – Интересно, почему они не пошли к своему Улахан Тойону требовать зерно? – поинтересовался Тыгын.

     – Не знаю. У лучников было задание, как только крестьяне нападут, стрелять в тебя и Сайнару из-за спин крестьян, потом уходить. Старший у них Бээлбэй, толстый мужчина непонятно какого рода с тамгой от Эллэя. Только тамгой он не приказывал, её случайно увидели. У них целый отряд, сидят они в разных караван-сараях, по три или шесть человек, и ещё где-то есть место, там должно быть много народу, но где, они не знают. Жёлтые повязки у них тоже есть, но надевают их, только когда грабить идут. Но грабят не просто так, им говорят точно, кого и когда. Поначалу грозились, что за них отомстят, а сейчас уже ничего не говорят. Ещё есть люди, из других отрядов, которые должны по городам и караван-сараям рассказывать небылицы про Старшие роды. Возмущать народ против них. У всех были вот такие знаки, – Бэргэн показал две овальные латунные бляхи с непонятным рисунком.

     – Хорошо, иди ужинать, людей своих накорми, – Тыгын задумался.

     Как всё странно. Стрелять в человека из Старшего рода – это вещь немыслимая, даже если он и не тойон, а уж покушение на Тойона Старшего рода – от этого и вовсе Небеса должны рухнуть на степь. Или Эллэй сошёл с ума, или же это вовсе не он, такое замыслить могли только люди, поправшие все законы. И почему из-за спины крестьян? Что, не нашлось никого, кто мог бы вызвать Тыгына на поединок, чтобы решить разногласия? Тыгын стар, но не настолько, чтобы не суметь за себя постоять, так ведь и спора никакого нет. Крестьяне тоже сами по себе никогда не поднимутся на Тойона Старшего рода, тем более на чужого, у них свой есть. Никто не запрещает прийти к своему Тойону и требовать справедливости по закону. Имеют право. Или Эллэй уже совсем перестал заниматься своими делами, что крестьяне озверели? У себя, на своих землях, Тыгын быстро бы решил все разногласия. Голову с плеч – это первое, что правильный Тойон Старшего рода должен сделать с беем улуса, коль тот допустил волнения. Если крестьяне взяли в руки вилы – это его прямая вина. Даже никакого суда не надо. А потом выслушать народ и назначить нового начальника. Закон, данный Отцом-основателем, для того и существует.

     Здесь же кто-то, а точнее, специальный человек, возмущает крестьян, а другие должны были его убить. Замести следы, чтобы никто не проболтался, что ли? А уж нухуры из-за смерти тойона всех бы в ярости порубили, в живых никого не оставили бы. И остались бы виноваты – на чужой земле, без своего Тойона. От таких длинных мыслей голова Тыгына пошла кру́гом.

     А ещё какой-то мутный бай, который навстречу попался. Издалека смотрел, что творится, а ведь он должен был вмешаться, на руках у него тамга от Эллэя. Но не вмешался, а скрылся. Интересно будет с ним поговорить, когда его приволокут к Тыгыну. На земле Старшего рода Чёрного Медведя творились дела, которые вот так, сходу, понять было невозможно, но надо было. Задерживаться здесь тоже нельзя.

     Тыгын сам не заметил, как съел ужин. Мысли вились роем. В жизнь Тыгына начали врываться события, которых он не хотел, но в которых был какой-то, непонятный пока, смысл. Не зря в пути попался сумасшедший предсказатель, он-то как раз и дал Тыгыну намёк, что в этом мире не всё так просто, как кажется на первый взгляд. И что под обыденными явлениями лежат течения смыслов, которые, прорываясь в реальность, создают события и требуют действий. Теперь Тыгыну по событиям, которые происходят, предстояло понять, что за смыслы за этим стоят, и, тем самым узнать, что же будет позже.

     Всё было не так, как всегда. Тыгын ещё раз подумал про это, повертел эту мысль и решил, если события непривычные, то и поступать надо не так, как привык. Враги, если таковые есть, и что-то замыслили на род Белого Коня, подумают, что Тыгын будет поступать так же привычно, как поступали его дед, его отец и сам Тыгын.

     Пока он отвечал на события так, как привык. Если есть мятеж – порубить всем головы вот и весь сказ. Но можно ли было поступить иначе? Нет, с крестьянами иначе не получилось бы, слишком они были пьяны и не слушали слов. Но вот дальше как быть?

     Показывать слабость, чтобы все сказали, что у Тыгына от старости размякли мозги? Гордость не позволит. Может это и есть – привычное? Но можно самому и не пробовать. Поставить Бэргэна старшим, дать ему тамгу, самому сказаться больным и пусть судит. Потом приехать домой, дать ещё одну тамгу сыну, пусть поработает тойоном, и никто не будет знать, кто нынче у власти. Потом можно сказать, что Бэргэн или сын своевольничали. Пусть все думают, что у Тыгына выпали зубы, а мы посмотрим, кто начнёт пробовать на прочность род Белого Коня.

     Надо было разбираться с крикуном из толпы. Тыгын опять пожалел, что не взял с собой ни одного шамана. Это надо исправить. Привезут этого байчика, с шаманом будем допрашивать, так вернее будет. А сейчас поджарим пятки Арчаху и всё узнаем. Нет. Поджарить пятки – это привычно. Надо сделать всё наоборот.

     Тыгын подозвал Бэргэна и Талгата.

     – Талгат, ты сейчас срочно пошли людей, пусть к следующей стоянке привезут из обоза шамана. Скажешь, что надо смутьяна допрашивать, он знает, что с собой взять. Ещё раз пошли людей по дороге впереди нас, чтобы никто, ты слышишь, никто, не попался нам на пути. Если увидите дружинников Эллэя, мне пошлёте гонца, а сами постараетесь их задержать. Всё иди, времени у нас мало.

     – Слушаюсь, господин, – ответил Талгат.

     – Теперь ты, Бэргэн.

     – Я весь внимание, великий, – склонился Бэргэн в поклоне.

     – Тебе ничего не кажется странным в событиях последних дней?

     – Всё странное, господин. Крестьяне напали на Улахан Бабай Тойона. Это неслыханно.

     – Так вот. Сейчас ты будешь пугать этого, как его... Арчаха. А на меня не обращай внимания. И ещё.

     Тыгын рассказал Кривому Бэргэну свой план по запутыванию вероятных врагов. Рассказал и про скрытые смыслы. Бэргэн помотал головой, но, похоже, ничего не понял. Не дело воина рассуждать о тайном, дело воина – рубить врага и выполнять приказы Тойона. Тогда Тыгын сказал так.

     – Мы не знаем, что происходит на самом деле. Всё, как в чёрном бурдюке. Снаружи бурдюк как бурдюк, а что внутри – неизвестно. Для этого мы должны ударить пару раз по бурдюку палкой, и тогда сразу станет ясно, вода там, дерьмо или песок.

     – Кому прикажете ударить, господин? Мы махом!

     Бэргэн понимал, что от таких новостей ему лично ничего, кроме неприятностей и лишней работы, не светит, поэтому неумело притворялся дураком.

     – Ты своей жене будешь мозги кизяком посыпа́ть, – сказал на это Тыгын, – а сейчас иди, побей горлопана и приведи ко мне.

     Тыгын к этому времени надумал, что лучше всего заболеть смертельной болезнью, а внучка посидит рядом, вроде как ухаживает, но на самом деле путь тоже слушает. Всё-таки, думал он, мы, старики, связаны традициями сильнее всех, а у молодёжи ум острее, может, увидит события иначе, нежели сам Тыгын.

     Бэргэн подвёл Арчаха, с опухшим лицом и сверкающего свежими синяками под глазами, к Тыгыну и поклонился:

     – Господин, я привёл к тебе гостя.

     – О, гость в дом, – прошамкал Тыгын, – радость в дом. Бэргэн, ты не обижал его? Почему у него такое расстроенное лицо? Я накажу тебя, бестолковый! Садитесь, уважаемый.

     – Кланяйся, придурок, Улахан Бабай Тойон тебе милость оказывает, – пнул горлопана под копчик Бэргэн.

     Арчах свалился возле костра.

     – Угощайтесь, уважаемый. У нас всё по-походному, разносолов нет.

     Бэргэн онемел от такого зрелища. Тойон превратился в трясущуюся развалину, шепелявил, челюсть его тряслась, изо рта летели слюни.

     – Я как тебя увидал, так сразу понял, что ты не простой парень. Мне нужны такие смелые и решительные люди! Так бесстрашно пойти на стрелы, ради того, чтобы для своего хана украсть мою внучку, — это самоотверженный поступок. Сколько тебе твой хан обещал дать за мою внучку?

     – Э-э-э... Уважаемый Улахан Тойон, я про внучку... ничего, нет... не внучку... мне сказали возмутить крестьян...

     – Я понимаю, возмутить крестьян, чтобы создать панику – и умыкнуть внучку, – Тыгын явно ослабел умом настолько, что не слушал оправданий Арчаха, – это ты сам придумал? Молодец! Ты пей, вот замечательная буза из Харынсыта. Ты не бойся, тебя никто здесь не тронет. Хочешь, я тебя десятником сделаю?

     Стуча зубами о край пиалы, Арчах хлебал бузу, а от такого неожиданного предложения чуть не подавился. Прокашлявшись, он ответил:

     – Хочу, о Великий Тойон!

     – Вот скоро и сделаю десятником. Новую юрту подарю, – сказал Тыгын, – Я тебе дам двести таньга и тридцать баранов. И ещё три... нет, пять жён дам. Такой смелый парень должен быть награждён. Бэргэн, налей гостю ещё бузы и принеси мой любимый халат. Тот, да, который с золотыми драконами. Я хочу подарить его нашему уважаемому гостю.

     Бэргэн, шепча под нос проклятия, принёс старый халат, в котором Тыгын ездил на охоту и накинул на плечи придурка. В темноте всё равно ничего не видно.

     Арчах немного осмелел от выпитой бражки и оттого, что понял, бить его не будут, и начал разглагольствовать.

     – Уважаемый Тойон, меня не посылали украсть твою внучку. Меня посылали сделать выступление дехкан.

     – Понимаю, понимаю. Жаль, что твой бывший хозяин остался без моей внучки, у него хороший вкус. Надо бы с ним как-нибудь встретиться, поговорить. Ну всё, пора отдыхать, завтра в путь. Эй, кто там! Уложите спать нашего гостя и дайте ему женщину.

     – Я отведу его, о Великий Тойон! – сказал Бэргэн и за шиворот потащил Арчаха от костра.

     – Если ты думаешь, что великий Тойон тебе благоволит, то это для меня ничего не значит, так и знай! – Бэргэн держал проходимца за косточку большого пальца и выкручивал её так, что у Арчаха текли слёзы из глаз. – Меня поставили сюда, чтобы я беспокоился о том, чтобы у нашего тойона не болела голова из-за всяких придурков, которые думают, что их наградят за разные пакости. Я намажу твои яйца тухлым мясом и посажу голой жопой на муравейник, ты быстро поймёшь, что такое милосердие и как надо отвечать на мои вопросы.

     Арчах уже трясся от страха и пот липкой струйкой тёк по хребту.

     – Ну что, признавайся, ты хотел украсть молодую госпожу, чтобы продать её в гарем своему баю? – Бэргэн шипел в ухо Арчаху и улыбался, чтобы все видели, как ласково он разговаривает с уважаемым гостем.– Кому ты хотел продать девушку?

     – Нет, нет, никто не хотел красть внучку, – мошенник уже заикался, – мне просто сказали, что надо так сделать, чтобы испугать уважаемого Тыгына.

     – Ты мне не ври, я враньё нутром чую! – Бэргэн ткнул Арчаха под рёбра, – Иди вон там спать будешь. Бабу тебе тоже дали. Если сможешь с ней справиться, – и хрипло рассмеялся.

     У расстеленной на земле кошмы Арчаха поджидала девушка в шёлковом полухалате и чёрных кожаных штанах в обтяжку. Она поигрывала камчой и пристально смотрела на него.

     – Ну что, красавчик, будем спать в обнимку? – сказала девица и многозначительно ему подмигнула. – Ложись, я сейчас приду.

     Арчах прилёг на кошму, следом за ним легла девушка и обняла его так, что у Арчаха затрещали рёбра.

     – Тойон говорит, что ты смелый парень, а я люблю таких. Скажи, а это бай красивый? – жарко дышала в ухо Арчаху девушка.

     – Ка-к-к-ой бай? – заикаясь переспросил Арчах.

     – Ну, который хотел нашу госпожу получить.

     – Я не хотел никакую госпожу красть! Я уже всем сказал, а меня всё время спрашивают. – Арчах уж не знал, что и отвечать, и начал вырываться из объятий красавицы.

     – Так ты трус, что ли? Не мог девушку украсть? Ты какой после этого боотур? Ты тряпка, а ну пошёл вон, пристаёшь тут к честной девушке, – девица ловким ударом вытолкала парня с кошмы, – и не появляйся на моих глазах!

     Арчах, путаясь в длинных полах халата, пошёл прочь, искать себе место для ночлега.

     – А ну, стой! Иди сюда! Ложись рядом, будешь меня согревать. И не дёргайся, а то оторву тебе всё, что тебе уже не нужно, – пообещала девушка.

     Издёрганный Арчах осторожно лёг рядом с девушкой и притих. Кто их знает, этих тыгынских, все бешеные какие-то. Может сбежать? Не дадут. Вон, зыркают охранники, не спят. О, ужас, ужас.

     Солнце ещё не взошло, а отряд Тыгына был уже в пути. Шли резво, не останавливаясь на обед, мимо садов и полей, аулов и арыков. Цветущая земля, междуречье трёх притоков Сары Су, средина земель рода Чёрного Медведя кормила почти четверть населения Большой Степи.

     К вечеру Тыгын приказал останавливаться. К счастью, никакой погони не было. Парни Талгата периодически проезжали вперёд и, возвращаясь, докладывали, что впереди чужих бойцов не видно. Это немного беспокоило Тыгына, было непонятно, где и кто их встретит. Но нужно было дождаться ту группу, которая должна привезти Бээлбэя, а другая группа – шамана из каравана. До Дороги Отца-основателя оставалось совсем немного, а затем мост через реку и они будут на своих землях.

     Арчах весь день не находил себе места. Обвинения в попытке похищения внучки Тойона были глупыми, но никто ни слова ему не сказал. Ему дали коня, он щеголял в отличном халате с плеча тойона. К вечеру Арчах уже начал подумывать, что его действительно назначат десятником, ведь он такой смелый, не побоялся выйти под стрелы и дадут пять жён, тойон обещал же. И двести таньга. Но надо объяснить Тыгыну, или его страшному Бэргэну, что никакую внучку он красть не собирался. Позднее, когда отряд остановился на ночёвку, желание оправдаться перед Тыгыном было настолько велико, что он, не дожидаясь ужина, подошёл к Бэргэну:

     – Уважаемый Бэргэн! Я хотел тебе сказать правду!

     – Говори, кулут* тёмных абаасы, и не вздумай мне врать! – Бэргэн для порядка ткнул Арчаха в живот.

     – Я хотел всю правду рассказать Улахан Тойону!

     – Ты мне говори, Тойон устал от твоих хвастливых речей и ему неможется. Он мне дал тамгу, теперь я здесь главный, – десятник вынул из-за полы халата бляху с письменами.

     – А вот у меня вот такой знак есть, – Арчах показал висящую на шее бляху, такую же, как снятые значки с лучников, – сам комисаар приезжал в нашу ячейка, выдавал значки активистам. Говорил, что теперь мы друг друга будем тайно узнавать всегда.

     – В какую ячейка, шайтан тебя забодай, какой комисаар? Какой, брюхатый активиста? – Бэргэн от таких новостей сначала подумал, что Арчах врёт, но такой лжи нарочно не придумаешь.

     _ _______________

      * – здесь: раб

     – Ячейка бедноты, – ответил пленник, – мы собирались, говорили о том, как хорошо будем жить, когда будет всё общее. Когда у беев и тойонов всё отберут и поделят. Часто приезжал комисаар, слушал, как мы разговариваем, говорил, в какой аул идти и там с крестьянами разговаривать и ячейка создавать. Но теперь мне зачем ячейка? Мне Улахан Тойон даст пять жён, двести таньга. Баранов тоже, наверное, даст? Мне теперь не надо ничего отбирать и делить.

     Бэргэн не мог ничего понять. Какой-то комисаар, отобрать, поделить... Отобрать мог бей или тойон, и то, не больше того, что в законе написано, но тут какая-то беднота собиралась ограбить тойона. Это всё должен был услышать Тыгын.

     – Пошли со мной. Поужинаем и поговорим.

     Бэргэн и Арчах расположились недалеко от Тыгына, который клевал носом возле костра, сидя на своей резной скамеечке, а рядом суетилась Сайнара.

     Тут Бэргэн начал дотошно и настойчиво расспрашивать Арчаха про всякие непонятные вещи, не забывая его нахваливать и обещать за такие важные сведения разные блага, хороших коней и много слуг. Тыгын сидел с равнодушным видом, делая вид, что его эти разговоры не касаются.

     Арчах рассказывал удивительную историю своего падения. Начал он про то, что родом он из небольшого кишлака в предгорьях Курактюбе, младший сын в большой семье дехканина. Но с детства Арчах хотел большего, нежели имел крестьянин, и он подался в город Харынсыт. Там он подрабатывал на рынке, помогая таскать тюки с товаром, познакомился с городскими весельчаками и потихоньку втянулся в городскую жизнь. Много не зарабатывал, но на жизнь хватало. Последнее время он обретался в караван-сарае, помогая купцам разместиться и показать лучшие места, в общем, подай-принеси. Там же он заметил за собой такую странность: стоит ему выпить немного бузы и начать в большой компании рассказывать какую-нибудь небылицу, то ему все верили.

     – Такая тёплая волна поднимается от живота вверх, к груди и выплёскивается на людей. И все верят, – так объяснял Арчах Бэргэну свои таланты.

     А больше всего Арчах мечтал разбогатеть. Но не знал как. Но некоторое время назад в Харынсыте человек, который называл себя комисаар, открыл глаза Арчаху на несправедливость мира! Арчаху сразу стало ясно, какой путь к богатству самый короткий. Он, в общем-то, и раньше догадывался, но сам боялся своих мыслей. А табаарыс комисаар всё понятно объяснил. И стал давать деньги, чтобы Арчах помогал этому человеку искать недовольных и создавать ячейка. А потом сам Арчах, уже один, ходил по улусам и разговаривал с дехканами и пастухами. Теперь табаарыс комисаар называл Арчаха табаарыс агитатор и давал ещё больше денег и охрану, чтобы крестьяне не побили его камнями, как это иногда случалось. В ячейках собирались люди и разговаривали о том, как все хорошо будут жить, когда у баев и тойонов всё отберут и поделят. Жалко только, что мало народу собирается, не хотят люди отбирать и делить, говорят, что это против закона Отца-основателя. Но Арчах умеет уговаривать, и ему верят. Вон, даже на Улахан Бабай Тойона Юрюнг Тыгына, да пребудет с ним слава, поднялись с вилами, когда Арчах всем рассказал про то, как обвалились берега у реки. Тогда прискакал комисаар и так Арчаха научил говорить людям.

     – А в чём несправедливость? – спросил Бэргэн, мельком переглянувшись с Тыгыном.

     – А в том, что тойоны и баи не работают, а долю урожая забирают, у мастеров и пастухов долю берут, у купцов тоже. Все так хотят, ничего не делать и отбирать. Мастерам запрещают переезжать – тоже несправедливость, у тойонов лучшие пастбища, женщину любую могут взять. А крестьянин только работает и работает.

     – Ты теперь тоже не будешь работать. Тебя наш уважаемый Тойон заметил и теперь у тебя всё будет. Как приедем в свой улус, так сразу, – Бэргэн ещё раз подбодрил Арчаха и принялся за ужин. Он не понял и половины того, что рассказывал мерзавец. Что это Улахан Тойон возится с этим недоумком. Ещё и халат подарил. Пусть ношеный, но всё равно. Поджарили бы ему пятки как следует, он так всё и рассказал сам, безо всякого халата. Потом удавку на шею и прикопать где-нибудь в канаве. Меньше народ будет мутить, табаарыс тебе в печёнку.

     Пока Арчах заливался соловьём о том, как его уважают в его ячейка, парни Талгата привезли связанного толстяка Бээлбэя. Другая группа, некоторое время спустя, доставила шамана из каравана. Бэргэн встретил их и приказал располагаться поодаль от общего лагеря. Арчах ходил по стоянке гоголем и уже мысленно гладил своих пятерых жён. Хара-Кыыс, девушки-охранницы Сайнары, загнали его в лёгкий шатёр, чтобы раньше времени не испортил то, что задумал Тыгын.

     Бэргэн отозвал шамана в сторону и рассказал ему о том, что произошло в дороге. И о том, что привезли интересного человека, который, предположительно, организовал нападение на Улахан Тойона. Теперь от шамана нужно было зелье, чтобы толстяк всё рассказал сам, без всяких пыток. Шаман, которого звали Ичил, ушёл к кострам варить свои травы. Бээлбэя привели к Кривому Бэргэну и поставили на колени. Он уже не верещал и не грозился карами всем, кто его тронет. Терпения у бойцов Талгата хватило ненадолго, по дороге они неугомонного толстяка изваляли в пыли и изрядно отходили плётками.

     В это время Тыгын лежал возле костра на носилках и практически не шевелился, а рядом Сайнара поправляла подушки.

     – Ну что скажешь, внучка? – спросил тойон.

     – Всё очень запутано, дед. Я про такое и не слышала никогда, чтобы всякие комисаар и ячейка откуда-то взялись. Может просто тебе про них никто не говорил?

     – Приедем в улус, проверим, кто что говорил, а кто промолчал, – ответил Тыгын, – а ты смотри внимательно и слушай, может, я чего и не замечу.

     Бэргэн велел подтащить сопротивляющегося Бээлбэя поближе к костру и начал допрос:

     – Кто тебе выдал тамгу Эллэя?

     – Сам Улахан Тойон Эллэй выдал! А ты, скотина, за то, что поднял руку на посланника великого Эллэя, будешь порван конями! И вы все, все, умрёте! – Бээлбэй брызгал слюной через разбитые губы.

     – И кто же это нас убьёт? Не твои ли недоноски, которые не смогли с тремя девушками справится?– с иронией в голосе спросила Сайнара.

     – Твоих Хара-Кыыс, отдадут на потеху крестьянам, когда комитет захватит власть!

     – Кто такой комитет? – быстро спросил Бэргэн.

     – Не кто, а что. Комитет – это новая власть, и она вас раздавит! – Бээлбэй всё ещё думал, что он сможет отмстить всем за своё пленение и побои.

     Сайнара подошла к толстяку и ткнула ему в зубы рукояткой камчи:

     – Это тебе за девок! Может и меня на потеху кому отдадут?

     Бээлбэй выплюнул вместе с кровью выбитый зуб.

     – Кто тебя послал убить нашего Улахан Тойона? Комитет? – Бэргэн продолжал допрос, не отвлекаясь на мелочи.

     – Я больше ничего не скажу! Можете меня убить, но наше дело будет жить! – глаза Бээлбэя горели фанатическим огнём.

     – А скажи, уважаемый Бээлбэй, – проскрипел Тыгын, – а ты знаешь, что те, кто переходят ко мне на службу, сразу получают триста таньга и новых жён? Не желаешь ли стать сотником в моём отряде?

     – Я не продаюсь за жалкие подачки врагов народа! Когда мы придём к власти, мы получим всё! – взвизгнул Бээлбэй.

     Бэргэн сделал незаметный знак своим бойцам, и из шатра появился Арчах.

     – О, табаарыс комисаар! Здравствуй, уважаемый! – Арчах сиял, как новенький алтын, явно любуясь собой и новым шёлковым халатом, – я рад видеть тебя в добром здравии.

     – Скотина! Ты продался за триста таньга ворам и угнетателям, ты...

     Арчах хрипло засмеялся.

     – Двести таньга, халат, конь и пять жён, – уточнил он, – а ты, Бээлбэй, конечно же, только ради народного счастья устраиваешь ячейка и подговариваешь крестьян бунтовать против закона? Зачем устраивать борьбу, если можно прийти к уважаемому Улахан Бабай Тойону Старшего рода Белого Коня и получить всё, за что надо бороться? – Арчах пожал плечами, – я получил, и плевать я хотел на твой ячейка. Так ведь и убить могут в следующий раз.

     Бээлбэй побагровел и пытался плюнуть на Арчаха:

     – Ты, ты! Предатель! Борьба за свободу народа не может быть без жертв!

     Арчах с криком рванулся к Бээлбэю, с намерением его пнуть:

     – Ты послал меня на смерть, а сам прятался за холмами! Трусливый шакал, помёт плешивой крысы!

     Хара-Кыыс удержали буяна за локти и отвели подальше от костра. Арчах ещё долго выкрикивал проклятия и вырывался у них из рук. Шаман закончил колдовать над своими отварами и показал знаками Бэргэну, что уже всё готово, чтобы допрашивать пленника. Бээлбэй, видимо, почувствовал, что сейчас будет что-то неприятное, и выкрикнул:

     – Если вы меня сейчас отпустите, то я буду просить комитет вас пощадить!

     Бэргэн кивнул бойцам, которые удерживали связанного толстяка. Один из них зажал нос, а второй задрал голову Бээлбэя вверх. Шаман поднёс ему ко рту пиалу с отваром, и Бээлбэй, как не крутился, выпил зелье. Вскоре его глаза затуманились, а шаман начал постукивать в бубен с колокольчиками. Его помощник наигрывал на хомусе заунывную мелодию, в такт с позвякиванием бубенцов.

     Когда глаза Бээлбэя остекленели, шаман бросил в костёр щепоть травы и веером начал нагонять дым на пленника.

     – Всё, – сказал шаман, – можно спрашивать.

     – Как твоё настоящее имя? – начал допрос Бэргэн.

     – Бээлбэй из клана Хумхуз, – отвечал бесцветным голосом пленник.

     – Почему ты приказал напасть на нас на землях Старшего рода Чёрного Медведя?

     – Мне так приказали. Надо поссорить роды Белого Коня и Чёрного Медведя.

     – Откуда у тебя тамга Улахан Тойона Старшего рода Чёрного Медведя?

     – Мне дали её.

     – Кто дал?

     Бээлбэй забился в падучей, у него пошла пена изо рта, а тело скрутили судороги.

     – Чшш, чшш, чшшш, – забормотал шаман, – тихо, тихо, – и сказал Тыгыну, – сильное заклятие на него наложили, непонятно как, но он не может что-то говорить. Я слышал про такое от стариков. Если сильно спрашивать про запретное, может помереть.

     – Что такое комитет?

     – Комитет – это лучшие люди, которые хотят освободить Степь от власти Старших родов, – пленник успокоился и опять начал отвечать без эмоций.

     – Ты входишь в комитет?

     – Да, я вхожу в комитет, я комисаар нашего улуса.

     – Зачем в улусе комисаар?

     – Комиссары проверяют, чтобы в ячейках правильно понимали, как надо осуждать тойонов, ханов и беев, а также Старшие рода, которые обманывают народ. Искать недовольных, приглашать их в ячейка, учить, разрешать говорить плохое про беев и тойонов.

     – Какие люди ещё в комитет?

     Бээлбэй опять захрипел и задёргался.

     – Ч-ш-ш, ч-ш-ш, чшшш, – забормотал шаман, – не хочет имена говорить.

     Бэргэн расспрашивал пленника про комитет, ячейка и отряды, знаки и откуда берутся деньги. Наконец, допрос прекратили, когда стало видно, что пленник уже отошёл от действия зелья. Его оттащили подальше и привязали к дереву.

     Тыгын крепко задумался над услышанным. Всё слишком неожиданно и необычно, это не одинокие проповедники, которые шалаются по наслегам и хают власть, это целая банда отщепенцев. И в этой банде не только воры и убийцы. В банде есть и чиновники, и купцы, и даже кто-то из приближённых к Улахан Тойонам людей. Тыгын сразу вспомнил детскую игрушку бабайка, которую вытачивали из дерева мастера в северо-западных областях Харкадара. Когда открываешь большую бабайку, внутри у неё бабайка поменьше, а внутри её ещё меньше и так могло быть до восьми вложенных друг в друга куколок. Тут открывались такие же тайны – осталось добраться до тех, кто сидит внутри всех последних событий. Надо вырвать этому скорпиону жало, а не гоняться по всей Большой Степи за каждым возмутителем спокойствия. А ещё надо бы узнать, может, рядом с Тыгыном такой же комисаар затаился, а по улусам расхаживают агитаторы и учиняют ячейка. Шайтан всё побери!

     – Дед, надо узнать, кто посылал Бээлбэя, – внучка отвлекла Тыгына от тяжёлых дум, – надо, чтобы он сегодня убежал.

     – Почему? Его надо повесить, – встрепенулся Тыгын.

     – Не надо. Пусть убежит, а ты пошлёшь кого-нибудь смотреть, к кому побежал. Он прибежит к своему хозяину, расскажет, что Улахан Тойон совсем плохой лежит. Все начнут бегать, а твои люди пусть за этим присмотрят. Кто к кому бегал. Так много можно узнать. Он увидел, то, что хотел увидеть, и то, что ему показали. И не понял, что всё, что мы видим – большей частью совсем не то, что есть на самом деле.

     – Хитрая ты! – осуждающе произнёс Тыгын, но тут же поправился. – Умная. Хорошо, так и сделаем, если не можем узнать хозяина так, узнаем по-другому.

     Все сведения, которые удалось получить от Бээлбэя, уже касались не только простого покушения на Улахан Тойона, но и в разной степени относились к спокойствию всей Большой Степи. Надо было известить всех Улахан Тойонов Старших родов, кроме Эллэя. Тыгын чаще пользовался узелковым письмом, но теперь узлами всего не скажешь. Принесли письменные принадлежности, и Тыгын начал тихо диктовать Сайнаре письма Улахан Тойонам. В конце каждого письма Тыгын требовал собрать Большой Муннях, чтобы осудить бездействие Эллэя, на земле которого творятся беззакония. Отдельно написал сыну в Алтан Сарай. Наконец, когда письма были написаны, Тыгын запечатал их своей печаткой и подозвал Талгата и Бэргэна.

     – Бэргэн, сделай так, чтобы Бээлбэй ночью убежал. Талгат, найди мне одного-двух человек, из своих жуликов, я знаю, у тебя есть. Пусть следят за ним, куда побежит и с кем будет встречаться. Ещё готовь гонцов, вот письма, с утра отправишь. Ещё одного человека надо послать к сыну Эллэя, говорят, он где-то на своих аласах. Пусть подойдёт ко мне, к нему будет особое поручение.

     Уже темнело, в травах вокруг стоянки начали трещать цикады, и от ручья потянуло прохладой. Бэргэн подошёл к Бээлбэю, убедился, что тот уже очнулся окончательно и заорал:

     – Эй, Талгат, приготовьте виселицу, завтра утром повесите эту свинью!

     – Хэй, Бэргэн, – ответил Талгат, – давай его повесим сейчас, что тянуть козу за хвост?

     – Нет, пусть помучается до утра, подумает, помолится Великому Тэнгри. Может быть, злобные абаасы не заберут его грязную душу под землю, хотя там ей самое место.

     В лагере все начали укладываться спать, а Бэргэн подошёл к Арчаху и прижал его к дереву. Сунув ему нож под нос, тихо сказал:

     – Ночью перед рассветом, пойдёшь к Бээлбэю и порежешь верёвки. Скажешь ему, что ты останешься с нашим Улахан Тойоном. Если наболтаешь лишнего, я тебя из-под земли достану и вместо пяти жён, увидишь свои кишки.

     – Хорошо, уважаемый Бэргэн, так и сделаю. Порежу верёвки, – Арчах панически боялся Бэргэна.

     – Утром тебя разбудят, всё чтобы тихо было. Если всё сделаешь, я тебя вознагражу.

     Арчах часто закивал.

     К Тыгыну подошёл парень.

     – Господин, Талгат сказал быть гонцом к сыну Эллэя.

     – Хорошо. Вот тебе письмо и тамга, передашь только лично в руки. Если по дороге тебя кто остановит, то предъявишь эту тамгу, потом отдашь её сыну. На словах скажешь, чтобы внимательнее следили, кто и кому даёт тамгу, иначе в следующий раз я буду не столь сдержан.

     – Да, господин, я исполню всё, как ты сказал.

     В небе появилась луна, совсем молодая. В лагере спали почти все, задремал даже охранник возле костра. Арчах тихо подкрался к спящему Бээлбэю и тихонько толкнул его.

     – Тихо, тихо. Тебе надо бежать сейчас, утром тебя должны повесить. Я специально притворился, что служу Тыгыну. Можешь на меня надеяться. Сейчас иди вдоль ручья и выйдешь на дорогу. Осторожно!

     Арчах разрезал верёвки и Бээлбэй чуть не застонал, растирая затёкшие руки.

     Айрат, бывший побирушка и сын вора, подобранный пьяным Талгатом на базаре в Алтан Сарае, тихо скользнул в темноту вслед за толстяком.

     С утра Тыгын задал стремительный темп движения к границе своих владений. Земли рода Чёрного Медведя надо было покинуть как можно быстрее. Дня два в запасе ещё было. Пока найдут трупы, пока сообразят, кого посылать к Тойону, пока доедут. Главного соглядатая уже обезвредили. Да и непонятно было, поехал бы он к Эллэю, или же помчался бы докладывать своим таинственным хозяевам.

     Останавливались на короткие стоянки всего несколько раз. Бойцы могли скакать, не слезая с седла сутками, но в отряде были женщины, да и сам Тыгын уже немолод. На третий день вышли на дорогу Отца-основателя. Здесь можно было сбавить темп – на дороге все были в безопасности. Да и гнать плохо – слишком много народу. Однако не стоило терять бдительности, неизвестно, как далеко решаться зайти бандиты из комитета. Может, захотят убить всех, кто добрался до их тайн, и не посмотрят на Закон. Хотя они его уже преступили. Впереди виднелся мост через Сары Су, а за ним – граница владений рода Белого Коня.

     Один из нухуров Талгата закричал:

     – Хэй, нас кто-то догоняет!

     Тыгын обернулся. По Дороге во весь опор скачет всадник, а за ним гонится отряд людей с жёлтыми повязками на головах.

     – К бою! – кричит Бэргэн, и нухуры начали выстраиваться полумесяцем. Разгоняясь навстречу бандитам, они достали луки и копья. Десяток Бэргэна окружил Тыгына.

     Тыгын кричит Сайнаре:

     – Уходите за мост, выводи всех!

     – Тойон, уходи к мосту! Мы их задержим! – орёт Бэргэн.

     Несмотря на суматоху, Сайнара всё-таки вывела прислугу и вьючных лошадей к мосту. Талгат со своими нухурами уже схлестнулся с первой тройкой нападающих.

     Крестьяне и торговцы, увидев такое безобразие на Дороге, быстро сворачивали на обочины. Лишь один караванщик, пропустив беглеца, резко поставил повозку поперёк дороги. Трое преследователей, не сумев остановиться, с размаху налетели на повозки. Остальным пришлось притормаживать и огибать караван. Слышалась брань, караванщики костерили бандитов. Среди бандитов оказалось около пяти хороших бойцов, и вокруг них завертелся бой. Звон сабель, посвист стрел, отчаянные крики – всё смешалось. Хоть полусотня Талгата и была в неполном составе, но быстро сориентировалась и из луков положила оставшихся пятерых бандитов. Бэргэн ругался, что ему не дали порубить вожака. К Тыгыну на взмыленном коне подъехал человек, и в плече у него торчала стрела. Это прискакал Айрат. Тяжело дыша, он сказал:

     – Третий дом... дом третьей жены советника... туда Бээлбэй ушёл... – и сполз с коня.

