Федорцов Игорь Владимирович
Киен

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Много ли нужно для счастья? Сущие пустяки. Крепкие когти, острые клыки и прочная шкура. И где это получить? Нигде. Покажется странным, но названное у тебя в наличии. Прямо по списку. Пользуйся! История с элементами любви, мистики, детектива, офисного сумо, обсценной, но не инвективной лексики. Перечисленное, так или иначе, в жизни всякой россиянки (женщины, девушки, девочки, младенца) в долях и процентах обязательно присутствует. Касаемо мужчин... Перевоплотить ярку (ни шкуры, ни мяса, ни шерсти!) в волчицу дано не каждому. Тут важна личная заинтересованность, специфический подход и маскулинная эгоистичность. P.S. Киен на диалектах народностей коми - волк.
  КИЕН
  (роман в старорежимном стиле)
  
  ,,Все знания о НИХ основываются на несусветной лжи, людских глупостях и животном страхе...ˮ
  Деций Дестунис. Дети Луны.
  
  Забегая далеко вперед...
  
  В купе негромко постучались и дверь тут же отъехала в сторону. Стоило утруждаться с этикетом, войти не подождав разрешения.
  − А тридцать второе место здесь? − спросила миловидная юная особа, в темно красном коротеньком платье, в обтяжку. Даже не платье - платьице.
  Яков Владимирович Трепов с неохотой закрыл и отложил книгу. Теперь не почитаешь. Он рассчитывал путешествовать в одиночестве, созерцая великие российские пейзажи, все еще достойные кисти, пусть не самих передвижников, но их не менее талантливых учеников.
  В небе тают облака,
  И, лучистая на зное,
  В искрах катиться река,
  Словно зеркало стальное**.
  Что-то в таком роде, но визуализированное маслом...
  Ностальгировать предполагалось под отвратный пакетированный чай, вспоминая милый сердцу вкус фруктов и сосновых шишек. Приготовленный и забытый дома ,,Кимыньˮ ‒ последствия предотъездной лихорадки. Оставалось только досадовать на собственное растяпство и смотреть за окно, раздражаясь пыльному запаху занавесок. Пребывать в дорожном одиночестве имелись все перспективы. Бархатный сезон еще не начался, отпускники затаенно ждали золотой поры созревания винограда, обилия ласкового солнца и снижения цен на проживание. Новые русские буржуи, у кого денег куры не клюют, летали самолетами, выигрывая во времени. Экономные ютились в плацкарте. Стойко переносили очереди в туалет, духоту, беспрестанное хлопанье тамбурных дверей, и шатание туда-сюда непонятно зачем, непонятно кого. Те, кто располагались в конце вагона, достойны правительственных наград или по крайней мере благодарственных писем от эРЖэДэ за понимание и терпение.
  − Вообще-то на входе написано. Испрашиваемое вами место на табличке значится.
  Фраза Трепова прозвучала несколько старомодно и вычурно. Девушка сдержано прыснула.
  − Я не заметила, − втащила она за собой большую сумку. При желании попутчица могла свободно в ней уместиться и ехать зайцем, или использовать вместо туристического спальника. − У меня билет на двенадцатое, − девушка сморщила чудесный носик и опустилась на полку напротив Трепова. - Но там маленький ребенок. Проводница разрешила переехать к вам.
  − Дети цветы жизни, − наставнически произнес Яков Владимирович назидательную и замурзанную умность, повторяемую кому не лень, к случаю и без.
  − Только пахнут не розами и пищат противно, − девушка подтянула сумку ближе к себе. Что можно перевозить в таком бездонном бауле, уму непостижимо. Мужскому во всяком случае точно. - А вам далеко ехать?
  − Не особенно, ‒ скрытничал Трепов.
  − А я до Стрелецка, − легко призналась нежданная попутчица и представилась. − Меня Таня зовут.
  Пожалуй, девица слишком много говорила, не чувствуя малейшего стеснения или неудобства. Контактность подрастающего поколения порой изумляла. Все друг другу ровня. Бро, систер, падра, мэйт, ЛП, ТП и далее по списку.
  − А меня Серый Волк, − вздумалось пошутить Трепову. Шутка не притязательная, но перед ним не искушенная в столичном словоблудии цаца, козырять перлами а-ля покойной Камеди Клаб.
  Девушка хихикнула, разгадав нехитрый намек на цвет своей одежды.
  − Для волка, − извлекла она из бездонной сумищи пакет с пирожками. − С мясом.
  Увы, гарантированно не домашние и не самостряпанные. Большие, пустые и жирные. Но смотрелись аппетитно и пахли замечательно. Вообще, по непоколебимому убеждению Трепова, лучшие в стране и мире пироги продавали в ,,Пекарушкеˮ на перроне вокзала, в Омске. Славном граде, где адмирал Колчак провозгласил себя Верховным Главнокомандующим. Пироги патриотичному адмиралу обязательно понравились бы. Не везде погоня за прибылью негативно сказывалась на качестве конечного продукта и здоровье доверчивых соотечественников.
  − Очень жаль, но девушка Таня мне нравится больше, − не согласился с подменой ,,Серый Волк".
  Удивительно, но раскованность юной девы передалась Трепову. Он не молчун и не бука, но сходился с людьми крайне осмотрительно. Многочисленные знакомства направо и налево, обычно ни к чему не обязывают и ничего не привносят в жизнь, кроме суеты и человеческого мусора. Под мусором Трепов подразумевал чужие проблемы и неурядицы. Всякий норовил загрузить по полной. И ладно, бы из корысти получить помощь или сочувствие, или совет, которым воспользуется. Просто из сволочной привычки выливать на ближнего помои своей неустроенности. Препоны в карьере, разлад в семье, склоки с коллегами и соседями, интриги в родне... много чего. Быть вместилищем отходов сторонних эмоций и житейских ситуаций, Якову Владимировичу претило. Каждый должен нести собственную поклажу. Не по силам - скинь, не можешь скинуть - неси дальше. Так он считал и так поступал. Этой мерой людей мерил и судил.
  Таня поглядела в окно. Ничего примечательного. Мелькали столбы, звонили переезды, отставали редкие машины на параллельной трассе. Заинтересовалась отложенной Треповым книгой. Поморщила лобик. Очевидно, хотела о чем-то спросить, но постеснялась. Милая барышня латынь не знала, из чего следовало, она, слава Всевышнему, не будущее медицинское светило. Правда, нынешние последователи Гиппократа и Галена несильны в языке Вергилия и Овидия. В данном конкретном случае стопудово не шпрехает.
  − Деций Дестунис. Дети Луны, - пришел Трепов на помощь попутчице, поскромничавшей с вопросом.
  − Интересная?
  − И интересная, и как видите старинная. Теперь таких не издают.
  − Про любовь и графьев? - сумничала Таня, растеряв часть своего девичьего шарма.
  − А что разве про другое книг не бывают?
  − Ну, нет...
  ˮЭх, такая девушка и вот тебе раз,ˮ − неподдельно сокрушался Трепов. − ˮОтчего же вы поголовно из блондинок шоу Дама за рулем?ˮ
  Пока Яков Владимирович раздумывал над продолжением разговора, Таню будто прорвало. От нее последовал растянутый рассказ об учебе в универе, о сессии, об парне Алеше, с которым она разругалась до слез и рассталась, и гад за ней еще побегает. Теперь же она едет домой, к родителям, повидаться.
  Трепов в пол-уха слушал многосерийную до зевоты повесть юной девы и никак не мог определить, что его смущает в этой симпатичной и даже очень симпатичной... нет, надо честной признать, красивой девушке. Что заставляет относиться к ней не как к младшему поколению, а как к представительнице противоположного пола.
  "Ну-да, ну-да... Х...й ровесников не ищет," - признал Трепов подоплеку своих скользких ощущений. Не понятно только, чего так сразу, рта толком не раскрыв.
  Заканчивая эпохальный рассказ, Таня, от преизбытка противоречивых эмоций, съела пирог, энергично откусывая и сердито жуя.
  ˮБедный Леша,ˮ − посочувствовал Трепов парню, поглядывая, как девушка расправляется с поджаристым тестом. Очень уж безжалостно.
  Свершив расправу над печевом, Таня вытерла пальчики о припасенную салфеточку и поднялась забросить сумку на багажную полку. Она тянулась и её коротенькое платье ползло вверх по бедрам.
  ˮКто вперед?" − загадал Трепов веселый старт и феерический финиш. - "Сумка займет свое место или подол задерется выше пупка? У подола явное преимущество в скорости."
  Компенсируя недостаток роста, Таня встала на полки.
  ˮБельишко-то тоже красное,ˮ − сделал язвительное наблюдение Яков Владимирович. До чего же в девице все хорошо. И фигурка, и личико, и платьице, и неглиже, и упакованное в него.
  Пришлось взяться за книгу. Трепов уткнулся в раскрытую страницу, заставляя себя сосредоточиться. Вникать в текст, а не гонять взгляд по строкам, торопясь к концу абзаца. Дейтунис редкий автор. Его "Дети Луны" изданные Иоганном Ментелином, раритет какой поискать и найдешь ли. Коллекционеры, несомненно, отвалили бы херову гору бабок, заполучить издание во владение. Но инкунабулу он ни за что не продаст. Одна из скупого наследия предков, за которое истинные собиратели отдадут в заклад свою и чужие души.
  Наконец девушка справилась с багажом, облегченно отдыхнула и плюхнулась на нижнее место.
  − А тут чай носят?
  − Чай? Обязательно. ЭРЖэДэ нынче на высоте. Чай носят, в туалете чисто и даже есть мыло. Кусковое и в дозаторе.
  Девушка посмотрела на него с подозрением. А что, по другому бывает? Слишком молода, столкнуться с реальностью, некогда проистекавшей на железной дороге. Проводники приторговывали водочкой, в сортире холодно и по колено воды. В вагоне грязно. Зато сейчас... сейчас! Рай на колесах, а интернет полон разнообразных репортажей из подвижного состава. От невинных подглядываний за спящими, до целых порно сессий. Трепов наткнулся на подобное случайно, когда набрал в яндексе ,,РЖД ˮ. От имени компании-перевозчика его поприветствовала Скромница Вероника.
  Вполне возможно, сейчас, с ним ехала из той же породы. Вероник. Может отсюда его беспокойство? В предвкушении дорожного романа? Скоротечного и легкомысленного.
  − А что это у вас за шляпа? - спросила Таня после того, как за окном прогрохотал мост, мелькнуло мутное течение реки и побежали деревья. Лес, сперва беспомощный и реденький, матерел и уверенно сдвигался к самому полотну.
  − Охотничья.
  − Вы охотник? - очень мило захлопала девушка ресничками. Арсенал дамских штучек у нее явно бедноват, пронять старого сердцееда и волокиту.
  − С некоторой натяжкой... Но скорее да, чем нет.
  − А шляпа на тирольскую похожа , ‒ блеснула эрудицией Таня. ‒ Я в шопе такую видела. В секонд-хенде.
  − Головной убор, как раз оттуда. В смысле из Тироля, а не секонд-хенда.
  − Бывали в Германии? - загорелись девичьи глазки завистливым любопытством.
  − Тироль не совсем Германия. В общем-то и не Германия вовсе. Австрия. Но шляпа куплена в Неметчине.
  − Аааа..., − нисколько не смутилась Таня лакунам в школьной географии.
  − ...Три недели назад вернулся.
  − Чем занимались? - желалось ей доверительных подробностей о заграничной счастливой житухе.
  Трепов отнес интерес девушки к ожиданию рассказа о походах в супермаркеты и дотошном повествовании о германском хлебосольном житье-бытье. Народ повсеместно и дружно поет песни йодлем, пьет баварское пиво, есть свиные рульки с капустой и каждую неделю устраивает Октоуберфест и Берлинское бьеннале. В отличии от России, где дороги дрянь, депутаты поголовно ворье и вокруг сплошная культурная отсталость.
  С чистой совестью Яков Владимирович мог бы разочаровать попутчицу. В Германии не так уж и замечательно. В Австрии ему понравилось больше. Нет, если у тебя избыточно денег, и там и там зер гуд. Очень зер и очень гуд. Касаемо России, то дороги все-таки приличные встречаются. Воровство не обязательно прерогатива депутатов. Помимо них промышляют незаконной экспроприацией общественного и частного. Успешно и безнаказанно. А культура? Видно невдомек красавице, Европа видела, видит и никогда и ни за что не откажется видеть в нас дикарей, которые просто обязаны за бусы и зеркальца... В современной формации за машины и шмотье, отдать в вечное пользование и леса, и реки, и поля, и горы, и долины. И неплохо бы вовсе нам сгинуть, не мешать приобретенным пользоваться. Нехитро понять потуги соседей получить желаемое. Надо лишь проследить возникновение и развитие взаимоотношений Запад-Восток, вспомнить с чего начинались, как складывались и чем заканчивались предыдущие интеграции с носителями "доброго, вечного и передового". Для этого понадобится не только хорошая память, но и широко открытые глаза, острый слух и звериное чутье на смертельную опасность. Поскольку мы для них чу-жи-е! И видом, и духом, и образом мыслей. Не они нам, а мы им чужие. Потому-то и получаем по бартеру оболганную и перевранную на сто рядов историю, чуждые уму и сердцу духовные ценности, вроде бородатых девочек и мальчиков в юбочках, плюс нескончаемые тайные, а подчас явные попытки геноцида и стравливания с близкородственным порубежьем. Как выразилась одна английская леди, славяне это слишком хлопотно. Остальные untermenschen* тоже культурными европейцами не особо жалованы. Лишние мы, на нелишней им земле. "Der Russe mub sterben, damit wir leben!"* Ничегошеньки с сорок первого (тысяча девятисот) года не изменилось. Так что сколько бы Европа не изображала из себя просвещенную девственницу на выданье, на поверку она была и остается конченой прожженной продажной блядью, способной наградить заразой похлеще марксизма. Демократией в самой тяжелой форме. Англо-саксонской. По этому (почти по этому) поводу, хорошо высказался один мультяшка: "Нам такую гангрену и даром не надь!" Из чувства самосохранения, следует оставить в покое потасканную шлюху вариться в собственном дерьме, у нас своего предостаточно. Не утонуть бы. Ведь многолетний опыт сосуществования цивилизаций показывает, гораздо лучше, когда у каждого своя столовая и свой сортир. Гигиеничней. Чистоплотней. Еще дедушка Ленин пламенно настаивал, "прежде чем объединиться, и для того, чтобы объединиться, мы должны сначала решительно и определенно размежеваться". И что? Ни ему, ни сказке про зайца, лубяную избушку и бойких квартирантов не вняли. По удручающей причине. Не злопамятны мы. А следовало бы быть. Исключительно и долго.
  Но никаких философствований на волнующую для него тему от Якова Владимировича не последовало. Не та компания, не то место, не тот настрой.
  − Гостевал, − уточнил Трепов статус проживания за "бугром". - Под Куфштайном. Замок такой. Очень красивый.
  − У родственников?
  Якову Владимировичу показалось, девушке просто не терпится услышать о его родстве с бюргерами Тироля, Форарльберга и Баварии.
  "Э, бро! Да ты в женихи угодил?" - посмеялся он с некой житейской хитринкой. Мужик он не старый, а девица не так, чтобы умна.
  − Разве я похож на нордического арийца? Скорее на рязанского хлопца, а то и на брянского парубка, мучающегося в бурсаках.
  Таня рассмеялась и Трепов заподозрил ,,Вийˮ она смотрела. Классику? Или унылое фуфло, по обыкновению именуемое ремейком, переосмыслением, авторским виденьем, но от того краше не делающееся.
  − Ездил по делам, ‒ не стал выдумывать Яков Владимирович.
  − Вы же говорили, охотились?
  − И охотился тоже, ‒ терпеливо и мудро толковал Трепов. ‒ У меня там товарищи по увлечению. Узкий кружок лиц, подвинутых на одной ненаучной идейке. Общество Тирольских Волчатников.
  − Волков стреляли!? - восхитилась Таня. Каждая произнесенная буква в её словах, глоток замечательного рейнского вина. Хмельно и пряно. − И много шкур добыли?
  − Ни одной. С кого хотели добыть, легко не скрадешь.
  − А это что на шляпе? - вытянулся тонкий Танюшин пальчик, потрогать. ‒ Зуб?
  − Клык, − поправил Трепов. - Редкий.
  − Из льва? ‒ восхитителен румянец у девушки. А глаза? Утонуть, не выплыть!
  Вот оно поколение сдающих ЕГЭ. Львы у них в Альпах водятся, а колбаса растет на деревьях. Да еще и ,,изˮ!
  − В некотором роде волка, - осторожен Трепов в пояснениях. - Я же волчатник. Зачем мне гривастые?
  − А..., − потянула она с некоторой долей разочарования.
  ˮЯ не похож на Геракла, порвавшего Нимейскому льву пасть,ˮ − читаемы мужчиной чувства милой попутчицы. Что же, её можно понять. Максимализм высшей пробы, еще не разбивший смазливое личико о правду жизни.
  − А как вы охотились? Ружьем?
  "Не филолог ли часом наша красавица?" - сделалось обидно добытчику трофеев за великий и могучий.
  Ответа ждали, но Трепов усомнился делиться подробностями. Стоило ли говорить о снаряженности арбалетом? И уточнять о болтах с серебряными наконечниками? Не из барской прихоти, пустить пыль в глаза, а от необходимости, отталкиваясь от реалий. Все-таки он состоял в специфическом охотничьем клубе.
  − Истинный охотник не терпит шума. Обошлись без грохота и пороховой вони.
  − Удачно?
  − Тамошним красным шапочкам нечего бояться.
  − А здешним? - спросила Таня, игриво поведя плечиком.
  "Почему бы нет?"- согласился Трепов с перспективой перепихона с юным созданием.
  Природа не задурялась изысками морали, закладывая в человека инстинкт размножения. Соответственно ничем подобным не задурялся и человек. Шелуха цивилизованности облетает сразу, как только дело доходит до соития. Никаких границ приличий и традиций не соблюдается. Сплошные нарушения и провокации.
  − Им лучше держаться поближе к охотникам, ‒ присоветовал незадачливый добытчик клыков и шкур.
  − Как знать, не опасней ли они волков, ‒ понятлива Таня, поддержать игру намеков.
  − Во всяком случае не загрызут.
  Бежало время, стукали по рельсам колеса, вагон вбегал в грядущую ночь. Разносили вечерний чай, дефилировали в тамбур и из тамбура люди, тайком покурить и заодно умыться. Где-то капризничал и плакал ребеночек и его баюкала мать. За окном, в золотисто фиолетовом небе, вспыхивали едва заметные звезды. Выползла луна, притягивая к себе тяжелые дождевые тучи. Огромные лохматые чудовища окружали серебряный ломтик.
  − Помогите достать сумку. У меня там халат, − попросила Таня, не сумев справиться с собственным багажом.
  − Конечно, − поднялся Яков Владимирович не чувствуя подвоха.
  Очень часто, чаще чем следовало, охотник сам попадает в ловушку. Но нужно отдать должное, пусть и запоздало, Трепову открылась беспокоящая его странность в девушке. У нее отсутствовал запах. Совсем. К сожалению удивительное открытие ничем ему не пригодилось.
  Позже, врачи констатируют обширный инфаркт и инсульт, приведший к скоропостижной кончине Якова Владимировича Трепова. Единственное, что не отразилось в заключении патологоанатома, весьма необычное выражение лица покойного.
  "Очевидно увидел место обитания бессмертных душ," - цинично подметил медик в своих отвлеченных наблюдениях. - "И место ему явно не приглянулось."
  К окончанию дежурства, от одиночества ли, морг не самое проходное место, от выпитого и толком не заеденного спирта ли, врача последней инстанции потянуло на философствования более приземленной тематики, завязанной на любовной хандре и тоже весьма своеобразной.
  "Всяк мечтает встретить единственную и неповторимую. Проблема не обознаться, приняв Mallt-y-Nos* за нареченную."
  
  ***
  Поезд пришел в Стрелецк по расписанию. Минута в минуту. Таня, во все том же привлекающем темно-красном платье, спустилась с подножек вагона. И ничто не мешало убедиться глазастым обывателем, на ней по прежнему красное белье. Кажется бразильяны.
  − Тимка! - махнула девушка, высмотрев встречающего.
  Крепкий парень ловко перебирался через пути на платформу к нужному вагону.
  − Привет! - подхватил он сестру, снять с подножки. Феноменальная схожесть черт безапелляционно свидетельствовала близкое родство крови.
  − Привет!
  Парень немного поморщился и поставил девушку на перрон. Радость в его глазах сменилась осуждением и холодностью.
  − Что на этот раз? - спросил он.
  − Сумку возьми, пожалуйста.
  Тимофей снял багаж с площадки тамбура и они направились к виадуку, перейти на привокзальную площадь. Легкая тучка напряженности омрачила встречу родственников.
  − Как мама? - спросила Таня, не обращая внимания на посмурневшего брата.
  − На хозяйстве, в работе и возится с малышней.
  − Справляется?
  ‒ С чем?
  ‒ С кем. С мелкими.
  − Если справилась с нами, то с этими, когда вокруг полно нянек и помощников, на раз-два.
  − Дениска вернулся? ‒ улыбалась Таня хорошим новостям.
  − Теперь дитятком гордится не только семья, но и весь Стрелецк, вместе с пригородом и славным Рябинино.
  − Динка как?
  Парень многозначительно кашлянул, понизить воодушевленность сестры.
  − Нарвалась на последнее предупреждение? ‒ произнесла Таня с обеспокоенностью.
  − Первое и последние.
  − Отжигает сеструха, - похвалили младшую родственницу, не вкладывая в похвалу особой радости.
  − До тебя далеко. Помнится, кто-то, в её возрасте, поимел три таких предупреждения, повлекших вмешательство отца, ‒ напомнили поклоннице красного в нарядах факты из биографии.
  − Я выжила, - буркнула Таня, подавив вздох искреннего сожаления. Некоторые события прошлого способны удручать долгие годы последующей жизни. − Папа чем занят?
  − В делах! Расширяет бизнес.
  − Куда шире! Они с дядей Сержем скоро споят вся Европу! - засмеялась Таня, отгоняя грустные воспоминания. - Не поверишь, даже итальянцы с их приверженностью к граппе, находят прелестным трескать нашу Кедровую на травах.
  - Так уж и всю.
  - В Берлине она нарасхват! - окончательно повеселела Таня. Долго расстраиваться она не умела.
  − Ты не ответила. Что на этот раз? - вернулся Тимофей к замолчанной теме.
  − Разве? Прости, − Таня находу расстегнула карман сумки, показать корешок тома Деция Дестуниса. - Последний известный экземпляр страсбургского издания. Тысяча четыреста шестьдесят третьего года. То, что без купюр. От Куфштайна вела. Случайно узнала.
  Тимофей покосился на книгу и ничего не сказал. Объяснения принял.
  ‒ И еще вот это, ‒ она выдернула из того же кармана ремешок с клыком.
  − А по-другому нельзя было?
  − По-другому можно. Только, боюсь, мама не оценила бы подобного усердия и не приняла подобной жертвы. Второй раз заработать ури*? Я уже слишком стара для каффарэ*.
  На перроне фотографировались лихие десантники. Фотограф делал кадр на цифровой Никон и сразу распечатывал снимки на цветном принтере.
  Таня, некоторое время наблюдавшая за священнодействием увековечивания памятного прибывания в городе Стрелецк, сорвалась с места.
  − Тим, погоди! ‒ и цокая каблучками, быстро побежала вперед, к десантуре.
  − Я здесь! - рассмеялся крепкий парень в полосатом тельнике, пытаясь ухватить девушку за локоток.
  Та легко ускользнула из лап нахала, отдать предпочтение его товарищу, вставшему под объектив.
  − Мы вдвоем! - пристроилась Таня к десантнику. Сержант попытался не выдать эмоций, но совершенно по-детски покраснел. Она без спроса, парень и не возразил, позаимствовала голубой берет и лихо, по моде бесстрашных вояк, заломила его.
  Возможно, фотограф и занимался шабашкой, разменивая золото одаренности на медь достатка, но мастер-класс показал. Пара смотрелась просто замечательно. Загляденье ‒ не пара!
  - И еще раз! - потребовала Таня для разнообразия немного изменив позу.
  Дождавшись снимков, девушка размашисто подписала, чмокнула парня в щеку и унеслась под разобиженные окрики его сослуживцев.
  − А со мной! Я высокий! Девушка телефончик оставьте. Я скоро в отпуск. С мамой познакомлю. К морю увезу!..
  Тимофей, обладая преимуществом старшинства, качать права или читать нотации о дозволенном и запрещенном не стал. У младшей слишком много талантов, поступать, не согласуясь с мнением других.
  Они поднялись по виадуку, перешли на площадь.
  − Ко мне или сразу домой? - спросил Тимофей при сходе с бетонных ступенек.
  − К тебе. Надо принять душ. И переодеться. Мало воняю, еще и задница на голе.
  − Если бы только она! - не удержался съязвить брат, закладывая багаж в машину.
  Порой взаимосвязь событий не проследить, как не старайся. Парень с которым фоткалась Таня, погиб через год, прикрывая эвакуацию раненных. Командир вертушки, наплевав на приказ, открытым текстом послал подполковника и не нах..й - много чести, а в пи..ду, вернулся забрать десантника. Сержанта, истекающего кровью, сунули в нутро прострелянного и уже дымящегося Ми, и увели из-под носа озверело наседавшего противника.
  Помирал Женька, так звали сержанта, тяжело и долго. Хирурги бились над ним двенадцать часов. Сослуживцы на перебой предлагали кровь и дежурили у операционной. Главврач долго скрипел зубами над собственным бессилием, не решаясь выйти и признаться парням в тельниках. Не смог, не вытащил их братишку. Не отстоял у паскуды с косой. На память Вере Алексеевне - Женькиной матери, остались награды сына и странные фотографии, где его обнимает красивая девушка в красном коротком платье. Никто из однополчан не смог внятно сказать ей, что это за Таня рядом с её Женькой и где именно снимки сделаны. Сидя долгими пустыми вечерами, в тихой квартире, женщина часто рассматривала памятные фото. Внимательно и долго читала надписи на обороте. Не сразу обратила внимание, подписаны они по разному. На одном - ,,Возвращайся, Таня". На втором - ,,Мы тебя ждем!" Веру Алексеевну будто обожгло. Прозревший материнский глаз увидел то, чего никогда не было и не могло быть в яве. Подозрительно выпирающий животик.
  - Божечки милостивый! Она же в тяжести!
  Плохо о девушке не подумала, лишь укорила погибшего сына.
  - Что ж ты и меня и её подвел. Дитё без отца растет.
  Это открытие переменило жизнь женщины. Прояснило, наполнило светом и смыслом. Ей было радостно осознавать, где-то там, пусть далеко, растет Женькин дитёнок. Её, не знавший бабкиной ласки и бабкиного задушевного слова, внучок. Жива кровиночка! Не прервалась связующая нить прошлых поколений и будущих. И свет этот грел и поддерживал её до последних дней, до последнего часа, отпущенного Небесами. Уходила она легко. Во сне. Сон был поразительно ярок и цветаст, что плат цыганки. Наполнен хмельными запахами луга и леса. И жила она во сне не в городе, а в деревне, в дедовом дому, с большой русской печью, широкой горницей и окошками с резными ставнями. Снилось ‒ затеяла печь блины. Много, на большую семью. Только приступила, хлопнула дверь и её позвали.
  - Ба, пойдем!
  Повернулась - Святые угодники! ‒ улыбчивый веснушчатый мальчишечка, с содранными коленками, в шортиках и маечке. Личиком вылитый Женька. Один в один он!
  - Так куда же мне идти? А блины?! Снедать скоро будем!
  - Пойдем, ба, - тянул её мальчишка. Внук. Внучок. Золотой лучик последней минуты.
  И она пошла. С легким сердцем. Сперва в сени, потом через двор, где под старой яблоней дремал Пират, а на воротине щурился пятнистый кошак Белик. Мимо курятника с квохтушками, в огород, дальше садом на широкий покос, обсыпанный медоносами, облюбованный пчелами и шмелями. Поодаль, по правую руку, по солнцу, на взгорке, у машины, Женька. Рядом Танюша и на руках у нее девочка, миленькая-миленькая, тянулась к ней навстречу.
  - Ба-ба!
  - Вот же я, сейчас, - заспешила Вера Алексеевна. И ушла. К сыну, невестке и внукам.
  Из посвященных в историю Женькиных снимков, кто раньше, кто позже, прошли однажды по военному ведомству грузом "200", смертью своей сохранив секрет фотографий, запечатлевших гвардии сержанта и девушки в красном платье.
  Леха по кличке Бык, когда у него родился сын, заявил, назовет наследника Женькой и баста. Вся родня встала в дыбы. Отец требовал уважить память деда Ивана, мать хотела Сашеньку. Тесть просил Егором. Обещал купить Весту. Все тянули на свою сторону. Имя Женька не нравилось никому. Какое-то бабье, не серьезное. Леха не уступал − Женька и все.
  − Почему это? - вмешалась в спор жена, втихую науськанная тещей. Все споры с мужем красавица Леся выигрывала на раз.
  Леха, засадивший полбутылки, обвел родню мутным взглядом.
  − Потому! Я вот живой.... Сижу с вами... Споры спорю. А он нет. Слышите, вы! - и грохнул по столу, сломив доску.
  Бывший десантник особо не откровенничал о службе, не смущать родителей и никогда, даже по пьяни, не рассказывал, что воевал. И наград не показывал. Сходив за заначкой, вывалил родичам орден и медали.
  - Заберите. Зубы вставите или барахла купите. А сын Женькой будет, − и примолкшую жену, сразу догадавшуюся отчего на муже шкура в шрамах, предупредил. − Девку сподобишься, тоже Женькой назову, − и гвардейским глыком оприходовал остаток в бутылке. За боевого товарища. За сержанта Женьку. Вечная ему память.
  
  Часть Первая. Беспамятство.
  Пролог
  
  " Все тройственное совершенно. Все подлинное триедино."
  Девиз масонов.
  
  ,,Чьей волей соединены в единое: преданный соратник, непревзойденный воитель и грозное древнее божество?...ˮ
  Деций Дестунис. "Дети Луны."
  
  ***
  Старик стянул заношенную ушанку с головы. Устало, с долгим выдохом, вытер саржевым подкладом лицо. Внимательным взглядом прошелся по белым, в темных кляксах стволам берез. Глубоким теням под зелеными елями. Бурому сухому подлеску и, ноздреватого снега, подтаявшим сугробчикам. Ничего не увидел и опустил глаза под ноги. След ему не показался и не померещился, не пропал и не исчез, оставаясь на глине беспокоящим свидетельством недавнего, крайний срок вчера, присутствия. Ошибиться в принадлежности следа невозможно. Ему уж точно не обознаться.
  - Объявился, значит, - произнес старик и подивился - тихо-то как вокруг!
  