     Тут же к нему подбежал шаман со своими снадобьями и два его помощника. Они начали заниматься раненым. Бой тем временем закончился. Жёлтые повязки все убиты, а у Талгата трое раненых. Тыгын подъехал к торговцу, который так ловко подставил повозку под бандитов.

     – Приветствую тебя, уважаемый! Позволь поблагодарить тебя за своевременную помощь! Как тебя зовут? – произнёс Тыгын.

     – Не стоит благодарности, уважаемый Улахан Тойон, – поклонился торговец, – бандиты в жёлтых повязках совсем распоясались, теперь уже не стесняются нападать на Дороге Отца-основателя. Очень хорошо, что вы их побили. Меня зовут Кэскил, я еду из Харынсыта в Тагархай.

     – Мне нужно положить на повозки раненых, – сказал Тыгын, – а мы все едем верхом. Нельзя ли воспользоваться твоими? Я заплачу.

     – Конечно, уважаемый, положите. И не надо никакой платы.

     – Я тебя, уважаемый Кэскил, приглашаю погостить у меня, когда будет угодно.

     – Спасибо, Улахан Тойон, непременно навещу, как немного управлюсь с делами.

     На этом обмен любезностями закончился, раненых разместили как положено. Айрат был совсем плох, сказалась долгая скачка со стрелой в плече. Но шаман сказал, что парень молодой, крепкий – выживет.

     Некоторое время спустя отряд пересёк мост через реку Сары Су и двигался по землям рода Белого Коня. В первом же караван-сарае Сайнара со своими охранницами и служанками оккупировала купальню. Ранеными немедленно начал заниматься местный лекарь, из-за чего они с шаманом поругались. Талгат назначил караулы и отправился ужинать. С прибытием Тыгына в караван-сарае все притихли, и, по возможности, быстро разошлись по углам. Сам Тыгын немного перекусил и теперь сидел возле очага и думал, как дальше жить.

     На следующий день Тыгын решил, не заезжая в Тагархай, сразу подняться к Урун-Хая. Бдительности никто не терял. Зараза, похоже, ещё не распространилась на земли Тыгына, но Талгат всё равно разослал патрули по пути следования отряда. Обоз купца ушёл в город Тагархай. Раненых отвезли под надзор домашних лекарей-шаманов. С ними же отправился гонец с приказом Улахан Тойона всем беям улусов прибыть к Тыгыну.

     Через четыре дня отряд без приключений добрался до аласов возле Урун-Хая. Тяжёлое путешествие вымотало всех. Без привычных кибиток, только верхом, даже для степняков тяжело. После того как все вымылись, вычистились и переоделись, Тыгын объявил, что будет завтра большой той, по случаю благополучного возвращения на родные земли. Сам же он прошёлся по окрестностям, посмотреть, всё ли в порядке, не изменилось ли чего в его отсутствие. Любимая решётчатая беседка, увитая тёмно-зеленым диким виноградом, в окружении цветущих кустарников – на месте. Слышен издалека плеск воды – это бассейн из полированного гранита под водопадом. Никуда не делись и мраморные купальни с горячими источниками, окружённые небольшими уютными деревянными домиками для отдыха. Лужайки аккуратно подстрижены, дорожки посыпаны чистым песком. В саду Тыгын сорвал с дерева персик и надкусил его. Сок потёк по руке. Хотелось забыть про комисаары и ячейка, жёлтые повязки и третью жену советника тойона Эллэя. Про таинственных купцов, сорящих деньгами, тоже. Тыгын согнал с руки назойливую осу и запустил косточкой персика в садовника. Тот испуганно обернулся, а Тыгын счастливо рассмеялся. Он снова дома.

     Первые три дня после приезда весь отряд отдыхал. Тыгын устроил маленький праздник, так, чтобы дать расслабиться людям и сразу же поблагодарить духов предков. Иначе нельзя. Духи предков будут благосклонны, если к ним относиться почтительно, вовремя благодарить и делать подношения. Ещё надо всегда умасливать духов места, где стойбище расположилось. Чтобы не пакостили, не давали скотине заблудиться и не насылали болезней. Тыгын лично поехал к своему шаману, тот был слишком стар, чтобы вообще слезать с лежанки.

     – Здравствуй, уважаемый Эрчим! Пребудет с тобой милость Тэнгри!

     – И с тобой, уважаемый Тыгын. Ты пришёл. Я знал, что ты придёшь, – тихо проговорил старик.

     – Я принёс тебе подарки.

     – Мне давно уже не нужны подарки, ты знаешь.

     – Так положено. Это обычай, и не мне его нарушать, – сказал Тыгын, – тебе передавал наилучшие пожелания Тимэрхэн. Он сказал, что ты знаешь ответы.

     – Спрашивай.

     – Мне сон был. И Тимэрхэн сказал, что можешь его объяснить. Человек с жуткими глазами зашёл в комнату за толстой железной дверью, а я-то молоденький инженер, стоял и смотрел. Тут мужчина в сером кафтане и жуткими глазами: так во сне и было, в сером кафтане. Орёт сильно: срочно, срочно выставляйте седьмой блок. Хватает за грудки меня, молоденького, и показывает коробочку со стрелками и говорит: «Вот, выставляешь стрелку до щелчка, не вздумай перепутать». Я уже испугался, и, как всегда это во снах бывает, знаю, что если вовремя не поставить этот блок со стрелочками, так непременно начнётся плохое, а если не поставить точно стрелку, то непременно пострадают наши. Парни затащили в горку «седьмой блок», это что-то железное, размером с две кибитки. Я же выскакиваю наружу откуда-то, а там целое поле до горизонта невообразимых решётчатых чудовищ, и я боюсь сильно. Я лезу на крышу седьмого блока, ставлю там коробочку, выставляю стрелку до щелчка, коробочка начинает вращаться, и какая-то муть круго́м. И знаю я, что всё получилось. Что будет всё хорошо.

     – Я много не могу сказать, не знаю. Мой прапрапрадед знал Отца-Основателя. Мне об этом рассказывал мой дед, а ему – его дед. И я рассказал своим внукам. Инженер, – старик облизнул губы, – это были помощники Отца-основателя. Когда он ушёл, инженеры оставались и помогали нам. Они учили Белых Шаманов. Они давали священные книги с таблицами. У кого были таблицы – могли строить дома, мосты, дороги. У кузнецов были свои книги. Про механику. У мастеров воды – свои книги. Но инженеры не учили всему. Они давали таблицы и говорили, что надо сделать, чтобы получилась правильно. Почему получалась правильно – никто не знает. Если не следовать книгам – получалось неправильно, и мост, к примеру, рушился. Если написано надо железную саблю три раза нагревать докрасна, значит, получалась хорошая сабля. Если нагревать два раза, или четыре – сабля была плохая. Это я сейчас так говорю. Точно написано в книгах, что и сколько нагревать. Никто не знал, почему именно три. Почему кочевать надо на шестую луну. А не на третью или на восьмую.

     Старик помолчал и продолжил:

     – Почти все мастера не думают, а делают так, как написано в книгах. Если делаешь, как в книгах, значит, всё в порядке. Значит, Мастер Земли получает хороший урожай, значит, у кузнеца получается правильный клинок. И тогда мастера перестают думать. А Белые Шаманы должны следить, чтобы всё было сделано по книгам, а мастера не думали. Тех, кто думал, увозили к инженерам. Потом они возвращались и привозили новую книгу. Так было всегда. Потом инженеры перестали забирать людей. Перестали появляться новые книги. Что-то произошло, Тыгын. Ушёл Отец-Основатель, ушли инженеры. Когда-то Белые Шаманы, не всё, а некоторые, говорили так: инженеры нас обманывают, знаний дают мало. Надо пойти и отобрать знания. И тогда мы получим все знания, станем сильные, и не нужны будут инженеры. Не знаю, что из этого получилось. И к моему деду приходили, уговаривали тайно помогать. Дед отказался. Это не по Закону. Потом пропали эти шаманы, больше деда не беспокоили. Но новых знаний не прибавилось. Их, наверное, убили инженеры, а сами обиделись и ушли. Может и сон твой как раз про то, как они уходили, – старик вздохнул, отхлебнул из пиалы воды, – Мы долго жили хорошо. Следовали Заветам Отца-Основателя, делали вещи, как написано в книгах. Но люди начинают роптать. Кузнецы, которым Белые Шаманы дали выговор, начинают сбега́ть. В Степи появляются вещи, про которые инженеры никому не говорили. Может быть, инженеры появились снова, но дают знания другим, а не нам? Это плохо. У кого новые знания, тот и сильней. Ты должен знать. Заветы Отца-Основателя начали забывать, а от этого случится беспорядок. Ты должен быть готов. Может быть, я не знаю, но настало время изменить закон. Это не против воли Отца-основателя. Он сам говорил: когда наступит время изменить закон, мы его изменим. Но Отца-основателя нет. Инженеров нет. Тогда остаёмся мы сами. Нам придётся менять закон, если это надо. Ты думай, Тыгын. Ты кочевал по Большой Степи, ты видел, что происходит, о чём говорят люди.

     – Я думал про это. В Алтан-Сарае совсем забыли Закон. По землям рода Чёрного Медведя разбойники ходят без страха и уже нападают на людей прямо на Дороге Отца-основателя. Возникают какие-то комитеты. Я ещё сам многого не понимаю. А что ты думаешь про то, что нам нужна свежая кровь?

     – Раньше хорошие шаманы камлали возле скалы Духов. Просили у Тэнгри и Отца-основателя послать нам свежую кровь. И Тэнгри отвечал на наши молитвы. Всегда. А потом, как пропали инженеры, так и Вечное Небо перестало откликаться на наши просьбы. Разгневалось на нас. Потому что забыли Закон и возжаждали слишком многого, – старик уже тяжело дышал, видно, устал от такой долгой речи, – Старухи тоже в тревоге. Нити кончаются.

     – Тимэрхэн прислал молодых шаманов, скоро приедут с караваном. Может, умилостивят наших духов. Я обещал принести жертвы.

     – Эти столичные шаманы, – скривился Эрчим, – что они знают о наших духах. Дух Урун-Хая сильный и любит кровь, хоть мы и говорим, что гора белая. С ним справиться нелегко, надо знать у духа слабые места. Ладно, как приедут, пусть идут ко мне. Я помогу им.

     – Хорошо, уважаемый Эрчим. Я пойду.

     Тыгын велел принести ему торжественный чорон кумыса и решил сегодня сам, без посторонних, общаться с Духами предков. Поднялся в гору к капищу. Обошёл его, развёл огонь в центре круга. Побрызгал из чорона кумысом на каменных истуканов, на траву, на огонь и в небо. Постоял, пробормотал приветствие и славу Тэнгри и Духам предков, поблагодарил их за то, что помогли в трудной и долгой дороге домой. Ещё раз обошёл вокруг истуканов и присел на корточки возле костра. Он долго смотрел в огонь, бормоча мантры, пока пляска языков пламени и треск поленьев не слились в единое целое. Тыгын не успел даже испугаться, он парил, как орёл над пустыней. Вдалеке виднелись Пять Пальцев, а внизу, по бескрайним коричневым пескам, шёл человек. Но человек ли это? Острым орлиным взором Тыгын смог рассмотреть это чудовище в деталях. Огромные чёрные глаза на пол-лица, корявая голова замотана какой-то тряпкой, на спине противно колышется горб, в руках посох. Это абаасы, другого мнения быть не может. Видно, что злой дух уже обессилел. Вот он остановился, воткнул в землю посох, сунул в рот белую палочку. Из руки вспыхнуло пламя. Абаасы что-то сделал и изо рта повалил дым. Тыгын отшатнулся. Отродье Нижнего Мира! Но вот, навстречу абаасы скачут всадники. Сейчас его убьют.

     Но всадники, уже вытащившие сабли, резко развернулись и умчались прочь от злого духа. Трусы, выкидыши гиены, ссыкливые ублюдки! Ещё бы одно движение и от абаасы не осталось и следа. Тыгын так разволновался, что вскочил на ноги и наваждение пропало. Помотал головой, тяжело вздохнул. Такое яркое виде́ние, никогда не было ничего похожего. Он сжал кулаки. За такую трусость надо на месте рубить головы. Нет, сажать на кол, при всём народе, чтоб все знали, что трусам – смерть! Кто их воспитывал, интересно знать. Ф-фу. Что-то разволновался.

     Можно подумать, что это твои воины. А эти сейчас поплатятся за свою трусость, абаасы их догонит. В этом Тыгын не сомневался. Но потом кто остановит злого духа? Он выпьет души трусов и станет сильным, и как потом с ним бороться? Вот ещё одна забота. Тыгын помнит места возле Пяти Пальцев. Там покинутое селение, вода когда-то, давным-давно, ушла из тех мест. Люди бросили всё и переселились в пригодные для жизни места. Это случилось, кажется, когда дед Тыгына был ещё молод. Тогда было землетрясение, много народу погибло, несколько племён пропало совсем, а ущелье, в котором была дорога на юг, завалило полностью. С тех пор никто там и не бывал. Мёртвая земля. Надо послать туда людей, возможно, полусотню, чтобы наверняка справиться с исчадьем Нижнего Мира. Если абаасы выйдет к жилым местам, степь превратится в пустыню. Тыгын пожевал нижнюю губу. Подошёл к божкам и поклонился каждому, поблагодарил за помощь. Потом резко развернулся и начал спускаться с горы.

     В долине, тем временем, беззаботные люди праздновали удачное возвращение к родным аласам. Сайнара весь день провела возле трёх бассейнов. Её охранницы ходили по окрестностям водопада и смотрели, чтобы никто не посмел побеспокоить госпожу. А у неё на столике стояли разные сладости, фрукты и вкусные вещи. Она даже повелела принести себе вина, несмотря на то, что старая служанка поджала губы и всем своим видом показывала, что вино – это та последняя степень падения молодой госпожи, после которого приходят злые духи и уносят душу в Нижний Мир. Сайнара рассмеялась на столь видимое неудовольствие и снова прыгнула в бассейн с горячей водой. Старики такие смешные. Надо радоваться жизни, пока есть такая возможность. Потом придут учителя и начнут снова мучить её бесконечными заучиваниями старинных легенд, законов и правил. Выйдя из воды, она обернулась полотенцем и объявила своим охранницам, что пора съездить в степь, поохотиться на сурков, а ночью запечь их на костре. И чтобы непременно на охоте был какой-нибудь акын, для развлечения молодой госпожи.

     

     ***

     Тыгын спустился с горы и вызвал к себе Кривого Бэргэна и Талгата. Они явились слегка помятыми и немного пьяными.

     – Что, пьянствуете? Расслабились! Круго́м враги, чёрные коршуны кружат над степью! Пороть буду! Вернулись ли твои гонцы, Талгат? И сколько сейчас у тебя людей? Как себя чувствует Айрат?

     – Нет, господин, ещё никого не было. Как только приедут, я сразу же тебе всё скажу. Айрату уже лучше. Скоро приедет сюда и всё тебе расскажет. Людей у меня сейчас тридцать три человека. Остальные ушли гонцами и в патрулях. Ещё не вернулись те, кто пошёл следить за купцами.

     – Хорошо, хорошо. Отправишь десяток в Пяти Пальцам. Когда решишь, кто пойдёт, подойдёшь ко мне вместе с десятником.

     – Бэргэн, я на празднике скажусь больным. Я проведу обряды, но потом мне станет совсем плохо. Ты будешь всем руководить. И если кто кому что захочет сказать, садитесь рядом с моей беседкой. Я буду слушать. Ты Бэргэн, пошлёшь кого-нибудь в Тагархай, на большой праздник Ысыах пригласишь купца Кэскила. Он мне будет нужен. Теперь оба. Незаметно проверите у каждого из ваших людей такие знаки, какие мы отобрали у бандитов. Если у кого найдёте, тихо проследить, с кем он общается. Ты, Бэргэн, потом со своими людьми всех возьмёшь. Дальше. Скоро большой праздник. Всем своим людям скажете, чтобы внимательно следили за всеми без исключения. У кого увидят знаки, так же следить. Ещё раз повторяю, без исключения. Если это будет бей или даже кто из Старшего рода, отводить в сторону и вязать. Потом будем разбираться. Бэргэн, как только караван из Алтан-Сарая пересечёт границу, в полусотнях Мичила, Бикташа и Айдара проведёте проверку, в первом же караван-сарае. Всех построить, раздеть. И так же со слугами. За остальными следить, кого не удастся проверить, – Тыгын передохнул и продолжил, – значит, по порядку: сначала проверяете своих, потом свои проверяют всех. Если эта плесень завелась на наших землях, её надо срезать. Надо будет – вместе с мясом.

     Бэргэн и Талгат поклонились Тыгыну и пошли заниматься делами, почёсывая затылки. Распоряжения Улахан Тойона порой удивляли помощников, жили себе, не тужили, а тут надо каких-то жуликов ловить, а потом мясо с них срезать. Но приходится, ибо за лень наказание следовало немедленно. Ещё за Арчахом надо присматривать. Удавить бы его, да тойон не велел.

     Когда, наконец, гонцы сообщили, что скоро прибудет караван из Алтан-Сарая, Тыгын объявил большой праздник в честь Духа-хозяина Урун-Хая и предков рода Белого Коня.

     Через некоторое время Талгат с десятником Мангутом пришли к Тыгыну. Тот им объявил свою волю:

     – Мангут завтра с утра едет со своим десятком в сторону Пяти Пальцев. Мне было виде́ние. Там появился абаасы, ужасный дух Нижнего Мира. Вы должны найти его, и если это действительно абаасы, следить за ним. Не вступайте в бой, вам его вдесятером не одолеть. Возьмите с собой порошок для дыма. Как найдёте абаасы, дадите чёрный дым. По дороге вы должны, кроме этого, замечать странное и искать человека по имени Магеллээн. Как его найдете – дадите белый дым. Через некоторое время, как подойдут другие полусотни, вас сменят, – Тыгын усмехнулся, – если будет кого менять!

     Бойцы поклонились Тыгыну и удалились. Мангуту едва удалось скрыть недовольство. Скоро большой праздник, а они будут мотаться по степи, искать какого-то сказочного Магеллээна, и ещё абаасы. Это обидно. Талгат, видя кислую рожу десятника, ободряюще похлопал его по плечу:

     – Не ссы, Мангут. Я тебе оставлю от праздника самую большую кость. И бурдюк из-под бузы, – и радостно заржал.

     – Тогда ещё сохрани подстилку, на которой ты девок валять будешь, – Мангут вежливо улыбался, потому что можно было сразу из десятников попасть в пастухи, если спорить с начальством. Талгат не успел понять, это шутка или оскорбление, как десятник умчался к своим бойцам. Все знали, что Талгат страшно ревнив, и на празднике он будет со своей женой, а не с девками.

     Прибыл караван. Наконец, можно было поставить нормальные юрты, и в окрестностях Урун-Хая снова засуетился народ. Полусотники Тыгына пришли к нему с докладом. Во время осмотра обнаружили трёх владельцев секретных знаков, все связаны, лежат в обозе и ждут решения Тыгына. Сестра Тыгына отказалась ехать на Ысыах и со своими служанками уехала в Тагархай. Мичил дал ей в сопровождение два десятка нухуров. Тыгын подивился такой странности своей сестры, но промолчал. Потом дал всем ещё раз приказ, чтобы на празднике внимательно следили за всеми.

     Приехал младший сын Тыгына, Данияр, со своей полусотней нухуров. Скупо поприветствовал отца, оказал уважение, склонился перед ним.

     – Садись, сын, – сказал Тыгын, – расскажи мне, что творится в наших землях. Здоровье у меня сильно пошатнулось, я, наверное, нескоро поеду с проверкой по улусам.

     Данияр сел.

     – У нас всё хорошо, отец. Никаких волнений, дехкане вовремя сдают свою часть урожая. Купцы налог платят как положено.

     – А ты ничего странного не замечал?

     – Какого, отец, странного? Нет, у нас всё как обычно.

     – Например, что купцы продают странный шёлк, или появляются люди с жёлтыми повязками на голове?

     – Я слышал что-то такое, про купцов. Но у нас разве запрещено что-то продавать или покупать?

     – Хорошо. Посиди со мной, послушай, что другие скажут.

     Собрались баи и ханы из разных улусов. Тыгын снова изображал из себя больного, но начал выслушивать доклады про то, как идут дела в разных концах его больших владений. Бэргэн стоял неподалёку, крутил в руках шёлковый шнурок. Так, на всякий случай. По одному заходили баи в юрту Тыгына, где сразу у них проверяли, что висит на шее. Докладывали. Потом уходили.

     К вечеру на деревьях висело трое беев. Бэргэн вышел из юрты и сказал толпе:

     – Одни не хотели донести повелителю про нечто непотребное, происходящее на его землях, потому что это, видите ли, может оскорбить слух Улахан Тойона. Тем временем дехкане развешивают уши на сладкие речи смутьянов, не понимая, что те лгут, прикрываясь красивыми словами. С сего момента всякий, утаивший сведения о странном, будет повешен. Все свободны. Завтра праздник, возрадуйтесь!

     Толпа наместников потихоньку разбредалась, вполголоса обсуждая услышанное и увиденное. Тыгын обратился к своему сыну:

     – Ты, Данияр, понял?

     – Я не понял, почему ты так разволновался. Ну, ходят какие-то придурки по Степи, сочиняют байки про счастливое будущее. Мало ли сочинителей? Если будут разбойники, мы их быстро успокоим, ты же знаешь, у нас больше одной луны ни одна банда не живёт.

     – Скажи, а если в банде будет тысяча разбойников и они нападут на нас?

     – Мы, отец, всегда разобьём любую банду! – гордо вскинул голову Данияр, – наши воины сильнее всех! И откуда возьмётся тысяча человек? Этого не может быть!

     – Хорошо, иди, готовься к празднику, – Тыгын отпустил сына. Ничего Данияр так и не понял. Сайнара поумнее будет. Теперь ещё ломать голову, кого назвать наследником. Нет, рано ещё, посмотреть надо. Улахан Тойон не имеет права быть глупым.

     Большой праздник начался тогда, когда съехались родственники и знакомые со всех дальних и ближних кочевий и из города Тагархая. Много народу приехало. Собралась молодёжь со всех кочевий. Где парню показать удаль молодецкую? Где девушке показать свои наряды, кроме как не на празднике? Где присмотреть себе невесту или жениха? Где выиграть приз за победу в состязаниях и хвастаться перед сверстниками о своей победе? Девушки и женщины расставляли дастарханы и накрывали праздничные скатерти-тюсюлгэ размером с поле, расставляли блюда с кушаньями. Неподалёку трещали костры, над которыми исходили паром котлы с варёным мясом, пловом, шурпой и целиком жарились бараны.

     Открыл праздник Улахан Бабай Тойон. Въехал на поляну на белой кобыле, привязал ее к ритуальной коновязи, проблеял жалким голосом здравицу Высокому Небу Тэнгри. Шаманы сказали свой алгыс-благословение празднику, зажгли священный огонь и щедро плеснули в него масла из чорона. Ученики окропили кумысом огонь, траву и деревья. Тыгын, в праздничном халате, спешился, тряся головой, как совсем обессилевший старик. Служки тащили блеющего белого барана к костру. Жертвоприношение в честь Духа-хозяина местности и предков рода, один из главных ритуалов праздника. Тыгын полоснул ритуальным ножом по горлу жертвенного барана, кровь брызнула в огонь, не запачкав халат. Это было доброе предзнаменование, но Улахан Тойону подали носилки и унесли в его любимую беседку. Все гости недоумевали, переговаривались – неужели старик так сильно болен? Он даже не сел за дастархан с гостями. Победитель прошлого состязания певцов, поздравляя всех с праздником, запел праздничную песнь.

     С этого момента и началось веселье. Вторая часть праздника – это застолье. Гости, по рангу, расположились вокруг дастарханов и тюсюлгэ, ели и пили до отвала. Музыканты тоже прекратили бренчать и дудеть и хрустели хрящами. К вечеру зажгли костры и начались танцы-хороводы осуохай. Народ, уже изрядно подогретый бузой, громко горланил песни, а в темноте, вдали от костров, собирались группки парней, выяснять, кто из них на кого косо смотрел. Раздавались редкие выкрики и звуки ударов. Тыгын пригласил певцов, сэсэнов, кураистов, думбыристов, танцоров, мастеров горлового пения, и они теперь ублажали слух гостей. С утра, после сытного завтрака начались состязания в борьбе, стрельбе из лука, конные скачки. Бэргэн внимательно глядел на всех участников соревнований, присматривая себе новых бойцов среди молодых сильных парней. Да и девушек тоже. Все отобранные попадут в личную охрану Тыгына и его семьи. Вечером состоялась раздача призов. Гордые победители, принёсшие славу своим родам, получили по целому барану. Теперь вся степь будет до следующего праздника говорить о победителях.

     

     На следующий день Бэргэн объявил большую охоту с беркутами. Сотня лучших беркутчи во главе с Данияром выехали в степь, каждый со своей птицей. Охота на волков – дело непростое, и обычно затягивается дня на два – на три. Пока найдут зверя, пока его спугнут. Бэргэн проводил взглядом умчавшихся за горизонт охотников и вернулся на праздник.

     

     В течение дня молодёжь состязалась в перетягивании палки, прыжках хапсагай и куобах и переноске тяжёлого камня. Последним видом состязаний был кокбар, борьба за волчью шкуру. Самое интересное и увлекательное состязание. В нём батырам нужно показать все свои достоинства: ловкость, силу, умение держаться в седле. Наконец, все победители награждены, проигравшие подбодрены и продолжился пир. Девушки щеголяли в новых одеждах. Это тоже состязание, у кого красивее вышит халат или изящнее сапожки. Старики присматривали сыновьям невест, а иногда тут же и сговаривались. На пиру, в последний вечер праздника, начались состязания олонхосутов и акынов. Зрители одобрительно шумели, если певцу удавалось особо яркое сравнение или замысловатый мотив.

     Когда третий раз начали запевать сказание об Элбэхээн Боотуре Стремительном, Тыгын поморщился. Он вспомнил разговоры с сумасшедшим предсказателем в начале дороги из Алтан Сарая, и теперь невольно прислушивался к текстам сказаний. Каждый олонхосут вносил свои изменения, но в целом всё было по канонам. Только то, что раньше Тыгын считал сказочным преувеличением, теперь для него звучало по-другому. Он задавал себе вопрос, где сказка, а где правда, сохранившаяся в народных преданиях. Вместо правды мы имеем легенды и сказания. Не потому, что, кто-то специально искажал факты, хотя и это тоже есть, а потому что народ хочет слышать про красивые битвы, и блистательные победы, но совсем не хочет слышать про выпущенные кишки и льющуюся кровь, горе матерей и жён. Чистая правда никому не нужна. Потому что, во-первых, у каждого своя правда, а во-вторых, нет никакого дела до чужой правды. Кое-что сказители слегка преувеличили, для красоты повествования и изящества слога, кое о чём умолчали. В общем, никто не виноват, но правды нет.

     

     ***

     Десяток Мангута третий день шёл в сторону Пяти Пальцев. Впереди были несколько кочевий вокруг Хотон-Уряха, небольшого кишлака на старом тракте. Тракт нынче был заброшен, и, некогда богатое, село превратилось в заурядное пристанище неудачников и стариков, которые не хотели покидать насиженные места и могилы предков. Задание Улахан Тойона вселяло в отряд некоторую нервозность. Когда Мангут объяснил бойцам, что от них требуется, они не преисполнились весельем, а уж то, что их посылают в путь накануне праздника, и вовсе повергло в уныние. Нухур, по кличке Ослиный Хвост продолжал ныть:

     – Мангут, а Мангут! Ну скажи, откуда у Пяти Пальцев абаасы? Там же даже воды нет?

     Хороший боец Ослиный Хвост, но своим нытьём мог довести до бешенства даже мёртвую козу. Нет, определённо надо отправить его в пастухи.

     – Ты глухой? Или память отшибло? Так я сейчас тебе вправлю. Вернёмся – пойдёшь кизяк собирать, – раздражённо ответил Мангут, – ясно сказано, доехать, найти абаасы, Магеллээн и странное! Что непонятно?

     – Магеллэнны?? Как ты сказал? Мэгел…анны? Анны – страшные люди! Талгат не зря нас послал. Он от нас давно избавиться хочет. Я знаю. Он думает, что Айдар к его жене ходил. Доказать не может, вот и злится. Вот и послал наш десяток анны и абаасы искать. Это всё равно, что сразу голову отрубить. Старики говорят, что с одним абаасы вдесятером надо сражаться и то не смогут справиться, – продолжал ныть Ослиный Хвост.

     

     – Что ты там бормочешь, сын дохлого осла? Анны – это сказки стариков! Ваших олонхосутов послушать, так кругом одни враги непобедимые, а мы бедные-несчастные. И где те враги? – в разговор встрял молодой Сардан.

     – Тихо, вы! Разорались, как бабы! Сказано, Мэгеллээн искать и будем искать! Сказано вам – искать странное и Мэгеллэн! И все сейчас ищут. А Айдар дурак. Он всё Талгату поддакивал, что Талгат не скажет, а тот сразу «Ага». Поэтому и ходил у него в любимчиках. А на днях Талгат пьяный пришёл, хвастаться начал, говорит, моя жена лучше всех в постели. А Айдар тут же и ляпнул «Ага». Вот Талгат и взбесился. Так что молчите и смотрите по сторонам.

     Спор затих. Вечерело. В свете заходящего солнца отряд начал располагаться на ночёвку.

     

     ***

     Сайнара на Ысыахе тоже участвовала в состязании лучников. Большой приз не выиграла, но и род не осрамила. Потом ходила смотреть на кокбар. Какая красивая борьба! Как боотуры рвут друг у друга шкуру волка, падают, выворачиваются, и всё это в карусели коней и в клубах пыли! Топот копыт, раздаются азартные выкрики бойцов, а им вторят зрители! Сайнара подпрыгивала от возбуждения, вскрикивала и хлопала в ладоши. Какие крепкие ребята! Какие ловкие! Особенно вон тот, что был в лазоревой шапке и синем халате. Правда, шапка давно уже слетела и халат стал серый, но он держится, отбивается от троих! Какой боотур! Она обернулась к своим охранницам и спросила:

     – Это кто такой, вон тот парень в синем халате?

     Девушки замялись.

     – Сейчас узнаем, госпожа! – а сами многозначительно переглянулись между собой.

     Через некоторое время вернулась одна из девушек.

     – Это Сохгутай из рода Халх, госпожа. Но про него люди плохо говорят.

     Сайнара отмахнулась от этих слов. Вечером, когда награждали победителей, Сайнара внимательно рассмотрела всех. Нет, никто не сравнится с Сохгутаем. Какой он красивый, и шапка у него лихо заломлена на затылок, и синий халат хорош, и сапоги с загнутыми носами. Внучка самого уважаемого Тойона с удовольствием ловила на себе взгляды парней, но ждала, когда же на неё посмотрит Сохгутай. Он же бесстыдно на неё посмотрел, подмигнул и усмехнулся. Сайнара резко отвернулась. За такие взгляды пороли конюха!

     На вечер были назначены последние праздничные состязания, исключительно для молодёжи. Называется «Догони девушку». Правила простые: девушки убегают, юноши ловят. Кого поймают – ту девушку можно поцеловать. Многие приезжали на праздники ради такого приза. А потом можно и свататься. И все понимали, что почти все пары уже давно сговорились, кто за кем бежит. Сайнара на это раз решила поучаствовать в этом развлечении.

     – Госпожа, зачем тебе эта беготня среди босяков из захолустья? – отговаривали её служанки, – девушке из Старшего рода не пристало участвовать в бедняцких забавах!

     Не она ли любимая внучка тойона? Не ей ли сам дед сказал, что дочерям Старшего рода позволено всё? Сайнара уже мечтала, что её догонит Сохгутай. Она приказала подать одежду попроще, чтобы не сильно выделяться среди девушек из небогатых родов. Ну вот, наконец ожидание закончилось, и все побежали, кто куда, в разные стороны. Кто прямиком в степь, кто в кустарник, а кто в горку. Сайнара побежала по кустам, за ней рванули аж пятеро претендентов на её поцелуй. Но догнали её двое. Какой-то худощавый парень и Сохгутай. Вцепились в неё и начали тянуть в разные стороны. Сайнара не растерялась, двинула локтем худощавому, тот и свалился. Сохгутай обнял её и поцеловал. Как сладко он целуется!

     – Ну хватит! – она оттолкнула Сохгутая, – что люди подумают!

     – А что они подумают? – возразил он и снова потянулся к Сайнаре, – не ты ли хотела, чтобы я тебя поймал?

     – Нет, не хотела, – рассмеялась она, – это случайно получилось. Приходи завтра вечером на излучину речки.

     Сайнара ловко вывернулась из его объятий и убежала. Пока она пробиралась к своей юрте, три раза в густом кустарнике наталкивалась на парочки, возившиеся на траве. Какая мерзость! Сношаются, как грубые животные! Она мечтала о том, как они с Сохгутаем при свете луны будут, взявшись за руки, гулять по берегу реки. И иногда целоваться. Это так сладко!

     

     ***

     Хороший праздник был. Улахан Бабай Тойон щедрый! Выставил пять бочек просяной бузы, несчитанное количество кумыса, чтобы все пьяные ходили. Съели отару баранов и три быка. Пятерых человек зарезали, трёх так убили, двенадцать убились сами, больше чем на прошлый праздник, теперь долго будут говорить, что у рода Белого Коня можно повеселиться. Хороший праздник, хороший Ысыах устроил глава рода, всех порадовал. Много подарков раздал Тыгын своим гостям, никто не уехал обиженным. Только вот не все смогли отдариться. И теперь грустно думали, что Тойон потребует взамен.

     Эрчим сказал, что сам будет смотреть, как пройдёт ритуал у скалы Духов, и сам будет слушать, что скажут духи устами шаманов. Шаманы камлали два дня и две ночи. Рокотали бубны, извивались на земле при багровом свете костра измождённые шаманы, выкрикивали непонятные слова. Стелился над землёй зеленоватый дым шаманских зелий. В стороне от этого буйства сидел Эрчим, смотрел и слушал. На третий день всё стихло. Шаманов служки отнесли по балаганам, отдыхать и отсыпаться от безумия этих ночей.

     Эрчима принесли к Тыгыну на носилках четверо его учеников. Поставили рядом с костром, — ученик поправил шаману подушки. Тыгын волновался, но тщательно скрывал свои чувства. После обмена приветствиями Эрчим сказал:

     – Тимэрхэн прислал хороших шаманов. Но Тэнгри, да пребудет с ним слава, не явил нам свою милость. Дух Отца-основателя также не откликнулся. Это очень плохо. Однако дух Урун-Хая дал знак. Он доволен твоими пожертвованиями. И поможет, чтобы твои начинания успешно завершились. Дух огня доволен, но не нами. Он получил от кого-то богатые дары и теперь будет помогать этому человеку. Остальные промолчали. Это тоже хорошо. Гнев духов гораздо хуже их молчания, – Эрчим улыбнулся, – я устал. Пусть отнесут меня к моему дубу.

     – Спасибо, Эрчим. Ты очень помог мне, – Тыгын кивнул, и ученики старого шамана унесли носилки. В целом, вести хорошие. Значит, можно не перенапрягаться, а спокойно завершить начатые дела. И ещё. Все разъехались, можно перестать изображать из себя бледную немочь. Тыгын отправился в женскую юрту, откуда, некоторое время спустя, долго неслись стоны и вскрики.

     В то время, пока десяток Мангута искал в бескрайней степи дорогу на Пять Пальцев, Улахан Тойон решил закончить допросы носителей блях со знаками мятежников, которых выловили на границе. Зараза проникла в ряды ближних тойона, а это выводило Тыгына из равновесия.