  ***
  Пройдя с полным тазом белья вдоль натянутой через весь двор вереки, Любка принялась развешивать утрешнюю стирку ‒ наволочки, простыни, из нижнего немного вещиц. На улице зябко и легкий морозец хватал за коленки, бесстыже крался выше, вызывая у женщины неудовольствие. И собственной беспечностью ‒ одета не по поре, и погодой ‒ не по весеннему смурна. Хотелось рыжего щедрого тепла, зелени и пчел над яблоневым цветом. Вроде и скоро уже, но когда? Когда? От того и маятно. А может еще почему непокойно на душе.
  Неожиданно окликнули от калитки. Заставили непроизвольно вздрогнуть. Таз едва не обронила. Благо пустой уже.
  ‒ Хозяйка!
  Трепа, дворовая бестолковая псина, обычно мухи мимо себя не пропустит, облает на всю улицу, лениво тявкнул разок и, гремя цепью, убрался в будку. Не то заболел, не то визитера за своего признал, глотку попусту драть.
  ‒ Здесь я, ‒ отозвалась Любка, выныривая из-за развешанных застиранных полотнищ. Рисунки поблекли, ткань посерела и истончилась, края вытрепались и обахромились, нитяные строчки расползлись и швы не держались.
  ‒ Очень хорошо! ‒ улыбнулся Любке крепкий мужчина, спуская с рук объемный рюкзак и вещевой баул.
  Пришелец незнаком и недеревенский точно. Такие красавцы в Рябино не держались. Что свои, что шоферня командировочная. Росту высокого. Видный. Справный. Крепкий. Годами не сопляк, но и не дед. Лет сорок с довеском. Выглядит опрятно, но бабьего догляда за ним нету. Одежда глажена для проформы. В кроссовках. Аккуратист. По деревне прошел, не изгваздался.
  ‒ Мне бы угол снять. Я в магазине спросил, продавец подсказала обратиться на Озерковую шесть. Я правильно попал?
  "Полька! Шаболда вокзальная!" ‒ раскусила Любка наводчицу. С бывшей одноклассницей они давно не в ладах. С той поры, как с одного хера слезли. Вернее их ссадили, выбрав в невесты и жены другую. Третью. Любка валила на Полину, та во всем виноватила соперницу. С того и разлад у них без срока давности.
  ‒ Художник я, ‒ объяснился мужчина. ‒ Прибыл в ваши края за вдохновением и впечатлениями. Увековечить здешние красоты. И воздухом подышать, ‒ наглядно попыхтев, пустил из колечка губ жиденький парок. ‒ Доктора очень советуют.
  ‒ Хворый что ли? ‒ насторожилась Любка. Вся зараза от городских. В ихней клоаке Стрелецке, каких только бактериев не водится и не размножается.
  "И сами хуже всяких микробов!" ‒ ругнула "деревня" горожан и вместе с ними своего визави.
  ‒ Художник я, ‒ напомнил мужчина, не обижаясь на беспочвенные подозрения в немощи. ‒ На здоровье не жалуюсь пока, ‒ и ввернул, эдак с шельмецой. ‒ Нигде.
  Сам из себя пришлый картинка журнальная, а глаз нехороший. Волчий глаз. Хищный. Голодный. Жадный.
  "Как Полька не прибрала?"‒ подозрительно Любке нерасторопность бывшей соученицы. ‒ "По полицаю своему все сохнет?"
  ‒ Мне ваша усадьба сразу приглянулась, ‒ льют мирру и елей. ‒ И строение, и хозяйка. Стирку больно высокохудожественно развешивали, ‒ мужчина привстал на мыски.
  Любка сообразив, глянула на свой замурзанный халат. Короток и пуговиц не хватает. Распах до самого пупа. Коленки цыплячьи синие от холода. Ноги обуты в глубокие резиновые калоши с бардовой опушкой. Наскоро во двор выскочила. Встречи и разговоры не загадывала. А то бы...
  "В соболя вырядилась и черевички царские," ‒ ехидно представляла себя в фуфайке и резиновых сапогах.
  ‒ Опять же вещи. Вкус чувствуется. Haute Couture, ‒ нахваливали Любку.
  В самом углу, под крышей навеса, прикусанные прищепками мотались по ветру кружавчатые трусы, бюстгальтер и ночнуха. Любка невольно смутилась. С сильным полом она не очень. Не дал бог красоты, мужикам за ней гоняться. Цветы дарить, шампанским поить, культурно выгуливать. Да еще ущербная. Когда волновалась или нервничала, глаз левый в сторону сильно косить начинал. Может бы оно и нечего страшного. Ночью-то в глаза не смотрят. Стеснялась она своего изъяна.
  Комнату Любка сдавать не думала. Не принято чужих в дом надолго пускать. Переночевать, погостить ‒ пожалуйста. А вот так... Гость, он на первый день золото. На второй ‒ серебро. На третий ‒ медь, собирайся да едь! Но деньги понадобились. По деревенскому житью не больно накопишь, а торговать от хозяйства она не умела. Опять же стеснялась. Из-за дефекта.
  ‒ На долго? ‒ все еще размышляя, соглашаться ли, спросила Любка художника.
  ‒ Пока не прогоните, ‒ поддерживал мужчина шутливый тон. ‒ Меня Алексей Владиславович Пименов зовут. Могу паспорт показать.
  Документов Любке не требовалось. Она лишь внимательней присмотрелась к возможному будущему квартиранту.
  Мужское лицо. Не слащавое. Не холеное. Не запитое. Выбрит. На скуле шрам старый. На руки глянула. Хорошие руки. Мужские. К делу сноровистые.
  "И лес валить, и девок шевелить..," ‒ говорили про таких ухарей.
   ‒ Вещи со мной. Все, так сказать, здесь. Солдату лишнего имущества не надо. Минимум шмотья, да малярные прибамбасы. Краски, кисти и холсты. Треножник, конечно, ‒ он не упрашивал и не напрашивался. Говорил как есть.
  Любка тяжко, всей грудью, вздохнула. Было чем вздохнуть, не школьница.
  После расспросов и рассказа гостя, и отказывать неловко, и соглашаться некомфортно. Чужой все-таки человек.
  ‒ Пять тысяч в месяц, ‒ брякнула она набравшись то ли храбрости, то ли наглости. Не согласится ‒ скатертью дорога. Согласится, пять тысяч хорошие деньги. Скопит на телевизор и спутниковую тарелку к нему.
  ‒ Договорились! ‒ не торговался Пименов, чем невольно вызвал у Любки новый прилив симпатий. Не любила в мужике крохоборства и жадности.
  ‒ Пройдите поглядите, может не подойдет, ‒ спохватилась Любка за выставленную цену. Все-таки не городская квартира у нее. Все удобства во дворе и в конце огорода. И душ с ванной, и санузел. Очень даже разделенные.
  Цепкий взгляд деревенской жительницы обежал округу углядеть любопытных. Не бывает такого, гостей у соседа не приметить. Чай прольешь узнают, а тут мужик к одинокой бабе заявился. Стоят навиду, лясы точат.
  На удивление никого. Ни нахальной Наташки Густовой, ни кумы Алефтины, ни мужика её, алкаша несчастного. Пусто!
  ‒ Обязательно, ‒ Пименов открыл калитку войти. ‒ Пса вашего не побеспокоим?
  ‒ Не..., ‒ отмахнулась Любка, поглядывая в сторону будки. ‒ Смирный. Брешет звонко, а на кусь не берет. Зубов нету.
  ‒ И на том ему спасибо, ‒ поблагодарил Пименов пса. Хотя не скажешь, что страшился цепного стража. А ну выскочит!
  Разошлись близко. От мужика вкусно пахнуло свежим бритьем. Пеной, чистой кожей, и игристым дурманом "Шипра". Забытый запах отца, оставшегося в памяти таким же сильным...
  "Кобелем..." ‒ так ругалась мать, хвоща гуляку брюками. ‒ "Дочери постесняйся! Молофью с мотни убери, домой идти! Чужих баб пользуешь, ко мне в постель лезешь! Ирод!" ‒ и гачами его, гачами.
  Любка несколько раз ненароком втянула воздух. Бабье нутро сладко екнуло. Такому попадись, выжмет досуха. Не попалась. С сожалением посмотрела в спину Пименову. Под ногами жалобно скрипнула плаха мостков, в поддержку хозяйки.
  Вещи Пименов, оставил во дворе, на завалинке. Подняться на крыльцо, тщательно вытер и обстучал ноги. Без робости, в чужом дому все-таки, вошел в сумрак сеней.
  ‒ Хлеб сами печёте? ‒ унюхал он остаточный сладкий запах вчерашней стряпни.
  ‒ В охотку, ‒ призналась Любка, из скромности розовея щеками. Булки у нее всегда удавались. Бабка научила, вот уж стряпуха была!
  Из сеней, через высокий порог, шагнул в хату. Под строгий догляд старых образов.
  ‒ Красота какая!‒ глянул Пименов на иконы. Лба не перекрестил, не юродствовал. ‒ Не верую, но и не отрицаю, ‒ признался он. А Любке что? Бог дело личное. Она вот то верила, то не верила. Стало быть фарисействовала и халдействовала. Может с того и жизнь у нее такая. Безмужняя.
  ‒ Куда определите, хозяюшка? ‒ топтался Пименов, рассматривая деревенское жилье. Подоконники с цветами в горшках, салфетки, вазочки, фарфор посуды и статуэток. Тканые ковры, покрывала и накидушки.
  Любка решила отдать малую спальню. Перед пасхой побелила и хорошо прибралась. Половик новый, из запасов, расстелила. Чисто там. Светло.
  ‒ Сюда проходите, Алексей Владиславович, ‒ указала она куда Пименову пройти.
  ‒ Лучше короче. Алексей.
  ‒ Люба. Любовь, ‒ поднялся к груди домовладелицы жар.
  ‒ Приятно познакомиться... Люба...
  Любка чуть руку не подала. Смутилась до розовения щек и ушей.
  Пименов смущение заметил, но виду не подал. Не ставить женщину в неудобное положение...
  Двусмысленно как-то? В положение да еще не ставить! Ставить!
  Задержался рассмотреть старый комод. Действительно старый. С отлитыми ручками, резными финтифлюшками, накладными планками. Под темный лак.
  Любке сделалось конфузно. Вроде рухлядь, а выбросить жалко. Помнилось, бабка и мать в ящики чистое стиранное складывали. Деньги под самый низ и в углы прятали. Сколько тех денег? Кот наплакал.
  ‒ Лепота! ‒ хлопнул Пименов в ладоши, преисполнившись тонких чувств и волнений. ‒ Музейный экспонат из Юсуповского дворца! ‒ Повернулся к хозяйке. Показалось схватит и прижмет. ‒ Ежели и кормить возьметесь, барином жить буду! В халате и ермолке разгуливать, вдохновляться. На охоты выезжать и псовую травлю.
  Любка не очень поняла, о чем тот весело говорит. Млела и екало бабьим нутром от мужского близкого присутствия.
  Опережая возражения и отнекивания, постоялец заверил.
  ‒ Расходы за харч отдельной статьей.
  Согласилась. Не кормленный мужик в доме это же прямое оскорбление. Да и самой за компанию и кус слаще и щи гуще.
  
  ***
  Человек продумал все до мелочей. Все! Кроме гипотермии. Он о такой ерунде даже и не слыхивал. Впрочем, знание термина никак не повлияло бы на реализацию им задуманного. Слишком долго выжидал, проявлял чудеса терпения и предусмотрительности. Теперь оставалось только выбраться на берег лесного озерца и взлелеянная мечта осуществилась.
  ˮВыйти сухим из воды,ˮ − подтрунивал человек над собой, поеживаясь от пробирающей до костей сырости. Все-таки в конце апреля достаточно холодно для ночных купаний. В камышах, осоте и илистом мелководье, лежала тонюсенькая ледянка.
  − Ох, ебическая сила, − зябко человеку. Немного согреться, обхватил себя за плечи, похлопал, потер. Покинуть воду не торопился. Уделил минуту, оценить со стороны результат ночных неправедных трудов.
  Водная гладь выглядела пятном свежего асфальта после ночного дождя. Черное отсвечивало лунным, в обрамлении прибрежных зарослей и молчаливого леса, накрытого колпаком звездного неба с ручкой месяцем. Ни малейших следов прибывания Homo Sapiens и вмешательства в хрупкую водную экосистему.
  "Покойтесь с миром," - попрощался человек с верной женушкой и старым приятелем. Вряд ли они при жизни виделись более двух раз и перемолвились десятком ничего не значащих слов. Здрасьте-досвидания. Теперь же им числиться в бегах и кормить придонную живность, охочую до падали.
  Сдвинувшись, человек оступился, черпнув в высокий, до паха, сапог стылой водицы. Его и так знатно потряхивало от холода и нервного перенапряжения, а сейчас и вовсе челюсти застучали зубную морзянку.
  Последние двадцать метров мелководья безвестного озерка дались с большим трудом. Он совершенно замерз.
  - Сейчас коньячку....., - мечтал человек и до слюней предвкушал осуществление своей мечты. Коньяк лежал в бардачке машины. Непочатая бутылка славного Courvoisier. Как раз для такого случая. Отпраздновать и согреться.
  Хриплый низкий рык предупредил о стороннем близком и опасном присутствии. Человек вздрогнул, сбился с шага, затоптался на месте, взбаламучивая донную грязь. Напряг глаза. Уставился в расплывчатый во мраке силуэт. Собака? Волк? Слишком крупен. Кто тогда?
  Зверь вступил из темени под лунный свет. По смольной шерсти ветровым пожаром разбежались серебристые всполохи. Глаза блеснули желтым холодным огнем. В раскрытой пасти отсверк голодных клыков.
  − Ну-к-ка п-п-пошел! - трясся человек, медля выйти на сушу. - П-п-п-пошел п-п-п-прочь.
  Ответом ему неприкрытая угроза.
  - Х..р..р..р...
  Стоять нестерпимо холодно и человек двинулся вбок, выбраться из воды в другом месте. Самое простое, что придумалось в дурацкой ситуации, в какую он неожиданно попал.
  "Ерунда полнейшая!" − сдерживался человек не паниковать.
  Зверь мелким шагом двигался параллельно ему, отсекая от спасительного берега и живительного коньяка.
  "Надо было носки пододеть. И куртку... Пожалел изгваздать. Пожалел....," - укорил человек себя за непредусмотрительность. Сейчас бы не трясся и не клацал зубами.
  Смена маршрута не принесла ожидаемого результата. Зверь намеренно не пускал из воды. Человек попробовал двигаться быстрее, но нисколько ходьбой не согрелся. Каждая минута безвозвратно сжигала тепло и отнимала силы.
  − Пошел прочь! - как можно тверже крикнул человек. Получилось замучено и тоскливо, удостоиться ответа.
  "Кинется... Откусит яйца. Сам же хвалился, они у тебя есть! Такое дело провернул! Ай, молодца!" - подначивал человек, отогнать накатывающие панические мысли. Так все хорошо шло и на те вам, мучайся, мерзни. Из-за какого-то поганого пса, не посаженного хозяевами на цепь.
  Вспомнилось во спасение, недалеко от места утопления завернутых в мешковину тел, наступил на коряжину.
  "Сейчас ты у меня получишь, паскуда блохастая!" - обрадовался человек и повернул сходить за оружием.
  Подобраться с другой стороны, полно донных ям. Он почти в каждую оступился и вымок в холодной воде до подмышек. Подымаясь, разобижено хныкал. Вся злость уходила принуждать не сдаться, двигаться. Человек не оглядывался проверить, ушел зверь или продолжает бродить по берегу, сторожить линию прибоя. Он чувствовал присутствие матерого хищника, воспринимал всеми отпущенными природой чувствами, но более всего извечным страхом загнанной в западню жертвы.
  Добредя до места, нащупал ногой топляк и сунул руки в воду достать. Не получилось ни с первого, ни со второго раза. Толстая ветка не желал отламываться от ствола. Вытянуть корягу целиком человек не осилил. Не подъемно для него.
  Совершенно замерзнув, не расстегивая штанов, помочился, млея от приятного тепла.
  ‒ Сука! ‒ вознегодовал человек, понимая, нарушил нечто запретное, совершил постыдное и порочащее.
  Пока топтался, оступился в который раз. С увязшей в иле ноги, стянуло сапог и он его потерял. Человеку стало жутко обидно. Обидно проигрывать какой-то бездомной псине и собственному страху.
  − Чего пристал!? - едва слышно просипел человек в темноту ночи и обессилено осел в воду. Сперва ему показалось так теплее, чем торчать на холодном ветру. И он устало обрадовался согреться. Следом пришла мысль содрать мешковину с утопленников.
  "И одежду," - радовался человек робкой надежде выжить. До утра оставалось недолго. Потерпит. А утром....
  
  ***
  Виктор Илюхин не считал себя заядлым (и не заядлым тоже) охотником, но охоту любил. Не саму охоту, а брожение по лесу с рюкзаком за спиной, в сопровождении Бима, веселого и ушастого спаниеля. Еще два года назад ничем подобным Виктор и не планировал заниматься. Но друзья, углядев у него в кладовке ружье, память об отце, подарили собаку. Пришлось приучать себя к вылазкам в чащи и рощи. Поначалу дело продвигалось туго, то лень одолевала, то хвори. Но втянулся. И лени стало меньше и хворей, что удивительно, тоже. Кто бы спросил, зачем бывшему пилоту гражданских международных авиалиний такие хлопоты на заслуженном отдыхе, ответа не получил бы. Виктор сам удивлялся. Действительно, зачем? Женат он не был. Вернее, оказался неженатым. Как только вышел на пенсию и собрался переезжать на родину предков, дражайшая половина осознав, более не будет дорогих подарков и жить придется не в теплом Ростове, а много северней от него, собрала манатки и подалась к маме. Отъезд мотивировала болезнью родительницы, а не возвращаться в лоно семьи тысячами уважительных причин. Виктор огорчился, как огорчился бы любой, кого придают любимые люди. Погодя свыкся. Жарить по утрам яичницу и заваривать хлопья, не такое уж и обременительное занятие. А употребление случайных, социально безответственных и слабых на передок дамочек, менее хлопотно и менее накладно, чем содержать законную распорядительницу семейного бюджета, оный бюджет нещадно транжирившую.
  Сегодня Виктор, был при полной выкладке. В плаще с меховой подстежкой, в высоких сапогах, вокруг чресл патронташ, за спиной рюкзак килограмм в семь, ну и ружье. Бим носился весело и радостно, повизгивал и поскуливал, тянул вперед. Приехали они электричкой, вышли на Еловой и спокойным ходом двинулись по прошлому маршруту, далеко вкруг, к Рябинино. Выбор пути следования не случаен. В предыдущую прогулку, пес, дойдя до Горелого Распадка разом потерял задор и неуемную прыть, и напрочь отказался куда либо бежать, идти, плестись и даже ползти. Причину столь резкой пропажи интереса к любимой бестолковой беготне тогда установить не удалось. Вообще-то пес был умницей. Легко отыскивал белок, что его породе вроде не свойственно. Делал стойки на птиц. Выпутывал заячьи следы. Довелось, поднял лису. Лаял и радовался так, будто его будут показывать на Поле Чудес. А вот прошлый раз оконфузился, скис чего-то. Когда Виктор попробовал повести пса за собой, тот буквально путался в ногах, не позволяя ступить шагу. Пришлось возвращаться. Не на руках же скотинку по лесу таскать.
  − Напрасно с собой бандуру брал, − укорял он питомца.
  Бандурой Виктор называл фотоаппарат. Не современный, а старый, пленочный. Увлечение далекого детства. Сейчас что? щелкнул и на мониторе посмотрел. В фотошопе все сопли подобрал-подтер. Почитай уже и нет таких, кто пленку в проявку отдаст, да и там же напечатает. Виктор все делал сам. Фотографировал, проявлял и полночи печатал, выбирая лучшие кадры. Друзья советовали выкладывать в ВКонтакте или В Одноклассниках, но он стеснялся. Для себя ведь делал. На память.
  Виктор свистнул Бима - далеко не убегай, поправил лямки рюкзака. Он все гадал, не медведь ли пса тогда напугал? С его-то комплекцией на косолапого? С другой стороны, откуда здесь медведь? Ни самого бурого, ни шерсти его, ни говна не находил, сколько не плутал. Попадались волчьи следы, лисьих полно, кабанчики тропку пробили, лосина накопытил, а вот мишкиного присутствия не наблюдалось. Или плохо смотрел?
  − Дойдем увидим, − Виктор погрозил любимцу. - И не вздумай хвост поджать. Мужик ты или не мужик? - и не сдержавшись хохотнул.
  С именем случился форменный конфуз. Не заглянув псу под хвост, нарек Бимом. В честь книжного тезки, который белый с черным ухом. Друзья зудели с месяц. Бим оказался сукой. По принадлежности к полу, а не характеру.
  − Может она и баба, − оправдывался Виктор, − но поскольку охотничья, поступать должна соответственно, по-мущински!
  Вроде весна, а в лесу прохладно и сыро. Из ложбинок и оврагов тянет холодом и снегом. Не очень-то и радостно бродить среди серых унылых, толком не обогретых солнышком, полянок и деревьев. Соседствуя с разлапистыми елями, редкими кедрами, березки выглядят раздетыми нищенками, а серокорые осины бедными сиротками и беспризорниками.
  − Погодите малость, пригреет и будет вам счастье, − вздыхал Виктор по лесным красавицам.
  Полого спустились к ручью. Мутный поток тащил прошлогодний мусор, кое-где, между камешков, виделась тонюсенькая корка ледка. Обходить далеко, и Виктор перенес Бима через поток. Пес вел себя смирно. Мочить лапы в такую пору никакое жизнелюбие не заставит.
  Возле поваленной ветром осины, устроили привал. Виктор попил принесенный с собой чай с ликером. По такой погоде самое оно. Бим срубал сосиску и желал получить вторую.
  − Вот сядем обедать, дам, − пообещали попрошайке.
  Но обет это обед, а сосиску хочется сейчас. Бим ,,сделалсяˮ миленьким и несчастненьким. Хитрюга. Пришлось кинуть еще одну.
  Дорога на сытый желудок всяко веселей, чем под воспоминания о скромном завтраке. Виктор с опаской поглядывал на серое небо.
  − Как бы Бимка нас дождик не прихватил. Не люблю, знаешь ли, мокротень. И летать неудобно и ходить противно. А то и снежком припорошит. Весна, чего хотеть. Вертихвостка. Не то, что ты у меня.
  Бим продолжал неутомимо нарезать круги, смело форсировал мелкие лужи и лужицы, обнюхивал открытые чуткому носу следы. Улавливал сотни запахов, слышал сотни звуков. Облаял сороку, но без особого воодушевления. Погнался за серой птахой и быстро отстал.
  Первые признаки собачьего беспокойства Виктор заметил, как перешли елань. Пес убавил резвость, начал поскуливать и вопросительно поглядывать на хозяина. Туда ли идем?
  − Туда, Бимка. Туда. И свернуть нам не позволяет профессиональная гордость. Для чего я ружье с собой тащу? Нет, брат, тут надо все до конца выяснить. Не отступать будем, а в атаку пойдем. Пасовать перед трудностями и собственным страхом распоследнее дело.
  Бим крайне расстроился такому решению хозяина и не сколько его не поддерживал. Но куда деваться, плелся по обочь, опустив морду и болтая ушами.
  Через некоторое время, пес понуро отстал, а хозяин упорно и целеустремленно шагал вперед. Даже не просто шагал, а пер с какой-то непонятной всевозрастающей злостью. Один раз его уже предали и бросили, зачем же ждать второго? Все должно быть предельно ясно. Сразу. На пса он не оглядывался.
  Слева от увала, в редколесье, замаячили камыши, разграничивая топь и чистую воду. Сквозь прибрежные заросли блеснула плешина озерца. В стороне, в молодом сосняке, притаился дорогой лексус.
  − Так-так, Бимка. Кое-что понятно.
  Чего уж тут понимать? В лесу человека следует опасаться больше нежели лютого зверя. Со зверем ясно, он не дурак с двуногими-безрогими связываться. Убежит. С голодухи разве что рыпнется. Но то с голодухи. А человек? Тут не угадаешь. И сытый и голодный людоедствует.
  − Может беда какая приключилась. Сердчишко хватануло или еще что. Глянем и своей дорогой потопаем, − обещался Виктор спаниелю. Но глаза видят одно, а разум токует иное. Плохо все!
  Бим громко гавкнул, остановить хозяина. Пес смотрел и тянул нос в строну воды.
  − Не трусь Бимка, - подбодрил Виктор питомца. - Не Африка, крокодилов нэма.
  Крокодилов-то нема, но не в них зубатых заковыка. Пес подал голос повторно. Жалостливо-жалостливо.
  − Ну, чего тебе?
  В черной береговой волне, в венце ночного льда, качалось тело человека. Лицом вверх. Непохоже, что умер счастливым.
  
  
  ,,...Большинству, до кончины останется неведома собственная природа. Не многим суждено вспомнить, кто они, чьей плоти и крови. И лишь единицам открыто от рождения - они КИЕН..."
  Деций Дестунис. "Дети Луны."
  
  
  1.
  