     И вот, когда у преступников пятки были поджарены, суставы вывернуты, кости переломаны, Тыгын смог подвести первые итоги открывшейся ему картины заговора против Старших родов, против всего порядка Большой Степи и, главное, против Законов Отца-основателя. Хотя многое было ещё неясно, но размах заговора обескураживал. И если бы не глупость комиссаров из Харынсыта, то Тыгын так и был бы в неведении о происходящих событиях. Когда из Тагархая приехал Айдар, стало понятно и другое. Бээлбэй после побега убежал в дом третьей жены советника Улахан Тойона Эллэя. Вскоре после его появления началась суета. Гонцы помчались во все стороны. Айрат хотел устроить слежку, но его заметили и организовали погоню. Понятно стало то, что в заговоре участвуют и приближённые тойона Эллэя, а сам он ничего не предпринимает, чтобы навести порядок на своей территории. От других Улахан Тойонов тоже вестей не было, молчал пока и сын Тыгына, Айсыл. Исчезли соглядатаи, которые были посланы, чтобы следить за странными купцами. Многое было неясно, но Тыгыну и этого было достаточно. Когда вернулся с охоты Данияр, тойон устроил ему выволочку в узком семейном кругу.

     – Но, отец, – пытался оправдываться Данияр, – у нас же всё спокойно! Никто не бунтует, от налогов не скрывается, разбойники не шалят.

     – То, что твоего отца чуть не убили на землях рода Чёрного Медведя, тебя не насторожило. То, что разбойники, которые никогда не успокаивались, вдруг притихли – тоже. Жёлтые повязки прячутся по углам и потихоньку вербуют себе сторонников, а ты ничего не видишь. Ты видишь только девок, бузу и охоту. С завтрашнего дня, берёшь сотню бойцов и едешь вместе с Талгатом! Старший будет Талгат, и не вздумай мне брыкаться. Ищите! Все, что необычно, всё, что странно – вот что тебя должно беспокоить. Нарыв тоже незаметен, но когда у тебя вскочит чирей на заднице – обычно бывает поздно.

     Рассерженный Тыгын вызвал Талгата.

     – Завтра с Данияром поедете вслед за Мангутом. Ты старший. Всех подозрительных лиц, невзирая на возраст, пол, заслуги и звание, а особенно, у кого найдёте бляхи – допрашивать на месте. Узнавать с кем связан, у кого получает задания, и всё такое. Потом находите следующего по цепочке, допрашиваете – и дальше. Связь будешь каждый день держать с Бэргэном, он займётся городом. На слишком мелкие отряды не разбивайтесь, надо проверить, что делается у Пяти Пальцев.

     Повешенных беев уже сняли, чтобы они не оскорбляли взор Великого Тойона, а прочие начальники, которые считали, что отделались легко, получили наказ от Кривого Бэргэна. Им предписывалось выяснить, есть ли в их аулах и улусах кружки или ячейки, и немедленно донести ему, Бэргэну. Если у кого в ауле или кишлаке после этого найдутся мятежники, то смерть придёт к ним ночью. Напугав, таким образом, всех до полусмерти, Бэргэн пошёл к Тыгыну. Он не осуждал беев. Каждый из них видел всего лишь часть картины и не придавал ей значения. Ну, подумаешь, люди собираются, ну, подумаешь, разговаривают. Не буянят, не нарушают порядок. И то, что к ним периодически приезжают разные подозрительные личности – тоже ничего удивительного. Разве запретишь людям ездить друг другу в гости? Но порядок есть порядок, сказано – докладывать, значит, надо докладывать. Бэргэн никогда бы не стал десятником личной охраны Улахан Тойона, если бы обсуждал приказы.

     Тыгын пригласил купца Кэскила на беседы про его путешествия. Тойона больше всего интересовало, что за странные купцы мотаются по городам. Однако Кэскил ничего сказать не смог. Купцы как купцы, может быть с виду и неприятного вида и вызывающего поведения, но торгуют как все, в основном продают шёлк, скупают зерно. Только вот откуда они берут шёлк – неизвестно, все мастерские известны, и товар уходит через проверенных торговцев. И куда исчезает зерно, он тоже не знает. Ещё в городе Тагархае ходят слухи, что Улахан Тойон совсем ослаб и скоро назначит наследника.

     К этому времени у Тыгына всё перемешалось в голове. И абаасы, и Магеллан, и купцы, и комиссары. Не сходилось в одну точку. Непонятны были цели заговорщиков. Одни говорили, что вся власть будет принадлежать советам, которые изберёт народ. Но советов нет, кто же тогда устраивает мятеж? Другие говорят, что всё у богатых надо отобрать и разделить. Кто посмеет отбирать и кто будет делить? Странный бунт затевают. Раньше были восстания. И все бунтовщики – это, в основном главы степных родов. А вот крестьяне, ремесленники и другие оседлые никогда не бунтовали. А сейчас бунт зреет среди всех сословий. Раньше восстания всегда подавляли, вырезали мятежников целыми родами, включая женщин и подростков. Исключение составляли дети, кто не доставал до оси телеги. А сейчас? От таких мыслей настроение окончательно испортилось. А тут ещё донесли, что любимая внучка с недостойным встречалась. Была бы жива её мать, так можно было как-то намекнуть, что девушке действительно подобает, а что нет. А бестолковый папаша сидит в Алтан Сарае, и от него нет вестей.

     

     ***

     Отряд Мангута через три дня пути, к вечеру, прибыл в Хотон-Урях. Однако следов разрухи, как они ожидали, не было. Полузаброшенное село вопреки всем невзгодам жило, и непонятно почему. Оставив размышления о внезапном повышении благосостояния жителей села на потом, Мангут дал команду располагаться на отдых. Десяток с шумом и гамом завалился в караван-сарай, который давно должен был развалиться от старости, но каким-то образом ещё существовал. Снаружи облезлый и неказистый, внутри он производил приятное впечатление. Судя по всему, недавно даже был произведён ремонт. Хозяин, совершенно седой тщедушный старик, одетый в засаленный потрёпанный халат, показал им, где располагаться. Он спросил, что подать на ужин, и, выслушав пожелания, ушёл куда-то в глубины своего заведения. В углу сидели четверо мужиков, уже изрядно пьяных. Мангут узнал двоих из них – это были парни из их полусотни, Эрхан и Ургел, которых Талгат посылал следить за купцами. Один из них посмотрел на Мангута, подмигнул с совершенно серьёзным видом и мотнул головой в сторону выхода.

     Мангут взял с собой молодого бойца, и они вышли из караван-сарая, чтобы составить об ауле своё мнение. Прошлись вдоль и поперёк села, здороваясь с аксакалами, которые так же, как и всегда, сидели на лавочках возле дувалов. Оказалось, что к караван-сараю сзади пристроены новые склады и возле них Мангут увидел какое-то шевеление. Но ведь дорога разрушена, зачем здесь склады? Непонятно. Их догнал Эрхан, они зашли в конюшню, внимательно осмотрелись. Никого, кроме них, не было.

     – Хех, парни! Вы что здесь делаете? – спросил Мангут, – Как вы здесь оказались?

     – Как Улахан Тойон приказал, так и пошли за ними, – стал рассказывать Эрхан. – Сначала издалека смотрели, как по дороге Отца шли, а потом пришлось отстать. Хотели кого-нибудь из них по-тихому прихватить и к Тойону увезти, но не смогли. Их слишком много. Мы смогли к ним устроиться в охрану, когда трое охранников заболели по дороге. Только это не охранники. Это бандиты. Сами кого угодно ограбят. И с каких пор купцы стали брать в охрану по десять человек? Двое, трое, не больше. И уста Мансур с ними. Похоже, уже не рад, что поехал. Охранники постоянно дочку задевают, того и гляди подол задерут, и ничего не сделаешь. А компания у них одна, что купцы, что охрана, все басматчи. Они что-то подозревают насчёт нас. Надо сматываться. Сейчас охранников двое. Пятеро только что ушли к Пяти пальцам, повезли что-то.

     – А нам ведь тоже к Пяти Пальцам надо. Там, говорят, абаасы объявился, людей ловит и съедает, – ответил Мангут, – На верную смерть Талгат нас послал. Улахан Тойон приказал ехать и найти этого шайтана. В бой не вступать, издалека посмотреть. И ещё нужен человек по имени Магеллээн.

     – Откуда там люди? Там людей уже давным-давно нет. Сплошные вопросы, а нас всего двое. Нам было задание узнать, куда они везут мастера и откуда у них товар.

     – Теперь мы здесь. Ночью двоих охранников прирежем, а купчиков допросим. Можно одного с собой забрать. Ну и добра какого прихватим.

     На этом и порешили. Вернулись к своему отряду и поспели как раз к ужину.

     

     ***

     С трепетом в душе Сайнара пошла на своё первое свидание, на берег реки, туда, где на песчаный плёс набегают тихие волны. Густой кустарник скрывал уютную полянку, заросшую густой травой. Она приказала Хаара Кыыс не ходить с ней, но девушки её не послушали. Вдруг у юной госпожи закружится голова от счастья, и она упадёт на спину. Хаара Кыыс для того и приставлены, чтобы уберечь хозяйскую честь. Туда же пришёл и Сохгутай. Они сидели на траве, говорили и иногда целовались. Душа трепетала! После встречи на берегу Сайнара несколько раз устраивала выезды на охоту, радуясь тому, как ловко Сохгутай бьёт байбаков и кекликов. Тому, что такой замечательный парень с ней. Но Сохгутай настаивал на встречах наедине. «Зачем», – говорил он, – «нам посторонние глаза?» Сайнаре однажды пришлось осадить слишком резвого ухажёра и показать ему, что рукам свободы давать не надо. Но он был настойчив, и она уступила. Теперь каждый вечер Сайнара выезжала на берег речки, Тогда же туда приезжал и Сохгутай. Они страстно целовались, она бормотала что-то милое и совсем бессмысленное. Она была счастлива. Но он всё чаще и чаще распускал руки и вообще перестал обращать внимание на её замечания. И вот однажды он повалил её на траву и начал жадно целовать её и сильными руками мять её грудь. Сохгутай, казалось, потерял разум. Глаза его горели, тяжёлое дыхание с хрипом вырывалось из груди.

     – Не надо, не надо, – пыталась отталкивать его Сайнара, – не сейчас.

     Он уже задирал подол халата и начал стаскивать с неё шаровары, но запутался в завязках. Пока он доставал нож, Сайнара вскочила и дала ему пощёчину.

     – Негодяй, как ты посмел!

     Сохгутай совсем озверел. Он подскочил к девушке, схватил её за косу и намотал её на руку.

     – Что ты ломаешься, сучка. Теперь никуда ты не денешься, сейчас я тебе раздвину ножки.

     Сайнара закричала. Сохгутай с силой рванул её на себя и начал сдирать халат. Его остановил нож, упёршийся ему между лопаток.

     – Ну-ка, успокойся, жеребчик. Как бы тебе мерином не стать, – это незаметно сзади подкралась одна из Хара Кыыс. Она помогла встать Сайнаре, и они пошли прочь. Сайнара плакала.

     – А тебе надо быстро-быстро ехать в свой род. Пока жив, – добавила охранница на прощание.

     Сохгутай был в бешенстве. Его, лучшего парня во всей степи, остановила какая-то девка! Схватил в ярости первый попавшийся камень и, не целясь, бросил в Хаара Кыыс. И попал ей в затылок. Охранница упала, Сохгутай в три прыжка подскочил к Сайнаре и ударил её кулаком по лицу. Сайнара опрокинулась навзничь. Подхватил её на руки и бегом понёс к своему коню. Связал за спиной руки Сайнаре, достал фляжку и заставил её выпить какую-то дрянь. Девушка потеряла сознание. Сохгутай перебросил её через седло, сам запрыгнул на коня и хлестнул его плёткой.

     Сайнара очнулась от сильной тряски, открыл глаза. Светает. Её, связанную везли куда-то. Она вспомнила последние события и ужаснулась.

     – Сохгутай, зачем ты это сделал? Куда-то меня везёшь?

     – Очнулась, любовь моя! – в словах негодяя не было ни капли нежности, – сейчас остановимся и всё тебе объясню.

     Сохгутай ещё немного проехал и остановился в одном, видимо, ему хорошо знакомом месте.

     – Вот здесь мы всё и сделаем. Нам никто не помешает

     – Развяжи мне руки. Я устала и хочу под кустик, – тело Сайнары затекло, и она едва могла шевелить ногами.

     Сохгутай развязал путы у неё на руках.

     – Всё равно скоро вашу семейку вырежут, так я хоть попользуюсь напоследок. Давай, шевелись. Делай свои дела побыстрее, а то мне уже невтерпёж! – он хрипло рассмеялся.

     Сайнара отошла на десяток шагов, присела за кустиком, сделав вид, что занята собой. Достала засапожный нож и спрятала в рукаве.

     – Иди сюда быстрее, – продолжал глумиться Сохгутай, – а шаровары не завязывай, их всё равно снимать!

     Сайнара, понурив голову, медленно подходила к Сохгутаю, левой рукой придерживая шаровары, а правую прижав к груди.

     – Сохгутай, милый, может не надо? Я боюсь! – дрожащим голосом произнесла девушка, – ты бы хоть кошму постелил.

     – Что там бояться, ложись и раздвигай ноги, – Сохгутаю было весело, чувство безраздельной власти над беззащитной жертвой пьянило его, – я сейчас отомщу за все унижения своего рода!

     В предвкушении наслаждения он скинул халат и начал развязывать шнурки на штанах. Сайнара подошла к нему поближе и ударила ножом в горло. Хлестнула чёрным потоком кровь на её халат. Сохгутай захрипел и упал. Сайнара опустилась на землю рядом. Её трясло. Неподвижно она сидела на земле и горько рыдала.

     Рассвело. Сайнара не узнавала этих мест и не знала, куда теперь идти. Ущелье, в котором они остановились, петляло и неизвестно куда выходило. Конь, испугавшись запаха крови, убежал и ни в какую не хотел приближаться к девушке, как она его не звала и не приманивала. Она встала и пошла. Её мучили мысли, она терзала себя за то, что так ошиблась в человеке, полюбила его. Какой же негодяй это Сохгутай. Подлец! Наверное, все мужики такие. Она вспомнила сцены совокупления в кустах, после праздника. Какая мерзость. Бедных девушек так же, наверное, насиловали эти грязные мужланы. Им, грубым скотам, только одно нужно. Сейчас она ненавидела Сохгутая с той же силой, с которой вчера ещё безоглядно любила. Вместе с ним она ненавидела всех мужчин. Сайнара вышла из ущелья и пошла на юг, туда, где солнце. Надо идти туда, там должны быть кочевья. Сейчас утро, все будут готовить еду, может, она увидит дым от костра. Местность вся была пересыпана мелкой каменной крошкой, ложбины сменялись холмами, покрытыми плотным зелёным кустарником. Вскоре она вышла на равнину. Вдали, в дымке раннего утра, почти на горизонте, она увидала столб пыли. Кто-то кочует.

     

     ***

     Поиски похищенной Сайнары начались не сразу. Когда остальные Хаара Кыыс поняли, что слишком долго нет Сайнары, они забеспокоились и бросились на поиски. Нашли на берегу одну охранницу без сознания. Облили её водой, и, когда она очнулась, рассказала, что госпожу похитил Сохгутай из рода Халх. Доложили Тойону, оповестили Бэргэна. Собрались у Тыгына в юрте.

     – Все мужчины этого рода не способны воспитывать детей. Они не имеют права воспитывать детей. Это не мужчины. Бэргэн, ты не едешь в город. Ты отправляешься на поиски Сайнары, вместе с Хаара Кыыс. Без внучки можете не возвращаться. Женщин и детей можете оставить в живых. В Тагархай я поеду сам.

     

     ***

     Мангут со своими бойцами хорошо поужинали и отдохнули. Надо начинать дело. Двоих нухуров оставили в конюшне, подготовить коней и проследить, чтобы никто не убежал. Ургел и Мангут тихо проскользнули в комнаты охранников каравана. Те спали, в комнате стоял запах перегара, потных сапог и веселящей травы. Зажав рот жертвам, ткнули кинжалами в горло. Охранники трепыхнулись и затихли. Зашёл Эрхан со светильником. Мангут быстро обыскал тела, выгреб мелкие деньги. На шее у каждого были приметные бляхи. Он забрал их.

     – Всё. Пошли к купцам.

     С купцами быстро не получилось. Один из них спал возле двери, и, когда её попытались открыть, проснулся. Криком разбудив своих подельников, он отчаянно начал обороняться. Трое бойцов ворвались в помещение, успели зарубить одного купца, но двое умело оборонялись. Саблей было неудобно махать в узких коридорах караван-сарая и они орудовали длинными кинжалами. На шум, крики и лязг оружия начали прибегать другие люди, в суматохе Эрхан уронил масляный светильник и начался пожар.

     – Всё, уходим! – заорал Мангут, когда понял, что им не удалось втихую сделать дело.

     В зареве разгорающегося караван-сарая они выскочили во двор, попрыгали на коней. Народ с вилами и цепами прибывал со всех концов аула, и, похоже, нухуров собрались убивать. В шуме, криках, сутолоке и суматохе отряду удалось вырваться из окружения, прихватив всех коней из конюшни. За ними образовалась погоня, но крестьянские клячи не смогли догнать отряд. Отъехали, как им показалось, достаточно и остановились. Развели костёр, расположились на отдых.

     – Ты не знаешь. На Тойона нападали, после вашего ухода. И у нападавших нашли такие же бляхи, – сказал Мангут Эрхану, – это какие-то комиссары с ячейка.

     – Это что за бандитское гнездо, ячейка? – спросил Эрхан.

     – Не знаю. Объявились какие-то. На землях рода Чёрного Медведя их схватили. Пытали, но толком ничего не узнали. Вот наш Тойон и ищет всех, у кого такие бляхи. А это не деревня, это какое-то змеиное кубло. На нас все накинулись.

     – Но получается, что бандиты – это мы. Напали на мирных караванщиков, чуть не убили. Никто же не знает, кто они такие, – возразил Эрхан

     – М-да... Об этом я и не подумал, – почесал затылок Мангут, – но и пусть. Что сгорит, то не сгниёт.

     На рассвете к ним примчался мальчонка на взмыленном коне, сам запыхался и, видно было, что держался из последних сил

     – Там! Напали! – не успев остановить коня, он начал кричать.

     – Кто напал? Куда напал? Кому напал? Расскажи подробно. Успокойся, на вот выпей кумыса, – Мангут не торопился. Куда торопиться. Раз напали, значит, уже убежали.

     Малец слез с коня и начал рассказывать. Оказалось, что накануне на кочевье напали какие-то люди. Отец и братья отбивались, но погибли. Сам мальчишка успел вскочить на коня и удрать за подмогой. Скакал день и ночь. Костёр он увидел издалека и сразу направился к отряду. А басматчи погнали коней к Пяти Пальцам.

     Мангут скомандовал подъём. Надо было ехать разбираться, что случилось. Давно уже разбойники не нападали на стойбища. Хоть разорвись. И к Пяти Пальцам надо, и в кочевье надо, и отряд разделять нельзя, неизвестно сколько разбойников напали.

     Как только окончательно рассвело, в костёр подбросили дров, и Мангут высыпал в огонь порошок. К небу поднялся ровный белый столб дыма. На земле бойцы оставили знаки в виде стрелы, направленный в сторону Пяти Пальцев. Тронулись. Ехали день и ночь, с короткими остановками на отдых. Ещё в темноте, на фоне светлеющего неба, показались каменные столбы. Что творилось у их подножия, там, на возвышенности, снизу видно не было. На расстоянии пяти полётов стрелы от холма Мангут дал команду спешиться, рассредоточиться и охватить кольцом это место. Бойцы оставили коней, приготовили луки и стрелы и стали подкрадываться к старому оазису. Уже виден табунок коней. Тишина. Мангут ожидал увидеть горы распотрошённых трупов, с вырванными глазами и сердцами. Страшно! Подкрались и увидели двух спящих человек. Мангут махнул рукой и щёлкнули тетивы. Каждому из басматчи досталось по три стрелы. Тихо подошли к трупам, осмотрели. Этих людей никак нельзя было назвать абаасы. Воры и конокрады. В полной тишине собрали коней и стали уводить их от оазиса. Надо было побыстрее уходить из этих мест, подальше от всяких абаасы, так думал Мангут, а для очистки совести всем сказал, что коней надо вернуть хозяевам.

     

     ***

     Талгат вывел своих людей в степь сразу же после приказа Улахан Тойона. Медлить было опасно – рассерженный Тыгын мог в запале и голову отмахнуть. Смущало одно – сын Тойона, внезапно попавши в немилость и подчинение Талгату. Но вскоре смущение его пропало, и он костерил Данияра так же, как и всех остальных десятников. Отряд некоторое время прошёлся по дороге Отца-основателя, прошерстил купцов и путешествующих, но никаких следов бунтовщиков не нашёл. Позже Талгат повёл своих бойцов южнее, в сторону Пяти Пальцев. Все ужасы, которые рассказывали про абаасы старые легенды, немедленно вспомнили и доблестные нухуры. На стоянках читали наизусть избранные места из сказаний, где говорилось про коварных злых духов. Напряжение нарастало. Однажды утром дозорный заорал:

     – Дым! Белый дым! Чёрный дым!

     – Шайтан тебе в глотку, какого цвета дым? – всполошился Талгат.

     – Два дыма, белый и чёрный, господин! – ответил наблюдатель.

     Немедля отряд сорвался в сторону дымов. Ехали больше, чем полдня. Наконец, нашли бывшую стоянку отряда Мангута и знаки, которые указывали, что все ушли в сторону Пяти Пальцев. Но вдали, на горизонте, виднелся чёрный дым.

     – Это горит в Хотон-Уряхе, – кто-то знал эти места и подсказал Талгату.

     – Надо разделяться, – сказал Талгат Данияру, – ты пойдёшь в Хотон-Урях, посмотришь, что там творится, наведёшь порядок. Я возьму двадцать бойцов, и мы пойдём на Пять Пальцев. Посмотрим, может, кто-нибудь живой остался.

     Чёртичё. Не оазис, а проходной двор. В горячем мареве я вижу на горизонте силуэты. С северо-запада, но далеко, очень далеко. Это может быть, вообще за горизонтом, миражи в пустыне – обычное явление. Силуэты скользили беззвучно, как призраки. Меня передёрнуло – вспомнился всадник без головы. В этом мире всё не так, странные сны, умирающие от одного слова бандиты. Ещё не хватало призраков и моя крыша, величаво махая крыльями, полетит в далёкие дали. Но всадники приближались. И было их тьма-тьмущая. Полусотня, не меньше. Не, человек двадцать. Но всё равно, это не мелкая шайка бутлегеров, это, похоже, ко мне едет Абдулла. Я ещё раз пожалел, что не прихватил с собой автоматы.

     Я порылся в рюкзаке и достал стеклянные брошки, что покупал для соседки. Абсолютно китчевые вещи, диаметром сантиметров шесть, жёлтый сплав, облепленный разноцветными стекляшками. Потрясающей попугайской расцветки, аж в глазах рябит. Их достоинство – блеск, размер и дешевизна. Умирать, так, по крайней мере, господином и автократом. Надеваю куртку. Жаль, что я не умею накручивать чалму, а то изобразил бы индийского набоба. Цепляю брошь к куфии на лоб, а вторую – на лацкан. Перепоясываюсь самым богатым из имеющихся поясов, вешаю золотой кинжал справа, а свой нож – слева. Забираюсь на коня. Уже взведённый пистолет прячу за борт куртки. Я готов, я – Зульфакар Восточного Халифа и правая рука Кортеса. Нефритовый жезл Великого Инки и железное яйцо Нергала. Я возвышаюсь над миром, сидя на своём Буцефале.

     – Это боотуры Улахан Тойона рода Белого Коня, – заявляет вдруг Сандра.

     Я вопросительно вздёрнул бровь.

     – Бунчук, – лаконично пояснила девушка.

     Ну вот, и ОМОН прибыл. Дождалися, все глаза проглядели. Может я зря нарядился, как павлин? Может хитрые и жадные спецназовцы скрутят сейчас меня в бараний рог, позарятся на цацки – и в колодец. И свидетелей в живых не оставят. Всадники окружают наш лагерь больши́м полукругом. Приступом, что ли, оазис брать собрались? Уже видно, что это вполне себе регулярные части. У всех единообразная одежда и даже кони в масть. Вижу их начальника. В богатом халате, лисьем малахае, и лошадка покрасивше. А на заднем плане – кого я вижу! – сбежавший главарь шайки контрабандистов. Руки его привязаны к натянутым верёвкам, которые держат два всадника, оттого главарь похож на распластавшегося белого орла. Его, видать, так хорошо прокатили брюхом по земле, что он уже не шевелился. Суровые здесь нравы, однако.

     Лучники уже наложили стрелы на луки, сабли оголили, и вид совсем серьёзный. Ну, ребята, не надо морщить лоб, всё равно умнее не станете. Но что-то бойцы мнутся, на приступ не идут. Вот, появились.

     Осторожно приближаются, вертя головами. Боятся, что ли, чего-то? Мне бы не попасться под горячую руку, а то нынче лекарства дороги. Мыслимо ли, настойка пустырника сумасшедших денег стоит, его что, из Канады завозят? И коньяк недавно подорожал. Я, как до цивилизованных мест доберусь, построю себе самогонный аппарат и сниму для себя лично зависимость от импорта. Все русские попаданцы первым делом строят баню и мастерят самогонный аппарат. Это у нас менталитет такой, архетип. Имманентная нам программа поведения, несмотря на двести литров водки, что у меня в заначке. Потом, как водится, придётся переспать с принцессой, спасти мир и прочие глупости. И всё по пьянке.

     – Хэй, макаки! – я решил обратить на себя внимание, – кого ищем?

     Главное, изобразить надменный вид, будто одолжение делаешь, когда разговариваешь с простым сотником. С суконным рылом, да в калашный ряд. Мало ли было таких, что хотели выглядеть лучше, чем есть на самом деле? Вот и я типа такой же. Путешествующий нувориш, разбогатевший на армейских поставках. Это по любому лучше, если они меня опять за абаасы примут и начнут месить, не спросив местной прописки. Если я ошибусь, то моя жизнь будет стоить не дороже рваного презерватива. Девочки возятся возле тюков, но я их недооценивал. Каждая подгребла к себе поближе лук и колчан со стрелами.

     – О, доблестный боотур! Сойди на землю и выпей со мной водки! Ты меня уважаешь, помесь шакала и овцы? Эй ты! Иди сюда! Ком цу мир, корявая рожа! – я начал брать инициативу в свои руки. Тронул коня, подъехал ближе к главарю шайки, а руку с пистолетом держу под курткой. Левой рукой махнул ему и повторил:

     – Иди сюда, боотур! – уже на местном языке.

     Герой вышел из ступора и подъехал ближе. Узкое, худощавое лицо с невысокими скулами, глаза светло-карие, почти жёлтые, усы свисают, как у настоящего козака. Выбрит. Типаж, сильно отличающийся от круглолицых бойцов. Халат неброского коричневого цвета, но дорогой. Видно вытканных птиц и драконов, по цвету едва отличающихся от основы.

     – Меня зовут Магеллан из рода Белого Ворона! – лицо всадника тут же вытянулось от удивления. Я что-то не то сказал? – Носитель Священного хомуса моих предков, да будет к ним милостив Тэнгри! – я вещал с пафосом Левитана, объявляющего о полёте Гагарина в космос, – Милости прошу к нашему шалашу! – и подтвердил слова широким жестом.

     Развернулся и поехал к источнику. Вообще-то, он должен был первым представляться, запоздало подумал я. Мужик прифигел от такого напора, потом очнулся и двинулся за мной. Здесь ему открылась прелестная картина вселенского побоища. В живописном беспорядке раскинулись трупы, стая обезьян сбилась в кучку вокруг, уже ставшей родной, цепи. Невдалеке маячат любопытствующие мордашки девушек. Нет, драть их надо, непослушных, драть, днём и ночью.

     – Меня зовут Талгат, – наконец мужик соизволил прийти в себя, – я быр-быр-быр Улахан Тойон рода Белого Коня. Мы ищем Магеллээн и абаасы.

     – Я Магеллан, – повторяю для прапорщиков советской армии, – опора Императора и Тень Мордора на земле.

     Вопрос про абаасы решил оставить открытым. Батыр повернулся к одному из своих бойцов, быстро и резко что-то приказал. Мы спешились. Я вёл себя величаво, как и подобает повелителю мух. Начни я суетиться, как тут же меня раскусят. Талгат свистнул в дудку, и напряжение в рядах воинства спало. Бойцы стали подъезжать ближе. Сам Талгат стал обходить убитых мною бандитов, что-то бурча себе под нос. Поковырял ножом оковы на ногах пленных. Удовлетворённо буркнул.

     В это время один из пленников заверещал по-дикому, обращаясь к командиру спецназа. Часто мелькали слова абаасы, шайтан, жын, аргыы, майдан, тойон Тыгын. Три раза помянул Тэнгри. Следует понимать его так, что злой шайтан, то есть я, напоил водкой добрых людей и он, честный вор в законе, требует суда у местного олигарха. Меня, как злого духа-абаасы, надо немедленно сжечь. Клянётся Тэнгри.

     Я поворачиваюсь к горлопану, ударяю ему тупым концом копья под дых и рычу:

     – Цыц, баклан. Тебе слова не давали!

     Бандит заткнулся. Я обращаюсь к предводителю команчей и говорю:

     – Пойдём, морда! Майдан, Тыгын, дружба, жвачка.

     Точнее, хотел сказать. Получилось «пофли, мовда, Майдан, Тыгын, двужба, жваська». Но в это время в разговор стремительным домкратом встряла Даяна. С её наездом на кардинала мог сравниться только наезд бульдозера на телеграфный столб. Речь, походу, состояла из одних местных идиоматических выражений. Я постарался ухом выцепить парочку, чтобы запомнить. Что-то там про волочащийся по земле сёк вывалянного в навозе пса, покрытый слоем коросты и гноя. Сёк – это мужская писька, кто не понял. Ну и дальше в таком же духе. Безусловным достоинством этой речи было то, что Даяна в своих пассажах ни одного прилагательного не употребила дважды. Надо будет у неё взять пару-тройку уроков. Талгат тоже прифигел и такой образной речи и стоял, чуть ли не открывши рот.

     – Ша! – я останавливал уже Даяну, – успокойся!

     Командир как-то странно на меня посмотрел, потом подошёл к женщинам и что-то спросил. Опытный, гад, перекрёстные допросы устраивает. Хотя он, в сущности, прав. На вверенном ему участке безобразия нарушают и водку пьянствуют, рабов конвоируют, тут надо строго. Если, конечно же, на этой территории есть хоть какая-то власть с законами. Но если сразу ногами не забили, то есть. Плохой закон лучше никакого, это аксиома. Женщины загалдели, начали ему отвечать, показывая пальцем на моих пленников, срываясь на крик с явно обвиняющими интонациями. На меня тоже ткнули, но как-то так, без огонька. Однако, судя по всему, обвинений в склонении к сожительству мне не предъявлялось. Размахивая руками, представитель законных вооружённых формирований что-то решал с женщинами. Они отрицательно мотали головой, мужик настаивал, они не соглашались. Мне оставалось только молчать и надувать щёки. Глас народа – глас божий. Талгат ещё раз прошёлся вдоль пленников. Увидал на шее кардинала бронзовую бляху со звездой. Она привела его в сильнейшее возбуждение. Что-то спросил у кардинала, тот ответил и понурил голову. Надо будет позже узнать у Талгата про местное подполье.

     Талгат что-то рыкнул своим, один подбежал и повязал руки моим пленникам. Несмотря на то что я не хотел демонстрировать местной публике тайны резьбового соединения, пришлось развинтить хомуты. Аккуратно, вместе с цепью и болтами уложил их в рюкзак.

     Ну ладно, всё хорошо, а ведь отсюда пора сваливать. Наш источник такую прорву лошадей не напоит, да и травы осталось едва-едва. Пленных усадили на коней. Наши тюки сообща принайтовали к вьючным лошадям. Я проверил подпругу, перекинул поводья через шею коня и взгромоздился в седло. Махнул рукой девочкам. Поехали! Навыки тела меня не покинули. В седле я держался вполне уверенно, мастерство не пропьёшь. Вот только внутренние стороны бёдер и задница будут болеть, и тут ничего не поделаешь. Терпеть, гвардия умирает, но не сдаётся.

     Я ехал на коняшке, напевая El Condor Pasa, ровная местность успокаивала, здесь нет барханов с обрывистыми склонами. Солнце последний раз мазнуло пурпуром по вершинам далёких гор. Надо бы отдохнуть, пока луна не взойдёт.

     Остановились, развели костёрчик. Я поставил котелок с водой на огонь. Чай не пил, какая сила, чай попил, совсем ослаб. Местные чая, оказывается, не знают. Это меня огорчило. Не знают, потому что его нет в природе, или не знают, потому что не знают? Вот ещё загадка. Напоил всех чаем. С сахаром. Проще было просто сахара в рот насыпать. Все, поголовно, страшные сладкоежки, сделали себе сироп. Запомнил. Больше сахар не доставать. Чай тоже – они к кумысу привыкшие. Потом все сказали, что чай вкусный. Детский сад.

     Начались цивилизованные места, в смысле природа стала похожа на природу, а не пейзаж после орбитальной бомбардировки. Появились первые жухлые клочки травы, пятна низкорослого плотного кустарника с мелкой, почти незаметной листвой. Вместо иссушающего жара пустыни потянуло чуть более прохладным воздухом. Марсианский ландшафт у меня уже в печёнках. По мере движения по пустыне, я всё больше и больше вспоминал своё босоногое детство, прадедушку и всё, что тогда меня окружало. Какая, оказывается, цепкая, наша детская память! Когда мы достигли места, где росла трава, я вообще чуть не впал сентиментальную слезливость. Горьковатый запах полыни, лёгкие венчики пыли из-под копыт, яркое солнце. Перестук подков, покачивание в седле, побрякивание каких-то котелков, вызвали столь яркие воспоминания, что я чуть не выпал из действительности.

     

     Я решил поинтересоваться у Талгата, куда мы едем.

     – В кочевье. Надо женщин отвезти.

     Ну и отлично, сейчас сбагрю девок в стойбище, и пусть между собой разбираются. А сам метнусь в город, куплю жратвы на месяц, найму пару негров и поеду назад, исследовать покинутый город и вагончики. Кони у меня теперь есть, деньги есть, пистолет есть. В общем, можно считать, что я готов к автономным путешествиям. И дорогу знаю. Я уже не тот могучий дистрофик, который выполз из пустыни прямиком в лапы садистам. Регулярное питание и полноценный сон – вот две составляющие здоровья. Копирайт моей второй тёщи. А регулярный секс в это однообразие добавляет волнующую нотку варварского безнаказанного разврата. Я сладострастно посмотрел на Алтаану. Она увидела мой взгляд и зарделась. Такие очаровательные лютики только здесь остались. Надо будет её с собой взять в путешествие.

     – Это твои женщины? – вдруг спросил Талгат.

     – Мнэ-э-э... – замялся я.

     – Ты с ними воду разделил?

     – Да.

     – А еду с ними разделил?

     – Да, разделил.

     – А кирим делал?

     – Э... э-э-э-э...?

     Талгат больши́м и указательным пальцем левой руки изобразил кольцо, а пальцем правой подвигал внутри кольца. А, это он про секс говорит.

     – Делал, ага.

     – Значит они – твои женщины.

     – Вот как. Ну, значит, мои женщины, – я согласился. Что тут спорить, дело сделано. На чужой роток не накинешь платок. Надо будет на досуге ознакомиться с местным гражданским кодексом. На всякий случай. Чтобы невзначай на кол не угодить. Незнание закона не освобождает, сами понимаете. Я всё равно ни хрена не догонял. Пока я собирался выяснить, какие обязанности на меня налагает владение женщинами, Талгат объявил:

     – Приедем в кочевье, заберёшь пленников, кулут будет.