  Выглянув за двери, Танечка Кирсанова утвердилась окончательно и бесповоротно - она бесконечно счастлива! Светило апрельское солнышко, не по паре жаркое и прилипчивое. Ветерок, слегка и нежно, тревожил только-только расправившиеся зелененькие листочки. Осыпал с веток яблонь и груш нежные соцветия, романтично устлать землю бледно розовыми лепестками. Гонял по глади бассейна прошлогодние листья-кораблики и стебли-галеры. На едва прогретом грунте, где много, где мало, высыпали одуванчики-веснушки, от чего сердце переполнялось жаждой чувствовать, дарить и получать подарки. Желалось слушать музыку и вальсировать в облачной легкости, запрокинув голову к бездонной выси. Кружиться на одном месте, воспринимая сквозь муть кружения абсент запахов, света и ветра.
  Недвижимость в престижном Рябинино Танюша получила по наследству. От отчима. Отчим, несмотря на то, что приходился все лишь отчимом, а не родным папенькой и прожил с её непутевой матерью каких-то четыре трудных года, добрые контакты с падчерицей поддерживал. Помог выучиться. Не в Москве, где обитал сам, но в краевом центре. По окончанию учебы купил для неё квартиру в Стрелецке, уроженцем которого являлся и куда мечтал вернуться, плюнув на столичную мишпуху и богемную избранность. Квартира не пентхауз, но довольно приличная однушка в центре. С кухней не в пять квадратов, а полных двенадцать. Не забывал он падчерицу и после, зазывая погостить в первопрестольную. Танюша приглашениями непременно пользовалась, возвращаясь с подарками и суммой денежных средств на создание имиджа особы обеспеченной и материально не стесненной. Подарки с удовольствием носила или убирала в шкафы на хранение, или расставляла по полкам, или вешала на стены, в зависимости от предназначения и свойств. Часть денег скромно и разумно тратила, часть откладывала на светлое будущее: подвенечное платье, черный лимузин, широкое застолье, собрать всех-всех-всех и свадебное путешествие к теплым заграничным золотым пляжам в кокосовых пальмах.
  По современной жизни, её приемный родитель был человек со странностями, но финансовый достаток и связи на самом-самом верху, странности иметь позволяли. В церковь не ходил, с попами не заигрывал, в крещенскую купель не лез, но в Бога веровал. Не жадничая, вкладывал деньги в неродное дитя, когда другие предпочитали тратиться на дорогущие машины или особняки в стародворянском стиле, заселять престижные домовладения затратными в содержании и нервах великосветскими блядями, певичками и актрисками. Долю малую денежных излишков направлял в коллекции крепкого алкоголя, элитных вин и сигар. Однако сам употреблял крайне умеренно и на дух не переносил табачного дыма. Когда Таня к нему приезжала, как и большинство увлеченных людей, отчим устраивал ей ликбез, долго, подробно и с любовью, объяснял происхождение марок вин, их достоинства и недостатки, растолковывал нюансы отличий и сходства купажей. Давал пробовать. Таня пила, как пьют невкусную воду. Глык и все. И это Романи Коти!? Тончайший вкус которого ввергал в нирвану!
  − Ты алкашка, Танька. Алкашка! − смеялся отчим над горе-дегустатором. - Смотри, не выходи замуж за сомелье. Никаких шансов на общность интересов. Поговорить будет не о чем.
  Сигары дозволял лишь смотреть, близко не подпуская к выпендрежным коробкам и упаковкам.
  − Не девичье занятие табачищем интересоваться, − строжил он падчерицу, пресекая всякие ростки феминизма, суфражизма и прочей бабьей дурости, перенимать мужские не лучшие привычки и забавы.
  Обязательно водил к друзьям, таким же двинутым коллекционерам. Особо ей запомнился Градов. В годах, седоволосый светский лев, дымивший напропалую.
  − Сигара (в данном случае Gurkhy Royal Cortesan), Татьяна Кирилловна, − старик всегда обращался к ней по имени-отчеству, − сродни женщине. Ею любуешься, вынюхиваешь её секреты, и лишь потом приступаешь к тактильному общению. Делаешь больно.., − клацнув гильотинкой, срезал табачный кончик.
  Намек звучал не пошлостью, а посылом первооткрывательству и познанию.
  - ...И наслаждаешься..., ‒ прикуривал Градов от именного Caran d"Ache и делал вкусную затяжку. ‒ Тем, что знаешь и можешь больше остальных.
  Таня не признавалась, и в первую очередь себе, но ароматы алкоголя, сигар, духов и цветов её привлекали. Не крепостью, эксклюзивностью или экзотичностью далеких островов, а как некие композиции, ингредиенты которых ею численно и пропорционально определены, но, увы, безымянны. Все равно, что в кофе с молоком и сахаром уверенно чувствовать и кофе, и молоко, и сахар, но не уметь их наименовать. Не не знать, а именно не уметь. Общепринятое не подходило и не отражало скрытой сути. Мелькнуло как-то очень-очень осторожное "хёрмёле", откликнувшееся на вкус лесной малины и только-то. Крайне мало даже для самых начальных выводов и подозрений в собственной исключительности и инаковости.
  Визиты в столицу не обходились без театров, выставок и дорогущих ресторанов. Особенно ей глянулся один, на набережной Москва-реки. По шутливому утверждению отчима, там и ,,Доширакˮ стоил тысячу рублей за порцию в пенопластовой чашке. Значились за отчимом и иные странности. Например, считал себя бедным. И не только себя.
  - Бедные мы, Танька. Отдать нам нечего. Нечем другого человека согреть. Ни словом, ни душой, ни хлебом. Словам не учены, о душе не ведаем, а без слова и души, хлеб подачка горькая. Не будь такой. Не становись.
  Еще сравнивал людей с молекулами в космосе.
  - Не притягиваемся друг к дружке, расстояния большие держим. А столкнемся, не цепляемся. Фьють! и в разные стороны полетели. В вакууме живем и тем довольствуемся.
  Таня слушала его. Понимала ли? Хотела ли понять? Ей было хорошо с ним. Надежно и спокойно.
  - Плохо, я не писатель, ‒ находило на отчима желание делиться сокровенным. ‒ Они мерзавцы порой такое напишут, так наврут, сердце слезой умоется. И хорошо сделается. Чисто. Или вот художники. Я тебя свожу посмотреть Купание красного коня. Гляну на картину и детство свое вспоминаю. И голодал, и мерз, и беспризорничал. Но то пустое. Люди вокруг меня были. Щедрые. На сердце. Оттого и в поре той далекой, светло необычайно.
  Что и думать? Странный он. Но Танюшу любил искренне. Нет, правда, бывает такое, присохнет душа к совершенно чужому человеку и родней его не сыскать в миру и под небом.
  Имелась у отчима еще одна приемная дочь, чья мать, так же как и Танюшина. не постаралась сделать нормального мужика счастливым. Не приложила тому ни малейших усилий. Совсем не редкость особы, которые будут недовольны выйдя замуж и за ангела... или даже... простится мне! за самого Господа Бога. Все-то им не так, все-то им поперек и не по шерсти. Со Снежаной у Тани отношения не сложились. Столичная девица понимала в жизненных ценностях побольше сводной провинциалки и видела в той не родственную судьбу, но претендентку на немалое отчимово наследство.
  Прошлым годом отчим умер, завещав свои деньги какому-то фонду, усадьбу детскому дому под патронажем РПЦ, винотеку и сигарное собрание друзьям. Оставшаяся недвижимость досталась падчерицам, которую ,,...следует разделить в равных доляхˮ. Равные доли получались только при продаже квартир в Стрелецке и Москве, и дачи в Рябинино. Расстаться с недвижимостью не соглашалась ни одна из сторон. Танюша жалела обжитую жилплощадь. Она страшилась перемен в отлаженной жизни. Малые туда-сюда, вроде обретения дачи, а вот большие - увольте. Таня была трусихой в хорошем смысле слова. Такие хороши в женах. Семейные скандалы и выяснений кто главный "носить штаны", гарантировано исключены. Снежана и слышать не желала лишиться московской прописки и осторожно загадывала прибрать часть дачи, пусть и в денежном эквиваленте. Однако адвокат ей растолковал доходчиво и внятно.
  − Участок можно продать, а деньги пропорционально разделить. Только уверен это будет большой глупостью с вашей стороны. Пока гражданка Кирсанова ничего с вас не требует. Но у нее может появиться муж или любовник, или тот и другой, которые про подобный раздел прознают. Откроют первый попавшийся сайт с ценами на столичную недвижимость, цены эти сравнят, сопоставят полученное с упущенным... Квартира в Стрелецке и дача в Рябинино, самое малое в четыре-пять раз дешевле московской недвижимости. Никакого в равных долях. Вполне возможно судебное разбирательство. Вы проиграете, ибо завещание однозначно требует честного дележа.
  − И как мне быть? - жаждавшая денег Снежана, наступила на горло собственной жабе.
  − Сделайте широкий жест и подпишите мировую.
  Широким жестом дача отошла Татьяне Кирилловне Кирсановой в обмен на отказ от имущественных претензий в первопрестольной.
  Еще в завещании имелась соблазнительная приписка ,,...по рождению ребенка, выплатить из средств фонда пятьдесят тысяч евро.ˮ Это уже о внуках от горячо любимых падчериц.
  Полученное наследное владение в Рябинино представляло собой гектар земли, с вычлененными из общей площади, сплошным двухметровым забором, сорок соток отличного чернозема. В периметре забора располагались: бассейн с площадкой для отдыха; карасенсуй - японский сад из песка, камней и мха; шедевральной ажурности и легкости застекленная беседка; множественные насаждения яблонь, груш, вишен и слив. Сотка отводилась под картошку и грядки. Любоваться окрестными красотами предоставлялось из лоджий и окон двухэтажного дома, возведенного по персональному проекту одного из отчимовых знакомых. Почти двести квадратов площади под настоящей, финского ручного ремесла, черепицей! На первом этаже размещены: веранда, кухня, гостиная, кабинет, душевая, баня, w.k., гардеробная. На втором − спальни, ванная, w.k. скромней первого, биллиардная с баром. Все обставлено и отделано по высшим стандартам. Для души, а не на продажу. Кроме этого имелся подвал с котлом отопления и нагрева воды, кладовкой, мастерской и гаражом на две машины.
  Отчим приезжал сюда отдохнуть и ,,вернуться к истокамˮ. Вырос он в деревне и по выражению его близкого друга Петра Голубова бессовестно копировал Толстого в его нездоровом стремлении к сохе и землепашеству.
  - От грехов не сбежишь! - в шутку укорял он несостоявшегося крестьянина и просил картинно вздыхая. - Писательствовать не начни.
  Наведывался в Рябинино отчим при наличии времени, которого с каждым годом становилось все меньше и меньше. Толстовствовал по состоянию здоровья, с течением лет стремительно шедшим на убыль.
  На даче Таня побывала несколько раз, когда дом строился, а участок облагораживался и разрабатывался. Отчим работой не брезговал, помогал строителям по мере сил. Тане же говорил.
  ‒ Не женское это дело дома строить и деревья сажать. Вот заселить мелким и шустрым народишком, то да! Чтобы было кому клубнику трескать и морковку грызть. Немытую! Так что иди кашу вари!
  Девушка варила. Изысков от нее не требовали, разносолов тоже. Справлялась. Так что можно утверждать, в возведении дома и её труд малый заложен.
  Нынешний весенний выезд на хозяйство первый. Приехала Таня вчера, после работы, и за вечернее время успела только разобраться с включением котла, нагреть воды, принять душ и поужинать, скрашивая жиденьким чаем повторный просмотр первого Метода. Второй ей не зашел. Она очень сопереживала Меглину и Есени. Всяко больше, чем авторы "детективы". Спалось ей на новом месте беспокойно и тревожно. Как всякому горожанину ей мешали шорохи, скрипы, запахи и шум ветра.
  С утра владелица фазенды преисполнилась решимости поработать на грядках. Для достижения успеха, во всезнающем интернете, загодя прочитаны два десятка агро-советов, куплены пакеты с мочевиной и семенами цветов. Таня решила остановиться на них. Она честно сознавала, огородник из нее посредственный. Любовь к землице прививают и пестуют с младых ногтей. Матушка её сим не заморачивалась, с чего бы дочери любить грядки и поля? К тому же, по словам Алены Павловны, многоопытной коллеге, дача есть способ отдыхать, а не наживать горб. Танюша с ней полностью соглашалась. Она со многим из утверждений зрелой дамы соглашалась, по наивности, но не по дурости, веря чужому слову. Все мы, так или иначе, хотим выглядеть лучше, чем есть и ищем одобрения в глазах окружающих, напрочь забывая, неконфликтность и угодничество лишает того малого, что в нас индивидуально и отличительно.
  Захватив красивые пакетики с удобрением и семенами цветов, Танюша легко сбежала по широким ступенькам. Посмотрела на небо, выискивая помехи земледелию. Но небесная высь ясная, без туч. День лучист солнышком и свеж ветром....
  Она прогулялась до бассейна, мысленно радуясь перспективе в нем поплескаться по пришествию настоящей летней жары. Прошла тропинкой краем сада, пригибаясь под ветки с цветочками и изумрудными робкими листиками. Обогнула беседку, заглянув внутрь через запыленное и замытое дождями стекло и, наконец, добралась до картофельной делянки и грядок. Отчим лишь сформировал их, но не обиходил. Они обильно поросли большими и малыми сорняками. Прежде сева предстояло землицу перекопать, выполоть и вынести корни. Только тут Танюша спохватилась, досадуя на забывчивость. Она не взяла ни лопатку, ни тяпку. Придется возвращаться.
  Откуда появился пес и как попал на участок, даже не представляла. Впрочем, в этот момент, когда Таня вторженца увидела, не о чем предполагать или строить какие-либо догадки не могла. Банально испугалась. Пес был крепкий. Не массивный, а именно крепкий, с волчьей мордой и умными, выразительными, малахитового оттенка с золотыми прожилками, глазами. Он сидел на тропинке и, склонив голову на бок, разглядывал незадачливую огородницу. Как рассматривал бы букашку на стебле или пчелу на цветке. Он не демонстрировал хищной доминанты (возможно хорошо скрывал), проявляя в отношении хозяйки участка лишь любопытство и нейтралитет, свойственный натурам пытливым и скрытным.
  − Ты кто? - спросила Танюша не очень громко, нервно поправляя выбившийся локон тонких чахлых волос.
  Было бы очень удивительно, ответь ей пес. "Конь в пальтоˮ прозвучало бы к месту и весело, разрядить обстановку и взбодрить трусиху, не нервничать беспричинно и больше положенного.
  − А как тебя зовут?
  "Ну, ты даешь, мать?! Фамилию еще спроси и прописку," - читалось на морде довольного пса.
  − А где твой хозяин?
  Очень прозрачный намек убираться восвояси. Пес встал, чем вызвал у Танечки усиленное сердцебиение и отошел подальше к бассейну, где и завалился на нагретый солнцем низкий лежак. Возможностью пробраться в дом Таня не преминула воспользоваться. Закрыв дверь, тут же щелкнула замком. Поторопилась и сломала ноготь.
  "Все равно скоро делать," - смирилась девушка с частичной потерей эстетичности руки. Хороший денек грозился быть безвозвратно испорченным. Из-за этого... хвостатого.
  Она очень долго искала лопатку. Потом решила прихватить заодно грабли и тяпку. Вспомнила про ведро. Когда сборы закончились, с облегчением посмотрела на часы. Одиннадцать. Самое время подумать об обеде. Пока закипала вода, поглядывала в щели жалюзи, убедиться, здесь ли вторженец? Пес возлежал возле бассейна, философски наблюдая кружение в воде прошлогодних листьев, прыжки веселых и жизнерадостных воробьев под дружное чириканье. Ранний шмель прогудел над его острым ухом и пес, оживившись, проводил летуна поворотом головы. Когда же привязалась отогревшаяся муха, ударом лапы ловко сбил надоеду оземь. Пес находился на облюбованном месте и через час, и через два. Подставляя серые в подпалинах бока и спину солнышку. Свет, то яркий, то приглушенный, причудливо переливался на его шерсти, отражаясь в тысячах встопорщенных свинцово-серебряных иглах.
  Ближе к двум незваный гость пропал. Танюша взбодрившись тремя чашками чая, нашла в себе мужество выйти на крыльцо, окинуть владения дальнозорким (плюс полторы диоптрии) оком. Вычислить место откуда пес пробрался на частную территорию не удалась. Двухметровый заборище выглядел неприступней куртин московского кремля.
  Помявшись и устыдившись собственного малодушия, девушка решительно собралась с духом и отправилась к оставленным грядкам. Ковыряя неподатливую землю, несколько раз оглянулась. Пес не показывался, Таня успокоилась и работа заладилась. Она успела разодрать хэбэшную перчатку и набить на ладони мозоль, когда сделанная работа застопорилась, из-за отсутствия ведра, вынести сорняки. Емкость осталась на крыльце.
  − Про что думала? - укорила себя забывчивая огородница.
  Ведро нашлось удивительно быстро. Быстрей, чем она успела испугаться, и не так далеко. Пластмассовую тару принес пес. Он осторожно поставил посудину на землю и отошел на пяток шагов, позволить успокоиться хозяйке окрестной земли.
  − Спасибо, − не очень уверенно поблагодарила Танечка, не решаясь подойти и взять сельхоз-инвентарь.
  Помощник, правильно воспринимая треволнения девушки, отошел еще на несколько шагов и даже вильнул хвостом, что несомненно следовало истолковать верным признаком миролюбия и благодушия. Таня с оглядкой забрала ведро и так же с оглядкой собирала в него мусор. Когда оглянулась, пес стоял буквально за спиной. Дачница в панике, ойкнув, отступила. Очень хотелось побежать, но побежать тоже надо иметь смелость.
  Пес оказался настоящим джентльменом. Взял ручку ведра в пасть и отнес к выкопанной под компост яме. Поставил на край и отошел. На такой жест дружелюбия грешно не откликнуться и Таня, как ей казалось, отчаянно и дерзко, прошагала следом за хвостатым помощником.
  − Надо туда, − указала она на соседний выкоп. - Потом сожгу.
  Высыпав сорье, вернулась к месту прерванных работ и наполнила ведро вторично. Теперь пес оттарабанил его куда нужно.
  − Молодец, − похвалила она помощника и заодно себя. Приятно подняться в собственных глазах до мелкого но начальника, пусть в подчинении находится всего лишь приблудный пес.
  В тандеме работа спорилась. Гряды приведены в полный порядок и засеяны астрами, флоксами и еще какой-то подозрительной цветущей растительностью с трудно произносимыми заковыристыми названиями. Таня освоилась настолько, что разговорилась с псом, однако не поворачиваясь к нему спиной. Пес без труда помог принести пару неполных ведер воды, для полива посадок, а по окончанию работ вернуть инвентарь к крыльцу. Всех дел не переделали, но Таня решила, на сегодня закруглиться. Норма выполнена и заслуженный отдых честно заработан.
  Поощрить помощника, а всякий труд должен быть обязательно поощрен, не мудрствуя, откромсала от "докторской" толстый пластик.
  − Держи! - подала она угощение на блюдце.
  К подачке пес остался равнодушным. Ни куснул, ни лизнул, принюхался и только-то.
  − Докторская! - возмутилась Танюша пренебрежением вкусного харча. Лично ей колбаса очень нравилась. Изумительно пахла и выглядела нарядно, если такое слово допустимо применять по отношению к еде.
  Пес тряхнул головой - гадость!
  − Красной икры еще не наловила, − разобиделась девушка на привереду.
  Ей тут же выказано недоумение. Наловить икры? Не накопать? Не надоить? Точно?
  Ничто так не сближает, как совместная работа и разговор. Молчать Таня устала. Она молчала большую часть рабочего дня и почти все время оставшееся от него. Не с кем общаться-то. В коллективе с ней не очень, а дома не с кем.
  - Как тебя зовут? - решилась она познакомиться с добровольным помощником.
  ˮХороший вопросˮ, - читалось на собачьей морде. Он даже высунул кончик языка, словно дразнил. - ˮУгадай.ˮ
  − Пират? Капитан? Разбой! − морщилась Таня, перебирая в памяти клички. Но очевидно не все они нравились ей самой. - Барон? Граф? Герцог?
  "Э, давай без политики," - скис пес слушать титулования.
  - Джульбарс?
  "Ты еще Му-Му вспомни.ˮ
  − Мухтар?
  ˮСпасибо не Артемон,ˮ − огорчила пса бедность фантазии новой знакомой. Он показательно повалился на бок и вытянул лапы. - ˮПродолжай, в том же духе.ˮ
  Был бы менее воспитан, непременно выдал бы типа: "Давай, бухти, как большие корабли бороздят Большой театр."
  - Рекс?
  "Не юродствую и в порно не снимаюсь," - не принял имени пес.
  ‒ Кинг!
  "Даже не Конг. Не! В Русское лото тебе лучше не играть," ‒ отчаялся ждать собакин озарения правильно именоваться.
  − Тим! - выдохлась Таня в отчаянии угадывать прозвище помощника.
  Пес приподнялся.
  ‒ Ты - Тим! ‒ углядела девушка оживление вторженца.
  ˮСерьезно? Меня могут так звать? Уверена?ˮ ‒ провоцировали пересмотреть поименование.
  − Тим! Хороший Тим. Хороший, - сюсюкала Танечка, впрочем, не делая попытки приблизиться и погладить ,,хорошего Тимаˮ или потрепать за ухо.
  ˮУгадала. И Тим, и хороший,ˮ − приняли наречение. Все-таки пес являлся представителем мужского пола и понимал, если с сукой... э... с женщиной вовремя не согласиться, она не перед чем не остановится. Дойдет до крайности. Переберет весь собачий именослов от корки до корки, пока не откопает Каштанку или Шарика.
  Узнавание имени подтолкнуло девушку панибратству.
  − Тим! Дай лапу! Дай лапу! - потребовала она, но опять же скромно. Из расчета, пес и не подумает подчиниться.
  Он и не подчинился. Более того, поступил весьма разумно. Сочтя на первый раз глупостей совершенно достаточно, поднялся и ушел, оставляя Танюшу торжествовать с угадыванием собачьего имени и одновременно мучиться с возмутительным вторжением в её вотчины.
  Погодя девушка ударилась в самаритянство. В мыслях выкристаллизовался текст объявления на платформу прибытия электричек. Кто потерял собаку такую-то, обращаться по телефону такому-то. Благой порыв остался не осуществленным. Не отыскала в доме ручки и чистой бумаги. Об интернете не подумалось вовсе.
  В воскресенье Таня продолжила облагораживать участок, собирала мусор и тяпала сорняки. Затем в ней проснулась непреодолимая тяга к ландшафтному дизайну. В жертву, не раздумывая, принесены реквизированные в гараже покрышки Michlelin. Внутрь импортной резины насыпано земли, бухнуто удобрений, натыкано семян ромашки, календулы и бархатцев. Она поминутно отвлекалась оглянуться, не появился ли её новый знакомец. Пес от барщины отлынивал. Впрочем, ей требовалась не столько рабсила, сколько возможность поговорить. Слушатель это всегда важно. Даже если в ответ не произнесет ни единого слова одобрения.
  В частых перерывах выходила за калитку в надежде увидеть пса. Все что угодно, но не Тим. По проселку, куляясь в ухабах, проехал гелик. Мелькнула красная куртка дачника, спешащего на двенадцатичасовую электричку, удрать в город пораньше. Пронеслась стайка звонкоголосой ребятни.
  Промучавшись до обеда, Таня поела лапшичного супчика с отварной курицей. Она даже не сильно обглодала ножку, решив подкормить пса. По сравнению со щенками с настенного позапрошлогоднего календаря, Тим выглядел тощеватым. Коротая послеобеденное время, дачница прогулялась вдоль забора, выискивая дыру или подкоп, проникать посторонним на её участок. Ничего не нашла, нацепляла репья на одежду, поцарапала малиной руку, но отчего-то осталась довольной. Мой дом - моя крепость, объявляем мы, не столько защищаясь от мнимых и явных врагов, сколь отпугивая ничтожных числом друзей.
  
  2.
  Звякнул западок, скрипнула широко распахнутая калитка, скрежетнув низом по гравию. Вяло, не вылезая из будки, тряхнув цепь, тявкнул Серко. Знакомцы пожаловали. Столыпин оторвался от занятия - скорняжил, глянул в окно, кого нелегкая принесла и заторопился выйти. Не от желания приветить-поздороваться. Не впустить в дом. Не тот гость в горницу зазывать, за стол сажать, досыта потчевать, допьяна поить. Участковый. Климов. Не при погонах. Не по службе, стало быть, приволокся.
  - Чего не спится.., - шагнул за порог старик, притворил за собой дверь, уберечь жилье от проникновения.
  "Ну-ну", - понял Климов хитруна. Нутром и опытом чуял, охотник против него зуб имеет. А за что? Этот вопрос мало его занимал. ‒ "Не бабка, чтобы меня дед любил".
  Участковый вошел под крылечный навес. Поздоровались.
  - Десять часов, какой сон? ‒ пахнуло на деда утрешним водочным свежаком. ‒ Кто рано встает, тому бог дает.
  ‒ Кто тебе дает, мне без интересу. Случилось чего или мимо шел?
  - Мимо бы шел, мимо бы и прошел. Раз заглянул, не просто так грязь месил по нашей Венеции.
  Его правда. По весне, по Рябино не сильно побродишь. В центре еще ничего, асфальт, уложенный советской властью остался, а вот к окраинам лужа на луже. Страх вселенский!
  - Поди опять жалились, собак стреляю, ‒ покривился Столыпин. Всех жалобщиков он хорошо знал. ‒ Пускай лучше приглядывают. Их барбосы цыплят таскают.
  - Да вроде не было новых сигналов о незаконном отстреле четвероногих друзей. Или чистосердечное подашь?
  - От чистого сердца у меня только жеребий (картечь), ‒ в негодовании дед сплеснул руками. Скажет же! Сигнал! Так теперь кляузы и доносы называются. ‒ Не за лохматейку ли спросить пожаловал?
  - Кого? ‒ не понял Климов Столыпина. Вроде и опохмелился, а голова не соображала, как надо.
  - За кошонка... кота. Персиянского. Шастал тут. Хвост дыбил.
  - Кот не корова, не велик убыток. Я к тебе, Матвеич, по другому делу.
  - Ну, излагай, дельщик. Чего надо органам власти от заслуженного пенсионера?
  Климов скривил губу. Интересный старик. Его ровесники, то еще репье. Реликты уходящей эпохи. Послевоенное поколение. Героев-то смертушка оприходовала, теперь к этим подбирается. Выметет подчистую. И канут в века парни и девки свято верившие, коммунизму быть на их светлой родине и горб в той вере нещадно гнувшие.
  - Гости ко мне из Стрелецка пожаловали.
  - За самогонкой, ерофеичем, приперся? Экзотикой потешить? ‒ удивился Столыпин. Ближний свет сапоги топтать. ‒ Так я не варю.
  ‒ Какая самогонка?! ‒ отмахнулся участковый. И то верно, не перваком от него разит. Чистый водочный выхлоп.
  ‒ Али хворые по мужской части и за медвежьим жиром пожаловал? ‒ допытывал Столыпин. Случалось обращались к нему из города. Корешков нарыть, зверя добыть. На лекарство. ‒ Медвежьего нет, барсучьего малость найду. Или рога оленьи подавай? Пока им бабы не наростили.
  - Пострелять затеялись, ‒ озадачено почесал макушку Климов. Видать не только с пьянки голова раскалывалась.
  - В заказнике-то?
  - А заказник не в России что ли?..
  В ней родимой. Богом избранное место, терпение простого народа испытывать. Ни анархии, ни порядку. С серединки на половинку. Всякий день по новому и по разному.
  ‒ ...Люди такие, отказать неудобно, ‒ жалился участковый деду.
  "Слезу еще пусти, соплю разбавить," ‒ не проникся тот сердечностью.
  - В тир бы шли, да пуляли, ‒ присоветовал старик просителю. ‒ И ноги не бить, и удобства. Сверху не подтекает, снизу не поддует.
  - Матвеич, я ж к тебе не пустое тереть. Выручи.
  - Тоз не дам, - категорически отрезал Столыпин. Оружие, что бабу, чужим рукам и догляду не вверяют.
  - У них свои, ‒ успокоил Климов гоношистого деда. ‒ Своди в лес. Ты же лесовик знатный, каждую тропу знаешь, с каждым пнем знаком.
  - Это верно, - ехидно подтвердил старик. ‒ Что не пень, то мой знакомец. И в лесу, и в деревне.
  - Отведешь подальше, пусть палят, ‒ Климову не до терок с сельчанином. Вопрос нужно решить. Положительно. ‒ Добудут чего, не последнее возьмут. Останется и стрелецкому мэру и его дружкам из края.
  - Должен им? - предположил Столыпин секрет настойчивости участкового хлопотать за приезжих.
  - Сам пойми, уперлось бы мне стелиться, ‒ и признаться не признался и лишнего не сболтнул, а понятно.
  Ходил по деревне слушок, не по добровольному волеизъявлению переведен к ним Климов. То ли в ссылке, то ли выждать время вдали от мест обетованных, от прежней сытой должности. Чего не отнять ‒ небестолковый. Никуда сильно не лез, права не качал. С другой стороны, кто он такой, порядки свои наводить? Чужак. Но безобразия не спускал, жалование служебное честно отрабатывал, но не более того. Лишнего шагу не ступил, спроса больше положенного не учинил.
  - Власика подряди. Он лесник, сводит. Его епархия. Опять же обхождение. У начальства и поводырем и загонщиком числится.
  - Он третий день с друганом своим не просыхает. Оба встельку.
  - Неужто сохатого со Швейкой взяли? ‒ подивился Столыпин. И в кривые руки жизнь счастье сыплет. С какого дуру, интересно?
  - Взяли. Иначе с чего гулеванить. Теперь когда проспятся. К следующей Пасхе? Да и следопыт из Власика аховый. С картой и компасом заблудиться. Поведет, где-нибудь под Астраханью окажемся.
  ‒ Жигуна попроси. Уж тот не откажет.
  ‒ Скажешь тоже! Чем наш егерь лучше нашего лесника?
  Дед развел руками. Срезал в чистую и сказать нечего.
  ‒ Ты же местный. Лучше других округу выведал, - улещал Климов деда согласиться на роль гида и проводника.
  "Сладко поет. А глазами так и зыркает. Хрен чего ты у меня высмотришь. Продано давно и прожито," - тихо радовался Матвеич своей изворотливости и оборотистости. Зверя что? Человека обмануть, вот где задача.
  - Года мои какие, по раменью таскаться, - посетовал охотник, мало не закряхтел, за спину схватился.
  - Елизавета Васильевна не жалуется, - уел Климов деда. На горячем не пойман, но сплетня по деревне уже гуляла. При желании дедовой аморалке очевидцев пол-роты наберется.
  Столыпин едва не выругался. И смех, и грех. На старость лет блядешку завел. В церковь бы надо ходить, свечи ставить, грехи отмаливать, а он к вдовой бабе шастает. На двадцать годков его млаже. Вон уже и участковый, человек сторонний и то прознал об их с Лизкой амурах.
  Дед непроизвольно дернул себя за мотню. До чего поворотливая жемжура*. Так уездит, ятра* гудят.
  - Побалуются, пожгут патроны, отведут душу, ворон попугают, ‒ толковал Климов охотнику за выход в лес. ‒ Денег отстегнут нормально. По-городски.
  - За интерес стало быть хлопоты? ‒ продолжил разговор Столыпин. Будучи из двоих менее заинтересованным, не отмалчивался. Ежели молчать, до вечера простоишь, гундеж выслушивая.
  По улице, презрев грязь и лужи шел мужчина. Хороший дождевик, из-под капюшона лица почти не видать. Только от холода красный нос торчит. На плече тяжелый ящик. Поравнявшись с калиткой, мужчина приветливо махнул рукой ‒ здрасьте, вам! Знаешь не знаешь, в деревне принято здороваться. Старик ответил кивком. Климов не спросил, но дед пояснил.
  ‒ Художник. На натуры двинул.
  Участковому не до вежливости. Встретятся еще, не разминутся представиться.
  - А кто нынче без интереса шевелится? ‒ удивлен Климов отсталостью охотника от современных реалий повсеместной монетизации. ‒ Что в лесу, что в дому.
  - Это верно, народец пошел ушлый, за копейку жопу порвет, ‒ искренне сокрушался Столыпин. Что раньше за спасибо и благодарность делали, или за магарыч, теперь за рупь с приглядом. Скотинится народишко. Иголку одолжит, рубаху стребует. Рубахой ссудит, за шубой потянется. Две такие войны сдюжили, горя хлебнули горше горького, а зажили маломальски и распустили сопли, у кого зеленей и больше.
  - Где это ты копейки в ходу встречал? ‒ с далеким намеком спросили у деда.
  "Сладко по сусалам мажет. Будет ли сыто кусить?" ‒ справедливо сомневался Столыпин в щедрости городских. Не вширь живут, в свободе и воле, ввысь тянутся. От тесноты у них и верста короче и стакан в половину. Ложка щи хлебать, та в размер. А рот в полтора.
  Соглашаться ли? Ущипнул мочку уха. Потер лоб. Не то чтобы ему не моглось выручить участкового. Не хотелось. Стояло что-то в душе поперек. Снисходит такое, знаком ли, знамением. Еще не приступал, а наперед знаешь, не берись. Да и так причина имелось отказаться. За кого себя ломать?
  "Полиция," - грузился Столыпин. Прозвание-то паскудное какое! Но ведь не в прозвании заковыка и не в самом Климове.
  - Правнучке денежат подкинешь, - дожимал утрешний гость старика, углядев в том слабину и колебания. - Стипендия-то у нее невеликая. Приоденется. Девка ведь.
  - Одета она, - огрызнулся дед. Варьку он любил и ревностно относился к словам в её адрес. Хорошим ли плохим, любые в штыки. За младшенькую в фамилии он горой. Та еще егоза большеглазая. Вылитая прабабка покойница, никакого угомону и свороту.
  Участковый замолчал. Сказал все, а лишнее говорить, только человека отвадить.
  - Ладно, - согласился Столыпин и явно не возможность облагодетельствовать Варьку сыграла свою роль. Но Климову не до психологических изысканий. Согласился и славно! - Тока я, ты и хлопцы твои. Никаких баб.
  - Скажешь ‒ бабы? Погода какая? ‒ готов чуть ли не клясться участковый. ‒ То светит, то льет, то приморозит. Апрель! Когда еще теплынь станет.
  У Столыпина на то свое твердое мнение, жизнью проверенное и подтвержденное.
   - Погода ебле не помеха. Особливо когда не свою и не у себя.
  Климов понимающе хохотнул. Наведывались тут к ним прошлым годом охотнички. На Ивана Купала. Перепились, стрельбу устроили, голышом через огонь скакали. Сами потешились и деревню повеселили.
  - Не! Моим пострелять вволю, ‒ заверил он старика в скромности планов и ограниченности в запросах.
  - Свое ружье не дам, - повторил Столыпин участковому. - Патронов если только. Пяток на роток, не больше.
  - У них имеется. Запаслись. И гадкоствол и винтарь.
  - А разрешение? - спросил дед и махнул рукой, сам догадался.
  - Скажешь тоже, ‒ Климов постучал себя по плечу. Кто тут власть представляет?
  Столыпин не стал ни спорить, ни возражать. Настоящая власть к показухе отношения не имеет.
  - Смотри, попадут в кого, ‒ предупредил дед наперед. И такое у него на памяти случалось.
  - Так ты уведи, где не попадут. На торфяник или к брошенным смолокурням.
  - К Сохатнику сходим, - объявил место предстоящих стрельб Столыпин не раздумывая. Варианты участкового ему не подходили. Далеко и... Далеко, словом.
  ‒ Да хоть на Царево болото! ‒ готов поддержать Климов любые дедовские условия выгула городских по окрестностям и угодьям.
  ‒ Туда нет! ‒ резко отказался старик.
  Поспешность и категоричность Столыпина от Климова не ускользнула. Вида не подал, а на ум отложил. Жить у леса и ,,дым не дымить" из области сказок сказочных. Навродя борьбы с коррупцией и проституцией. И кругляком приторговывали, и шкурами, и дичиной. По хорошему знакомству и за немалые деньги водили любителей охоты на дальние заимки. Раньше сказывали и людишек отстреливали. Без лицензии и суеты. Это сейчас с бомжами, урками и мигрантами гуманизм разводят. По старым временам никаких босяков в округе не встречалось. Повывели. Такие как Столыпин. Да и сам дед к тому руку приложил. Принявших грех душегубства Климов хорошо различал. Было у них....что-то во взгляде, в повадке.... Волчье... Голодное... Словами такое не объяснишь. Понять нужно. Чуять, что добрый пес старый лисий след.
  - Где сойдемся? ‒ спросил Климов уже собираясь уходить. Сюда пришлых тащить резона нету. Всей деревне покажутся. Лишний треп не к чему. И без того звону будет, к Покрову не утихнет.
  - Завтра с утра от Дюдиной изложины двинем, ‒ объявил Столыпин начало дороги.
  - К скольки?
  - Сам решай. Гости городские, до полного выперду на перинах тянутся.
  - У Хряпы не больно належишься. Свиноферма не даст.
  - У него стали? - удивился Столыпин. Хряпу ‒ Хряпова Валентина Валерьевича он не уважал ни на пол-ногтя. Даже обещался башку отстрелить. При случае. Хряпа судьбу не испытывал, к деду не лез, сторонкой держался. Обещался ‒ отстрелит.
  - Пустил на постой, ‒ чуть ли не зубами клацнул участковый от переизбытка зависти.
  У Хряпы разместиться и десятку не тесно. Не бедствовал человек. Держал двадцать поросей на продажу. С арами, что рынок городской подмяли, васькался. Деньга водилась. Дом добрый отстроил. Мотоциклет завел. Из бывших сидельцев, но поднялся. Крепенький.
  - К девяти. Годиться? ‒ спросил Климов, прикинув, когда гости Хряпы шары продерут, да похмелятся.
  - Годиться. Харча пусть возьмут. В лесу версту пройдешь, а жрать хочется будто целый день на покосе пластался.
  - Соберемся, - обещался Климов следовать дедовским указкам.
  - Да оденутся не в панамки с шортами. Кое-где снег не сошел. В еланях студено. В воде криги (льдины) не истаяли.
  На том и распрощались, раздосвиданькались.
  Остаток дня Столыпин откровенно промаялся. Ни работа, ни перцовка, ни сон послеобеденный, хмарь с души не согнали.
  - Пострелушек им восхотелось.... Сидели бы себе в городу, сопли на кулак наматывали. Нет, сюда их занесло, - ворчал охотник, возясь в огороде с огуречным парником. Не доделал, бросил в сердцах.
  Ночь проворочался, перебирая старое житье. Чего бы его перебирать? Жил честно, за нечестно ни разу не пойман. В долг не давал и сам не лез. Лезть не лез, а должен оказался и чувствовал, долг тот давний, отдавать придется сторицей. И как бы не нынче. К тому все складывалось.
  Под самое утро, в маятной дреме привиделась ему старая жида* Ефимиха. Обликом ‒ за неделю как помереть. Во сне пришла к его заплоту. Крепко дернула калитку, но не открыла, войти во двор.
  ‒ Забыла чего? ‒ спросил он, пугаясь еще не прозвучавшего ответа.
  ‒ Чего забыла заберу, свое-то помнишь?
  Помнил.
  Проснулся рубаху хоть выжимай.
  ‒ Не окоротал еще памятью, ‒ сказал вслух на свой сон. Вроде кто услышать должен. Старик и мысли не допускал от старых обязательств увильнуть или схитрить. Дорого хитрость обойдется и спрос в долгий ящик не отложат, рядить когда и сколько.
  Должно быть слова им сказанные услышали. Чему-то фыркнул кот. С печи, с просушки, упала рукавица. Крестное знамение бы наложить, образам поклониться, молитву прочесть. Застыдился. В долг лез, о Боге не помнил, а отдавать ‒ вот он я!
  На условленное место старик пришел первым. Климов и двое парней заявились с десятиминутным опозданием. Слышно их было из далека, галдят что не кормленные гуси у дурной хозяйки.
  Одеты в новенькую армейку. Берцы, куртки, ремни, карманы. Пустое за богатое продают.
  "Десант, бля!" ‒ выругался дед на фанфаронство парней. Конечно, хороший понт дороже денег. Но в лесу-то перед кем понтоваться?
  - Не чаял дождаться, - проворчал Столыпин. Не любил он лишнего шума. В лесу особенно. Всяк себе добыча и хищник. Хошь человек, а тоже по сути деликатес кому. Мясца с него пожевать, кости погрызть, хрящи похрумать, желающих и звать не нужно. Сами сбегутся. Варежкой только хлопни, первым блюдом подадут.