     Я вспоминал, что такое кулут. Что-то знакомое, раб, что ли? А, вспомнил! Подневольный работник. Типа батрака, отрабатывающего свой долг. Ну, почти что раб. Решил прояснить детали местной пенитенциарной системы.

     – А...

     – А я бы кулут не брал. Поймал – секир-башка сделал, – Талгат продолжал свою речь, – кулут – плохой работник. Потом, родня всё норовит своих отбить. Одни хлопоты.

     – А если эти? – я мотнул головой в сторону пленных, – женщин бы забрали?

     – Сделают кирим-кирим, а потом всё равно кормить и поить будут. Только плохо.

     Я так и не понял, что будут делать плохо. Это что же, если моих женщин – моих, фактически, жён, любой, который их накормит, напоит и трахнет – сразу станет их мужем? Я помотал головой.

     – А те мужчины, которые были до меня? Их мужья?

     – Пока не придёт кто-нибудь, кто скажет, что это его женщина. Можешь отдать по-хорошему, а если не согласен – то надо драться, – Талгат немногословен.

     При некотором размышлении я пришёл к выводу, что это, в общем-то, гуманно. Баба здесь при мужике должна быть, неважно, при каком. Как повезёт. Но меня несколько напрягало то, что женщина тут чуть ценнее овцы. Хотя я сам, иной раз, подумывал о том... ну, неважно. Курица, в общем, не птица.

     – А зачем меня искал Улахан Тойон? – тут я решил на всякий случай поинтересоваться своей судьбой. Я почему-то твёрдо был уверен, что рано или поздно меня повезут к местным властям.

     – Не знаю. Сказал – найти. Я нашёл, – лаконизм Талгата меня восхищал, – а ты не видел возле Пяти Пальцев абаасы?

     Я чуть не рассмеялся. Надо же.

     – Я его убил, – отвечаю ему совершенно серьёзно.

     – Как убил? – впервые у Талгата прорезались чувства.

     – Молча, – надо проконопатить свой имидж, – вот, смотри, я вырвал ему сердце и глаза.

     Я вытащил из кармана рубашки уцелевшую линзу от разбитых очков.

     – Глаз абаасы. Сейчас на солнце он станет чёрным!

     Удивлению степняка не было предела. Линза почернела. Талгат с опаской поцокал языком.

     – Ты сильный боотур. Абаасы надо вдесятером убивать. А этот глаз с сильным колдовством. Надо шаманам отдать.

     – Можешь отдать Улахан Тойону. Скажешь, что абаасы убили в смертельной схватке. А я вам чуть-чуть помог.

     – Так нельзя, – ответил Талгат, – я отдам и скажу, что это ты убил. Чужой подвиг себе брать нельзя. Позор будет на весь род.

     Вот как тут с честью. Берегут, видать, смолоду. Так потихоньку мы беседовали, о том, о сём, в меру моего словарного запаса. Беседа подтвердила мои наблюдения о том, что это поразительно нелюбопытный народ.

     Ехали, не останавливаясь. Это для моей многострадальной задницы было тяжеловато, с непривычки-то. Но я терпел. Девушки себя чувствовали хорошо, а я тут ... ыыыыыыыы! Питались на ходу чем-то вроде сырокопчёной колбасы, и тут же запивали водой или кумысом. Мне это тоже в лом. Зубов-то почитай и нет. До кочевья ехали таким медленным темпом почти сутки. Страна степей меня не сильно впечатлила. Мелкий кустарник, дюны перемежаются с живыми лужайками. Отроги гор, холмы и ложбины. Перелески. Но вот, доехали.

     Какое-то здесь нездоровое оживление. Смешались кони, люди. Талгат с ходу рванул к какому-то мужику и, похоже, вставляет ему крепкого пистона. Тот что-то оправдывается и, после очередного пинка от командира, орёт благим матом. Двенадцать человек прыгают на коней, прихватывают с собой ревкардинала и куда-то сматываются. Я посмотрел им вслед. Руки ему за спину, и с размаху бросили в чёрный воронок. Конец котёнку. Талгат подъехал ко мне и говорит:

     – Это десяток Мангута. Я их отправил к Улахан Тойону. Пусть всё расскажет, много новостей. Это они твоих коней от Пяти Пальцев забрали, вместе с угнанными. Теперь все твои лошади на месте.

     Я медленно соображаю. Это те, что ли, которые убили двоих охранников и угнали коней? Паскудники. Чуть меня не заставили пешком переться. Осматриваю кочевье.

     Три юрты, весьма затрапезного вида, четыре осла, лошади, бараны. Из юрты выползает старуха. Нет, не старуха. Когда она вышла на свет, стало видно, что ей лет тридцать пять, не больше. Просто она согбенная то ли от горя, то ли от непосильного труда. Да ещё и на сносях. Одета в заношенный халат, на ногах чувяки. На голове намотан невообразимый платок, закрывающий лицо. Лишь глаза блестят. С ходу начинается наезд на Талгата, какие-то претензии по поводу убитых, что-то про коней. Это походу, порода такая, вечно всем недовольная. Моя первая жена такая же была. У-у-у, ненавижу. Но командира таким не проймёшь. Он на неё прикрикнул и безапелляционно объявил, что сей момент она со своим скарбом присоединяется к роду Белого Ворона. То есть ко мне. Старуха, вместо того, чтобы вякать, притихла, посмотрела на меня, на мой кортеж и промолчала. К ней подбежала Алтаана с криком: «Мама, мама, я вернулась!» Хоть какой-то позитив, семья воссоединилась. Они пошли ворковать, а Талгат пошевелил рукой, и его бойцы начали располагаться.

     Я тоже решил поучаствовать в руководстве, цыкнул на своих девок – типа, кому спите? Они уже приступили к разгрузке лошадей. Я пригорюнился. Нахрен мне сдалось это счастье? У меня нет ничего, чтобы даже поспать лечь и укрыться. В общем, достойный хозяин этого нищего рода. Появился мальчонка лет семи, зыркнул на меня и исчез. Я пошёл допрашивать своих женщин. Оказалось, что во время налёта убиты хозяин и два его сына. Малец, Мичил – это брат убитых парней и Алтааны. Киска и Нюрка – жёны сыновей. А Сандра – сестра Даяны, но, походу, её братцы приходовали на пару. А может, и папик между делом заправлял артёмку в депо. Но никаких признаков разброда и шатания в семье нет, и траурных церемоний тоже не будет. Ну, там, завываний, на кого ты нас покинул, слёз и выдирания волос, распластавшись на могилках покойных, и всё такое. Прагматично всё.

     Тем временем Талгат раскомандовался. Построил всю новоявленную родню в шеренгу. Меня поставил напротив, рядом с собой, и объявил, что-то, типа, волею Тэнгри и Улахан Тойона Старшего рода Белого Коня, он, Талгат, объявляет, что по Закону отца чьего-то-там, род Серой Куницы становится родом Белого Ворона. Малец может восстановить род Серой Куницы, как только докажет, что сможет его содержать. После этого все подходили ко мне, становились на колено и целовали мой кинжал. Дальше началась экзекуция пленников.

     Старушка-мама притащила старьё и ветошь, какие-то штаны и рубахи. Талгат скомандовал, и пленникам развязали руки и заставили раздеться догола. Талгат произнёс какую-то словесную формулу, сунул мне в руки старые тряпки.

     – Отдай им, – и показал на пленных.

     Я каждому выдал штаны и рубахи. Они оделись, но вид у них был, будто воздух выпустили. Как будто выдернули стержень. Я не понимал подобного преображения, но Талгат пояснил:

     – Ты у них забрал санаа сюрун. Они теперь, как мёртвый, пока ты им не отдашь обратно. Раньше можно было убежать, а теперь нет. Нет санаа сюрун – нет жизни. Будут твой кулут.

     – А как вернуть ему этот... санаа?

     – Так надо делать, берёшь в руки его нож и пояс, отдаёшь со словами «Я тебе отдаю твой санаа сюрун».

     Это мне напомнило китайцев. Тоже народ с придурью. Типа потерял лицо – можно даже не вешаться, ты уже не человек. Причём это их самоощущение, а не мнение окружающих. Ну что ж, хорошо. Пусть будут смирные за счёт внутренних резервов. Как я понял, рабства, как в моём понимании, у них нет. Вот такие преступники, которых не казнили сразу, рассредоточивались по разным родам. Они жили, ели и пили со всеми вместе, но только были, такие... опущенные, что ли. На этом протокольные мероприятия закончились. Так я стал многоженцем, рабовладельцем и кочевником.

     Для начала я вселился в хозяйскую юрту и занял самое почётное место в нашем кишлаке. Разложил свой бутор по углам. Прошёлся по кочевью, осмотрел основные средства. Возле одной из юрт обнаружил собаку. Совсем плохую, бочина распорота, рана начала загнивать. Лежит пёс, помирать собрался. Язык вывалил, тяжело дышит. И никому никакого дела нет! Чуть ли не бегом я помчался к себе, выгреб из рюкзака иголки, спирт, ложки, бинты и стрептоцид. У старухи потребовал нитки, всё, какие есть. Выбрал шёлковые. Позвал Мичила. Пацан на меня бычится, но пошёл. Я рыкнул на него, шевелись, дескать. Сразу я сделал из верёвки петлю, накинул псу на морду, Мичилу приказал держать. Растолок стрептоцид в пластиковых ложках, бинтом постарался очистить рану, насколько смог. Собак дёрнулся, пытался зарычать, но сил уже не было. Присыпал рану стрептоцидом, нитки смочил в спирте. Начал зашивать, на живую. Псу больно, но он терпит, видимо, понимает, что ради его блага стараюсь. Залатал как смог, снял петлю. Сходил, принёс миску с водой, рядом поставил. Ну что за люди, псу воды не подадут. А собака не может даже встать, напиться, настолько ослабла. Я помог ему подняться, пёс начал с жадностью лакать воду. Потом опять лёг и едва заметно шевельнул хвостом. Я сделал всё, что мог. Мичил с удивлением посмотрел на меня.

     – Собаку беречь надо! – сообщаю я ему, – Собака – друг человека! – но, похоже, понимания не встретил.

     Наступил антракт, надо подбодрить себя. Пошарил в заначке, достал стаканчик и бутылку с остатками водки. Вышел из юрты, налил себе на пару пальцев, выпил. Захорошело. Талгат о чём-то закончил разговаривать с Мичилом. Он подошёл ко мне, пытался что-то сказать, но увидел бутылку и стакан, вылупился на них.

     – Что, – говорю, – не желаешь ли причаститься благами цивилизации и акцизного законодательства?

     Он помотал головой и отступил от меня на шаг. Только я не понял, что его удивило – стеклянная бутылка, стакан или то, что я пью. Я ему мотнул головой, дескать, отойдём в сторонку. Отошли, присели. Я разбодяжил ему водки до приемлемого уровня, градусов двадцать чтобы было.

     – Пей. Это эликсир молодости, – и сам накатил.

     Талгат принюхался, но выпил. Показал на бутылку.

     – Это откуда? Кто такой мастер делал?

     – Не знаю, – я придумывал, что бы такого соврать, – у абаасы отобрал. Скажи, на кой ляд ты мне всё это святое семейство сбагрил?

     – Закон, – вождь краснокожих был лаконичен, – младшего брата нет, старший жену младшего не берёт. Басматчи убили хозяина. Ты басматчи убил, много в плен взял, коней отобрал. Женщин отобрал. Их род слабый. Мужчины нет. Мальчишка не в счёт. Сгинут без мужчины. Завтра увидишь.

     Пока мы точили лясы, народ уже разжёг костры, поставил котлы. Шустро так зарезали моего барана. Девки уже гоняют кулутов и в хвост, и в гриву. Ну что, поделом им. Предложение о празднике в честь обретения нового главы рода Талгат пресёк. Сказал, что завтра родня приедет, проститься с покойником. А мне вполголоса добавил:

     – Вдову ограбить они едут, – и хитро засмеялся, – завтра и сделаем праздник. Думают, раз хозяина убили, можно всё добро забрать, заступиться некому.

     Умный, чёрт! Как знал. А может, его опыт сказывается. Сказал, как в воду глядел. Он мне нравился всё больше и больше. Как по степи распространяются слухи, я не понимал, но факт остаётся фактом. И трёх суток не прошло со смерти хозяина, как налетело вороньё. Всё чин-чинарём, по приличиям. Только глазки зыркают, что где лежит. Жена в трауре, встречает гостей по обычаю. Надо было видеть их вытянутые лица, когда во главе дастархана заметили меня и Талгата, а в окру́ге – два десятка мордоворотов, грызущих хрящи. Ну, понятно, выразили соболезнование вдове, с кислыми лицами посидели за дастарханом, но задерживаться не стали. Ну и хорошо. Избави, господи, меня от моих родственников, а от врагов я и сам избавлюсь. Когда гости разъезжались, то я услышал загадочную фразу, типа, сами скоро придут, что-то просить будут.

     На следующий день засобирался и Талгат сотоварищи. Я его поблагодарил за помощь и пообещал. Не помню что. Но что-то хорошее и подарил пустую бутылку. Меня не оставляло ощущение, что меня по-крупному нагрели. Где подвох? Конечно же, я забыл спросить у Талгата, когда я смогу послать весь это сброд к чертям и заняться самим собой.

     Я прошёлся ещё раз по своим закромам. После того как у нас побывали доблестные воины Улахан Тойона и уважаемые гости, у нас осталось пятнадцать баранов. Я чуть не прослезился. Как раз на тринадцать человек. Мы – нищие. Иначе наше положение назвать было невозможно. Из-за каких-то совершенно ненужных праздников, когда хозяева режут последнего барана, ради того, чтобы пустить соседям пыль в глаза, мы упали в пропасть. В самую глубокую пропасть в мире. Скоро самим в батраки придётся идти.

     Тут ещё и малец объявил, что уходит к дяде. Что-то такое я слышал, что брат жены важнее отца. Но мне он нужен здесь и стопудова не нужен там, поэтому я подключил к воспитательному процессу Алтаану. Что она ему сказала, не знаю, но малец пришёл ко мне с вопросом:

     – Ты вправду сам убил абаасы и басматчи?

     – Вправду. Я могучий воин. И если ты хочешь со мной вместе вступить в схватку с силами зла, то я возьму тебя в своё войско!

     – Хочу. А когда мы пойдём на войну?

     – Вот сейчас разберёмся с хозяйством и сразу же пойдём, – я осторожно прощупывал почву.

     – У-у, опять хозяйство! – малец наслушался героических саг и мысленно сразился со всеми богатырями мира, – опять кизяк собирать и воду носить!

     – А вот скажи мне, богатыри идут на войну или биться с другим богатырём, они едят что-нибудь? – начал я готовить малого к пониманию экономической основы войны. Но, походу, в сказаниях ничего не говорилось про регулярное питание боотуров и прочих отморозков.

     – Едят. У них пир каждый день!

     – У нас вчера был пир, ты поел?

     – Да, я хорошо наелся, – он похлопал себя по животу.

     – А завтра что будем есть? А послезавтра? А потом что ты будешь есть?

     – Мы завоюем! – у парня ориентиры отсутствовали напрочь.

     – Голодный ты много не навоюешь. А скажи мне, зачем воюют?

     – Как зачем? Чтобы добыть славу, коней, овец!

     – Угу. Славу, значит. Ну, хорошо, – издержки степного менталитета наверняка не выбить с первого раза, – а если у тебя тьма овец и три тьмы коней, что ты с ними будешь делать?

     – Э... – пацан в ступоре. До такого он ещё не додумывался. Но ничего, я разбужу его творческую мысль.

     – Вот слушай, – я порылся в рюкзаке и достал оттуда значок «Победитель соцсоревнования», – я тебе дарю сильный амулет.

     На нём не было столь непопулярных здесь серпа и молота, зато был профиль Ленина на тёмно-красном фоне и лавровые листья. Пацану я объяснил, что это могущественный талисман, защищает от всех типов абаасы, дэвов, шайтанов, пэри и прочей нечисти. Добавил к этому ножик из своей коллекции трофейного оружия, и мир был восстановлен. Пацан теперь будет ходить, сиять красивой побрякушкой, преисполненный гордости. Жаль, некому похвастаться, кроме ближних.

     – Пока мы не станем сильные, нет смысла идти на войну, правда? – я додавливал Мичила, – а потом пойдём. Обязательно. Ты вырастешь и поднимешь бунчук своего рода!

     Я не стал ему объяснять, что мне никакие войны не упали, а вот с поголовьем надо было что-то делать. Это всё из-за того, что я мягкий и добрый. Бабы специально мне подставились, как знали. Вместо того, чтобы быть жёстким и беспощадным, я тут жопы дикарям подтираю. Что теперь. Раз подписался, так надо исполнять.

     Я начал себя утешать, что я выехал, так сказать, отдохнуть на другую планету, маленькое такое сафари и секси-трэвэл. Дырка на Землю от меня никуда не уйдёт, а тут вроде обнаружилась стабильность. Никто в морду кастетом не тычет, руки за спину не заворачивает. Мне теперь можно вообще ничего не делать. Сиди себе, смотри в синее небо, на седые травы и линию горизонта. Думай, «как дальше жить будем». Все люди опытные, сами знают, что к чему. Иногда можно показать, кто в доме хозяин, но это больше самодурство.

     Но весь кайф испортила, как водится, старуха. Притащила какие-то дощечки с рунами, типа здесь написано, куда и когда надо перемещаться. Ничего в этом не понимаю. Малой выручил, говорит, пора сниматься и переезжать. Отец его, оказывается, готовил к жизни, всё рассказывал. Старшие-то братья уже знали всё, покойный старик, в принципе, делами не занимался. Настоящий степняк.

     Ни дня мне покоя! Надо идти к какой-то Ыныыр Хая, Горе-седло. Даю команду, кочуем! Мои работнички зашевелились. Разбирают юрты, скатывают кошму, укладывают решётки. Женщины пакуют скарб. Часть вещей складывают в повозки, часть увязывают в седельные сумки. За день уложились и спали уже под открытым небом. С утра тронулись.

     После того, как часть людей, во главе с Данияром, ускакала в Хотон-Урях, Талгат осмотрел место возле кострища. По следам выходило, что в отряде Мангута оказалось двенадцать человек вместо десяти. Ещё кто-то прискакал к ним позже, и они ушли к Пяти Пальцам. Возможно этот, тринадцатый, сообщил какую-то весть, что так внезапно Мангут выложил знаки, дал дым и ушёл, не дождавшись помощи. Отряд Талгата скорой рысью пошёл к Пяти Пальцам.

     Что можно ожидать у столь злополучного места никто не знал. «С хвостом, как железная острога, с клыками, торчащими изо рта, когтистая лапа, крюкастые когти, дымный хвост, с тройным горбом на спине» – так описывали абаасы древние сказания. Почему с собой шамана не взяли? Страх потихоньку прокрадывался бойцам за спину.

     Совершенно неожиданно навстречу отряду летит на взмыленной лошади человек в жёлтой повязке. Лицо его искажено ужасом, глаза безумны. Ни на кого не обращая внимания всадник кричит что-то нечленораздельное. Не дожидаясь команды Талгата, бандита заарканили и сбросили на землю.

     – Что ты говоришь? Что случилось? Откуда ты? – начал спрашивать Талгат у пленника, но бесполезно. Он оказался безумцем. Как преступника, приговорённого к позорному умерщвлению, руки его растянули на верёвках меж двух всадников и поволокли в арьергарде. Что же такое могло случиться, что человек сошёл с ума?

     Ну вот и показались пики Пяти Пальцев. Талгат дал команду рассредоточиться, стрелять только по команде. Сам же пытался рассмотреть, что творится на возвышенности. Нет, ничего не видно и не слышно. Там нет никого в живых! А абаасы спрятался среди камней и ждёт свою жертву.

     Талгат достал фляжку с бузой и подбодрился. Собрал все свои силы, сжал страх в кулак, и в полной тишине начал осторожно подниматься по склону. Хрустят камешки под копытами, и шуршит песок. Рядом с ним – его верные бойцы. Приготовили луки и сабли. Если будет бой, то он будет славным! Было бы только кому это воспевать.

     Тут и окликнул бойцов мужчина. Все искали страшного шайтана и дэва, а тут простой человек. Сурово окликнул, как хозяин. Повернулся лицом к Талгату и начал что-то говорить. Понятно было только одно: он недоволен, что потревожили его покой, но приглашал подойти ближе.

     – Меня зовут Магеллан из рода Белого Ворона! – представился мужчина.

     Талгат опешил. Вот, нашёлся Магеллээн. Не такой, каким его себе представлял Талгат – косорылым и однобоким. Нет, перепуталось всё. Это абаасы косорылы. А это человек. В непонятных одеждах, на поясе драгоценный кинжал, украшения из самоцветов сияют на солнце, переливаются всеми цветами радуги. Непростые, и очень дорогие, наверное. Голова только не в шапке, а замотана странным образом, но не как у женщины, сразу видно, что по-мужски завязана. Талгат проехал чуть далее и сразу заметил, что вода вернулась в источник. Люди говорили, что много лет назад, после землетрясения, источник иссяк, и все ушли из этих мест. И вот, здесь появилась вода. Немного, но всё равно. Полусотник окинул взглядом окрестности оазиса. В беспорядке валяются трупы жёлтоповязочников. Сбились в кучку какие-то люди. Невдалеке видны девушки.

     – Меня зовут Талгат, – представился полусотник, – я полусотник Улахан Тойона рода Белого Коня. Мы ищем Магеллээн и абаасы.

     – Я Магеллан, – подтвердил незнакомец и добавил что-то непонятное про хомус.

     Одно задание Тыгына можно считать выполненным. Талгат свистнул, и напряжение спало. Абаасы здесь точно нет, бояться нечего, а мужчина опасным не выглядел. Бойцы подъехали ближе. Талгат стал рассматривать убитых. Не видно стрел и рубленых ран, только небольшие дырки в куртках и кровь. Копьём убить четверых? И одного обратить в бегство, доведя до сумасшествия? Магеллан уже не казался таким безобидным. Посмотрев, чем пленники скованы, ничего не понял. Вроде бы кандалы, но какие-то неправильные.

     В это время один из них заорал, чуть не в ухо Талгату:

     – Господин, господин, спаси нас. Это абаасы! Это он на нас навёл морок! Подсунул аргы, и мы не смогли устоять. Клянусь Высоким Небом Тэнгри, да пребудет с ним вечная слава! А потом убил нашего главного, просто так убил, посмотрел на него и всё, нет больше человека! Мы виноватые, пусть нас накажет Улахан Тойон, мы пойдем на майдан, на суд, убей абаасы! Он выпьет нашу душу, Тэнгри, мы виноваты, мы угнали лошадей! Пусть нас судит Урюнг Тыгын, по закону Тэнгри!

     Магеллан ткнул под дых пленника тупым концом копья и грозно рыкнул. Копьё тут же отбросил в сторону, как палку. Как рядом оказалась женщина, Талгат не заметил. Но от её визгливого голоса сразу заломило в висках и заложило уши. Таких сложных ругательств полусотник не слышал даже от своих нухуров. Особенно понравились ему слова про отверстие у помеси скорпиона и шелудивой собаки, покрытое завшивевшей щетиной, из которого раньше времени появились на свет эти бандиты. Талгат причмокнул. Хорошо говорит, ни разу не запнулась.

     – Ша! – прикрикнул на неё Магеллан, – успокойся.

     Талгат вспомнил свои обязанности. Спросил у этой женщины:

     – Ты обвиняешь этих людей?

     – Да, я Дайаана, из рода Серой Куницы обвиняю этих людей в нападении на свой род, убийство, конокрадство и похищение женщин. В свидетелях у меня Алтаана, Кэскилээнэ, Ньургустаана и Сандаара из рода Серой Куницы. Они убили моего мужа, его сыновей и угнали нас и лошадей!

     – Тогда я вас отвезу на суд к Улахан Тойону, будете свидетельствовать.

     – Нет! Не надо нас никуда везти, – сказала старшая, – у нас свой род, мы можем сами разобраться с басматчи. Их полонил наш мужчина, пленников мы заберём в кулуты, вместо убитых мужчин рода.

     – А этих кто убил? – Талгат показал на жёлтоповязочников.

     – Магеллээн убил. Эти пришли помогать нашим пленным.

     – Как он мог убить четверых, а один даже сошёл с ума? Он, что, абаасы? Шайтан?

     – Сам ты абаасы. Это наш мужчина, – Дайана повела плечом и выделила голосом, – настоящий мужчина. Мы хотим войти в его род Белого Ворона.

     – Скажи, женщина, а тут приезжал отряд стражников Улахан Тойона? – Талгат не мог понять, куда исчез отряд Мангута.

     – Не знаю никакого отряда. Только ночью какие-то разбойники угнали наших лошадей, а охрану убили.

     – Где убитые?

     – Вот там валяются, убрать ещё не успели.

     Талгат подошёл к двум трупам. Стрелы, которыми убили этих людей, были с оперением его полусотни. Мангута следовало наказать.

     – Эй, Талгат. Цигель-цигель ай-лю-лю! – сказал Магеллээн, – надо ехать, воды мало.

     Талгат подошёл к пленникам, посмотреть ещё раз, как они скованы. Цепь, а к ней приделаны железные кольца. М-да... Непонятно. Один из бандитов что-то хотел сказать, но поперхнулся, а из-за ворота показался бронзовый жетон.

     – Ну-ка, покажи! – Талгат подошёл ближе, – откуда?

     – Комиссаар дал, – ответил пленник и опустил голову.

     – Эй, кто там, – крикнул полусотник своим, – свяжите этим козлам руки. Магеллээн! Освободи их, – он хотел посмотреть, как Магеллан начнёт расковывать кандалы, но ничего не понял. Две железки в руках и никакого стука. Магеллан сложил свои вещи в мешок с лямками и закинул его за плечи.

     Тронулись. По дороге Магеллан напевал совершенно незнакомую мелодию, а Талгат решал вопрос, что с ним дальше делать. Вопрос решался плохо. Тыгын приказал найти Магеллана, а что потом с ним сделать не сказал. То ли доставить к Улахан Тойону, то ли прирезать. Но для начала надо было бы узнать у самого Магеллээна, что он собирается делать и куда двигаться. Да и вопрос с исчезнувшим абаасы не давал Талгату покоя. Магеллээн, оказывается, и сам не знает, куда он едет, у Талгата спрашивает. А абаасы он убил и даже показал глаз. Удивительная вещь! Прозрачный глаз на солнце потемнел, и Талгат тайком наложил на себя знак Тэнгри. А Магеллээн каков? Пятерых пленил, пятерых убил, и абаасы убил. А в руках нет ни копья, ни сабли, только кинжал и нож. Хотя пленники сказали, что он взглядом убивает, но тогда получается он сам и есть шайтан. А глаз отдал Талгату. Несуразица какая-то. От таких мыслей начинала болеть голова, а тут опять Магеллээн со своими вопросами, как ребёнок, что да отчего, с виду взрослый человек. Хотя Талгата терзало любопытство и хотелось потрогать разные вещи, которые были у незнакомца, но он сдерживался. Не пристало мужчине суетиться и показывать свой интерес.

     

     Когда уже доехали до злополучного кочевья, Талгат и вовсе был зол. Хорошо, ему под горячую руку Мангут попался, трусливый пёс. Полусотник хотел того на месте запороть, но сдержался. Отдал ему пленника с бляхой и велел срочно скакать к Улахан Тойону, доложить, что нашелся Магеллан.

     Посмотрев на стойбище, Талгат понял, что роду Серой Куницы настал полный и бесповоротный конец. Беременная жена убитого хозяина и малец, не вошедший в возраст, не устоят против родственников, которые непременно приедут пособолезновать вдове, и, как водится, прихватят, на память об усопшем, остатки хозяйства. А женщины уже признали Магеллээна своим мужчиной и выступать не будут. Магеллээн же вступится за мать его женщины, и всё. Убьют его, как пить дать, убьют, а Талгату тогда точно не сносить головы. Решение пришло быстро.

     Род Серой Куницы переходит в род Белого Ворона и все вопросы сняты, особенно если поддержать первое время Магеллана своей двадцаткой. Родня покойника посмотрит и отступится, может, ненадолго, но сразу не нападут. Хотя род Халх, из которого хозяйка кочевья, вряд ли угомонится по-хорошему, вредные людишки. Так и сделали. Родня покойного принесла клятву Магеллээну и род Серой Куницы перестал существовать.

     Но Магеллан опять удивил Талгата. Во-первых, он ничегошеньки не знал про санаа сюрун, а это даже дети знают. Во-вторых, он рассердился и лечил собаку, зашивал её! Как мешок зашивал. Ну-ну. Потом посмотрим, как это, собака – друг человека. И, наконец, предложил Талгату аргы! Он, как будто не знает, что водка в степи запрещена. И сам пьёт, как воду. Из красивой прозрачной фляжки и белого мягкого стаканчика. Для Талгата, разбавил пополам, упросил выпить. Полусотник поколебался, но ради получения истины, выпил. Тыгын сказал, искать в степи Магеллана и странное. Вот тебе и Магеллан, и странное. Сколько хочешь, будет, что Тойону рассказать. А арака точно, как эликсир. Но больше Магеллан Талгату не налил. Поговорили про планы на следующий день. Как ребёнок малый, этот Магеллан, не понимает, что род его ещё слабый. Надо присмотреть, пока глупостей не натворил.

     Подошёл в кулутам. Подошёл к одному из них, который казался посмышлёней. Взял его за кадык и прошипел ему в ухо.

     – Жить хочешь, падаль?

     – Хочу, господин, – прохрипел кулут.

     Талгат опустил его.

     – Будешь помогать господину. Осторожно будешь давать советы, как живут в степи. Со всем почтением. Запоминать всё странное. Потом расскажешь мне, или человеку, которого я пришлю. Сделаешь всё хорошо, освобожу и награжу. Если Магеллээн умрёт – вас всех скормлю собакам. Понял?

     – Да, господин. Помогать со всем почтением, защищать, запоминать.

     – Вот и хорошо.

     На следующий день был праздник. Понаехала родня, водили носами, вынюхивали, высматривали и уехали ни с чем. Мимо рта всё прошло. Род Халх, конечно, такого не оставит, но сегодня были смирные.

     Когда стало ясно, что больше неприятностей для рода Белого Ворона не предвидится, Талгат засобирался в Урун Хая. Надо ехать, докладывать Тыгыну. На прощание Магеллан подарил Талгату красивую прозрачную фляжку с металлической пробкой. Отдариться было нечем, и Талгат подумал, что придётся в следующий раз везти что-нибудь дорогое.

     

     ***

     Сайнара вышла на равнину. Надо идти вперёд, догнать кочующих, там дадут лошадь, и она вернётся к деду. Месть её будет ужасна! Она сама поведёт своих Хаара Кыыс на род Халх и убьёт всех. Грязные ублюдки, ваша мать собака и шакал – отец! Он посмел поднять руку на человека Старшего рода. Что-то пошатнулось в степи. А она, дурочка, как не смогла рассмотреть за слащавыми улыбочками Сохгутая обыкновенной лжи? Сайнара уже устала себя бичевать, и вообще устала. Солнце поднималось всё выше, хотелось пить и есть. Она от слабости чуть не скатилась в мелкий овражек, подвернула ногу. Как всё плохо. Надо отдохнуть. Она, прихрамывая, спустилась в лощинку, нашла подходящий густой куст с хорошей тенью. Пошевелила палкой по траве, чтобы разогнать змей, и прилегла. По земле было хорошо слышно, что где-то далеко скачет отряд. Степь живёт своей жизнью. Сайнара заснула.

     Проснулась она уже после полудня, солнце сдвинулось на ладонь от зенита. Караван, который она видела с утра, уже упылил за горизонт. Но совсем далеко видно ещё один столб пыли. Это ещё кто-то едет. Но её не увидят, проедут мимо. Сайнара выломала палку от куста, оторвала рукав от халата. Сделала себе бунчук и поковыляла дальше. Здесь вместо травы началась мелкая каменная крошка. Сапог порвался. Как всё плохо! Хотелось заплакать, но она, сжав зубы, шла вперёд. Дедушка рассказывал, как у него убили коня. Так же он шёл три дня и три ночи. У него не жизнь – а сплошные приключения. Вот и у меня теперь приключение, — подбодрила она сама себя.

     Её заметили, и уже видно двух всадников. Это оказались девушки из каравана. Они забрали Сайнару с собой, а караванщик даже не остановил движение, он, что, не видит что ли, кого к нему везут?

     – Меня зовут Магеллан, род Белого Ворона! Был ли добрым ваш путь, уважаемая? – заговорил старший кочевья, когда вечером остановились на ночёвку.

     Какой позор. Сайнара смутилась. Она так хотела вернуться домой, что забыла простые правила вежливости. А вот– тот самый Магеллээн, которого ищет дед и все его нухуры в степи. А он себе спокойно кочует. Надо срочно, срочно ехать к дедушке и всё рассказать!

     Но тойон этого маленького рода, кажется, совсем хам и чёрствый сухарь. Вдобавок, как смотрит на неё! Бесстыдно, как тот конюх, которого пороли в Алтан Сарае. Сайнара хотела броситься на него с кулаками, он, что, совсем не понимает, с кем говорит? Она присмотрелась к нему внимательнее. Да он же пьян! Пьян хуже, чем Кривой Бэргэн на последнем празднике! Магеллан отвернулся и загудел какую-то песню, совершенно непохожую на те, что поют акыны. Уставшая девушка уже ничего не могла. Её уложили в кибитку и перевязали разбитые ноги. Всю рваную и окровавленную одежду пришлось выкинуть.

     Пока ехали до пастбищ, Сайнара пришла в себя и потихоньку начинала интересоваться Магелланом. Женщины ничего толкового сказать не могли. Они сторонились высокородную гостью, хоть и кормили, и поили, и одежду выдали. Простую, холщовую. Вместо удобных сапог – кожаные чувяки. Кошмар, как люди живут в такой нищете? И еда была так себе. Шурпа и лепёшки. Немного мяса. Немного кумыса.

     Наконец, приехали и как-то странно быстро разложили стойбище. Никто не кричал, не понукал. Развели костёр, стали готовить еду. Магеллан всех погнал мыться. Сам стирал. Только непонятно чем. Какой-то белый порошок. Потом развесил свои тряпки по кустам сушиться, совсем странные. Переоделся и ушёл.

     А все моются вместе, простолюдины. Весело им! И никто не постоит, не проследит, чтобы на неё, обнажённую, не смотрели. Наконец, все помылись, а Алтаана позвала Сайнару в речку. Взяла с берега какие-то прозрачные бутылочки, а сама смеётся. Иди, говорит, не бойся, Магеллан дал нам гель, чтобы мыться. Вылила зелёной жидкости на голову и начала растирать. А как пахнет хорошо, яблоками! Откуда у простого степняка такое добро? Волосы сразу покрылись густой пеной, от мыла такого не бывает, а уж у внучки тойона всегда было самое лучшее мыло! Нырнули, промыли волосы. Как хорошо. А тут ещё с мочалкой Ньургустаана, и давай тереть спину, все поплыло в непонятном запахе. Девчонки смеются и говорят, что тебе надо стать женщиной Магеллана, и у тебя будет дикалон! Тьфу, и как у них язык поворачивается такое говорить! Дикалон какой-то. Сайнара покраснела, а они ещё пуще смеются. Дикалон – это не то, что ты подумала! Вода в реке покрылась клочьями серой пены. Как же она дошла до такого! Вымылись с гелем ещё раз, как хорошо-то! Вышли на берег, сели на травку. Не всё так плохо. Ещё бы коня, и к деду уехать. Но можно подождать, может, что ещё интересного у этого Магеллана есть.

     – А что ты рыдала, Сайнара? – вдруг спросила Алтаана, самая молодая из всех женщин, – как ты среди степи без коня оказалась?

     – Так вот и оказалась, – ответила девушка, – приключение было.

     Сайнара рассказала женщинам про своё горе. О том, что её чуть не изнасиловал любимый человек, и она его убила. А ещё про то, что больше всего ранило душу – её любовь была растоптана таким грубым образом.

     Кэскилээнэ на эти слова сказала:

     – Значит, он тебя и не любил. Когда любят – делают по-другому.

     – И что, обязательно это делать?

     – Дурочка. Мой муж сделал это, только я его не любила. И всем женщинам так делают, раздвинут ноги и воткнут свой сёк.

     – Почему же ты идёшь с ним в кусты? – спросила Сайнара, – а потом кричишь, будто тебя режут?

     – Ты что? Не знаешь что ли, что бывает, если мужчина с женщиной делает правильно? – рассмеялась Кэскилээнэ, – Магелээн это так делает. Ммммм. Вкусно! Это так сладко! Мой муж кирим делал, как жеребец. Вскочит, как на кобылу, а потом спит. А Магеллээн погладит так, и в груди сразу томно становится, и внизу живота жарко. А как он пахнет! У него о-дэ-колон есть. Страсть как пахнет. С ума можно сойти. Нам не даёт. Говорит, это мужской одеколон, женщинам не положено. Ещё есть и женский, уж не знаю, наверное, если помазаться, – она мечтательно закатила глаза, – все мужчины будут скакать вокруг тебя.

     Сайнара была в смятении. Здесь об этом говорят совершенно не стесняясь. Хаара Кыыс, конечно же, бегали к мужчинам, но никогда вслух об этом не говорили. Вроде бы и не ходили.

     – Мне одного жеребца хватило. Что-то больше не хочется, – она решила закрыть эту скользкую тему. Хотя этот гель так вкусно пахнет! Интересно, как пахнет о-дэ-колон?

     – А откуда Магеллан берёт всё это добро? Я никогда такого не видела.

     – А мы не знаем, – ответила за всех Дайаана, – меньше знаешь, крепче спишь, говорит Магеллан. Хотя, когда пьяный он добрый, и рассказывает странное. Говорит, в магазине купил, шёл домой, поскользнулся, упал, очнулся, гипс. Всё непонятно говорит. Что за магазин такой. Что за гипс. А басматчи напоил пьяными, и в хомуты заковал.

     – Как это в хомут можно заковать, если хомут деревянный? – удивилась Сайнара.

     – Опять непонятно. Не ковал он. И хомуты у него такие маленькие, железные. Я тебе потом покажу, – Алтаана заговорщицки подмигнула Сайнаре, – подождём, когда он пьяный напьётся, и в рюкзаке посмотрим. Это мешок такой.

     Сайнара ничего не понимала. Хомуты железные, ковал – не ковал. Надо всё высмотреть и деду рассказать. Сплошные тайны. Дед хотел странного, тут целый возок этого добра.

     Всем в стойбище заправляла старуха, с уже больши́м животом, ненавистного её рода Халх. Пришла к речке, зашипела на женщин. Надо идти, собирать хворост на завтра, говорят, праздник будет. Сайнара посмотрела на свои, некогда холёные руки. Ничего, надо потерпеть.

     На следующий день был праздник. Магеллан говорил с духами. Вышел с капища, сказал, что всё будет хорошо. Сайнара не поверила ему. Так с духами не говорят! Он мошенник! А когда все пошли готовить барана, Магеллан с Мичилом отправились в лес. Сайнара прокралась тихонько за ними и начала подсматривать. Нечего степняку в лесу делать. Магеллан склонился над старым пнём, поставил пиалку и ещё что-то, бормотал непонятные слова. Лес встрепенулся, и по краям поляны мелькнули тени. Великий Тэнгри, он разговаривал с лесом! Он или злодей, или сильнейший из шаманов! И парнишку тоже в свои обряды привлекает. И Сайнара бегом побежала из леса, чуть не заблудилась, сбила ноги о пень-коренья. И ведь никто этого не знает! И никому дела нет! Надо срочно к деду ехать, рассказать ему всё!

     На празднике было как обычно. Женщины напились бузы, а Магеллан пил араку, как воду. Ужасно, столько нормальный человек не может выпить и не умереть на месте. Сайнара решила, что пьяный Магеллан будет добрый, подошла к нему и попросила коня. Через силу попросила, не пристало внучке Старшего рода просить, а что делать? Украсть коня? Так её ославят на всю степь, что внучка Улахан Тойона – конокрадка!

     Магеллан смотрел на неё как баран. От него несло кислым перегаром, а вовсе не таинственным одеколоном.

     – Уважаемый Магеллан, дай мне коня. Мне нужно ехать домой.

     – Коня? Запросто! Одна ночь любви, и вон тот конь – твой.

     – Что такое ночь любви?

     – Это, по-вашему, пять-шесть кирим.

     – Ты! Да как ты смеешь мне, внучке великого тойона, за полудохлого коня предлагать кирим! – этот мужлан совсем потерял разум от водки! Сайнара раскраснелась от возмущения.

     – Давай обсудим. За один кирим можешь выбрать себе любого коня!

     Сайнара аж задохнулась.

     – У вас не кони, а клячи!

     – Значит вопрос только в лихом скакуне. Ну, извини, тогда в следующий раз.

     – Дедушка отрубит вам всем головы!

     – Какие страсти. Можешь идти домой пешком. Я тебя не держу, – Магеллан развернулся и, шатаясь, отправился в свою юрту.

     Какой ужас, и с таким быдлом живут женщины! Хам, он предлагал ей, девушке из Старшего рода... он ей предлагал это! Нет, как только она попадёт домой, всё расскажет деду. Он отрубит этому скотоводу голову! Нет, она сама приедет с Хаара Кыыс и они отрубят ему голову! Или она сама!

     Вечер был испорчен. Сайнара чуть не разрыдалась. Хоть иди из этого ненавистного кочевья. За десять дней можно дойти до Урун Хая. Но тут к ней подбежала Алтаана, сказала, что Магеллан нажрался в хлам, и позвала смотреть добро из рюкзака. Слёзы сразу высохли. Девушки прокрались в юрту, Магеллан лежал на спине и носом выводил рулады. В мешке было столько всего непонятного. Она увидела хомуты и цепь, к которой приковывали басматчи, украшения невиданной красоты, и какие-то штучки, настолько незнакомые, что и назвать их не было слов. Наконец Алтаана достала бутылочку.

     – Тс-с-с! Услышит – голову оторвёт.

     Девушки понюхали и мазнули себя. По чуть-чуть. Как заманчиво пахнет этот дикалон.

     Утро вечера мудренее. За ночь девушка остыла, а что дед ей говорил? Нельзя на людях показывать свои чувства, это слабость. А вчера она вела себя, как последняя дура. Из-за чего вспылила? Ей предложили кирим за коня? Но ведь не заламывали руки и не тащили в кусты? Магеллан просто над ней издевался. Он увидел слабость и издевался! В чём же её слабость? Почему рядом нет деда, он бы всё быстро и понятно объяснил. Ничего, она тоже умная. Как только она начинает говорить, что она из Старшего рода, так Магеллан сразу над ней издевается! И в первый день так было, и вчера. Сайнара закусила губу. Действительно. Здесь и так все знают, кто она такая, так зачем об этом трещать, как сорока. К ней относятся хорошо и с уважением, пока она не начинает кичиться своим родом. Вот! Вот она, слабость. Значит, надо обойтись без неё. Настроение у Сайнары поднялось, задачка была решена. И надо просто разузнать все тайны Магеллана. А потом посмотрим.

     Магеллан с утра раздал оружие кулутам. Ночью слышали вой, где-то близко волки.

     На берегу Сайнара спряталась в кустах и наблюдала, как занимается камнями и Мичилом Магеллан. Кстати, его иногда зовут Атын, почему, интересно? Кто его обозвал чужаком? На нём только трусы. И мускулатура у него хоть и не мощная, но мышцы перекатываются под кожей, а на груди... не видно, какой-то шрам. Тут сзади подкралась Алтаана.

     – Что, подсматриваешь? – спросила она, – Красивый у нас мужчина.

     – Смотрю, – возразила Сайнара.

     – Я понимаю, – ответила Алтаана, и совершенно нелогично продолжила, – тебе надо за него замуж.

     Сайнара опешила:

     – С чего это вдруг? А как же вы? Вы же его женщины? Я не хочу замуж!

     – Понятно. Ждёшь, когда прискачет доблестный, ослепительно красивый боотур на большом белом коне, и заберёт тебя с собой.

     – Ты откуда знаешь? – Сайнаре стало неловко оттого, что её мечты вовсе не тайна.

     – Потому что все девушки об этом мечтают, – вздохнула Алтаана, – только это глупости. Всё гораздо проще. На всех девушек не хватит ни могучих боотуров, ни белых коней. Надо в своём мужчине увидеть боотура, тогда всё становится на свои места. Да и все герои любят только себя и свою славу, и никогда – свою женщину. Он будет мотаться по степи, похваляясь своей силой, потом найдётся ещё более могучий боотур и твоего героя убьёт. И всё.

     Сайнара не ожидала от простой степнячки таких глубоких мыслей, и говорила она, в сущности, правду. Она вспомнила, как себя вёл Сохгутай, и ведь так и было. Он ходил, выпятив грудь, и смотрел по сторонам, все ли видят его доблесть, не собирается ли кто оспорить его достоинства.

     – А нам, женщинам, нужно, чтобы мужчина защищал род, делал детишек и капельку любил, – у Алтааны потекли слёзы.

     – Ты что? Алтаана, ты что плачешь? – забеспокоилась Сайнара.

     – У нас... – Алтаана уже ревела чуть ли не в голос, – с Магелланом не будет детей.

     – Почему?

     – Он Старшего рода, ты не заметила, что ли?

     – Э-э-э... похож, в общем-то... Только ведёт себя... А раз у вас не будет детей, что ж вы стали его женщинами?

     – Он хорошо себя ведёт, просто ты ещё не всё понимаешь. И что нам оставалось делать? Это ты сидишь у дедушки под боком и не видишь, как в степи с женщинами обращаются. Пока отец был жив, всё хорошо было, а как его убили – считай всё! Отдали бы в чужой род, мы бы там были хуже самого нищего пастуха, и никому не пожалуешься, и не узнаешь, от кого родила. А тут такой случай! Магеллан взял нас в свой род, не отдал никому. А потом найдёт нам мужчину или мы даже сами выберем, вот! И выйдем замуж, и детей родим. И он нас любит, хоть и не побил ни разу, – Алтаана всхлипнула последний раз и утёрла слёзы, – ты-то хоть не будь дурочкой, он на тебя смотрел, как на женщину. Он тебя любить будет, я чувствую.

     Сайнара не привыкла обсуждать вслух такие вещи, да и не с кем было, не считая тётки-грубиянки. Ужас, «ты, девочка, созрела, тебе замуж пора, кобылкам застаиваться вредно», — и смеётся с издёвкой. И так чуть ли не каждый день, и такое ощущение, что замуж – это нечто неприличное, как в навоз вляпаться. А сама каждый вечер себе мужчину зовёт. Фу. А здесь девушки говорят обо всём таком, как о чём-то обычном, и даже хотят замуж.

     – Скажешь тоже, любить, – смутилась Сайнара, – мне домой надо, а он за клячу вчера... это требовал.

     Алтаана рассмеялась:

     – Ничего ты не поняла. Он пьяный шутил так. Но просить всегда плохо. Не верь, не бойся, не проси, так он сам говорит. Ладно, я поговорю с ним. А ты подумай, Магеллан хороший мужчина.

     Пока девушки чесали языками, Магеллан с Мичилом уже вышли из речки и куда-то собрались. Сайнара снова подошла к нему и, потупив глаза, просила лошадь. Очень скромно просила. Но Магеллан не в духе. Отказал ей. Потребовал два мешка кизяка за то, что даст на время коня. Сайнара согласилась:

     – Я принимаю твоё слово, Магеллан из рода белого Ворона! Коня против двух мешков кизяка! – развернулась и гордо пошла прочь. Она больше не покажет свою слабость. А сама скользнула в кусты, смотреть, какие ещё тайны у него.

     А тайны были. Он стал простого пастуха учить счёту. И слова какие-то говорил, про цифру ноль. А пастушок-то тупой, всё подвигами грезит. Сайнара сразу всё поняла, о чём речь. Надо всё запомнить.

     Потом Сайнара пошла, подсела к женщинам, старуха зудела про то, что нынешние женщины ничего не умеют и ленивые. Вышивали. Сайнара показала новый узор, которому её научила нянька. Старуха повертела узор и что-то пробурчала одобрительное.

     Утром Алтаана пришла и сказала, что Магеллан не даст лошади без кизяка. Сайнара её успокоила. Открыла ей секрет, что дед ищет Магеллана по всей степи, надо разузнать все его тайны, а только потом возвращаться. Алтаана согласилась, что тайн много, а когда самого Атына спрашивают про них, он отвечает, "это не для средних умов и возможен футуршок". Что это такое, тоже не объясняет. В общем, сплошная тайна.

     – Почему его Атыном зовут?

     – Так басматчи сказали, у Пяти Пальцев. Вроде он из пустыни пришёл. Они его потом и абаасы называли, и шайтаном, и как только не называли. Они сейчас у нас кулуты.

     – А что вы делали у Пяти Пальцев? Там же людей нет?

     Алтаана рассказала историю пленения и освобождения и как они стали родом Белого Ворона.

     – И что, он сам вот так всех и убил? – не верила Сайнара рассказу девушки.

     – Так и убил. Мы не видели как. Вышли из-за камней, а они все лежат. Слышали, что-то хлопало, как кнутом, и всё. А потом Талгат приехал, и мы ушли оттуда.

     – Так вас Талгат уже видел? – удивилась Сайнара, а она дурочка, рвётся куда-то. Талгат деду всё расскажет и скоро пришлёт сюда нухуров.

     Потом Сайнара увидела, как Магеллан повёл в кусты Ньургустаану. Кобель, похотливый жеребец! Весь разум у него ушёл в сёк. Только и знает пить водку и делать это. Сайнара проводила их взглядом, а из кустов уже раздавались громкие стоны.

     Когда раздался крик караульного, Сайнара собирала кизяк в поле. Налёт! Она побежала к женщинам, узнать, что делать. У деда такого не происходило. Как всё-таки трудно жить в слабом роду. Любой может напасть, будь у него желание. Когда Сайнара прибежала к юртам, Магеллан кричал, чтобы все исчезли с глаз. Но Дайаана сказала:

     – Хватит, насиделись. Берём луки и сидим в кустах. Их шестеро, а что один Магеллан сделает против них?

     – А как он сделал на Пяти Пальцах, обошлось же? – возразила осторожная Сандаара.

     – Ну и что? Может, сейчас и не получится. А в юртах сидеть – точно нас схватят. Это, кстати, парни из рода Халх.

     Сайнара немедленно взвилась:

     – Дайте мне лук! Халх не должен жить! Они нанесли мне оскорбление, я хочу им отомстить! Пойдём ближе к костру.

     Сайнара выбрала себе лук по руке, взяла стрелы. Девушки осторожно пробрались в густой кустарник недалеко от костра, расселись. Сайнара видела и слышала всё. Как гоготали уверенные в своей силе бандиты. И Магеллан сидит так спокойно, будто его это не касается. Тряпка! Его поливают грязью, а он даже слова в ответ сказать не может. Она уже хотела выскочить из кустов, чтобы показать этому слизняку, как надо разговаривать с отребьем, как мгновенно всё изменилось. Магеллан небрежно махнул рукой, сверкнула золотистая искрящаяся дорожка, вожак вылетел из седла и свалился под ноги своим подельникам.

     – Шайтан, шайтан, – испуганно начали верещать басматчи и хотели разбежаться. Только, видимо, у одного из них совсем с головой плохо. Кинулся с саблей на тойона. Но Магеллан вскочил и начал пританцовывать возле коня. Всадник никак не мог развернуться так, чтобы нанести удар саблей, Магеллан вдруг ударил лошадь по морде, раздался грохот. Всадник упал, Сайнара сразу же выстрелила из лука. Остальные тоже сделали по выстрелу, и все бандиты были мертвы. Лошади, испуганные грохотом, разбежались. У Сайнары начали дрожать коленки. Великий Тэнгри, что это было? Она села на землю, сердце колотилось. Девушки что-то щебетали, похоже, их ничто не пугает. Она поднялась и подошла к ним. Магеллан ругался, Ньургустаана, самая бесшабашная среди них, отвечала. Дайана потащила всех прочь от этого места, остальное – дело мужчин. С пастбища кулуты вели пленников. Это, похоже, был серьёзный налёт. Но они отбились. Сайнару переполняла гордость. Она воевала! Она убила бойца из клана Халх! Подошла к Ньургустаане и спросила:

     – Он что, всегда такой?

     – Наш господин, он такой!

     – Я спрашиваю, он на оскорбления всегда молчит?

     – Почти. Он говорит, что собака лает, ветер носит.

     – Я бы не выдержала, – Сайнара не понимала, как можно промолчать, когда тебя всячески обзывают.

     – Господин говорит, что это как раз и рассчитано на слабовольных и незрелых личностей. Истинное Дао не требует слов.

     – Что такое Дао?

     – Иди у Магеллана спроси. Он иной раз как скажет, вроде всё понятно, а ничего не понятно. Вроде хлопка одной ладонью. Как выпьет, так и мелет что попало. Прикоснитесь, говорит, к животворящему источнику, возьмите из сокровищницы мировой мудрости. Иногда кричит: да, скифы мы, с раскосыми и жадными очами. Обещает истребить мировое зло и наступить на горло собственной песне.

     Сайнара в недоумении. Не сумасшедший ли этот Магеллан? Сумасшедший. Освободил кулутов, дал им оружие. Собираются вшестером идти убивать род Халх. Но она тоже пойдёт. Теперь для неё пустить кровь роду Халх – любимое занятие. Пусть Магеллан что хочет говорит.

     

     ***

     Талгат приехал к Урун Хая чуть позже отряда Мангута. Оказалось, что Тыгына здесь нет, он отбыл в город Тагархай, вместо Бэргэна. Сам Бэргэн вместе с Хаара Кыыс мотается по степи, ищет пропавшую внучку тойона. И заодно наказывает род Халх. Сколько событий за такое короткое время. Но это не помешало Талгату разобраться с Мангутом. В своё оправдание бывший десятник сказал важное – в Хотон-Уряхе непонятно что и они получили отпор. У Пяти Пальцев они никого не видели, только отобрали лошадей у конокрадов.

     – Плохо смотрели, – резюмировал Талгат и разжаловал Мангута в рядовые.

     После этого навестил жену, проверил, как дела по хозяйству, и уехал с двумя десятками в город. С собой прихватил бойцов, что следили за купцами и бляхоносного пленника. Надо доложить Тыгыну о том, что он нашёл Магеллээн. Может, бакшиш даст.

     Малой достал бунчук, надо, говорит, вывешивать, чтобы издалека было видно, что это не войско в набег идёт, а мирный скотовод кочует. На бунчук надо тряпки своего цвета. Ещё проблема, атрибутика своего клана. Тоже ведь важная вещь. Достал свои потрёпанные семейники, жизнерадостного оранжевого цвета с зелёными цветуёчками. Вот и бунчук. Поехали. Ослы орут, овцы блеют, пыль столбом. Романтика. Мама, я – кочевник! С ума сойти. Мой прадедушка радовался бы несказанно. Собаку я положил в тележку, на кошму. Выздоравливает пёсик.

     – Ты потерпи, – я ему сказал, – за одного битого двух небитых дают.

     Собака согласно вильнула хвостом. Где-то за горизонтом, левее нас виднеется столб то ли дыма, то ли пыли. Мичил говорит:

     – Будай ботор кочует.

     – Ты видишь бунчук?

     – Нет, они там, – машет рукой, – стояли, а теперь пора кочевать. Потом рядом с нами встанут, на север от Ыныыр Хая.

     Я теперь начинаю верить, что земля плоская и лежит на спине черепахи, которая, в свою очередь, стоит на трёх слонах. Бурые пейзажи с пятнами неяркой зелени внезапно сменяются натюрмортами с сочной травой и кустарником в неглубоких лощинах. Овцы сразу кидаются её объедать, да и лошади тянутся к свежатинке. Мы их не торопим. Вообще, торопиться – не в привычке кочевника. На мою душу опускается спокойствие, я понимаю, что уже не надо выживать, а можно спокойно смотреть в синее бескрайнее небо над нами, слушать щебет птиц и скрип повозок. Напеваю что-то из репертуара Окна Цахан Зама*. Занудные такие, монголо-калмыцкие мотивы.

     ____________________ _______________

     * – он же Владимир Каруев

     Мои красавицы едут рядом со мной, в полном вооружении, при луках и колчанах, периодически вместе с Мичилом отъезжая в сторону, пострелять байбаков. Это детская забава, животные любопытны и подпускают охотников близко. К вечеру у нас всегда дичь на ужин. Вопрос «как жить дальше» отодвинулся на некоторое время, но его надо решать радикально. Кулуты понурые и невесёлые. Не знаю, что они думают. Старуха в возочке сидит. Надулась, как мышь на крупу, хотя я её ни разу не ударил. Известная порода.

     Пока девушки гоняли дичь по полям, заметили на севере клочок тряпки на палке. Зоркий сокол, Сандра, видит, похоже, и за горизонтом. Говорит, мне, что человек идёт. И что теперь? Идёт себе человек и идёт. Может, по делам. Или просто так, к соседу, кумысу попить. Для бешеной собаки семь вёрст – не крюк. Мы, помню, на ГТТ за самогонкой и за сорок километров по тайге гоняли. Однако любопытные девахи помчались смотреть, кто там и что там. Обратно привезли какую-то оборванку, от новостей чуть не захлёбываются.

     – Что? – спрашиваю.

     – Это внучка Улахан Тойона Старшего рода Белого Коня! – отвечает Алтаана.

     – И что с того? Что вы вообще туда помчались? Может, там засада была, для таких дурочек, как вы? Посадите её в кибитку, пусть отдыхает. Останавливаться не будем, – проявил я самодурство и волюнтаризм.

     Так и поехали дальше. Внучки всякие ходят, от работы отвлекают.

     Вечером, когда припарковались на ночёвку, внучка начала качать права.

     – Почему вы сразу не остановились, когда меня увидели? – высказывает претензии красотка, а глаза её сияют неземным огнём.

     Знакомые какие слова, а? Я такое где-то когда-то неоднократно слышал. И ни здассти тебе, ни до свидания.

     – Меня зовут Магеллан, род Белого Ворона! Был ли добрым ваш путь, уважаемая? – надо сбить с неё спесь, правила вежливости никто не отменял. Но эта коза считала иначе.

     – Меня зовут Сайнара, Старший род Белого Коня. Я внучка Улахан Тойона! Ты должен дать мне коня, еды на два дня и воды! – она ничуть не смутилась.

     Принцесска, значить. А ничё так. Стройная, высокая, глаза хоть и не сапфировые, но всё равно красивые. С поволокой. Светло-карие глазёнки. Ишь, как смотрит. Не смотрит, а сверлит, наскрозь. И грудя чуть не вываливаются из остатков халата. А гонору-то, а гонору. Принцесски, они такие, да. Под глазом застарелый бланш, руки в царапинах, дорогущий халат порван и весь в кровище, от шаровар одни тряпочки остались, сапоги – в клочья, волосы сбились в сорочье гнездо, а всё туда же. Права качать. Чувствуется порода. Только не та, что нам надо.

     – А ху-ху не хо-хо? Детка, ты кому здесь приказы приказываешь?

     – Я внучка Улахан Тойона Старшего рода! Вы должны мне дать то, что мне нужно.

     – А я тойон рода Белого Ворона. И ничего никому не должен. Доедем до Ыныыр Хая, там поговорим. Всё!

     Я отвернулся и ушёл. Овца, походу, растеряла все ориентиры, пока бродила по степи. Таких надо на цепочке возле юрты держать, во избежание. Если бы это чучело не давило авторитетом, то я бы её лично на руках донёс до дедушки. Но беспонтовые наезды надо давить в зародыше. В таком вот аксепте.

     Мы шли проторённым путём, семь дней в дороге, и, наконец, добрались до пастбищ. Здесь есть утоптанные площадки для жилья и кострища. Быстро разложились, поставили юрты, распаковали казаны. Место, куда мы прибыли, мне понравилось. Плоскогорье, высотой метров двести, не более. Ыныыр Хая, гора-седло, виднеется километрах в десяти на северо-восток. Две пологие вершины, под тысячу метров высоты, покрыты зелёным мехом леса. Шанхайский барс, не иначе. Недалеко от нас – небольшой водопад и речка.

     Такое место называют алас, то же самое, что и яйла, альпийские луга. Алас – слово-то какое красивое. Созвучно словам палас, атлас. И вправду – атлас. Изумрудная трава, яркое солнце, блики на воде, шёлком вышиты облака на синем небе. Луга тянутся на восток по косогорам до самого горизонта, на юге, за степью, должны быть Кара-Кумы, чёрные пески. На север – поднимаются лесистые холмы, а дальше – невысокий хребет. Наконец-то мы на том месте, где можно расположиться с необходимым комфортом. Лес, вода, свежий воздух.

     Первым делом я ввёл цивилизованные нормы санитарии и гигиены. Песталоцци из меня неважный, конечно, но базовые навыки я им привил. Определил отхожее место и всем втолковал, для чего. Немедленно устроил для себя стирку с купанием. Побрился. Всех загнал на помывку. Стиральный порошок, шампунь, гель для душа произвели фурор среди девушек. Они бы всё извели в первый день, но я выдал по пять граммов на нос. И этого хватило. Мыло, оказывается, у них есть. Не супер, конечно, больше похожее на хозяйственное. После купания развесил я свои тряпки на кустах сушиться, сам переоделся в чистое. Нижнее бельё тоже вызвало расспросы. Довёл своё мнение до окружающих, что в человеке всё должно быть прекрасно.

     Принцесска забилась куда-то в щель, не видно её. Западло ей с быдлом купаться. Она в кибитке рыдала долго. Крах стереотипов – тяжёлое испытание для неокрепшей психики. Я заставил Алтаану набиться Сайнаре в подружки, иначе возможен нервный срыв из-за когнитивного дисбаланса. Мы ушли от речки, тогда и Алтаана вывела на помойку внучку. Потом я вывел к реке кулутов, тоже помыться, выстирать своё тряпьё. Мне инфекции не нужны. В общем, первый день на новом месте был хорош. Девушки расположились на бережку, сидят, лясы точат. И принцесска с ними. Ну и пусть общаются, может, привьют ей навыки общежития.

     На второй день с утра старуха начала гундосить, что надо ехать за шаманом. Без шамана нельзя. Надо камлать, духов-иччи задобрить, попросить, чтобы помогали. Типа так положено, на новом месте ублажать необузданные силы природы. Ну и праздник чтоб, для людей радость. Когда люди радуются, то духи тоже добрые становятся. Как всё запутано. Я почесал репу. Приглашать шамана – дело накладное. Тут сами-то с хлеба на квас перебиваемся, впроголодь живём, чтобы хоть как-то поголовье поднять выше критической массы.

     Я не знаю, как тут шаманы, просто узурпаторы ритуальных обрядов или же они действительно могут общаться с духами. Ни в чём нельзя быть уверенным. Я начал вспоминать всё, что мне приходилось видеть у бурятов, калмыков и якутов на праздниках. Придумал себе, что я сам себе шаман и праздник будет синтезом якутского Ысыаха, монгольского Наадама и казахского Навруза. Если откинуть позднейшие наслоения, то изначально эти праздники как раз и проводились для ублажения духов предков и мест. Может, они были и правы, наши предки. Жили в согласии с природой, и неврозов у них не было. Дух моего прадедушки, вообще-то, не здесь, но на всякий случай надо будет его тоже попросить мне помочь.

     Михалыч мне в своё время выписал люлей, чтобы я больше нетрезвый в лес не ходил и заставил вызубрить заговор на лешего. И ещё, гад, костылём по спине огрел. Я тогда был не в силах сопротивляться и выучил пяток строчек устного народного творчества. Ещё же, говорят, что леший помогал пастухам, если его попросить. Только тогда речь шла про коров и защиту от волков, но, может, и с овцами поможет. Я уже перестал скалиться на народные приметы, но по-прежнему скептически относился этим фокусам. Мне всё равно, с меня не убудет, а народ успокоится. Главное в деле одурачивания народных масс – сделать многозначительное лицо.

     Выбрали самого тщедушного барана, и я решил не откладывать в долгий ящик знакомство с местным пантеоном. В горку вела дорожка, шириной около метра, выложенная камнем. Поднялись, дошли всем родом до места жертвоприношения у подножья одной из гор.

     Я посмотрел на капище. Очень похоже на ту площадь, в подземном городе. Ровная площадка, с трёх сторон окружённая обрывом. С севера – стенка из интересного ровного камня. Я подошёл поближе – сильно уж эта стенка напоминала мне не камень, а сланец. Поковырял ножом. Хм-м. Очень, очень странный материал. На капище – четыре деревянных истукана по сторонам света, мордами к центру. Неуловимое сходство с божками из тайного города имеется. Только стоят они на равном расстоянии от центра. Внутри площадки белой галькой выложен круг, а внутри него – крест, лучами направленный на божков. Понятно. Это и есть знак Тэнгри. Круг – это вечное синее небо и четыре опоры, на котором стоит хрустальный свод небес: воздух, вода, земля и огонь. Он же – символ вечного вращения жизни. Некоторые его называют колесом Сансары, но это, по-моему, выдумки средневековых схоластов. Из праздничного чорона я зачерпнул кумыса и побрызгал в разные стороны. Величаво вернулся к своим, отдал посудину, а сам поволок на заклание барана. Подвёл к центру круга и полоснул ему по горлу десантным ножом. Полилась кровь. Баран дёрнулся и затих. Ишь ты, я даже не забрызгался, а говорят, из горла кровища в разные стороны хлещет.

     Я подошёл к духу огня. Ну вот мы и встретились, брателла. Прям я сегодня такой чуйствительный, я подарю тебе зажигалку. Не будешь в зависимости от причуд всяких человеков, со своим огнём. Чиркнул зажигалкой, показывая, что не фуфло толкаю, а, в натуре, вещь. Положил ему по ноги. Следующий из одаряемых, дух воды получил от меня пиалу с водкой. Это тоже вода, только горькая. Веселие Руси есть питие. От сердца для тебя отрываю, веришь? Это единственная субстанция, соединяющая несоединимое – огонь и воду. Я подошёл к духу воздуха. А тебе что дать? Вентилятор я с собой не прихватил, извини. Подул ему на лысину. Это всё, что у меня есть, и моё дыхание будет с тобой, пока я жив. Духу земли я подарил старую подкову. Это, друг мой сердешный, квинтэссенция земли, сделанная из земли, землю же и попирающая. Пусть не ржавеет эта подкова, так и за мной не заржавеет. Мы у вас тут погостим немного, вы не возражаете? Вот и славно. Мы люди смирные, без вредных привычек, чистоту соблюдаем, посторонних баб водить не будем. Водку пьянствовать я буду сам, никому не доверю, а во хмелю я смирный, сразу засыпаю. Ну и вам налью, как же без этого. Только вот скажите мне, уважаемые, сколько можно ещё надо мной измываться? Будет ли край моим страданиям, или же я чего-то не понимаю? Э-э-эх, и пошто судьбу называют индейкою, а не другой, на неё более похожей птицею? Ну да ладно, засиделся я тут с вами, пора и честь знать. Зайду ещё как-нибудь на огонёк.

     Я вышел из круга и внимательно осмотрел контингент, который никак не мог понять, что это за такое камлание и как понять волю духов. Я всем объявил, что духи довольны и у нас ожидается хорошее, спокойное время. Праздник можете начинать без меня. Все довольные, сгребли барана и отправились его свежевать, а я решил навестить лес. За мной увязался Мичил.

     – Ты куда пошёл? – спрашивает любопытный Варвар.

     – На кудыкину гору, – отвечаю, переведя эту идиому на местный, – надо говорить с духом леса.

     – А ты умеешь с духом леса разговаривать? – малец оказался любопытным, в отличие от его соплеменников. Может, из него выйдет толк, – а зачем нам дух леса?

     – Могу. Старый шаман научил. Лес – наше богатство, берегите его, – не удержался я от штампа, вбитого намертво в мои мозги.

     – А меня научишь?

     – Научу. Смотри и запоминай.

     Я выбрал подходящий по размерам гнилой пень и разложил всё, что положено: пиалку водки, кусок лепёшки, серебряную монетку. Пробормотал: «Хожу по лескам, по кустам, по мхам, по лыкодерам, по гнилицам, по черницам, по малинам, куда ль хожу – никогда не блужу. Солнце – по солнцу, луна – по луне, при частых звёздах, при вечерних зорях, ты, леший, от меня, Владимира, отшатнись, в берёзу обернись!» На этом можно было заканчивать, но я ещё добавил, типа, старик, я возьму твоих саженцев и посажу новый лес. Отвадь волков от моих стад.

     Никакой реакции. Ну, чему, собственно, удивляться. Дремучие предрассудки среднерусской деревни. Ветер только зашумел в вершинах деревьев, да что-то мелькнуло по краю поляны. Это я переутомился. Малой стоял рядом разинув рот.

     – Пошли, – говорю, – надо пообедать.

     – Ты шаман, Магеллээн! Дух леса ответил тебе, – пацан был в восторге, – я видел духа леса! Никто из степи не может разговаривать с лесом!

     – Вот что, Мичил. Про всё, что видел – молчи. Это тайна нашего рода. Если другие узна́ют про это, то лес перестанет нас слушать, – я нагнал страстей, так, на всякий случай. Мало ли.

     В стойбище дым коромыслом. Все едят, пьют и уже водят хороводы. Весело здесь у них. Я тоже решил подкрепиться. Накатил соточку. Можно расслабиться, я сегодня переутомился. Потом проверил, как там мои кулуты. Их ведь тоже кормить надо, работники, как-никак. Но им выдали по миске харча, какие-то обрезки мяса, немного кумыса.

     – Ну что, отщепенцы, – решил я с ними поговорить, – как дальше жить собираетесь? Искупать, так сказать, ударным трудом свои прегрешения?

     Бурчат что-то себе под нос.

     – Встать! – что-то нет у них ко мне должного пиетета.

     Нехотя поднялись, глаза опустили.

     – Как твоё имя? – ткнул я пальцем в грудь одного из кулутов, из тех, что смирные.

     – У нас нет имён, гражданин насяльник, – мямлит он.

     – Как раньше звали? – я настойчив.

     – Таламат.

     – Назначаю тебя старшим среди этого сброда. Буду общаться только с тобой. Ты будешь командовать ими, – тычу пальцем в кулутов. – Не слышу!

     – Хорошо, господин! – отвечает Таламат.

     – Не «хорошо», а «так точно» – ввожу первые элементы воинской дисциплины, – и впредь, когда я называю тебя по имени, надо отвечать «Я». Ещё отвечать «так точно, будет сделано», «никак нет».

     – Так точно, гражданин насяльник, – отвечает лишенец.

     – Отдыхайте, завтра трудный день. Разрешаю взять ещё мяса и кумыса. У нас сегодня праздник, всё-таки, – я строгий, но справедливый хозяин.

     Я пошёл навестить девушек, посмотреть на хороводы. Хорошо здесь. Поплясал с ними, потом ещё накатил. Кажется, приходила Сайнара, требовала лошадь. Я, кажется, за лошадь потребовал ночь любви. Потом пришёл дедок. Дух огня. Сел на корточки, начал набивать носогрейку. Потом зажигалкой, которую я ему сегодня подарил, раскочегарил трубку и сказал:

     – Хорошо. Уважил старика. Без зажигалки просто беда.