  - Этикет позволяет, - сумничал, который поширше плечами и мордой. Такими рисуют молодых богатырей в современных сказках. И статью хорош и ликом пригож. А присмотришься ‒ дерьмо человек. Не совсем что бы, но с явным душком, привонью. Гниет заживо. Перегнивает. Второй, невидный обликом, мелкий в кости и моторике. Будто дерганная кукла-марионетка. И злой. Взгляд, что у голодного хорька. Такой до смерти не наестся. Ни жратвой, ни деньгами, ни верховодством.
  Старик давно для себя определил, сытость людей единым махом портит. А эти порченными родились, а уж потом им деньги и власть досталась. Сколько доброму человеку и даром не надо, таким, что свинье помоев, мало и мало.
  - Знакомьтесь парни, Иван Матвеич Столыпин, наш проводник и охотник. Человек многоопытный и жизнью умудренный.
  - Без ручканья обойдемся, - сердито отказал дед в пожатии руки мордатому.
  - А и то верно. Инфекция передается не только половым путем, но и при прямом контакте, - заржал парняга и представился придумано. - Мамонт Дальский. Мамонт это имя.
  ‒ Крест, ‒ назвался злой. В речи пришепётывал и не мудрено, в пасти золотых фикс не перечесть. ‒ Масть такая.
  ‒ Слышь, Коштей, ‒ потешно мордатому. ‒ Не пугай батю! А то пошлет! ‒ и без смеха, довеском, с поддевкой. ‒ Он сможет.
   В глазах глумливая хитринка. Сможешь старый?
  Столыпин плюнул бы в ответ, слюны жалко.
  - Ходу что ли? - заегозил Климов остудить наметившуюся ссору. Старинушка не уступит и эти упрутся. У всех оружие.
  "Крепенько тебя за гузку прихватили, милок", - подумал охотник о торопливости участкового. Не замечалось за ним ранее подобного, балеты водить.
  Столыпин подкинул тощенький рюкзачок, поправил ружейный ремень верного тоза и пошагал. Парни ему не нравились, но раз подрядился, надо сделать. Самому спокойней. Мало ли по дурости куда сунутся. От одной мысли, пришлые попрутся, куда не всякий здешний запросто ходит, заломило затылок. Заплутают, ищи их. Людей подымай, с властью объясняйся. Лишняя суета и беспокойство лесу и тем, кто в нем и над ним.
  Извилистой малохоженой тропкой добрались до Махотина ручья. Лес сгонял лишнюю воду и обычно смирное русло переполнено бесноватой мутью и пеной. Быстрое течение тащило ветки, листья, кору, вымытые из-под берега льдины. Скакать не перескачешь, нечего и пытаться. В брод перейти ‒ яйца купать, морозить.
  "Елизавета Васильевна не поймет," ‒ подначил дед самого себя.
  - Выше мосток лежит, ‒ повел Столыпин свой кагал к намеченной переправе.
  Мосток шалая веша свернула и унесла. Пришлось подниматься с добрый километр, обходить мокрень, перебраться на противоположный берег, не черпанув за голенища.
  За участком неприветливого редколесья, по вырубкам, встал молодой осинник. Деревья прямые, под ветром шумливые. Прошлогодний подлесок вяжется за ноги, мешает ходу. Кое-где видны робкие цветы, радостные глазу и душе. Не яркие, не красавицы, а взгляда не отведешь. На пригретом муравейнике оживление.
  "Знать и взаправду весна" ‒ порадовался дед приметам близкого настоящего тепла.
  Городские балабаны глазами впустую хлопают, леса не видят и не слушают. Ходить по нему не умеет. Ноги волокут, за кочьё цепляются.
  "Уставшие оне," - серчал охотник на молодых парней. ‒" Уставшими родились. Поди и до смерти не отдохнут."
  За осинами спелый березняк, какой и на картинах не увидишь. Краше, много краше. Светлый, с прострелами ранней зелени. Посреди алоди* заприметил диковину. На рыжий рыхлый, в оспинах подтая, снег, густо нападало с елки иголок. И вот уже не сугроб жмется к комлю, а зеленый еж притаился в кореньях.
  - И родина щедро поила меня, березовым соком, березовым соком, - неожиданно душевно пропел лже-Дальский. И рукой повел. Чисто в опере.
  ‒ Слышь, Слон! Живность не пугай! ‒ одернул его блатовый. Не понравилось ему. Кресту (Коштею ли?) по жизни ничего не нравилось. Все с червиною, с изъяном и не по его лекалу скроено. Не под его волю согнуто.
  - Соком не богаты будете? ‒ обратился певун к старику.
  - Березовицей не промышляю, - ответил Столыпин не поворачиваясь. - Баловство.
  - Водка лучше! - пустозвонит парень с проводником. Не умел долго молчать.
  "Веселый человек," ‒ осудил дед балабола. Глянул через плечо. Здоров хлопец. ‒ "Слон и есть!"
  - Где бы такие пальмы росли, водкой течь, ‒ не унимается мордатый.
  "Соли со щетиной рубленой ему бы в задницу вложить... Глядишь и посерьезнеет," ‒ подбирал Столыпин лекарство от пустого веселья.
  Пересекли разбитую камазами, разъезженную в жижу, дорогу. Едва не рассупонились в липком месиве глины, прошлогодней хвои и листьев.
  - В Рябинино без выходных-проходных гоняют, - пояснял Климов гостям за распутицу. - Кирпич, цемент, дерево.
  - Другого пути им нет, - ворчал Столыпин на безобразие с проездом. ‒ Большак с той стороны, ехай не хочу!
  - Здесь им ближе, ‒ со знанием толковал участковый старому. Молодые сами поймут. ‒ Соляра с бензином не бесплатные. Пару раз срезал, на коньяк сэкономил.
  ‒ Экономщики, бляха-муха, ‒ ругнулся старик на шоферню и не только за дорогу. Часть их успешно обживала соседнее Еловое и Ильгино, не мотаться на ночевку в город.
  - Стройка знатная, ‒ выставил свое слово Слон. ‒ Некоторые домишки лучше, чем в Европе. На отшибе ничего так хатка торчит. Проезжали мимо.
  - Которая? Их почти три десятка в лесу прячется и все не ленинский шалашик, - уточнил Климов, будто было ему до того дело. Не было, конечно, но разговор поддержать. Пока человек говорит, голова от мыслей свободна и от глупостей.
  - Под финской черепицей. На особицу, ‒ дал точную наводку Слон. ‒ Знаешь, чей терем?
  - Деваха в наследство получила, ‒ вспомнил Климов. Как никак его вотчина с людьми работать, о них знать.
  - Мне почему-то ничего такого в наследство от родни не перепало, - пожаловался мордатый, по-сиротски спеть. ‒ По приютам я с детства скитался...
  - Надо знать твою родню, - отверз уста Коштей. Видно, надоело молча ногами грязюку месить. Или со зла забухтел. А может заело. Разговор и без его слова. ‒ Раскатал губу! От тебя отказного ждут.
  О чем сказано понятно только парням. Может и Климову. Но у того не лицо, маска африканская. Из всех чувств полу-улыбка дурная и ноздри раздутые, дышать ровно.
  - Не дождутся! - не собирается Слон осчастливливать родаков материально.
  - Зарекся? - преисполнен Коштей уверенности в переменчивости судьбы. Следовательно шанс у родственников поживиться имеется.
  - За бугор бы съехал, да налоги не плачу. Но сплю спокойно, - посмеивался мордатый житейской коллизии. - И за дурной х..й пеня набежала. Федерального уровня алиментщик!
  Меньше туристам языками чесать, а ему их слушать, Столыпин свернул на затяжной взгорок. Вначале полого, потом наверстал в кручу. Трепа сразу убавилось. Взбираться и говорить городским дыхания не хватало. Паровозят, только что пар из жопы не стравливают. Климов и тот задохнулся.
  "Легкие табачищем сожгли," - диагностировал охотник изъян здоровья. Сам он дурной привычки смолить не имел. Чужой для леса запах - табачный. Зверье вспугнет, человека приманит.
  - Слышь, дед!? Привал! - не попросил, но скомандовал Коштей. Остановился, согнулся, упереть руки в колени. Не мог отдышаться, захлебывался. С лица спал, губы синью подернулись. Так глянул ‒ загрызу! Здесь и сейчас.
  "Хе-хе милок. Не встречались тебе зверюги энкэвэдэшные. И не приведи Господь встретить когда. То еще волчье. А ты так, и не волчонок даже," ‒ не убоялся дед коштеева взгляда.
  - Прям марафон какой. Четыре спартанца в российских лесах, ‒ обсмеял себя и компанию Слон. Выглядел он не лучше дружка. Где ж столько мяса на костях унесешь? Лесной промысел он у жилистых да ходких на откупе.
  - Привал так привал, - не споря согласился Столыпин, поймав предупреждающий взгляд Климова. Дескать, не выделывайся старый. Не тот контингент правильные выводы из твоих уроков сделать.
  Парни использовали передышку по полной. Достали поллитровку, дернули пробку и уговорили в один круг. Угостили Климова. Глотнул за компанию. Предложили Столыпину, отказался.
  Прикончив спиртное, парни расчехлили оружие, пороху пожечь. Зря что ли на горбу таскают и ноги бьют?
  Первым изготовился Слон. Сноровистей Коштея оказался. "Молот" ружьишко само по себе справное, но помповое. Без приклада. Киношное. Удальски дверное полотно щепить, гипсокартон на стенах крошить, стекла выстегивать, с воробьев перьев набить ‒ легко и пожалуйста. Красиво и эпохально.
  Бутылку разнесли дуплетом, только стекло брызнуло по сторонам. Дальше кто во что. Картечь рванула березовый ствол, разметая бересту в клочья. Посекла и сронила сучки и ветки. Вторым бахом выгрызла нору до самой сердцевины. Третьим пробила насквозь.
  - Хо! - ликовал хмельной стрелок, опустошая магазин. Патронов хватило сгубить-свалить молодое, не вошедшее в силу, деревце.
  У Коштея буржуйская выебистая беня (Benelli m4), но распорядился огнестрелом по нашенски. Навскидку влупил в летящую низко сороку. Промахнулся. Пуля не картечь, положить в цель, глаза острого и руки верной требует. Понты не выручат. Второй выстрел вдогонку, с тем же успехом. Остальные пять ‒ в пень, в двадцати метрах от себя. Метил в острый отщип с белым флагом коры. Не попал.
  Не подбирая гильз, парни сноровисто перезарядились. Раззуделось им палить. Досталось мотыльку, севшему на нагретый осиновый сук. Картечью смело и летучую букашку и прут. Беня отгавкалась по сосне, где по рыжему корью мелькнул серый беличий хвостишко. На пару испластали в сор падшую бревнину, выцеливая юркую ящерку.
  Вдосталь и впустую пожегши патронов, распочали вторую бутылку. Столыпин и в Стрелецке, в магазине таких не видел. Этикетка золотая, буквы нерусские. Шляпа соломенная на кактусе (по-столыпину на колючем херу) нарисована. На нюх чистый бабий одеколон. Заели спиртное из жестяной банки тушенкой ненашенской. Мяса много, холодца и жира почти нет. Самого вкусного не доложили, буржуи.
  Мусор бросили, где жрали. Под ноги.
  - Ну что? Веди Сусанин к партизанам! - призвал Слон, вытирая тылом ладони жирные губы. - Продолжим наш анабасис по местным горам и болотам, ‒ и опять запел. ‒ По долинам и по взгориям! Шла дивизия вперед!..
  "Пустобрех, " - попустило деду злиться. Когда же дурным быть, как не в молодости. Впрочем, дурь пусть и молодецкая, должна свой край иметь, а у этих она без всякого края. Одна только в башке и плещется с выпитым вместе.
  "Коктейль," ‒ вспомнилось Столыпину городское словцо. У него оно звучало сродни мату.
  Не прошли и сотни шагов, опять тир. Углядели на полянке бурундуков и устроили полосатикам вотерлоо. Хвосты по сторонам полетели.
  "Что б вас!.." ‒ закипел самоваром дед на такое полное безобразие. Мелкие зверушки в лесу глаз человеческий радовать, да в харч лисе с совой. Что ж так-то?! Всякая тварь жить хочет, на пустую потеху и без пользы её извести.
  - Ивлева где нашли? - закончив отстрел, обратился Коштей то ли к старику, то ли к Климову.
  - Кого? - не понял Столыпин о чем спрошено.
  - Ивлева, бизнесмена, - пояснил участковый и ответил, указав, не угадав стороны. - За Утиным, на Безымянках. В вадье*.
  - Топаем? - спросил Слон, пытливо поглядывая на Столыпина и Климова. В голосе ни прежнего веселья, ни пьяного угару. Серьезный интерес прорезался.
  - Отсюда далеко, - не согласился дед на просьбу мордатого. Ходил к тому озерцу. После. Когда народ праздный и приезжий схлынул. Чуйка сработала. Пошел. Удостовериться. Удостоверился. Непоняток ни одной не осталось.
  - А если Царевым болотом? - предложил Климов, потрафить желанию гостей. - Самым краем?
  Место нашумевших событий он осматривал первым и оперов со Стрелецка встречал-водил лично.
  - Утопнем. Там сейчас, на вездеходе не пролезть, - сходу отказал старик. Лукавил. Дорога, конечно, гиблая, ни разу не шоссе, но пройти вполне можно. Если знать где. Он знал, другим незачем.
  - Прямо-таки Царское? ‒ извострился Слон спустить с языка очередную язву. ‒ Глянь-ка, в каком месте козырном живете. Коронное имущество под боком греете, боярствуете. Впору памятную стеллу устанавливать.
  - Царево, - поправил Столыпин, не пускаясь в рассуждения и пояснения. Не Италия, а он им не экскурсовод, занятные истории вещать и небылицы плести.
  - Один хер! Царя-то у нас в революцию угондошили! ‒ чуть ли не с гордостью напомнил Слон.
  - С того в державе и порядка меньше мышиного говна в амбаре, - отповедовал ему старик.
  - Да, ты замшелый монархист, дед! И фамилия у тебя буржуазная! Столыпин! ‒ точил язык мордатый.
  - Уж какой есть. Поздно меняться.
  Со взлобка спустились к топкому долу. Кочки да колюжи. Негаданно набрели на болотце. С гнездовий, с пронзительным криком, поднялись утки. Парни в азарте двух штук сняли с крыла. Подранков, уже в воде, растрибуналили. Били водоплавающих дурно, не для добычи. Свинец рвал нежную плоть в клочья, пускал по ветру перья и пух, цветил волну кровью.
  - Что ж вы... безголовые творите?! ‒ не выдержал Столыпин необузданного лиходейства. ‒ В воду же не сунетесь, битое трофеить.
  - Не полезем, - отмахнулся Слон, скоро набивая магазин. ‒ Дай душу отвести!
  "Где искать-то... душу," - резко мрачнел ликом старик. ‒ " Клоповник!"
  Охотник грозой налился, горбился. Будто каждая выпущенная свинцовина, ложилась тяжким бременем на его плечи. Пальцы в тозовский ремень вцепились до белоты. Из-под ногтей того гляди кровавая юшка брызнет.
  - Ладно тебе, Матвеич. Пусть тешутся, - вмешался Климов, потянув деда за рукав, не приставать к стрелкам.
  - Пользы-то никакой! Зря птицу бьют! ‒ возмутился бывалый промысловик непотребству.
  - В счет включишь, ‒ процедил Коштей. Глаза пустые, лицо вытянулось, подбородок вперед вылез, обульдожился.
  "Видел бы тебя Ломброзо," ‒ наблюдал Климов блатового. И где-то глубоко в душе принимал тяжкую дедову правоту. Таким как эти двое, надо по пуле в затылок, да притопить. Бог не спросит, а люди спасибо скажут. Заранее.
  ‒ Давай, Матвеич, по глоточку, согреемся, - участковый нашарил в рюкзаке четвертинку коньяку.
  Не пил никогда старик в лес идучи, и в лесу не пил, а тут в сердцах, намахнул сотку. Такое безобразие и с его подачи.
  - Что б вас....
  - Вот-вот! Лишь бы не нас, - согласен Климов со всеми претензиями вредного деда.
  Перепортив патронов, парни угомонились. Слон собрав с близкой воды перья, украсил ими кепку. Коштей лишь морду кривил. Сигареты курил, снять возбуждение. Пить ему разве что из наперстка. А припрет из корыта. Лечь и не барагозить.
  "Дурачье!" - не понимал зряшного веселья дед. На молодость уже не спишешь ‒ на не поротость спин и задниц если только. Куда отцы их смотрели? В бутылку?
  - Так чего порешили, герр Сусанин? Глянем, где Ивлева выудили? - напомнил Слон о прерванном разговоре. После выпитого раскраснелся, разжарился. Трепаться потянуло. Раньше молол без умолку, а тут вовсе похоже не заткнуть. ‒ В Стрелецке много шумели с покойника. Уважаемым человеком был.