     Он выпустил в небо густую струю дыма. Я унюхал запах табака «Клан». Неплохо живут духи.

     – Да не за что. Это я от бедности, но от чистого сердца.

     – Вот именно! – ткнул мундштуком трубки в мою сторону дух, – тутошние всё норовят по протоколу. Я-то, конечно, помогу, потому как положено. Но только по-протокольному и помогу. А ежели от чистого сердца – то тогда не грех и расстараться для хорошего человека. Мы тут с мужиками перетёрли тему. Ты что хочешь?

     – Я вообще-то домой хочу.

     – Ты сегодня другой вопрос задавал, про свои страдания.

     – Ну, так это одно и то же.

     – Одно, да не одно. Страдания твои у тебя в голове, а попасть домой – это совсем другое. Я тебе вот что скажу. Перестань страдать, живи и радуйся. А к счастливому человеку удача сама идёт. Да и я помогу чем смогу.

     – Тогда хочу, чтобы здесь был чай, табак, кофе и прочие колониальные товары.

     – Ищите и обрящете, – рассмеялся дух, – ну, пора мне, гуд бай, амиго.

     Я приоткрыл левый глаз. Темнота. Цикады стрекочут, потрескивает костёр, а меня мучает сушняк. По бокам у меня притулились две девахи, не разобрать кто. Сопят тихонько. Я пошарил возле лежанки, но пиалу с водой не нашёл. Странно, пиалы здесь делают, а кружки нет. Выполз из юрты, поплёлся к водопою. Какой яркий сон. Давненько я не напивался до появления внеземных цивилизаций. Такое редко мне снится, и, обычно, к пустым хлопотам в казённом доме.

     – Грыждаанын насяльнек, – это Таламат, дежурит сегодня возле костра.

     – Что хотел, Таламат? – просипел я.

     – Надо оружие выдать. Слышал я, волки воют. Пока далеко, но могут прийти. У нас нет ничего. Волки порежут овец, лошадей. Так неправильно.

     М-да... это следует понимать, что гражданин решил выйти на свободу с чистой совестью. Но души прекрасные порывы надо поддерживать. Буркнул:

     – Хорошо. Молодец. Так держать.

     А сам попытался напиться. Никак не получалось, руки тряслись, вода из пиалы расплёскивалась. Чёрт, нельзя же так бухать. Ломает не по-детски. С перепою всегда так, а травницы Афанасьевны здесь нет, чтобы умерить похмельные страдания. Пошёл по проверенному пути, отхлебнул из фляжки пару глотков водки и сразу же облился холодным потом. Тремор прекратился. Нет, всё. Пьянству бой. С завтрашнего дня – гимнастика и пробежки, до тех пор, пока алкогольные пары не выветрятся.

     Утром позвал Мичила, построил зеков в шеренгу и произнёс речь:

     – Так, граждане хулиганы, тунеядцы, алкоголики. Я вам не возвращаю ваши санаа сюрун. Но упорным и добросовестным трудом вы можете искупить свою вину перед родом и подать прошение на помилование. Я его рассмотрю. А пока, в силу неодолимых обстоятельств... – я что-то как на производственной планёрке. Проще надо быть, – Короче, выдаю вам штаны, пояса и луки. Один нож на всех. Дежурить будете попарно восемь часов возле стада, восемь часов на стойбище. Один дежурит на холме, смотрит за обстановкой в окру́ге. Таламат распределит, кто, где и с кем. Свободны.

     Мичил выдал им обмундирование. Между собой пусть сами разбираются, степняки они или нет. А мы с Мичилом пошли заниматься спортом. Разминка, приседания. На берегу реки взял валун, пуда на полтора и начал его выжимать. И Мичилу, говорю, бери камень по силе и делай как я. Это мне показалось, что пуда полтора. Едва справился. Руки трясутся, я облился потом на двадцать рядов. Пусть, это продукты распада алкоголя выветриваются. Жаль, баньки здесь нет, а то бы быстро провёл бы очищение организма. Потом снова пробежка, отжимания, подтягивания. Мичилу тяжело, но держится как может, и я держусь. Потом помывка. Хорошо-то как! После купания мы распластались на берегу речки, отдохнуть немного. Ещё так дня три, и я совсем в человека превращусь.

     Пришла Сайнара, опять про лошадь. Я что-то вчера обещал, нет? Надутая, как воздушный шарик. Наверное, про ночь любви я вчера погорячился. Я осерчал – я вообще с похмелья, и лучше меня не трогать. Сказал, что бесплатно только кролики размножаются и пусть соберёт два мешка кизяка, тогда и лошадь получит. С нашим-то поголовьем мешка-то не набрать, но пусть работает. Труд из принцессок делает человеков. Развернулась и ушла с гордо поднятой головой и расправленными плечами. Не знаю, что для неё унизительнее – просить или навоз собирать.

     Решил с мальцом заняться экономикой сельского хозяйства. Начали с арифметики. Умный мальчик Мичил. Отец мог бы им гордиться. Настоящий кочевник. Сказал, что арифметика – это для сецен-мудрецов, или юлэр-дурачков, что, с точки зрения степняка – одно и то же, а ему нужен меч и конь, как у Элбэхээн Боотура Стремительного. Ещё один Буратина, деревянный. Впрочем, в его годы и я такой же был. Заставил его посчитать до десятка, сложение-вычитание. Педагог из меня никудышный. Тут розги нужны.

     Встали, пошли по окрестностям. Осмотреть надо всё-таки, что здесь и как. Прошлись по аласам, издалека посмотрели на кулутов-пастухов. Вроде пасут. Смех один. Для десятка овец – два пастуха. Ну, плюс кони. У нас всего почти пятьдесят лошадей, мы типа состоятельные, а с другой стороны, жрать скоро нечего будет.

     Я споткнулся о камень и чуть не пропахал носом траву. Пнул камешек. Какой-то он неестественный, чёрный. Поднял, потёр. Чёрный, с характерным блеском. Поковырял его ножом. Антрацит, если мне не изменяет склероз. Набрал камешков покрупнее, и Мичила заставил набрать, пошли к костру проверять. Точно, ура, у нас уголь. Полыхает за будь здоров. Родня смотрит, открывши рты. Теперь не надо собирать кизяк и ломать хворост в лесу. Мля, мы со своим костром на угольном пласте стоим, не хватало нам ещё устроить локальный Армагеддон. Погасили костёр, и я выложил днище очага крупными камнями. Так-то оно поспокойнее будет.

     Девушки сидят, что-то то ли шьют, то ли шкуры выделывают. Принцесска тоже, вроде при деле. И лясы точат. Моё убеждение крепнет: два мешка навоза, и ни граммом меньше, пусть она здесь сидит хоть до морковкиного заговенья. Не нравится, пусть пешком идёт. Я с гордостью оглядел кочевье и удовлетворённо рыгнул. Жизнь наладилась.

     Утром, когда я пил свой утренний кофе и смолил первую сигарету, ко мне подкралась Алтаана и спрашивает, что это я пью.

     – На, попробуй. Эта штука называется кофе.

     – Фу, горький, я лучше кумыс пить буду.

     – Вам, папуасам, не понять изысканного аромата, – я с утра недобр.

     – Ты почему чай не делаешь? – опять спрашивает.

     – А чай вы пить не умеете. Бухаете туда сахару, чтоб задница слиплась, а чай – напиток деликатный.

     Ей что-то из-под меня надо, не верю я в добровольные приступы любопытства. И точно. Рассказывает мне романтическую историю любви и ненависти наследной принцессы и простого пастушка.

     – Она ему не дала, что ли? – переспрашиваю я, – Зря. С её характером это, возможно, был единственный шанс. Ты мне к чему эту жалостливую историю рассказываешь? Я виноват, что ли, что она дурочка? И я не психотерапевт Курпатов, вытаскивать из депрессии девочек, которых пытались насиловать. У неё на лице следы порочных наклонностей, как же я сразу не разглядел. Спасибо, что открыла мне глаза. Такой добрый лучистый взгляд только у серийных убийц и встречается. Заманила, короче, пацана в лес и распустила на ленточки.

     – Не в лесу, а в горах! – Алтаана чуть не плачет. Её миссия проваливается, я уже сразу понял, что она пришла лошадь просить.

     – Вот! В горы она его заманила! – не ей, наивной степной девушке, тягаться со мной в словесной эквилибристике. – Короче, золотая моя, лошадь она получит.

     – Правда? – Алтаана расцветает.

     – Как принесёт два мешка кизяка. Лично, мне в руки! Я сказал, скво!

     Алтаана уходит, понурив голову. Не знаю, что она поняла из моей речи. Не хватало мне тут женских заговоров. Пойду лучше, Нюрке впендюрю. С утреца – самое то. Сайнара провожает нас пристальным, презрительным взглядом. Невинным девушкам не понять прелестей секса. Потом, вместе с Мичилом, гимнастика, пробежка, упал-отжался. Купание. Арифметика, азбука с Мичилом. За неделю такой чудной жизни, мышцы мои налились крепостью, кожа стала гладкой, и сам я покрылся ровным загаром. Эх, рельеф мускулатуры, мышцы крепкие спины!* Но даже в этих буколических краях счастье не может быть вечным.

     Таламат кричит издалека, что к нам едут какие-то вооружённые люди. Я машу ему рукой, пусть спускается. Сам сижу возле костра, пью чай. Девок разогнал по юртам. Они и сами знают. На всякий случай готовлю пистолет. Компания, шестеро парней, поднимаются по склону. Гопники, на мой первый просвещённый взгляд. На второй взгляд тоже. Манеры гопников, одеты, как гопники, ведут себя как гопники. Значит, это гопники и есть. Шайка сгрудилась возле вожака и начала меня обсуждать. Концепция куфии им была неизвестна, и за то, что я платок намотал себе на голову, они меня за пидора принимают? Я пропускаю все их остроумные высказывания мимо ушей. Им весело. Они задорно ржут над шутками своего вожака. Пока предъявы не было.

     Их заводила мне не нравится. Помесь надутого индюка и крысы. И, казалось, что его нос ходит ходуном, вынюхивая вкусненькое, а за спиной волочится тонкий плешивый хвост. И подпевала тоже не нравится.

     Наконец, шайка переходит к делу.

     – Эй, как тебя там! – это начало разговора, – Я старший брат убитого тобой тойона рода Серой Куницы! Ты забрал, то, что принадлежит роду Халх! И я заберу это!

     – За козла ответишь! – я начал наливаться яростью. Нет, с этим перцем надо кончать, – Да пребудет с тобой слава Тэнгри! Был ли добрым ваш путь? Велик ли нынче приплод в ваших стадах?

     Боотур запнулся. Он нарушил правила вежливости и почти потерял лицо. И вместо того, чтобы вырулить ситуацию, попёр буром.

     – Я заберу свой скот! Я заставлю тебя целовать мои сапоги, – он сорвался на крик.

     А кто кричит, тот неправ. Я взмахнул рукой, будто стряхивая с кисти воду ему в лицо. Мне показалось, что в воздухе мелькнули золотистые искры. Его голова мотнулась, как от прямого в челюсть, и он свалился с лошади. Слишком яркий у него халат.

     – Шайтан, шайтан, – взвыли налётчики, увидели, наверное, след удара.

     – Стоять! Уберите эту падаль – крикнул я его свите. – Если ещё раз его увижу, то убью.

     – Вы его не увидите, господин, – один из прихлебателей уже стоял рядом с поверженным отморозком, – он мёртвый, – и начал оттаскивать тело от костра.

     «Брата Кольку убили!» Это ко мне рванул кто-то из свиты фулюгана верхом и с саблей наголо. Вся остальная шайка замерла и смотрит, затаив дыхание.

     Я смещаюсь вправо мелкими шагами. Бандит хочет ударить саблей, и разворачивается влево. Между нами морда коня. Я вправо, он влево. Бедняга, я не виноват. Я ударяю его в ноздри, конь отворачивает от меня. Показывается левый бок басмача. Я стреляю. От звука выстрела кони шарахаются в разные стороны, а на землю сыпятся мёртвые тела. Из-за кустов с луками в руках выходят мои девчонки и Сайнара. Вот, блин, амазонки. Я ещё тяжело дышу, прогоняя через лёгкие кислород.

     – Вы что припёрлись? Я вам где сказал быть?

     – Господин, мы прятались по кустам, потому что это в юртах страшно, – потупив глаза отвечает Нюрка, – прошлый раз нас схватили так. А если бы мы были снаружи, нас бы не поймали. А чем ты убил этих людей?

     – Это не люди, – соскакиваю с темы я, – это гады.

     С пастбища кулуты ведут двух человек. Оказывается, пока мы упражнялись в остроумии, часть налётчиков пошла прямиком к стадам и получила отпор от кулутов. Таламат заранее туда отправил всех. Ну что, надо думать, это типичный сценарий налёта.

     Изрядно помятых пленных я тут же завинтил в кандалы. Какая востребованная, оказывается, здесь вещь. Плюс четыре коня к нашему поголовью, и ещё один труп на пастбище. Сайнара подошла к безвременно покинувшему нас тойончику и пнула ногой. Какие-то личные счёты. Я отрезал кусок от его халата, поджёг зажигалкой. Понюхал дым, странно, это не шёлк. Это вискоза, убей меня гром. Велел все трупы обобрать и закопать подальше от кочевья. Сайнара смотрит на меня с непонятным выражением лица. Видать, её уже просветили про освобождение возле Пяти Пальцев, а она не верила. Ничё, знай наших. Для полноты своего демонического образа я с удовольствием закурил.

     Моих кулутов надо поощрить, а мне поразмыслить о произошедшем. Если это здесь норма жизни, то скоро против меня вся степь ополчится. И тогда мне нужна собственная банда, иначе каждый том, джерри или гекльберри будет считать своим долгом проверить нас на прочность. Замаешься натягивать им глаз на задницу, пока окрестные банды не поймут, что нас надо обходить стороной, а при встрече – отдавать всё и сразу.

     Реально можно кулутам возвратить человеческое достоинство, других вариантов нет. Только нужно что-то такое, что будет их держать в узде и заставит беспрекословно повиноваться. В голову пришла идея. Кликнул Мичила и мы отошли в сторону.

     – Неси пояса и ножи кулутов. Я их заколдую, и у нас будет банда. А завтра роду Халх мы произведём дефлорацию ануса.

     Мичил воспрял и как пуля умчался за барахлом. Я подготовил кое-какие ингредиенты для будущего действа и погнал кулутов на капище.

     Выстроил всю братию в ряд и приказал вытянуть правую руку. Прошёл справа налево и надрезая каждому руку, капал по пять капель крови в чорон со спиртом. А вслух комментирую, дескать, смотрим внимательно! От каждого по пять капель. А от меня – десять. Дальше начал нагнетать обстановку. Вкратце речь шла о том, что их жизненную силу я собрал в чорон, и от себя добавил. Потом поджёг спирт, в сумерках хорошо было видно синее пламя. Потом залил огонь кумысом и начал бурчать над чороном: Чижик-пыжик, где ты был, на Фонтанке водку пил. Бырга, бырга, ты могуч, ты гоняешь стаи туч! Шырдым-бырдым! Всякую пургу, короче, с обилием шипящих согласных. Звучало зловеще. Потом проорал про Тэнгри и Маниту, объяснил неофитам, что теперь силой великих духов, они связаны смертью. Плеснул в костёр чутка и заставил каждого отпить по глотку из посудины и принести страшную клятву. Теперь, объясняю всем, вы связаны жизнью, смертью, огнём, песком, воздухом и водой. Свидетели этому – духи-иччи. И вы все – побратимы, а я ваш отец родной. Я возвращаю вам санаа сюрун!

     Мичил подал каждому пояс и нож. Ребятишки просто преобразились.

     – Вопросы есть? Вопросов нет. По случаю братания, я вам дарю по коню. А кто нарушит клятву, того поразит луч диареи.

     Теперь надо их немного нагрузить чисто степными мотивациями. Должно подействовать. Будут деньги, дом в Чикаго, много женщин и машин...*

     – Вы хотели славы, коней и женщин! Но вам просто не повезло. Ваш прошлый вожак был сильный и храбрый, но не очень умный. Если вы пойдёте со мной, у вас будет всё! Вся степь признает в вас самых доблестных боотуров всех времён и народов! – я посмотрел на реакцию будущих подельников. Хотел ещё сказать, что вся степь ляжет к нашим ногам, но это статья 278 УК РФ. Здесь, наверняка, что-нибудь похожее есть. Так что обойдёмся частными целями. Подельнички приободрились.

     ______________________ ___________________ ________

     * – Высоцкий

     – Таламат, Кураадай, Хараадай, Тимирдээй, Тиниктэй! На свободу – с чистой совестью! Я освобождаю вас для того, чтобы повести в ослепительное будущее. Вы будете первыми боотурами Армии Спасения! Вся слава будет ваша! Ура!

     – Так точно, гражданин насяльник, – за всех ответил Таламат.

     Ночью сбежал Хараадай, и приполз под утро, с покаянием. Понос его настиг через три часа побега. Ну, повинную голову меч не сечёт, и я его простил. Почти. Потом пристрелю, при случае. Мне за спиной проблемы не нужны.

     Пленным я с утра устроил сценарий лишения их санаа сюрун с последующим избиением. Оставил их в одних набедренных повязках и хомутах на босу ногу.

     После плотного завтрака начали собираться на операцию «Атын наносит ответный удар». Подбирали коней, подгоняли снаряжение. Я вычистил пистолет, снарядил обоймы. Мичил крутился рядом и выспрашивал, что это такое. Ещё хотел знать заклинание грома, которым убивают на расстоянии. Я по мере сил заморочил ему голову, чтоб только отвязался. Но наш поход не состоялся.

     

     Вот тебе и сон в руку. К нам приехал мытарь. Это не было похоже на налёт налоговой полиции на офис средней компании по заказу обиженных жизнью конкурентов. Всё тихо и спокойно. На горизонте нарисовались тучи пыли, и часа через три к нашей уютненькой фазенде приползла протокольная рожа. Старик, лет настолько преклонных, что, казалось, вот-вот рассыплется на ходу. Туча пыли вместе с сопровождающими её овцами остались у подножия холма. Я мельком глянул на это стадо. Не меньше тысячи голов, около полутора десятков охраны, пастухи, и с десяток волкодавов. Серьёзное предприятие. Слуга закона одет скромненько – на парчовом халате вывешено не более полупуда золота, не считая мелких рубинов и сапфиров. После обязательных раскланиваний и уверений в совершеннейшем друг к другу почтении, мы расположились возле костра. Начали, как водится, издалека, о погоде. Мне хвастаться нечем. А старый пень выдал новость – род Халх нухуры Улахан Тойона за похищение внучки вырезали полностью. За исключением женщин и младенцев. Я всё-таки подозреваю, что вести по степи разносятся мистическим воздушно-капельным путём. Вчера ещё все были живы и, местами, здоровы. Ну и хорошо, по крайней мере, кровная месть и гонки по всей степи мне не грозят. Хотя жестокость расправы меня неприятно поразила. Следующий визит старик намерен нанести Будай ботору, тут рядом, дня три-четыре.

     Девочки шустренько изобразили завтрак. Подали чёрствые баурсаки и едва тёплую шурпу. Тоже вчерашнюю, разумеется. У дедушки на лице фунт презрения к нищебродам. А нечего. Мы тут сами полуголодные. Ходють тут всякие, корми, пои. Последние праздники и так подорвали наше благосостояние.

     Потом перешли к протокольной части. Я, как владелец девяти овец и сорока с чем-то там голов лошадей, должен был заплатить ежегодную десятину. Начались выматывающие переговоры о букве и сути налогового законодательства. Я старался наливать сморчку побольше бузы, с целью запутать следствие, но, увы. Калач оказался тёртый и простой бузой его не пронять.

     Занудно я выяснял, как я ему отдам ноль целых девять десятых овцы и четыре запятая семь десятых коня. Меня в принципе, такой расклад устраивал, заплати налог и спи спокойно. Однако я всё ещё пребывал в блаженном неведении о коварстве местного налогового законодательства. Оказывается, я ещё должен транспортный налог – одна овца, недоимки прошлых лет – одна овца, пеня – пол-овцы. Налог на кулутов – пол-овцы. Меня обдирали как липку. Напоследок мухомор вынул туза из рукава, дескать, налог на получение наследства тридцать процентов. Я выпучил глаза: ты, что, в натуре, гандон, с рельсов съехал? Какое наследство? От кого?

     – Ты получил в наследство от рода Серой Куницы двадцать две овцы и двадцать коней, поэтому должен отдать налога семь овец и шесть лошадей, – сказал сморчок равнодушно и даже бровью не повёл. Потряс связкой деревяшек и объявил:

     – Это закон.

     Убиться можно, это же грабёж. Я ещё и должен остался!

     – Побойся Тэнгри, ты же последних овец забираешь, нам же есть нечего будет!

     Но, похоже, это глас вопиющего в пустыне. Я уже мысленно представлял, как хрустнут позвонки его дряблой индюшачьей шеи, но от меня, видать, шли такие флюиды агрессии, что дедок прошамкал:

     – Но-но-но! Без этого. Все претензии можете предъявить в установленном порядке.

     Я посмотрел на качков, которые сопровождали стервятника. Они мазнули по мне равнодушным взглядом. Да-а-а, такие закопают и глазом не моргнут. Дед махнул рукой, и качки отправились к моему стаду. Я судорожно соображал, что делать, просто впал в ступор от такого беззастенчивого грабежа. Дедок поднялся и, не поблагодарив за угощение, стал спускаться с холма. Отбыл дальше взыскивать недоимки. Упырь, как есть упырь!

     – Эй, а квитанция?

     Старик даже не оглянулся. Всё пропало, всё рухнуло в доме Облонских! Это я тут один такой жалостливый и милосердный. Спасаю вдов и отчаявшихся девушек. На моём месте другой дал бы пинка вдове под зад, всё отобрал бы, продал и ускакал. А девку оприходовал бы сразу, как только встретил и выбросил бы за борт кибитки, пусть идёт, куда шла. Чёрт. Меня сейчас поимели, просто так и низачто. И глазом вурдалак не моргнул, оттого что род оставил практически умирать от голода. Меня так нагло даже в разгар девяностых не раздевали.

     Пока я стоял столбом, на качка, который тащил за рога двух баранов, совершенно неожиданно налетела наша старуха. Вот от кого я такой глупой самоотверженности не ожидал. Она вцепилась в парня и заголосила. Тот от неё отпихивался как мог, но с таким же успехом можно было отбрыкаться от бультерьера. У слуги закона не выдержали нервы, и он пнул её. И попал в живот. Хорошо попал, звук удара был слышен далеко. Женщина упала. Я рванулся к ней на помощь, она лежала ничком и не шевелилась.

     – Эбэ, эбэ, – звал я её, похлопывая по плечам.

     Она слабо застонала. Я поднял её на руки и понёс в юрту. Тут же набежали девчонки, которые издалека видели всё происходящее. У нашей хозяйки начались роды. Меня вытолкали из юрты. Вдали пылила отара, отобранных у бедных скотоводов.

     Началась суета, в которой я чувствовал себя лишним. Вода, тряпки, беготня. Но всё оказалось бесполезным. Ребёнок родился мёртвым. Девки выли в голос, Алтаана сидела с матерью. Походу, и мамаша при смерти.

     Ко мне подошли Таламат с Мичилом. Мичил кусает губы, едва не ревёт, но держится.

     – Господин, – начал Таламат, – человек, ударивший беременную женщину, должен быть убит и предан вечному проклятию. Это закон.

     Мичил добавил дрожащим голосом:

     – Мы отомстим за маму?

     Я отвернулся. Меня душила злость. В первую очередь на себя. Здесь вам не тут. Меня занесло каким-то сумасшедшим ветром в эту фантасмагорию, и я по привычке веду себя, как турист в Таиланде. А девочки живут здесь и сейчас, они считают меня своим мужчиной и ждут, что я буду вести себя, как мужчина. В этом смысле Мичил – более мужчина, нежели я, для него это не игра, а жизнь – и куда более паскудная, нежели моя.

     Я обернулся к ним.

     – Что делают с таким человеком?

     – Его должны распять на пяти верёвках и разрезать живот.

     – Хорошо. Мы едем. Собирайтесь. Воды, еды на три дня, двух заводных коней на всякий случай.

     Если я этого сейчас не сделаю, вся степь будет об меня вытирать ноги. Если я это сейчас сделаю, то... тут даже думать не хочется, что будет. Нападение на опричников Улахан Тойона, это не мелкая стычка с соседним родом. Но уже поздно думать, делать надо. На нашей стороне правда. А степь большая. На крайний случай в леса уйдём. Чёрт, и почему кто-то делает глупости, а я должен всё это разгребать? Как чирей на заднице, ко всем прочим неприятностям, у нас внучка этого самого Тойона. От неё надо было избавиться сразу, как только доехали до Ыныыр Хая, а не устраивать эксперименты. Вляпался, как... в навоз.

     Я подошёл к девушкам. И не нашёл ничего лучше, как сорвать зло на представительнице правящей верхушки.

     – Так. Утрите сопли. Ты! – я ткнул пальцем в Сайнару, – Собирай манатки и проваливай отсюда! Быстро! Бери лошадь, и чтоб твоей ноги здесь не было. Догоняй этого сморчка и валяй к своей родне. Там твоё место, вместе с убийцами младенцев. Теперь я понимаю, почему в Степи комиссары появились. Они не могли не появиться!

     – Мне подачек не надо! – гордо вскинула голову Сайнара, – ты сказал своё слово! И я его приняла! Я иду с вами!

     Губы трясутся, в глазах слёзы. Тоже с девками ревела.

     – Как хочешь, – мне некогда рассусоливать с припадочными, – я тебя не вижу и не слышу. Всё!

     – Откуда ты про комиссаров знаешь? Отчего они появляются? – не отставала настырная девка. Глазищи вперила и чуть за лацкан не хватает.

     – Я много чего знаю, а уж откуда комиссары появляются – и подавно! Всё! Исчезла! – я развернулся и пошёл в свою юрту. Надо сделать ход конём.

     Классовой ненависти к голубым кровям у меня нет, мне дорога собственная шкура. Если Сайнара нас заложит, нам не отвертеться. В Степи может пропасть караван и следов не найдут. А я собирался именно скрыть следы своего участия в разбойном нападении на должностных лиц с целью совершения убийства с особой жестокостью. Группой и по предварительному сговору. По нашему УК – пожизненное. Но принцесска тут же подписывается на это дело. Чёрт. Может, я что-то не понимаю в местных реалиях?

     Взял водку, пиалу, монетку и кусок лепёшки. Пошёл к старому пню. Лес встречал меня мёртвой тишиной, только хрустели веточки под ногами и шелестели листья. Разложил всё и говорю:

     – У нас проблемы. Мы выходим на тропу войны. Если можешь – помоги.

     Развернулся и пошёл вниз. Мне вслед громко каркнула ворона.

     Зашёл в юрту. Памятуя следствие из второго закона Чизхолма*, покидал в рюкзак самое важное барахло. Кое-что сложил в пакеты. Начатые бутылки с шампунем, гелем, отсыпал немного порошка. Прихватил цепь. Удастся – продам. Сталь хорошая. Ну, вроде всё. Принял сотку для куражу. Перекрестился, с Богом. Отдал Таламату пакеты и рюкзак, попросил уложить в седельные сумки.

     Вышел к своему воинству, потрепал холку пса и толкнул речь.

     – Наш род обидели. Я выкопал топор войны! Кровь за кровь, – я внимательно посмотрел на Сайнару, – кто не с нами – тот против нас! Может быть, мы не вернёмся, но совесть наша будет чиста, а наш род – отмщён. Мытарь пойдёт к Будай ботору, в обход плоскогорья, а мы пройдём напрямик, через лес и перевал. Мы убьём человека, который оскорбил наш род. Банзай! Собака, ты остаёшься здесь. Охраняй! Алтаана и Тимирдээй будут сторожить кочевье, ухаживать за больной. Женщины могут на войну не ходить. Вперёд, паладины справедливости!

     Как же. Этим ненормальным бабам только скажи про войну. Чиста амазонки. Кто их воспитывал, не знаю, и откуда такая кровожадность в нежных, хрупких девушках? Победа над налётчиками из клана Халх придала им самоуверенности. Это как-нибудь надо пресечь, ибо чревато.

     Я ориентировался исключительно по направлению, куда-то на север. Наш отряд цепочкой втянулся в лес. Пошли все. Леший ли мне помог, или тут такая тропинка была, но шли мы ходко. Дорожка поворачивала на северо-восток, огибая вторую, более высокую, из двух вершин Ыныыр Хая. Ближе к вечеру нашли ровную полянку возле ручья, расположились. Развели небольшой костёрчик, разогрели еды. Ужинали молча. Все были не в том настроении, чтобы чесать языками.

     _______________ _______________________ ______________________________

     * – Когда дела идут хуже некуда, в самом ближайшем будущем они пойдут ещё хуже.

     Места здесь восхитительные, красоты необыкновенной. Лес прозрачный, вокруг невысокие горы. Зелень, цветочки, птички щебечут. Я решил испохабить это буколическое изящество и отправился в сторонку от стоянки. Выбрал метрах в ста ровное место, на вершине небольшой возвышенности, начал разгребать ногой от мусора площадку для раздумий. Нога шаркнула по чему-то плоскому. Я нагнулся и руками разгрёб ветки и сухую траву. Матерь божья, люк! Ребристый канализационный люк, только не хватает надписи «Горводоканал». На люке утопленная рукоятка. Я потанцевал вокруг от восторга, достал нож и поддел ручку. Люк открылся, без скрипа, на хорошо смазанных петлях. Так-так-так. Достал брелок и посветил вниз фонариком. Темень-тьмущая, но видна лестница. Надо бы ещё кого на подстраховку поставить, но, увы. И почему мне всякие ништяки попадаются тогда, когда я не могу ими вплотную заняться?

     Спустился. Посветил. Камера, три на пять метров, примерно, отделана серым пластиком, пол покрыт чем-то вроде рифлёного линолеума. Стол, кресло на колёсиках. На стенах – надписи, шильдики, указатели. Алфавит незнакомый, не поймёшь, то ль китайские иероглифы, то ли хакасские руны. Ещё раз огляделся. Дверь в стене. Без ручек. Ткнул в неё плечом, заперто. Вот ещё на полу отмечен флуоресцентной краской квадрат метр на метр. Я встал на него, что-то жалобно пиликнуло и стихло. Это называется фигвам. Походу, здесь просто нет энергии, вот и все тайны. Подошёл к таинственной двери. Ну конечно. Прорезь для ключа, которого у меня нет. Здесь делать больше нечего без динамита. Я вылез наружу, закрыл люк и забросал его ветками. Кина не будет. Вернулся к своим, улёгся, но тайны древних цивилизаций мешали мне уснуть.

     Раннее, белёсое утро началось с того, что Сандра Зоркий Сокол растолкала меня и ткнула пальцем на одну из вершин Ыныыр Хая. В первых лучах восходящего солнца на ней что-то ярко блестело. Потом блеск исчез, как и не было. Что может блестеть на самой высокой вершине в окрестностях? Антенна, или точка наблюдения, я уже почти уверен в этом. У меня засвербело шило в заднице. Но забавам мирных времён мы предпочитаем тяжёлые будни войны. Потом займусь этими исследованиями. Бормочу, что придётся наступить на горло собственной песне...

     Сайнара, коза, услышала мои слова.

     – Магеллан, как можно наступить на горло песне? У песни разве есть горло?

     Вот пристала как банный лист.

     – Это идиома, – буркнул я.

     – А что такое идиома?

     Я включил мозг. Как дикарке объяснить, что такое идиоматическое выражение?

     – Это если самому себе запретить заниматься любимым делом. А идиома – это чтобы сказать кратко и образно.

     – А зачем самому себе запрещать? – Смотрела на меня непонимающим взглядом.

     Достала.

     – Потому что есть то, что хочешь делать, есть то, что нужно делать, и есть то, чего нельзя делать вовсе. Думай сама. Голова у человека не только для того, чтобы есть, – я завершил дискуссию.

     Видимо, от общения с простым народом из неё кое-какие заблуждения выветрились. Девахи-то мои – женщины со специфическим опытом, их тоже похищали, и, возможно, их истории и были психотерапией. И съела ведь мою вчерашнюю грубость. Это наводит на размышления. Если она проглотила откровенное оскорбление, значит ей от меня надо что-то большее, чем её потоптанная гордость, а уж гордости у неё – на пятерых. И, как следствие из этого, девочка не так проста, как кажется на первый взгляд.

     Таламат выпросил у меня цепь и теперь пытается из неё сделать оружие. Ему подсказывают мужики, как её крутить, чтобы прибить ближнего своего. Мичил с открытым ртом внимает авторитетам.

     За завтраком мне припомнили мои лозунги и девизы. Да, за базаром надо следить. А я разговариваю по привычке сам собой, и не замечаю, что круго́м уши.

     – Господин, – такой заезд издалека не сулил ничего хорошего, Нюрка всегда отличалась несдержанностью на язык, – а что такое Дао?

     Я чуть не подавился. Не помню, чтобы я проповедовал даосизм и вообще. Но, видимо, где-то прокололся и надо отвечать.

     – Дао в прямом переводе означает «Путь», а суть Дао постигают годами учения, – начал юлить я.

     – Расскажи нам про Путь, – это уже Сайнара встряла. Что-то мне смутно подсказывает, что девки спелись.

     – Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное Дао. Кто следует небу, следует Дао, – сильно распространяться не было желания, – есть Дао Войны, и есть Дао Любви, и это всё одно Дао. Вступающий на Путь Войны, вступает на Путь Любви. В войне побеждает тот, кто любит своего врага.

     Народ примолк. Столь глубокие философические экзерсисы были не по силам неокрепшим мозгам.

     – Единство и борьба противоположностей, – я вбил последний гвоздь в лекцию по философии, – Ну, всё, что расселись? Вперёд и с песней!

     – Ты мне расскажешь про то, откуда берутся комиссары? – Опять двадцать пять, это Сайнара, пришла поговорить о наболевшем, видать, подпольщики кому-то крепко насолили..

     – Ты хочешь это знать? От многих знаний проистекают многие печали, имей в виду, – я проверяю на прочность её тягу к знаниям.

     – Хочу. И ещё я хочу знать про Дао, и ты Мичила учил арипметика, и откуда у тебя дикалон! Как ты убил бойцов Халх! – не сдаётся, козья морда.

     – А ты знаешь, куда мы идём? Нападать на чиновника твоего деда! – надо расставить точки, пока не началось.

     Она твёрдо посмотрела мне в глаза:

     – Человек Старшего рода может убить любого, если считает нужным, кроме другого человека Старшего рода! – отчеканила Сайнара, – Человек Старшего рода не отчитывается ни перед кем, кроме Тойона своего рода.

     Вот как. Да тут какая-то сатрапия в самой абсолютной форме! А девка продолжает:

     – Честь человека Старшего рода – защищать закон Отца-основателя. В этом он не останавливается ни перед чем.

     Я который раз слышу про Отца-основателя и Закон, это, видать, здесь нечто системообразующее, а я ни ухом, ни рылом.

     – А может ли что-то остановить человека Старшего Рода во время защиты Закона?

     – Может. Только его смерть!

     Боже, сколько пафоса. Кошмар. Бедную девушку зазомбировали, однозначно. Откуда такая кровожадность?

     – Чья смерть?

     – Сейчас это будет твоя смерть, если ты не перестанешь глумиться над Законом!

     Кошмар какой-то. Фанатичка. Кликуша. Я отворачиваюсь и замолкаю. С фанатиками лучше дела не иметь и держаться от них подальше. Блин, что я парюсь тут со сворой психических, надо поскорее найти путь домой, да и пусть они тут хоть все друг друга поубивают. Я достал фляжечку и начал успокаивать свои расшатанные нервы. Надо будет где-нибудь пустырника найти, пока крыша у меня на месте.

     Но от Сайнары держаться подальше не получается. У меня опять начинаются кобелиные вывихи.

     – Хорошо. Ты мне расскажешь про Закон, я научу тебя Дао Любви, – я и тут не удержался, учёба обещала быть восхитительной. После того, как Сайнару отмыли, причесали, привели, в общем, в человеческий вид, от неё глаз невозможно оторвать. У меня так и чесались руки, потрогать её за разные места. Но с суконным рылом в чужие сани не садись, есть вероятность, что руки оттяпают по самую голову. Мудрость предков, фигле.

     – Твоё слово против моего слова! – объявила Сайнара окончательный вердикт.

     Если девка такая любопытная и действительно тянется к знаниям, придётся произвести реформу языка. На архаичной версии монголо-татарского много не растолкуешь. И через неё можно наладить нормальные отношения с местными властями. Хотя, после того, что мы тут собрались учинить, это весьма и весьма проблематично. А она подписалась на дело, как будто не понимает, что мы идём на разбой с отягчающими. Наверное, я ещё долго не пойму менталитет местного населения. У нас мозги устроены в противофазе. Для них налёт с ограблением – развлекуха, а для меня – разбой. Зато для меня словесные выпады – как божья роса, а они заводятся с полоборота и на нож бросаются. Ладно, жизнь покажет, что к чему.

     Поздним вечером мы вышли из очередного распадка прямо на кочевье Будай ботора. Я подъехал к хозяину кочевья, слез с коня и проговорил формулу приветствия:

     – Мир вашим кострам, добрые люди, да будут тучны ваши стада милостью Тэнгри!

     – Да пребудет с тобой слава Тэнгри! Был ли добрым ваш путь? Велик ли нынче приплод в ваших стадах? – ответит старик и показал на место возле костра, – Присаживайтесь, уважаемые.

     Мужчины расселись, женщины пошли к женщинам. Такой порядок. Нечего мешать мужчинам решать важное.

     Будай ботор заметил Мичила, потрепал его по волосам.

     – Я помню твоего отца, мы всегда кочевали рядом. Омогой даже с ним дрался, из-за твоей матери, – старик рассмеялся дребезжащим смешком, – но ему не повезло. Но ничего, у тебя сейчас хороший род. Слава о Магеллээн Атын рода Белого Ворона уже пошла по степи.

     Потом почесали язык, как и полагается, про всякое, и, наконец, перешли к главному. Я объяснил суть нашего путешествия. Старик осуждающе качал головой и цокал языком. Потом объявил:

     – Сегодня отдыхайте у нас. Завтра дам своих сыновей. Преступившего закон надо наказать. Эй, Омогой!

     Подошёл сын Будай ботура. Мужик, что называется, в полном расцвете сил. Мои бойцы не выглядели задохликами, но Омогой истинный богатырь.

     – Завтра пойдёте с Магеллээном. Убейте отщепенца.

     – Хорошо, отец, – Омогой остался равнодушен. Ему, походу, всё равно, что овец резать, что людей.

     С утра, после завтрака, Будай ботор стал беспокоен и суетлив.

     – Омогой, Тимертэй, загоните овец в кошары. Ой, нехорошо, ой, беда будет!

     Я не втыкал, что же могло так взволновать дедушку. Старик пояснил:

     – Большая Охота, похоже, будет, – вот так, с большой буквы, – может не стоит вам сейчас ехать?

     – С чего ты взял? Какая охота, уважаемый?

     – Вон, смотри, – показал он на юг.

     Над лесом кружилась птичья стая такого размера, что небо было чёрным. Вороний грай был слышан даже здесь.

     – Иногда случается. Ладно, поезжайте, может, я ошибся. Держитесь на холмах, по долинам не ходите.

     Поехали. Старик ещё долго стоял на косогоре, глядя нам вслед.

     Полагая, что дед плохого не посоветует, мы держались почти вплотную к горам, насколько это было возможно. Вороньё почему-то следовало за нами, и это нагнетало и без того тяжёлую атмосферу. Мне казалось, что вороны предупреждают о вселенских катаклизмах. Мерещился Ангел Мести с чёрными крылами за спиной, так давило на психику это сопровождение. Девушки постоянно оглядывались по сторонам, будто из-за скал может выскочить какое-нибудь инфернальное чудовище. Чувство тревоги всё усиливалось. Вдали завыл волк, и следом ему, с другого конца степи, ответил другой. Меня пробрала дрожь. Наконец, когда мы взобрались на обрывистый утёс, утюгом выпирающий из скального массива, увидели пыльное облако, которое катилось нам навстречу. Вороны, казалось, и вовсе обезумели. Карканье и хлопанье крыльев слилось в единую какофонию. Громадное овечье стадо приближалось всё ближе, уже видны верховые пастухи и с ними – волкодавы. В стороне от пыльного облака скакали охранники.

     Я уже примеривался, как мы начнём боевые действия, но Зоркий Сокол Сандра объявила:

     – О! Глядите!

     Я вперил взор в степь, но не видел ничего особенного.

     – Волки, волки. О... сколько их!

     Омогой выдохнул:

     – Большая Охота!

     Все начали истово креститься. Девчонки побледнели. Мужики держатся, но видно, что Большая Охота вселяет в них ужас. Серых волков на серой равнине почти не заметно. О, мама миа! Я, наконец, рассмотрел не менее двенадцати стай по пять-шесть волков в каждой. Их наверняка было больше. Сейчас будет локальный армагеддец. Пастухи и охрана засуетились, но было понятно, что им надо спасаться, а не охранять стадо. Собаки самоотверженно бросились на врага, но волки просто задавили их числом. Пять-шесть волков на собаку, взвизг, скулёж, клацанье челюстей, стая прыскает в стороны, а на земле остаётся растерзанная собака. Феерическое зрелище! Я оглянулся на своих. Все с напряжением смотрели на битву. Принцесска-то оказывается, азартная. Подалась вперёд, подпрыгивает в седле, что-то выкрикивает, глаза горят, рукой взмахивает. Я тоже когда-то за Спартак болел. Моя лошадь чует волков, трясётся, как эпилептическая. Волчья сыть, травяной мешок

     Овечье море колыхнулось и развалилось на куски. Но что-то в этой охоте было не так. Волки не кинулись резать всех подряд, как этого следовало бы ожидать, а целенаправленно разгоняли пастухов и охрану. Часть людей, вместе с мытарем, рванула в глубину степи, отсюда видно мелькающие между холмов золотые одежды упыря. Десяток волков выгоняет на нас часть охранников, и когда становится понятно, что людям некуда деться, разворачиваются к стаду, выхватывают оттуда по овце. Закидывают на загривок и растворяются в степи.

     Наши бойцы уже спускаются по склону навстречу охранникам. Первый помчался Хараадай, придурок, оторвался от своих. Налетает на противника. Нет, слабоват в технике наш казачок. Одна ошибка – и он валится с коня. Проткнул его опричник. Будай боторовы сыновья держатся кучно, видно, слаженная команда. Таламат раскручивает цепь, и, как боло, бросает его в первого охранника. Попадает так ловко, что цепь буквально выкручивает того из седла. Я с горки наблюдаю за битвой. Не барское это дело, саблей махать.

     – Почему ты не бьёшься? – Сайнара возмущена моим бездействием.

     – Патамучта! – отрезал я.

     Таламат и Кураадай работают в паре. Ведущий-ведомый, как истребители, один отвлекает, второй прикрывает. Не останавливаясь, завалили первого, и взялись за второго бойца. Лязг сабель, выкрики, кони кружат, пыль столбом. Сайнара послюнявила палец, проверила ветер, приложила стрелу к луку и со ста метров положила её в шею противнику, стоило тому остановиться на секунду. Тиниктэй, наконец, с помощью Омогоя валит последнего противника. Разгорячённые кони пока не могут остановиться, но понятно, что счёт семь-один в нашу пользу. Сильны опричники, сильны. Подъезжаем к поверженному цепью бойцу, а он уже всё понял. Он всё понял гораздо раньше, когда первым рванул на нас, думал, его легко убьют. Теперь он знает, что смерть будет долгой и мучительной.

     Девушки, как богини смерти, уже возле него и ножиками распускают одежду поганца на ленты. Омогой двинул кулаком по затылку, чтобы подследственный не трепыхался, Таламат накидывает ему на шею верёвку. Руки, ноги и голову привязывают ремнями, ремни – к заранее заготовленным кольям. Колья внатяг вбивают в землю. Витрувианский человек готов. Всё быстро и слаженно, как будто каждый день распинают преступников. Мы все становимся в круг, Таламат взмахивает саблей и рассекает брюшину. Из живота выпирают сизые кишки. Мне сразу поплохело, пацан начал блевать, и девахам стало дурно. Вороньё, которое кружило в отдалении, как сошло с ума, кинулось на убитых. Один ворон сел на голову преступнику, встопорщил крылья, сказал «Кр-р-р-ак!» и клюнул в глаз всё ещё живого человека. Мне поплохело окончательно. Тьфу, мерзость. И к чему такие жестокости? Обычаи, возведённые в ранг закона. Мы только что вполне обыденно линчевали человека. Всё, пошли отсюда. На эту скотобойню у меня нет сил смотреть.

     Отходим к своим коням. Какой сегодня насыщенный день. Волков как не бывало, вороньё рассосалось, овцы успокоились и начали сбиваться в гурты. От пережитого нервного напряжения навалилась усталость. Наступила тишина.

     Даю команду похоронить убитых, а сам отправляюсь к подножию скалы. Нахожу десяток сухих палок и развожу костёр. Подтягиваются бледные, но довольные женщины. Месть свершилась, вся спокойны, их даже не пугают возможные осложнения с властями и родственниками убитого. Мы, в общем-то, в своём праве. Пока девушки готовят перекус, подходят мужики, и я всех хвалю. Молодцы, бойцы, так держать! Кто нас тронет – всех в асфальт закатаем!

     Размышляю, как дальше жить. Возвращаться в своё стойбище? Нет, я не могу так жить. Мне нужны простыни, пододеяльники, подушки, одежда, бельё. Харч кончился, муки нет, круп нет. Надо ехать на базар, затариваться, причём по-крупному. Здесь я свою социальную функцию на текущий момент выполнил, что будет дальше – не знаю и знать пока не хочу. Всех врагов усмирили, всем показали, что трогать нас чревато, обычаи мы блюдём и за своих мстим.

     А пока я решил встать на скользкую дорожку товарища Корейко и прихватизировать железнодорожный состав с медикаментами. Около тысячи овец – это не жвачки в супермаркете тырить. Если поймают, то один чёрт, за что на кол посадят – то ли за самосуд, то ли за ограбление. По крайней мере, слава Бутча Кэссиди мне будет обеспечена. Начинаю раздавать ценные указания:

     – Омогой, ты с братьями можешь взять овец, сколько надо.

     – Хорошо, Магеллан. С тобой интересно, пусть с тобой пребудет слава Тэнгри. Если что, зови нас, мы тебе поможем! – братцы начали отгонять гурт овец, который был поближе, под сотню голов. Ещё бы. Такие дивиденды с безнадёжного предприятия.

     Так, от лишних ушей избавились. Моя компания смотрит на меня с ожиданием. Я продолжаю:

     – Я еду в город. Со мной поедут Таламат, Сайнара и Мичил. Остальные возвращаются к кочевью. Погоните всё стадо овец к нам. Они теперь бесхозные. Мы же никого не ограбили, правда? Пастухи разбежались, мы подобрали.

     Раздаются смешки. Вдалбливаю в головы наше ви́дение событий. Ехали, никого не трогали, нашли овец, отогнали к себе, может, хозяин найдётся. Все поняли, но это всё пустое. Через пару дней вся степь будет знать, что мы ограбили налоговую службу.

     – Когда пригоните, сразу начинайте готовить еду впрок. Много еды. Зарежьте хоть половину баранов, но еды в запасе должно быть на три месяца. Коптить, вялить, делать колбасы и всё такое. Я скоро вернусь, всем привезу гостинцы.

     Приеду в город, найму пару негров, верблюдов с погонщиком и можно будет спокойно вернуться в пустыню, искать дырку домой. Часть продуктов оставлю женщинам, чтоб совесть потом не мучила.

     Всё вроде сказал. Добавляю:

     – За старшую остаётся Дайаана, пока не выздоровеет эбэ. Кураадай обеспечивает охрану. Таламат, перегрузи нам всю еду. Дайаана! У меня остались в юрте стиральный порошок, гель, шампунь. Расходовать экономно! Приеду – проверю!

     Меня настигает прозрение. Дошло, что это была за Большая Охота. Я сажусь на коня и скачу в лес. Надо поблагодарить иччи-лешего за помощь. Моё материалистическое сознание протестует, но паскудное альтер эго жужжит: «А вдруг это правда? Иди, поклонись, с тебя не убудет». Я и вправду немного трушу. Если бы эта сила навалилась на нас, мы бы костей не собрали, однозначно.

     Моя бригада тоже садится на коней и начинает разворачивать овец взад, мордой к нашему кочевью. По перевалу они не пройдут, значит, погонят тем же путём, каким шли наши обидчики. Мы же, вчетвером, двигаемся в сторону города Тагархая. Долгие прощания здесь не в чести. Остаётся надеяться, что отряды карателей не идут по нашему следу.

     Снова степь. Чем дальше на север, тем живописнее. Я наслаждаюсь покоем. Душа требует песни. Я напеваю незамысловатый мотивчик, потом достаю хомус и начинаю бренчать мелодию Sail Away от Deep Purple. Очень похоже на хомус, как для него написано. Но я переоценил свои таланты, вместо классического рока получилось что-то вроде камаринского, исполняемого глухонемым на расстроенной балалайке. Нет, всё-таки надо было «A 200» попытаться исполнить. Сайнара смотрит на меня широко раскрытыми глазами, Таламат едет с каменным лицом, чиста Чингачгук, а Мичил и вовсе раззявил рот. Мне становится стыдно за собственную бездарность, надо или каждый день тренироваться, или вообще не браться за инструмент. Вот если бы была мандолина, я бы вам показал класс. Меня в детстве жестоко насиловали в течении семи лет этим, богом про́клятым инструментом, да так, что я в припадке ностальгии иной раз могу исполнить кое-что на струнных. Хорошие были у меня учителя. М-да... где мои семнадцать лет.

     – Что это было, Магеллан? – наконец выходит из ступора Сайнара.

     – Каприз художника, – блею я, пытаясь сохранить лицо. Чуть не покраснел.

     – Ты меня научишь, – констатирует она,– я никогда не слышала такой интересной музыки.

     – Научу, непременно научу, – бормочу я, в тайной надежде, что она про это забудет.

     Я упаковываю хомус в футлярчик, готовый провалиться от стыда. Для приличия надо бы начать светскую беседу, но Сайнара упорна, как бульдозер.

     – Про что это песня?

     – Про паруса, которые уходят в море, а на берегу стоит женщина и ждёт своего мужчину. А он не может вернуться, на море штиль.

     Это я зря сказал.

     – Что такое море? Что такое парус? А штиль?

     – Море – это когда много воды. Парус – это такая тряпка ... – чуть не сказал про мачту и лодку, – эээ... которую надувает ветер. А штиль – это когда ветра совсем нет. У вас есть много воды?

     – Да, много-много воды есть. Много воды течёт в реках. Есть ещё озеро Ытык-кюель, много воды.

     – А много-много солёной воды есть?

     – Нет, такой воды я не знаю.

     Кое-что прояснилось. Моря они не знают, паруса тоже. И то хлеб. Начал разговоры про времена года. Встретил полнейшее непонимание. Или я тупой, или где. Я упростил задачу, спросил про снег. Снег – это лёд, который на вершинах гор. С неба снег не падает. Вода с неба не падает. Если падает вода – это водопад, и что это я ей морочу голову, как ребёнок. И почему я всё время спрашиваю, как у вас. У вас, что, по-другому? То тогда где это «у вас»? Опять я попался. Мычу, что приехал из дальних краёв, Сайнара уточняет, из каких это таких краёв, где всё не так как у нас? Здесь, в Степи, все края одинаковые.

     – Хорошо, скажи мне, о Сайнара, свет моих очей, а что там, за горами? – я махнул рукой в сторону вершин.

     – Что там, никто не знает. Зачем знать? На горы никто не лазит. А так прохода нет. Ущелья всегда заканчиваются высокими обрывами.

     М-да. С географией здесь не очень. Земля лежит на черепахе, в свод небес воткнуты золотые и серебряные гвоздики. Край Ойкумены – горы, на север, на юг и на восток. Ланнать, перейдём к временам года. Путём косвенных, прямых и кривых вопросов удалось выяснить, что времён года здесь нет. Вечное лето. Вот так вот, и не иначе. Прикинув палец к носу, я пришёл к мысли, что всему виною – малый наклон оси планеты к эклиптике, но загружать Сайнару своими выводами не стал. Как следствие такого положения вещей, с исчислением времени имелись некоторые проблемы. Понятия «год» нет. Есть «луна», период от полнолуния до полнолуния. Время измеряется в пять, десять, двадцать лун, всё остальное попадает в категорию «давно». Шесть лун – период перекочёвки. Всё, дальше рыть бесполезно.

     Я притих, переваривая полученную информацию. Если раньше меня подмывало спросить, сколько ей годиков, то теперь это бессмысленно. Надо чиста по-мужски Таламата поспрашивать, как насчёт растления несовершеннолетних. Ну и про гражданский кодекс узнать. Хотя поздно уже, я в своём окружении растлил всех, кого можно. Снова с интересом посмотрел на Сайнару, полюбовался. Она заметила мой взгляд, зарделась и отвернулась.

     Подкатил к Таламату, начал разводить турусы на колёсах. Подвёл его к теме брачных обрядов степняков. Выяснилось, что народ сам умный, без всяких кодексов. Периодически кто-нибудь устраивает Ысыах, туда молодёжь едет. Если сама девушка выходит в хоровод, или начинает играть в «догони девушку», так значит можно и потискать её. Но за этим старшие братья следят, или другая родня. Потискаешь, а на следующий день тебя в тихом месте встретит пара-тройка крепких парней и вежливо предложит пойти посвататься. Так что, осторожно надо. Если нечем заплатить калым, то и соваться опасно. И чем богаче род девушки, тем больший калым требуют. По одёжке, короче, надо протягивать ножки. Про моих женщин он тоже раскололся.

     – Младших жён мужчина Старшего рода берёт для ночной радости, а потом может подарить мужчине из Младшего рода, как надоест. Для женщины это не позор, жить у мужчины Старшего рода. Так всегда было. Потому что от мужчины Старшего рода у женщины Младшего рода детей не бывает. А мужчине Младшего рода принимать в подарок жену тоже хорошо. Подарков много с хорошей женой дают. А если просто жену брать, надо самому большой калым платить. И плохому человеку жену не подарят, поэтому женщины охотно идут в дом Старшего рода. Потом хорошего мужа дадут.

     – Ты Старшего рода, я вижу. У тебя лицо такое, – Таламат сделал неопределённый жест, – и одежды, и вещи странные. У простых родов такого нет. И ведёшь себя, как подобает не простому пастуху, а важному тойону. Если хочешь детей, то тебе надо жену из Старшего рода брать, но шибко большой калым платить. Не знаю. Ещё, говорят, что Старухам надо богатые подарки делать.

     Меня как-то совсем не привлекало здесь ещё детей заводить, в смысле, рано ещё об этом думать. Когда станет точно известно, что домой дороги нет, то тогда и начну всякие матримониальные планы строить. Насчёт того, что я стану состоятельным скотоводом и феодалом, я ничуть не сомневался. Если не остановят. Были у меня мысли восстановить деревню возле Пяти Пальцев, раскопать там колодец и будет вполне себе место для резиденции. Будет вода – будет жизнь. А кочевать что-то меня не тянуло. Не моё это, привык я к оседлой жизни. Поставлю себе унитаз из белого фаянса, прикручу к ветряку генератор от самолёта и будет у меня все прелести цивилизации. Кондиционер бы ещё придумать, и больше ничего не надо бедному крестьянину. Это будет база. А дальше можно заняться исследованиями артефактов, они там, рядом. Так, глядишь, и домой дырку найду.

     А Таламат тем временем продолжал меня просвещать по поводу половой жизни Старших родов. Понизил голос и, оглянувшись на Сайнару, сказал:

     – Сестра Улахан Тойона, посмотри, каждую ночь кого-то берёт к себе в юрту. Нет ей мужчины из Старшего рода. Как её муж погиб, так она как с цепи сорвалась. Старухи, говорят, не дают ей мужа.

     Оказывается, есть ещё какие-то Старухи, которые рулят раздачей мужиков бабам, надо себе зарубочку поставить, и то, что мужиков не хватает – вторая зарубочка и разузнать. что за ботва такая со Старшими родами.

     Вечерело, надо было уже становиться на ночь. Нашли место чьей-то стоянки с кострищем, расположились, поужинали всухомятку. Тело приятно ломило от благородной усталости. Надо бы поспать минут шестьсот. Водки не хочется, перерыв в алкогольных упражнениях непременно пойдёт на пользу печени, а половое воздержание от месяца до трёх обещает новые порывы безумной страсти. Запал у меня уже прошёл, что-то в лом стало окучивать своих козочек каженный божий день, гормоны уже не бушуют. Так что всё к лучшему. Не успел я растянуться на кошме, как на меня навалилась Сайнара с вопросами. Первый у неё такой:

     – Почему ты сегодня не бился, как подобает воину?

     – Во-первых, с чего ты взяла, что я воин? И, во-вторых, махать саблей – удел слабых. Сильный покоряет чужую армию, не сражаясь.

     Мои интерпретации Сунь Цзы вывихнули девке мозги и она отправилась спать.

     Хорошо, что Таламат не пришёл с вопросами. Ибо знает, что всё, что делает начальник – правильно. Надо будет ему бабу подарить, подумал я засыпая. А Мичилу – чупа-чупс.

     С утреца я всё-таки заварил кофе. Только сахара выдал минимум. Пусть привыкают к тонким изысканным ароматам.

     – Ну-с, друзья мои, и куда мы теперь? – спрашиваю своих попутчиков, а сам смотрю на Сайнару. Ай, хороша деваха!

     – Сейчас выйдем на дорогу, потом по мосту и через два дня будет город, – отвечает она, – а что это за трава?

     – Это не трава, это ягода, кофе называется.

     – Почему такой горький пьёшь, это же невкусно?

     – Патамучта! – вот мой ответ, – Бодрит. Как привыкнешь – сама поймёшь. Ты скажи, кто у вас знания собирает? У кого ты учишься? Я тоже хочу поучиться.

     – У шаманов знания. В основном у белых. Чёрные всё с духами разговаривают, но тоже учат всякому. Есть ещё мудрецы-сецен, но их мало. Зачем тебе учиться, ты и так умный.

     – Ученье свет, а неучёных тьма, – разродился я банальностью, пора бы познакомиться местной интеллектуальной элитой, поговорить о космогонии, а то от своих я слухи, большей частью, выслушиваю. В практическом смысле их советы незаменимы, а что касается теории, то тут дело швах. Приедем в город, надо будет университет найти или что тут у них.

     Выехали на пригорок, и я слегонца удивился. Степь кончилась. Вдали виднелась полноводная река, а пойма и долины вокруг неё были не чем иным, как сельскохозяйственными угодьями. Сады, поля, небольшие деревеньки. Хорошо была видна сетка оросительных каналов. Вах! Красота! И дорога. Не сельский кривобокий просёлок, как можно было ожидать, а выложенная гранитными плитами ровная автострада в четыре, этак, полосы. Через реку перекинулся арочный трёхпролётный мост на мощных каменных быках. Я присвистнул. Ничё себе дикари! Арка, наряду с куполом – одно из сложнейших архитектурных сооружений, отнюдь не для средних умов, и точно не для степняков. Однако мои спутники никакого удивления не показали, за исключением Мичила – ему-то и так всё было в новинку. Сколь открытий чу́дных... мне готовит эта земля?

     – Надо срочно коней подковать, – говорит Таламат, – по дороге нельзя нам ехать, все копыта лошадям разобьём.

     – И где же мы подкуёмся? – спрашиваю.

     – Сейчас на перекрёстке караван-сарай будет, – говорит Сайнара, – там всё есть. И кузнец, и харчевня, и, – она вздыхает, – купальня.

     Купание – это важно, это даже я заметил. От нас разит конским потом, дымом костра и ветром дальних странствий. Ветер пахнет навозом и протухшей верблюжьей мочой. И никакой романтики.

     В приюте усталых путешественников действительно было всё, что необходимо. И это правильно – для караванщиков путешествие — это не развлечение, а работа, поэтому места отдыха должны включать в себя минимальный набор удобств. Таламат сказал, что этот караван-сарай так себе, не из лучших, а есть и вообще каменные дворцы. Мы как следует рассупонились и расслабились.

     С утра, ещё до завтрака меня остановил служка и попытался всучить два каких-то мешка.

     – Госпожа велела вам передать это. И сказала, что поехала к дедушке на Урун Хая и что вам не надо волноваться.

     Я что-то в этом духе и подозревал! Со злости пнул мешок, и из рогожи на землю посыпались лепёшки сухого навоза. Паскуда девка! Обманула мои самые светлые ожидания! Смылась, и вроде даже договор выполнила. Ну и ладно. Ну и ладно! Баба с возу – кобыле легче. Зато я теперь понял, что я буду продавать владельцам постоялых дворов!

     – Забери это с моих глаз долой! – объявил я слуге, – и не смей более оскорблять взор господина всяким навозом. Когда она уехала?

     – О, господин, госпожа уехала ещё до рассвета, вместе с караваном уважаемого караван-баши Тунгуза. Для нас такое счастье, такое счастье, что у нас оста...

     – Пшёл вон.

     Что тут со всякими разговаривать. После утренних процедур мы тронулись дальше. Стал выяснять у Таламата про покупательную способность местных денег. Оказалось, что я вообще Крез. Овца стоит полтора таньга, если покупать в кочевье и самовывозом. В городе – три таньга. Верблюд стоит очень много, золотой. Но и везёт груза соответственно. Кони – по-разному, элитные скакуны до пяти золотых.

     А к обеду на горизонте показался город. Поблёскивает куполами! И к нему идут акведуки, чёрт меня побери, длины невообразимой! Меня настигал когнитивный диссонанс. Но не настиг. Мы выехали на ровную дорогу и направили коней в сторону Тагархая, столицы земель рода Белого коня. Таламат рассказывал том, какой это прекрасный город, но я слушал вполуха. Мне в городе нужно пару вещей и нужно будет возвращаться. Помочь мне в покупке верблюдов Таламат точно не мог, на мой вопрос покачал головой и предложил купить хороших коней. Но у меня была шиза в голове: корабли пустыни. Мы проехали мост, почему-то неохраняемый и бесплатный, выехали на финишную прямую, обсаженную мощными деревьями.

     Вокруг города, в радиусе примерно километров пяти, расположились, как мне кажется, гости столицы. Понаставили тут! от просто юрт до украшенных всякими яркими полотнищами разноцветных шатров. Вблизи город тоже не разочаровал. Синие и золотые купола, и черепичные крыши радовали глаз. Стены вокруг города нет, но я принял это как данность. И, что самое интересное, нет никаких пригородов, окраин и бидонвилей, в основном сады.

     – Кому прёшь, собачий хвост?! Сдай взад, не спи, замёрзнешь!

     – Куда сколько чего?

     Пост перед городом был совершенно бутафорским. Две будки, четыре стражника. Типа таможня. Которая добро не даёт. Здесь все со своим. Столпотворение из трёх повозок можно было назвать условным, но умелые ребята с этого поста своё дело знали туго, и в итоге ни одна из них не могла въехать в город.

     – Господин, вы уронили таньга?

     – Господин уронил три таньга! Надо быть внимательнее.

     – Да-да, конечно, три.

      Три таньга перекочёвывают в лапу мордоворота. Повеяло родным.

     – Всё, проезжай! Ты, мурло, убери с дороги свой тарантас.

     Жёсткий пинок и чья-то тележка отлетает в сторону. Взяткодатель проезжает в город. Я умилился, пока наблюдал эту картину. Виселица гармонично вписалась бы в пейзаж с постом. Похоже, Таламат был того же мнения. Я направил коня мимо кассы и тут же услыхал знакомое:

     – Кому прёшь, собачий хвост?!

     Я повторил пассаж про половую жизнь насекомых, услышанную от бойцов Талгата. Платить никому я не собирался, просто уже знал, что мздоимство стражников носит сугубо частный характер.

     Мы въехали через южный пост, улица оказалась продолжением дороги, такая же прямая. Проспект, практически. Какой-то неправильный город. Ни кривых улочек в метр шириной, ни густых чинар посреди проезжей части, ни кур в пыли. Я просто в недоумении. Едем в центр, который хорошо определяется лазурным куполом, чиста Самарканд. Таламат поясняет, что это храм Тэнгри, и все города одинаковой планировки. Сейчас проедем центральную площадь, пересечение проспектов, там налево и будет базар и караван-сарай. Так и сделали.

     Мичил с раскрытым ртом так до конца и проехал. Да и я от него ненамного отличался. Проспект, рассекающий город насквозь, цветники, тротуары, фонтаны, клумбы и газоны. Между улицей и тротуарами высажены большие тенистые деревья, бордюры и живые изгороди отделяли спрятавшиеся в садах дома. Город, однозначно, был построен по плану и содержался в изумительном порядке. Я вздохнул. Здесь цивилизация, люди вон по улицам шастают красиво одетые, весёлые, где-то, значит, есть и магазины, торговые центры, отели и бани. А я, простой скотовод, живу аскетической жизнью кочевника, покупать верблюдов приехал. Что-то я делаю не то. Не так живу. Надо было сразу рулить в город, с моими деньгами здесь можно было спокойно жить, не напрягаясь, хоть три года. Всё моя интеллигентская мягкотелость и доброта безмерная к братьям нашим меньшим. Ещё я просёк фишку. Чем ярче у тебя одежда, чем больше на ней навешано побрякушек, золота, каменьев – тем к тебе больше уважения. Хоть провожают по уму, зато упорно встречают по одёжке. Надо срочно менять гардероб.

     На центральной площади всё как положено: фонтан, сквер, храм, муниципалитет. Банка, телеграфа, тюрьмы, салуна и виселицы я не обнаружил. Публичного дома тоже. И не очень-то и хотелось. Зато есть второй проспект, перпендикулярный первому и такой же ровный. Мы свернули налево и через широкий портал въехали на территорию местного мотеля. Кто думает, что караван-сарай – это сарай, глубоко ошибается. Это комплекс каменных зданий, каждое этажа по три, украшенные разноцветной плиткой. Очень живописно, как, впрочем, и во всём городе. Площадь перед ними вымощена гранитной брусчаткой. В центре архитектурной композиции – фонтан. Здания обнесены верандами, это типа харчевни под открытым небом. Крики, вопли, шум, гам. Запашок имеется, как без него, но откровенных миазмов нет. Я доверил Таламату вести переговоры. Наконец, коней пристроили, получили пустой номер из двух комнат, может это и хорошо, местных клопов не надо кормить, на своём спать придётся. В караван-сарай заселялись, судя по всему, экономные, бедные или такие бестолковые, как я. Нормальные люди едут со своими юртами, жёнами, котлами и напитками и останавливаются на природе, за городом. Сейчас бы в баньку, с устатку. Нашлась и баня, по типу турецкой. Я поставил муниципалитету ещё один плюс – наличие канализации.

     После мыльни, добрые и распаренные мы расселись на веранде с прицелом пожрать. Отсюда хорошо видно улицу и неспешное движение по ней, заодно ветерок всю вонь конюшен нёс в другую сторону. Само предприятие общепита, как бы помягче выразиться... ниразу не кафешантан. Какое-то трагическое противоречие с весёлым и беззаботным городом. Нам принесли вполне сносный плов, пирожки, шурпу. Конечно же, кумыс. Половой, с круглой сальной рожей, признав во мне хозяина, предложил девочек, аргы или веселящей травки. Я со вздохом отказался. Не хватало ещё нажраться водки с клофелином и разденут тебя тут же, не отходя от кассы. А утром окажешься босой и голый в какой-нибудь канаве.

     Надо бы, по-хорошему местные новости узнать, чтоб случайно не вляпаться. Кто нынче у власти в городе, красные или белые, почём цены на зерновые и верблюдов. По мотивам русских сказок надо бы допрашивать местного забулдыгу, но это слишком смело.

     Я объявил свою волю Таламату:

     – Найди мне кого-нибудь, кто в верблюдах разбирается. Ты здесь, вроде, человек не новый. Походи, погляди. Может, знакомых найдёшь. Только, – я внимательно посмотрел ему в глаза, – не надо всяких мне мошенников! Можешь пригласить погонщика из караванов.

     Примерно через двадцать минут Таламат приволок дедушку, в неказистом халате, печального облика.

     – Господин, я нашёл, кого ты искал.

     Старик пробормотал нам приветствие.

     – Меня зовут Магеллан, уважаемый. Мне понравилось твоё доброе выражение лица, – пододвинул ему миску с варёным мясом.

     Старик не стал церемониться и приступил к трапезе. Похоже, голодает, но ведёт себя достойно, не набрасывается на еду с чавканьем. Дед немного насытился и вытер руки о редкую бородёнку.

     – Расскажи, ата *, что хорошего в городе творится. Мы люди приезжие, многого не знаем.

     – Меня зовут Улбахай. А что в городе? Ничего особенного, всё как всегда. Только вот Улахан Тойон стал зверствовать. Внучку у него похитили, сейчас об этом все говорят. На род Халх направил своих Хаара Кыыс. Говорят, нет больше рода Халх.

     – Есть, – отвечаю я, – двое у меня в кулутах.

     – Ну, туда им и дорога, – равнодушно ответил дед, – всем досадить успели, – а сам голодным взором шарит по столу. Я заказал ещё мяса.

     – Что-то я гляжу, у вас дела не очень хорошо идут в последнее время, ата? – закинул я удочку.

     – Я был до позавчерашнего дня хозяином трёх верблюдов. Поставил их на скачки. Они проиграли. Теперь у меня ничего нет. Надо искать работу погонщика, а сейчас караваны редко ходят. Не сезон.

     – У меня есть работа, уважаемый. Надолго. Выбрать верблюдов, купить, нагрузить, отвезти, привезти.

     Дед думал недолго.

     – Я согласен. Двенадцать таньга в луну.

     – Восемь, с меня еда, – хотел добавить про командировочные, прогонные, полевые и медстраховку, но не стал.

     – Договорились.

     – Ну вот, Таламат, первая задача решена.

     Мы собрали свои кости и решили, не откладывая в долгий ящик, отправиться за покупками. Мальца я запер в нумерах, велев ему сторожить добро. Пообещал принести сладостей. Таламату дал задание и денег: купить две юрты, пять верблюдов и выметаться из города на природу. На закате я их буду ждать в харчевне. У меня самого были планы навестить всяческие лавки с тряпьём. Я хотел себе новые джинсы, бурнус, красный халат с золотыми драконами и всякое такое.

     Мы зашли на территорию рынка, в это цветущий махровым цветом пароксизм свободного предпринимательства. Меня восточным базаром не удивить, я был на наших, земных, и принципиальной разницы не увидел. Оглушающий шум, прорва народу, все продают и всё покупают. Нашёл ряды с текстилем. Прошёлся прицениваясь. Здесь было всё — от холщовой дерюги до тканой золотом парчи. У меня разгорелись глазёнки, но я одёрнул себя, жить надо по средствам, а покупок предстоит сделать много. Приценился к шёлковой ткани отличного шафранового цвета. Всю жизнь мечтал о ярко-жёлтых шароварах, объёмом, как у запорожского казака. С тех пор как кино «Кин-дза-дза» посмотрел. Шёлк дорог, шайтан его забери.

     Прошёлся чуть дальше. Глаз зацепился за ткань, сияющую всеми цветами спектра. Возле лавки народ толпится, популярное место. Соседние торговцы тихо ненавидят мошенника, у которого так хорошо расходится товар. Протиснулся, потрогал, посмотрел на продавца. Прощелыга. Вроде шёлк, а вроде нет, приценился – процентов на тридцать дешевле. Выдернул нитку, отошёл в сторону, поджёг, – воняет древесиной. Что за йопасямат? Где комитет по защите прав потребителей? Вискозу продавать и называть его шёлком! Остатки нитки смотал и засунул в карман. Ну их к бесу, пусть сами разбираются, у меня другие задачи. Надо найти портного и сапожника, стройматериалы посмотреть, всякие хахаряшки девчонкам, сладости мальцу. Решил, что сегодня экскурсия обзорная, быстро пробежался по рядам, приценился там и сям. Зато нашёл, что меня поразило, цемент, известь, плитку и доски. Но дорого, чёрт возьми, очень дорого. Огорчился и пошёл в караван-сарай, дожидаться Таламата с дедом. Отнёс Мичилу сласти и вернулся на веранду.

     _________________________________________________ ______________________

     * – ата – дедушка, отец. Уважительное обращение к пожилому человеку.

     К вечеру харчевня была полна. Такого количества прохиндейских рож вряд ли увидишь даже в распоследней забегаловке возле нашего вокзала. В этом гадючнике я чувствовал себя как еврейский мальчик в гитлерюгенде. Рука невольно поглаживала рукоятку пистолета. Народ всё прибывал. Вот и ещё группа. Вошедшие обменялись многозначительными взглядами, мелькнул и исчез знакомый бронзовый жетон. О, сходка коммунаров. Пришёл довольный Улбахай, всё у них получилось, верблюды подешевели, так что они удачно закупились. В углу, где играли в кости, наметилась драчка, шум раздавался всё громче. Пора отсюда сматываться, притон, как есть притон. Да и что судить? Караван-сарай – то же самое, что у нас вокзал в центре города, только с гостиницей и баней. Всегда всякий маргинальный элемент крутится.

     И тут я, осматривая улицу, увидал конных Талгата с каким-то мужиком, явно бандитского вида, и одетого неброско, но очень дорого.

     – Хэй, Талгат! – крикнул я, – кому спишь? Ходи сюды, урюк кушать будим!

     Талгат заметил меня, всплеснул руками, что-то сказал своему спутнику, и они въехали на территорию караван-сарая, а с ними ещё десяток бойцов. Половина народу тут же из харчевни исчезла, как их и не было.

     – Талгат, брателла, велик ли приплод в твоих стадах, да пребудет с тобой и с ними слава Тэнгри?

     – И с тобой пусть пребудет Слава. Ты что здесь делаешь? И твой кулут здесь? – он узнал Таламата.

     – Я приехал купить верблюдов. А Таламат уже не кулут. У меня кулуты теперь из рода Халх.

     Спутник Талгата сидит, молчит. Я мельком оглядел его. Сухой, жилистый старик, чем-то похожий на Талгата. Я сказал Таламату:

     – Иди, собирай манатки и готовь коней. Ночевать в новой юрте будем.

     Он ушёл.

     – Зачем тебе верблюд, а, Магеллээн? – спросил Талгат.

     – Для красоты, бантик ему на шею повяжу. Всю жизнь мечтал иметь своего личного верблюда, – заржал я. Не рассказывать же всем встречным — поперечным о своих планах, – а вы что ищете по городу?

     – Не ищем, а так, осматриваем. Скорпионье семя выискиваем, комиссаров. Ты не видел здесь таких, как твой бывший пленник, с бляхами?

     – Видел, как не видеть. Их здесь как грязи. Вообще, эта харчевня – гнездо порока. Мне вот только что травы предложили.

     – А мы никак не можем найти. Знаем, что они есть, но найти не можем, – запечалился Талгат.

     – Потому что вас за версту видно, – просветил его, – а я – незаметный овцевод, который не нарушает законов и ведёт себя, как положено воспитанному человеку, меня не боятся. Вы как зашли, так половина народу разбежалась. Поэтому, уважаемый Талгат, ловить комиссаров надо по-другому. А что, с ними есть проблемы?

     – На земле Чёрного Медведя напали на нас, Улахан Тойона нашего убить хотели, народ мутят, власть хотят

     – Серьёзные аргументы. Надеюсь, их замочили?

     – В чём?

     – В смысле, их убили? – поосторожнее надо со словами, – заказчика нашли?

     – Я тебя плохо понимаю, уважаемый Магеллан. Ты странные слова говоришь, – вздохнул Талгат, – тебе надо с Улахан Тойоном разговаривать.

     – А что, надо, конечно. Ты, кстати, так и не сказал, зачем он меня искал, – я решил прояснить обстановку, – а то вдруг искал, чтобы повесить.

     – М-м-м-м... Он сам скажет. Нет, не повесить.

     – Ну хорошо. Ладно, ты лучше расскажи, какие новости у тебя.

     – Улахан Тойона внучку свою ищет. Похитил её подлый человек. Труп его нашли, лошадь его нашли, а внучка пропала.

     – А, это такая вот... худощавая, высокая, волосы каштановые, глаза бешеные, в розовых панталончиках и в бордовом халате, шитым золотом?

     Талгат кивнул.

     – Тебе повезло. Она у меня в кочевье на Ыныыр Хая гостила.

     Старик дёрнулся. Это стопудова сам Тойон, шифруется только зачем-то. Мне со страшной силой захотелось его чем-нибудь уязвить.

     – Грубая, невоспитанная девушка. Коня требовала. А у меня род бедный, кормить нахлебников не можем. Кизяку насобирала два мешка, на еду и коня заработала. Потом сбежала к дедушке, вместе с конём. Но я не в претензии.

     Талгат сделал большие глаза. Старик налился кровью, пошёл красными пятнами и проскрипел:

     – Ты почему гонца не послал к Улахан Тойону, что внучка нашлась?

     – Ты чё, дед, заболел? Ты не расслышал, что я сказал? – меня такие простые начальники задолбали, у них всегда всё просто.

     – Ты должен был...

     Я перебил его:

     – Кому? Объясни мне, кому, сколько и за что я должен, после того, – я повысил голос, – как твой мытарь забрал у меня всех овец и оставил двенадцать человек подыхать с голоду, – я набрал воздуха и добавил громкости, – после того как твой боец бил беременную женщину ногой в живот!

     На нас стали оглядываться посетители харчевни. Когда услышали про беременную женщину, народ зашумел. А я уже завёлся:

     – А мы всё должны! Мы, блять, всё время должны! И жопу подтирать придурочной девке, и кормить её, и поить, и коня, блять, выдавать, и гонцов посылать! Вместо того чтобы сказать спасибо, что вашу, ибиомать, внучку, приютили и накормили, так мы ещё и должны оказались!

     Пока я вопил, то даже и не заметил, что за моей спиной собралась толпа, человек в пятьдесят с весьма мрачными лицами. Я народный трибун, что ли? Из толпы вышел дедок в приличных одеждах, и, обращаясь ко мне, спросил:

     – Ты обвиняешь людей Улахан Тойона в том, что они били беременную женщину?

     Оп-ля. Тут, оказывается, за базар отвечают. Чтобы не быть обвинённым даже в мелкой лжи, я подтвердил:

     – Я, Магеллан Атын, род Белого Ворона, обвиняю человека Улахан Тойона рода Белого Коня в том, что он бил беременную женщину ногами в живот. Мне свидетельствуют Таламат и Мичил рода Белого Ворона. В свидетелях также Сайнара рода Белого Коня.

     И, в полной тишине, добавил:

     – Того человека по закону степи распяли на пяти верёвках и распороли живот. Вороны выклевали ему глаза. Это произошло в дне пути от кочевья Будай ботора на Ыныыр Хая.

     Народ загомонил. Новость, однако! Дедок, который из народа, спросил у меня:

     – Ты отмстил?

     – Да, – ответил я.

     – У тебя есть обида к людям Улахан Тойона?

     – Нет у меня обиды.

     Зато претензии, наверняка, будут у Тойона. Я мотнул головой Таламату и мы, пока народ не рассосался, вскочили на коней и дали дёру. Съездили, блин, в райцентр за покупками.

     Мы напрасно спешили. За нами никто не гнался, я уж не знаю, по каким причинам. Мы рванули к своим новым юртам, Улбахай их поставил на южной стороне от города, метрах в пятистах от дороги. Наш верблюдовожатый как раз кипятил воду и готовился к ужину. Мы спешились, расселись. Мичил показал мне на дорогу: по ней мчался десяток бойцов, в ту сторону, откуда мы прибыли в славный город Тагархай. Понятно, Тойон выслал, на ночь глядя, бригаду за своей внучкой, а может быть, заодно проверить распятого мужика. Флаг им в руки. И пусть сами ловят своих преступников, мне они ниразу не впёрлись, у меня своих дел навалом.

     От нервического напряжения такого бурного дня не радовали даже мои верблюды и новые юрты. Да и спать не на чём было, голые полы, даже ковров не купили. Для успокоения нервов выпил водочки и, пока готовился ужин, я прикидывал палец к носу, что нам грозит. Оценивал риски, так сказать. Тойон может на нас бочку и не покатит, внучка цела, опричника мы казнить были вправе, уж об этом наверняка весь караван-сарай судачит. А завтра люди разъедутся, и о нас вся степь будет знать. Хорошо это или плохо, я ещё не знаю, жизнь покажет. Мне в городе пока светиться нельзя, Таламату с Мичилом, на всякий случай, тоже. Завтра деда отправлю за покупками. Мне бы, по-хорошему, смыться покамест надо, с глаз долой, да и дырку проведать в земле.

     Сели ужинать, уже по правильному, я прочитал алгыс Тэнгри, и только после начали есть. Патриархальная идиллия. На ночь я заварил чай, всех поил, сахара не давал. Хорошо. Мичил заныл, что мы не занимаемся борьбой, так я сразу решил им рассказать сказку. Исключительно по доброте душевной, в сказках, как известно ложь, но добрым молодцам урок. Для увеселения народа я преподнёс свою версию Синбада-морехода, только моря заменил на степь, корабли – на верблюдов и всё прошло на ура. Дед цокал языком, а Мичил слушал раскрыв рот. Я подумал, что «кишлак возле Пяти пальцев» не звучит. Назову нашу деревню Багдадом. На том и угомонились.

     С утречка, а я ведь теперь встаю рано, с этими сельскими привычками, пробежался вокруг юрт, вытряхивая из себя остатки сна. Улбахай уже на ногах, развёл костёр. Верблюды флегматично лежат в стороне, жуя свою бесконечную жвачку. Лучше их не раздражать, а то плюнет, зараза. Это-то я хорошо знаю. Заварил себе кофе, закурил.

     Дедушка готовит еду, чиста по-степняцки. Плотный завтрак, хиленький обед и серьёзный ужин. Так и живут, такой режим хорош при перекочёвках, днём не надо останавливаться. Перекусили. Напрягаю дедушку рассказом про вчерашние встречи, объясняю, что мы под колпаком у Мюллера, сиречь, нас могут в запарке повязать. Так что на рынок идти ему.

     Дед не против, ему у нас нравится, почему бы не сходить и не купить. Начинаю диктовать ему список, но дедушка у нас учёный, оказывается. Полез в свои закрома, вытащил связку дощечек и стило. Пояснил, что когда ходил с караванами, то надо было учитывать товар, а для этого существует вот такая шняга. Чёрт, надо деду повысить зарплату.

     Итак, написали: харч разный, мука там, крупы, масло, соль и всё такое. Промтовары: полотно, одна штука, цемент четыре мешка, лопаты и, если есть, пилы, бурдюков побольше, нитки, пару отрезов шёлка девкам и прочее, по мелочи.

     – Быстренько всё купишь, нам немного надо, и двигайте в сторону нашего кочевья.

     – Быстренько, – старик поднял палец вверх, – только блохи скачут. Так нельзя. Увидят торговцы, что ты спешишь – уважать не будут, цену задерут. Спешить надо медленно! Это вы, молодые, всё галопом куда-то. Думаю, дней за пять-шесть управимся.

     Таламату и Мичилу даю указание сидеть на попе ровно, ждать деда, потом, когда всё будет куплено и упаковано – двигаться на Ыныыр Хая. В город не соваться, баб не водить. Оставил им денег с наказом на скачках не играть, взял воды и жратвы на два дня и отбыл с утра по холодку.

     Я двинул в сторону своего кочевья, мне ж податься больше некуда. А сироту всяк норовит обидеть. Так я и ехал, напевая что-то унылое, и совсем не заметил, что еду куда-то не туда. Уже полдень, должны были начаться каменистые холмы. Чёрт, как в этих бесконечных равнинах и одинаковых кочках аборигены ориентируются. Я остановился и ещё раз мысленно проиграл свой путь. Дорога поворачивает на запад, а я еду прямо на юг, всё верно. А дальше? Кажется, забрался гораздо западнее, чем надо, шайтан тут разберет, все холмы одного покроя. Впрочем, неважно, как бы я не ехал, я должен упереться в плоскогорье Ыныыр Хая, а там и дом недалеко. Повертел головой, передо мной на землю сел ворон и мерзко каркнул. Я тронул коня, но он даже не двинулся. Ворон отлетел метров на тридцать на запад и снова сел на землю. Я почувствовал в организме некоторое беспокойство. На груди явственно трепыхнулась ворона. Это уже не глюки, это просто явственно чувствуется. Как это понимать? Я повернул коня на запад. Ворон взлетел и теперь показывал мне дорогу.

     – Ты так считаешь? – обратился я к своей вороне. Раньше за ней такого не замечалось. Ну, если так, то пусть. Эта дорога ничуть не хуже другой. И я почему-то уже не удивляюсь, что всякая мистика имеет место быть в этом непростом мире. Примерно через час, через три лощины и два распадка, я подъехал к месту последней битвы налоговой инспекции.

     В глубокой лощине я увидел мытаря. Сам он полулежит, откинувшись на чересседельную сумку, и, судя по всему, готовится помирать. Нога его замотана какой-то тряпкой, пропитанной засохшей кровью. На губах тоже кровь. Вокруг в живописном беспорядке валяются трупы его сподвижников, мёртвые лошади и убитые волки. Ощутимо пованивает. Я спешился и подошёл к деду.

     – Пить, – едва слышно прошептал он.

     Я достал фляжку и дал умирающему напиться. У меня уже не было к нему ненависти, всё перегорело. Моя мама всегда говорила: бог не фраер, он всё видит. И пинать умирающего – тоже не дело. Дед начал говорить:

     – Меня зовут Нуолан, ты убил моего сына, – он не спрашивал, а констатировал, – это, наверное, правильно, хоть и болит моё сердце. Я плохо воспитал своих сыновей. Я пошёл не по тому пути, и Великое Небо не простило мне этого. Я сейчас умру, уже не чувствую ног. Я виноват перед тобой.

     Дед передохнул, похоже, он уже реально одной ногой в могиле, а перед смертью решил покаяться.

     – Меня заставлял нарушать закон Кадыркул, казначей Улахан Тойона. Я не мог противиться, я не мог смотреть на страдания своих сыновей. Мне надо было убить их своей рукой. Это всё золотая пыль. Сначала казначей стал погружаться в грёзы, а те люди были добрые, давали ему порошок всегда, сколько не попросит. Они вот такой знак показывают, когда пыль привозят, – дед вытащил из-за пазухи серебряный жетон со звездой, – а потом стали требовать деньги. Много денег. Кадыркул начал приказывать мне, чтобы я нарушал закон и собирал больше налог, я противился. Но мои сыновья уже попробовали эту отрыжку абаасы. Если не было золотой пыли, они катались по земле и кричали от боли. Моё сердце не выдержало. Денег нужно было всё больше и больше. Прости меня. Сумасшедшие нахыты говорили, что придёт сын Отца-основателя, да пребудет с ним слава, глупые дехкане били их камнями. Теперь я верю, что ты пришёл.

     Старик уже хрипел из последних сил.

     – Это люди совсем наглые стали. Заставили и меня и Кадыркула делать всё, что скажут. Кадыркул отдал им дом второй жены. Они хранят деньги в летней веранде, под полом, а порошок – в кладовой. Я подсмотрел. Езжай в Тагархай, в моём доме, в летней веранде в полу... третья дощечка... там... Убей их, убей Кадыркула. Прости, и пусть меня простят остальные.

     – Хорошо, дед, я всё сделаю, – сказал я, и мне показалось, что земля дрогнула? А ворона у меня на груди трепыхнулась.

     Походу, мне сейчас сдали кассу наркоторговцев, вместе с базой и тайником. Дед закрыл глаза и затих. Всё, отмучался, бедолага, ушёл в страну вечной охоты. Я забрал у него с шеи целую связку всяких медальонов, в том числе и серебряную бляху с серпом и молотом. Это значит, что у коммунаров есть определённая иерархия. Но мне до них как-то фиолетово. Путь Тыгын сам разбирается со своими врагами. Короче, труп я обобрал и его личную тамгу забрал тоже. Старик в натуре был без денег. В кошельке пара серебряных монет, а всё его богатство висело на нём, не полпуда, но килограмма три золота есть и всякие стекляшки. Мне мама с детства твердила, что наркотики до добра не доводят. Я её всегда слушался в таких важных вопросах. А слепая отцовская любовь и погубила их всех.

     Теперь надо выполнить последнюю волю умирающего. Похоронить я их не смогу, каменистая почва, плотная, как бетон, а лопаты у меня нет. Труп деда уволок в лощину и закидал ветками. И что делать? В город возвращаться или доехать до своего кочевья? Жажда лёгкой наживы пересилила все возможные неприятности. Это ж какие там должны быть деньжищи? Хотя как посмотреть, будет ли они лёгкими. В город! Как Д’Артаньян, такой же безголовый. Только вот возврат в пустыню опять откладывается на неопределённый срок. Но ничего, сейчас деньжат поднакоплю, и караван организую побольше. С комфортом чтоб путешествовать. Тогда можно будет и девок с собой прихватить за компанию.

     Я отъехал назад километров пять, в лощинке передохнул, перекусил. Как всё заворачивается. Такой клубок, что сразу и не разберёшься. Похоже, что с таким налогообложением у комиссаров может быть реальная поддержка среди степняков, если не принять срочных мер. А всё из-за одного наркомана, облечённого властью. И как всё вывернуто хитро, коммунары одним ударом двух зайцев убивают, и народ возмущают, и при этом и денежки гребут. Не средние умы, однако, этим заправляют. Интересно, а почему за мной Тойон погоню не послал? Неужто народ митинг устроил? Странно всё это. Но я его хорошо отбрил. Сидят, таён вашу мать, в своём мирке и думают, что вокруг сытость, благорастворение в воздусях и всеобщее удовольствие. Надо коня – возьми, без проблем. Надо гонца отправить – раз, и отправили. А то, что людям иной раз пожрать нечего, этого вроде как и нет. Проследить за своими ворами и то не может, начальничек. Внучку обидели – всех, нахрен, под нож. И главное, народ про это ни слова не сказал, а как про женщину беременную заговорили, так все и возмутились. Я что-то в местных менталитетах плохо разбираюсь. До своих юрт, которые возле города, я добрался поздно ночью. Таламат встрепенулся, узнал меня и успокоился.

     – Ну что здесь было? – спросил я его.

     – Ничего особенного. Дед съездил на базар, кое-что купил. Завтра ещё пойдёт.

     – Ну ладно, я спать лягу.

     – Хорошо, господин. Я постерегу.

     Я проспал до обеда, утром дед с самого утра опять упылил на базар, взял с собой пару лошадей, чтобы груз возить. А Мичил, глазастенький, сказал, что ещё пятеро тыгыновских бойцов рано утром вернулись в город. Я спросил, не было с ними девушки? Нет, говорит, что не было. Странно. Да мало ли всяких бойцов по дорогам скачут? Я медитировал на костёр с пиалкой кофе и сигаретой. Мои ребята от дыма изо рта уже не шугались, как по-первости. У человеков гибкая психика, ага. Мысли как-то незаметно сползли в сторону женщин. А Сайнара-то какова! Глаза – закачаешься, а талия! А бёдра! И смылась, козья морда, кинула меня, практически через то, чего у неё нет. И характерец, конечно, тот ещё, небось вся в деда пошла. Чем-то этот Тыгын мне моего прадедушку напоминает. Такой же немногословный, сосредоточенный и твёрдый, как корень саксаула. Я, чувствую, с ним придётся пободаться, если встретимся.

     Не поминай, как говорится, лихо... К нам направлялся отряд всадников. Тыгыновские, шайтан их забери, мало-мало я стал разбираться в тряпочках и ленточках, что тут бунчуками именуют. Кажется, рановато я вернулся. Всадники спешились, не доезжая нас метров десяти и пешочком двинулись в мою сторону. Это вовсе неслыханный жест уважения, чтобы степняк пешком к костру подходил. Это Талгат. С трёх метров поклонился мне и говорит, громко и торжественно:

     – Мир вашим кострам, добрые люди, да будут тучны ваши стада милостью Тэнгри!

     – Да пребудет с тобой слава Тэнгри! Был ли добрым ваш путь? – ответил я.

     Какие-то непонятные церемонии, мы с ним вроде всегда по-простому общались.

     – Уважаемый Магеллээн Атын рода Белого Ворона! Улахан Тойон Старшего Рода Белого Коня шлёт тебе подарок и просит посетить его жилище!

     Из-за Талгата вырулил боец и с поклоном преподнёс мне сверток. Я развернул его, в руках оказался изумрудно-зелёный шёлковый халат с вытканными на нём павлинами. Поразительное искусство ткачей! Павлиньи хвосты переливались всеми цветами радуги, как настоящие. Я в восхищении раззявил рот.

     – О! – у меня не было слов, – вот это вещь!

     – Садись, – показываю Талгату место возле костра.

     – Что передать Улахан Тойону? – спросил он.

     – Я принимаю его приглашение, – ответил я, – да не суетись ты, сядь, расскажи, что происходит.

     Что-то Тыгыну из-под меня надо, раз присылает такие умопомрачительные подарки. Этот халат стоит тыщу таньга, не меньше,

     – Когда ты уехал, народ стал Улахан Тойону задавать вопросы про налоги.

     – Вот как. Тут народ может задавать вопросы? – демократия, что ли, у них, или я где-то не понимаю.

     – Любой! – он поднял палец вверх, – любой степняк имеет право задавать вопросы Улахан Тойону! На то он и Тойон, чтобы блюсти Закон Отца-основателя и отвечать на вопросы.

     Ну ладно, пусть будет так. Приму, как данность.

     – Улахан Тойон провёл расследование по всем вопросам и хочет тебя благодарить за то, что принял его внучку и за то, что открыл глаза Тойону на нарушение закона мытарями. Послезавтра будут казнить Кадыркула, казначея. Разослали гонцов по кочевьям, чтобы рассказать людям правду. Улахан Тойон хочет с тобой говорить.

     – Хорошо, Талгат. На какое время назначена аудиенция? Расскажи мне, что там надо говорить, как себя вести.

     – К обеду он тебя ждёт. Приготовь подарок Улахан Тойону, надо сразу отдариться.

     – Какие обязательные слова надо говорить?

     – Спросит – говори. Языком не болтай много, он этого не любит.

     Я порылся в рюкзаке. Что же подарить? Бутылка вынесла Талгату мозг, он уже наверняка похвастался своему сюзерену. Так, вот хороший, красивый кинжал, второй из тайного города. Пойдёт. И ещё что? Интересно, жена у него есть? И сколько их? Или пока хватит светиться? Пока хватит.

     Однако спешка нужна только в некоторых, весьма щекотливых, случаях. Сейчас же надо по-быстрому убедиться, что за кинжалы я собрался дарить тойону, и как бы с этим не продешевить. Ножики оказались почти одинаковые. Камней, по крайней мере, по весу, на них было одинаково. И выполнены в одном стиле, типа кортика. Только вот сталь клинков оказалась разная. Я отложил на подарок тот, что похуже. Напялил на себя новый халат, засунул полупустой рюкзак в чересседельную сумку. Поехали.

     Впереди нас стража, всех на проспекте разогнали, только синих мигалок не хватает. Прибыли в усадьбу, недалеко, кстати, от центра, слуги выскочили и начали нас обхаживать. Вот дисциплинка, не то что у меня, сиволапого. Талгат мне сразу и говорит:

     – Сейчас позовут, приготовь подарок.

     Начались, иптыть, китайские реверансы, но со своим уставом в чужой монастырь не суются. Я окинул взором хозяйство Большого Начальника. Очень напоминает постройки в кишлаке, возле Пяти Пальцев, только всё масштабнее. И сад большой, и пруд, и дом. По архитектуре похоже. И побогаче, ясен пень. Всё со двора не видно, потом ещё посмотрю, если дадут. Талгат уже зовёт. Ну, понеслась. Идём сквозь дом, во внутренний дворик. Я бы не сказал, что у такого авторитета в доме немыслимая роскошь. Строго, красиво, рационально.

     – Мир вашему дому, добрые люди, да будут тучны ваши стада милостью Тэнгри!

     – Да пребудет с тобой слава Тэнгри! Был ли добрым ваш путь? Велик ли нынче приплод в ваших стадах? – ответит старик, – садитесь.

     – Меня зовут Магеллан Атын, род Белого Ворона, – представился я. Протокол есть протокол.

     – Улахан Тойон Старшего Рода Белого Коня.

     За дастарханом Тойон, Талгат и я. Девочки, пальчики оближешь, суетятся, что-то поправляют, что-то накрывают. Тойон восславил Тэнгри и Отца-основателя, а мы принялись подметать харч. Я есть сильно не хотел, но отказаться от угощения в чужом доме – сильнейшая обида, если не оскорбление. Да и кормили здесь не в пример лучше, чем в харчевне, и даже у меня в кочевье. Начались разговоры ни о чём. Так надо, к делу здесь переходят ой как нескоро. Сначала новости. Я рассказал, как отряд из рода Халх на нас наехал, и как мы их повязали, как я освободил своих кулутов. Доложил, как нас раздел мытарь. Ничего не сказал про Большую Охоту. Типа, мы не при делах. Потом всё, конечно же, всплывёт, но это будет потом. Поели, попили, Тойон рыгнул. Всё, можно выметаться из-за стола. Талгат пихнул меня в бок. Я вытащил кинжал и с поклоном отдал Тойону со словами:

     – В знак глубочайшей признательности за гостеприимство прошу принять этот скромный подарок.

     Теперь настала очередь Тойона разевать варежку. Он выдвинул кинжал из ножен и полюбовался так, и этак, и в прямом свете, и в отражённом. Причмокнул.

     – Уважил старика. Очень старинная работа.

     Перешли в сад, расположились в павильончике. Да, теперь я понимаю, к чему надо стремиться. Сад, прохлада, цветы, птички, фонтан. Девушки принесли фрукты, бутылки, пиалы и исчезли. Талгат тоже смылся. Похоже, мы, наконец, перейдём к делам, а самым первым делом у деда была внучка.

     – Расскажи, как ты нашёл Сайнару.

     Я рассказал, как мои девочки были на охоте и её привезли, подранную кошку. Как она требовала срочно её отправить к дедушке и угрожала. Какой хороший я, что никуда её не отпустил одну. Тойон успокоился, что чести рода урон не нанесли, внучка жива-здорова. Оказывается, за ней уже послали, но приедут они только завтра. Девушка не может сутками вылезать из седла, как бойцы.

     – Извини, что я не сдержался позавчера. Сайнара мне слишком дорога, чтобы не волноваться. А то, что ты про мытарей сказал, тоже хорошо. Наказывать будем.

     Ну и слава богу, я вывернулся из этой ситуации. Старик крутил кинжал, не выпуская из рук. И так на него посмотрит, и этак. Видать, я угодил ему аж по самое не могу.

     – Откуда у тебя такие кинжалы? – вдруг спрашивает он.

     А я в этот момент решил рассказать про то, как я провалился в дыру между мирами, но промолчал про тайный город, и про вагончики, и самолёт. Рано ещё дедушку сильно травмировать. Кинжалы нашёл на трупах в пустыне, усечённая, в общем, версия.

     Тойон подумал и говорит:

     – Ты, значит, с Верхнего Мира провалился?

     – Да, – подтверждаю, – с Верхнего. С Нижнего не провалишься, снизу надо подниматься, а не падать.

     – Правильно. Мне шаманы говорят, ищи Магеллана, ищи. Он тебе поможет. Но в чём поможет, не сказали, как поможет – тоже. Ты пей, смотри какая буза, из Харынсыта везут.

     Я посмотрел на фаянсовые бутылочки грамм по пятьсот, оплетённые цветной соломкой.

     – Не могу я бузу пить. Можно я водки выпью?

     – Ты знаешь, что водка в степи запрещена? – Тойон нахмурился.

     – Догадываюсь. И даже знаю почему. Но я же не пою водкой никого, сам пью.

     Но старику пофиг мои теоретические изыскания:

     – Закон никому нельзя нарушать!

     Мне не хотелось начинать свару на ровном месте, пока нет определённости что надо от меня тойону, и что там напророчили шаманы.

     – Хорошо. Только я бузу всё равно пить не могу.

     Дед хлопнул в ладоши, примчалась деваха.

     – Принеси вина.

     Через минуту на столе появился кувшин с вином. Я налил старику и себе, прихлебнул.

     – Вот, это уже лучше. Хорошее вино. Терпкое, ароматное, спасибо, – вино было дрянь, сладкое, слабое, типа сангрии.

     – А я вот не могу вино пить, – ответил тойон и налил себе бузы в другую пиалу.

     Под винишко беседа пошла живее.

     – Что про меня говорили шаманы и откуда они про меня узнали? Для того, чтобы понять, чем я тебе могу помочь, мне надо знать, в чём заключаются неприятности. И у меня у самого неприятность. Я хочу попасть обратно, домой. Я не отказываюсь помочь, но мне понадобиться время, чтобы я мог заняться своими делами. Может случиться так, что наши цели совпадают. Давай поможем друг другу, – я заглотил пиалку красненького.

     – Хорошо. Шаманы видят. Что видят – никто не знает, кроме самих шаманов. Потом рассказывают, как умеют. Вот и увидели, что придёт Магеллан, поможет. Меня беспокоят комисаары и жёлтые повязки. Часть мы поймали, но это всё мелочь. Мы никак не можем найти, кто этим всем заправляет.

     Старик рассказал, как они ехали из Алтан Сарая, как на них напали, что рассказал Бээлбэй. Тойон подозревал, что в его окружении есть человек, который работает на мятежников, но имена пленные не называли. Я почесал репу, гипноблок? Всё интереснее и интереснее. Задача, в общем, была понятная: тойон хотел вычистить у себя эту заразу. Это не пересекалось с моими целями, но, с другой стороны, чего-то возле Пяти Пальцев этой шушере надо было? Так что условно можно считать, что точки соприкосновения есть. Хотя забесплатно помогать – это растить нахлебников. Сегодня помог, в следующий раз помог, а потом все считают, что я обязан за них всё делать.

     – Завтра, – ответил я, – этим займёмся. Надо работать по нескольким направлениям. Я подумаю, что надо сделать, скажу. Но и мне надо в кочевье отправить людей с едой, а то там скоро будет голод. И ещё меня есть дела, которые никто, кроме меня, не сделает.

     – Скажешь, что надо отправить, я прикажу своим людям, – дед не тягал кота за хвост.

     – Мне ещё нужно будет поговорить с человеком, который мне расскажет про земли, про законы, про порядки. Если твои люди будут сообщать разные новости, я хочу их слушать. Кадыркула надо не просто казнить, а допрашивать, и я знаю способ, чтобы он всё рассказал.

     – Хорошо. Я прикажу управляющему, чтобы тебе выдал, всё, что надо. Завтра ещё поговорим. Пока будешь подо мной, будешь у меня советником. У Ильяса получишь тамгу и ярлык. Завтра ещё поговорим. Иди, тебя проводят.

     Главное, даже не спросил, желаю я быть советником или нет. Он хлопнул в ладоши, появилась молоденькая девушка, в полупрозрачных шароварах и условной жилетке. Соблазняют, демоны!

     – Её зовут Дильбэр, моя младшая жена, я тебе её дарю. Пусть согревает тебе ложе и прислуживает, – объявил тойон свою волю.

     – Спасибо, Улахан Тойон, – я поклонился и пошёл чесать репу, Дильбэр провела меня к моим покоям. Зашла в трёхкомнатные апартаменты вперёд меня и сказала:

     – Улахан Тойон эти комнаты отдал тебе. Прикажешь ли ты стелить постель?

     – Приказываю, – я слегка прифигел от такой простоты нравов, – что значит, тойон тебя подарил?

     – Это значит, что подарил, – она вздохнула, – прислуживать и согревать постель.

     – Хорошо, ложимся спать, завтра трудный день.

     Видно же, что девочка вся на нервах. Я влил в себе ещё пол-литра винища, для снятия нервического напряжения, потом предложил Дильбэр, тоже как антистресс, и начал её пытать по поводу суровых нравов у тойона, и почему она меня боится. Конечно, отказываться от такого сладкого подарка я не собирался, но и секс, прости господи, с перепуганной девушкой – тоже не мой стиль. У красотки от винца развязался язык, и она поведала мне леденящую кровь историю её короткой жизни. Чтобы не замёрзнуть, мы дёрнули ещё по стаканчику. История, впрочем, ничем не отличается от историй других девушек, но для Дильбэр это была трагедия вселенского масштаба. Её взял в жены Улахан Тойон недавно, поимел пару раз, и ему не понравилось то, что она плакала. Я хмыкнул, типа, смеяться, пожалуй, было не с чего. Дальше её начали гнобить другие жёны, понятное дело, бабский серпентарий. Я её ободрил, что я белый и пушистый, у меня ей будет хорошо. В итоге мы на пару нагрелись вполне нормально. Я её задвинул к стенке, чтоб не мешала спать. Я заснул не сразу, а Дильбэр меня обняла и что-то во сне бормотала. Любит меня, наверное.

     С самого раннего утречка я пробежался по садику, вытряхивая из себя остатки хмеля. Бодрость духа, грация и плас-ти-ка. Ничё так винцо, без смертельных постэффектов. Угар и эйфория от вчерашних бесед уже прошла, зря, что ли, у нас на Руси утро вечера мудренее называют. В принципе, надо было бы прям с этого самого момента начинать плести интриги с целью захвата мира и установления диктатуры, но лень-матушка...

     Вытащил на свет божий тамгу и полюбовался на серебряную пластину с изображением скачущего коня. Советник – это то, что доктор прописал, всю жизнь мечтал ничего не делать, а советы давать.

     

     

     

      Боокко Борокуоппай – (30(?) г. до н.э – 55 г. н.э) композитор, исполнитель-виртуоз, олонхосут, нар. артист, основатель и бессменный дирижёр Большого Симфонического Оркестра. Основатель первой в Харкадаре Алтан-Сарайской Консерватории, носящей его имя. Кавалер орденов «Золотой Меч Возмездия», «Полярная Звезда» и «Шпага Гроссмейстера».

      Для ранних соч. Б.Б. характерно широкое использование степного фольклора. Интонационная сфера, мелос, ритмика произв. 10-20-х гг. свидетельствуют о непосредств. связи с нар. музыкой, нередко в них претворяется нац. тематика. В 30-х гг. X. увлекался новейшими течениями совр. муз. иск-ва, широко применял элементы додекафонии, алеаторики. Он первым провозгласил свободу от «штампов и канонов». Жесткие синкопированные ритмы в последних произв. Б.Б. не всегда встречали понимание у современников, а сегодня считаются классикой и неотъемлемой частью музыкальных произведений.

     Музыкальная энциклопедия Харкадара, АС, 1968.