  - Неча там глядеть, ‒ не уступил дед уговорам. Не прост мордатый. Придурком только выглядит. Подход длинный. Не пальба им надобна пустая. Прознать хотят об утопленнике. Да так, что бы никто и не понял, о чем они спрашивают и зачем.
  - Интересно же! Вон участковый твой, пока в городе жил, свои макли с утопшим имел. Верно, говорю, полиция? ‒ подмигнул Слон Климову. Знаем-знаем, дескать.
  - Исключительно в рамках следственно-розыскных мероприятий. Два раза на допрос вызывал, ‒ выглядел честным Климов. Поднаторел на службе из овцы в волка, из волка в овцу перекидываться.
  - Мне-то не дуй! ‒ "стряхнул" Слон с ушей "пыль". ‒ Ты его два раза на допрос, а он тебя три раза в кабак, к Алану Осетину. Шашлычок, кабинетик, девочки... Чин чином. Плохо про камеры знал. Чудный бы кинчик получился. Викуся и отсосать не постесняется и полизать приболтает.
  Климов многозначительно хмыкнул. Охрененный секрет, на чем ландухов на бабки ставят.
  - Чего про жмура, говорят? ‒ по деловому подключился к разговору Коштей. Все бы ничего, мелок для делового. Фактурой и умишком не дотягивал, в стае на равных бегать.
  - Сердце на рыбалке прихватило, ‒ повторил Климов официальный и предварительный диагноз. Надо чем-то пипл успокоить ‒ успокоили.
  - Это по телевизору. Ты же не телевизор хуйню нести, ‒ не верил участковому ни Слон, ни блатовый.
  - Более подробными сведениями не располагаю, - сдержан Климов откровенничать с городскими бакланами. А кто они? Бакланы и есть. На весь лес гомон.
  Заключение экспертизы он читал и оно вызывало огромное количество вопросов. Но задавать их ‒ самому и отвечать, поскольку бывшие коллеги честно посоветовали не отсвечивать. Сидишь в своем Хуево-Кукуево и сиди. Не из желания его ущемить и обидеть, но пробудить чувство самосохранения.
  ‒ Место работы не позволяет знать больше, ‒ пожаловался бывший следак с едва сдерживаемой ухмылкой.
  ‒ Брось сироткой стоять! ‒ предостерегли участкового. - Чего он в такую даль забрался? Ни жилья, ни дороги. С кем? К кому? Рыбак, блядь, выискался, ‒ сыпалось со Слона, что с худого мешка зерно. С хмеля ли, с чувств, говорил громко и напористо. ‒ На то лавэ, что пригрел, ему иранскую осетрину и икру самолетом бы доставляли! А его на карасей потянуло! Патриот, ебучий!
  Коштей с мордатым полностью согласен. Не та Ивлев зверушка на такую прорву денег пасть разинуть. Развод челюстей маловат. Но ведь разинул, сучоныш!
  Столыпин слушал, но в разговор не лез. Не к нему обращались. Понимал, подпекает парней, разборки устроили. Задницам горячо, языки с привязи спустили.
  ‒ Значит имелся резон сюда тащить и тащиться, ‒ не спорит участковый. Кое-какие подробности он и сам не прочь узнать. Утопленник на месте, а денег тю-тю. Там такая цифра, Эрмитаж купить хватит.
  ‒ Хапок заныкать и самому заныкаться! ‒ распалился Коштей. Больше завидовал, чем истины добивался. Не по его сделано. Не он на гоп встал. По умному бы замутил.
  ‒ Слышь, бывший капитан, дело говори, раз спрашивают, ‒ пылал мордой Слон. ‒ Не мы, другие спросят. Смехуечками не отделаешься. Не звезды слетят, голова.
  Климов остался спокоен, что дало Столыпину повод подозревать, если и в долгах участковый, утопленник ему постольку поскольку. А держат его за жопу по другой статье. В другом замаран.
  "Ишь ты, капитан... А у нас лейтенантиком мышкует," ‒ дивился охотник превратностям климовской карьеры.
  ‒ Может под бабу лег? ‒ стравил идейку Климов, просчитав какую реакцию она вызовет. Не зря в свое время дознавателем штаны протирал.
  Слон на него уставился, что голодный кот на разожравшуюся мышь.
  "Ты серьезно? Или от балды ляпнул?"
  Коштей пятнами пошел и слюной потек. Подкаблучников с пидорами равнял. Одни дырку лижут, другие болт сосут!
  "Не иначе приветик за подъебки отсыпал," ‒ определил Столыпин. Участкового не похвали. Не по нраву в рог бей, а пояснения уже над павшим телом давай. ‒ "Как в кино".
  ‒ А без может? ‒ требовал Коштей ясности. Свое мнение оно свое. Стороннее не грех послушать. Сравнить.
  ‒ Из-за кумки* в дерьмо нырнуть? ‒ не верилось Слону. Для него слабый пол ‒ бессловесная обслуга.
  ‒ Это же не моя баба. Его, ‒ не торопился Климов объяснять и объясняться. ‒ Золотым волосом пизда покрыта. С того и съехал.
  ‒ Она же вроде в Турцию двинула? За три дня до Ивлевской рыбалки.
  ‒ Пешком если, ‒ крутил юлу* Климов.
  ‒ Почему пешком? Самолетом, ‒ тупил Коштей на ровном месте.
  ‒ Самолет согласен, в Турции. А насчет её не уверен. Кресла улетели. Не занятые.
  ‒ Под чужой фамилией слиняла?
  ‒ Уууу! Куда забрели!
  Климов нарочно открыто не упомянул ивлевского дружка. Намекнул только. Кресла! Слон пропустил, проушанил, а у Коштея мозгов жидко, шарады разгадывать. Орать больше.
  ‒ Не верю! ‒ отказался Слон. ‒ Чую не то! Вот чую!
  ‒ В чем тема тогда? ‒ поддержал Коштей недоверие к предположению Климова. Могли хитро крутануть. Сталкивался. Такие ухари, крылья ангелу общиплют.
  ‒ Разбираются, ‒ спокоен участковый. ‒ Как? Что? Куда делась? Не со снегом же сошла.
  - И чего? В мусарне за столько ни хера не нарыли? - тянули с Климова поделиться сведениями.
  Участковый дернул плечами ‒ откуда ему знать? Не вхож с недавнего времени в приметное здание, располагать интересующими, а главное, достоверными сведениями из первых рук.
  Кто ж легавому поверит, что в святые подался. Не при делах от собственного огорода. Об этом ему тоже сказали.
  ‒ В твоем наделе кипиш.
  ‒ Несчастный случай. Не убийство, ‒ выкрутился Климов, не подкопаешься.
  ‒ Ты морду его видел? Упокоенную? ‒ опять понесло Слона гырчать.
  ‒ Белый он. Не трогали. Говорю же, мотор стуканул, ‒ гнул свое участковый.
  ‒ С чего? Волыну в лоб уперли?
  ‒ Откуда мне знать!
  ‒ А должен. За тобой приход записан.
  ‒ Только я не поп.
  ‒ Верно. Мусор, ‒ шипит Коштей. ‒ Был и есть!
  Климов на удивление спокойно отнесся к очередному оскорблению. Не в ум ли собирал, в сердце откладывал, душу занозил? Не заглянешь. Но спокойствие его нехорошее. Знает где уступить, в срок свое забрать.
  ‒ Не отказываюсь. Он самый, ‒ принял участковый грубое слово.
  Блатовый только зубами скорготнул с досады. Благо отрезвел малость, иначе бы сцепился с Климовым.
  - Понимаешь, дед, скрысил утопленник. А куда урыл или кому передал, не понятно. При себе не оставил, факт, - пояснил Слон старику, рассчитывая на помощь. - Пропажей люди серьезные обеспокоились. Их деньги ушли. Может ваши что видели или слышали? Или жмур с кем из местных терся? Или мосты с кем наводил?
  - Наши нет, - справедливо усомнился Столыпин. Не то чтобы верил в кристальную честность земляков, скорее исходил из других соображений. Их и озвучил. - Сделали бы и концов не сыскали. Ни покойника, ни машины, ни денег.
  - Базара нет. Не скауты с пионерами сработали, ‒ признал Слон профессионализм умельцев. ‒ Непонятно только, лишний кто ввязался? Родственник? Чужой?
  ‒ Родня она и есть родня. Не скроешь. А чего не скроешь, звоном по округе пойдет. Звону-то не слыхать, ‒ рассуждал Столыпин не слишком залезая в дебри подозрительности. Ни к чему. ‒ Лишних в деревне не появлялось. Разве только художник квартирует у Черепнихи на Озерках. Ель с осиной путает, чего в лесу сховать. А чужие? Вона все Рябинино чужаков полно. Не подступишься. Заборы выше леса стоят.
  ‒ Верно, дед. Верно, ‒ охотно согласился Слон. Дедова мысль ему понравилась. ‒ Не простые птицы там гнезда свили. Попугаев мало, воронье больше. Своего не упустят и чужое склюют.
  ‒ Ага. Почитай пятьдесят гектар от заказника отъели.
  ‒ Выгораживаешь, старый? ‒ буром попер Коштей на Столыпина, обвинив в преднамеренном укрывательстве.
  Дед красноречиво постучал себя по виску. О чем трешь, долдон? Где Ивлев-буржуй, а где нищее Рябино?
  Коштей со зла лицом на одну сторону съехал. Сигарета чуть не из-за уха торчит.
  ‒ В любом случае денег нет. Бабы ивлевской нет. И дружок его отсутствует, ‒ огласил Климов диспозицию направлений ведения розыска. ‒ Доподлинно известно. Зажмурился сам. Деньги забрал он. Куда делись? ‒ участковый театрально развел руками. Гамлетовское "быть или не быть" менее актуально, чем пантомима пропажи средств в исполнении представителя власти.
  Из перечисленного парней интересовали исключительно деньги. И тех, от чьего имени они прибыли в Рябино, искать крайних. И найти. Деньги вернуть.
  ‒ Местные или приезжие, все равно отыщем, ‒ напористо обещал Слон. - И людей, и лавэ, ‒ не то пригрозили, не то предупредили старика. ‒ Здесь поищем. В городе поспрашиваем. Найдем. Миллион бесследно пропадет. Ну два. Сколько утырок снес, обязательно где-то да всплывет.
  ‒ Всплыл уже, ‒ буркнул Столыпин на неприкрытую угрозу.
  ‒ Найдем, другой базар пойдет, ‒ уже Коштей пугал охотника и участкового.
  Сказано убедительно, но не его поприще выискивать. Мокрухой побаловаться это да. Пальцы ломать, жилы тянуть, не откажется. Руками бедно, но к чему-то способен, а головой негодящь. Слон хоть и трепло, а извилин побольше. Да только Коштей над ним, а не наоборот. Все как по жизни. Умный под дурнем ходит.
  Столыпин подкинул на плечи рюкзачишку, готовый шагать дальше. Поводит по лесу, а с остальным сами разберутся. Или с ними. Как пойдет.
  - Не ты, участковый твой поможет, ‒ говорил Коштей уже в спину старику, оставляя за собой последнее слово. - Зря что ли прикормлен.
  Климов сделал вид, не услышал. Стерпел ли? Утерся? Зазлобился? Неважно, в общем. Правда, она со всех сторон колючая. Ладонями не разотрешь, жопой сок не выдавишь. Занозишься, болеть долго будет. Ежели найдется чему болеть.
  "Так-то, милок, "‒ и жалко и гневно Столыпину на власть. Она сейчас почти вся и всюду такая. К подачкам прирученная, объезженная, выхолощенная.
  - Что, дед? Смотаемся к воде? - не угомонился Слон сходить к озеру. - Глянем в восемь глаз на место преступления?
  - Не сегодня точно, - ни в какую не согласился старик. - Коротко идти дюже топко, а крюк бежать, к темну доберемся и доберемся ли? Чего смотреть будете? И много ли увидите. А ночевать? Уговору не было.
  - А вдоль Сырькиной горки? Не пройдем? ‒ предложил Климов. Возникла у него внезапно идея по поводу кончины господина Ивлева. Хорошая идея. Не на продажу. Под себя. Надобно только кое-что проверить. Детали уточнить.
  - Чего пройдем? - не выдержал Столыпин, которому все эти мурлыкины прятки надоели. - От Сырьки почитай самое болотное место. По такой-то поре, по лягам* скакать? На себя гляньте! Тут не зоопарк и не парк культуры, гулять вольно! А чичер* станет?
  Любая цепь не крепче слабого звена. Так и меж людей, отыщется слабосилок.
  - Не дед, веди куда думал, - не пожелал Коштей крутить пустые мили. Не сноровистый ножками по кочедыжнику и ёрику* ходить, через калюжи* прыгать. - Лес он и в Африке лес. Только там теплый, а у нас дубарный.
  На том и порешили. Странно легко сошлись.
  "Одне хотят прийти," ‒ надумал Столыпин на неожиданный отказ Коштея. Следом, наступая на пятки, посетила и такая мысль: "Помешать". Нисколько не крамольная. Проблемы с парнями никакой. За участкового дольше спрашивать будут.
  "С кого только?" ‒ не препятствие деду убрать и эту помеху за одно.
  Не ходко, но одолели распадок. Чаща обеднела, оскупела звуками. Вроде никуда и не делись, но.... Шум ветра, треск сухих веток. Скорготание и качание сосен. Белокорье берез. Немота птиц. Настораживающее опустение пространства. Не так должен встречать лес. Не таким он должен быть, пригретый весенним солнцем.
  Вековой нетронутый березняк неохотно расступился поляной. Ткнувшись мордой в коряжину застыл кабан. Остатки чужого пиршества и никакой суеты вокруг. Падаль никто не подъедал. Обычно нахлебники быстро приговаривали объедки, а тут и рядом не шастают, и следов не видно.
  - Ох, ни х..я, портрет! - выругался Слон, увидавший зверя из-за спины Столыпина.
  "Блядство!" ‒ зло выдохнул старик, отчего-то осерчав на себя. За небрежение слышать и видеть округ. Чувствовать, где горячо.
  Никуда не денешься, подошли находку осмотреть.
  - Солидная порось! - кружил мордатый вокруг поверженного секача. - У Хряпы такие же свинорылы в сарае из корыт хавают.
  - Не похоже на стрелянного, - определил Климов. Отстрелков за свою службу повидал, ошибаться в такой малости. Не пулей зверя взяли, мясом поживиться.
  - Мишке попался? - лез наперед Слон, полный безудержного восхищения. ‒ Во силища! Во пасть! Обгрыз, мама не горюй!
  "Если бы грыз, ‒ очевидна Столыпину ошибочность слов мордатого. ‒ "Одним заходом оприходован."
  ‒ О! Точно! Гризли! Медведь такой есть. Во дурмашина! ‒ непонятно чему радовался Слон, задрав руку показать высоту зверюги.
  Столыпин помалкивал. Охотничья честь не позволяла врать. А не врать? Могучего зверя убили одним жевком. Придавили морду к земле, вона когтищи шкуру подырявили, да выворотили холку. Поди и взвизгнуть не успел. Живым жрали, пока копытами грязь из-под себя скоблил.
  - Как насчет жарехи? - не унимался Слон. ‒ Кабанятины попробуем!
  - Тут тебе не город, ничейного нет, - предупредил Столыпин, оглядывая лес. Жратву ни один хищник не бросает. Недалече крутится. Вернется, ружьишки не спасут.
  "Ох, ты ж, Господи!" ‒ чуть не вырвался возглас у старика. В лесу без малого с рождения, а такое наблюдать не доводилось. Слышать слышал, рассказывали, а самому впервой.
  Откуда стоял, высмотреть, глаз верный нужен. На прогалине, в старом малиннике, лежала туша медведя. С выдранным куском хребта. Схватили блудня за загривок и повторили ухватку с кабаном. С голодухи косолапый к чужому куску сунулся, или под ногами путался, а укорот дали.
  "Не твоя власть в лесе," ‒ посочувствовал Столыпин косолапому.
  - У вас тут тигры не водятся? - толкнул Коштей ногой кабанью тушу.
  - А как же. Самые настоящие, - поддакнул Климов, проследив старого охотника. Аж язык зачесался от вопросов. Медведь кабана ‒ понятно. А кто медведя? И никаких лишних телодвижений. Хоп и готов, косматый.
  - Разве из цирка сбежали, - неуютно Столыпину в родном краю. Сон нынешний в голове прокручивал. К месту ли?
  - Или президент своего Амура прислал, ‒ обследовал Слон рану, макая в свернувшуюся кровь палец, ковыряя ногтем обгрызки костей и рванье мышц. ‒ Козлов выводить. У вас их тут семеро на метр.
  - Как и везде, ‒ не утерпел смолчать Климов на намек в его адрес.
  "Не зря Ефимиха снилась", ‒ Столыпин вновь (не упустил ли чего?) обвел округу острым взглядом бывалого лесовика, цеплючим до всякой мелкоты. В конце наткнулся на прищур подглядывающего за ним Климова. Участковый поспешил сделать незаинтересованный вид. Не его епархия, в лес соваться. Дед отыграл тем же. Не твоя, вот и стой, помалкивай. На том и договорились меж собой. Мирно.
  ‒ Пропадет кабанчик, ‒ потянулся Слон к поясу за ножом, поживиться дармовщиной. ‒ Лежит, понимаешь, бесхозного, тухнет.
  ‒ Нету ничего в лесу безхозного. Всему хозяин имеется. А коли лежит, значит, так надо. Лежать. Вернется, заберет, ‒ предупредил старик "безмозглого" жигана.
  ‒ От малости не убудет, ‒ не внял предупреждению Слон. По жизни твердолобый. Затолдычит, не сдвинешь.
  ‒ Не трожь, сказано! ‒ не соглашался дед с возмутительным мародерством. ‒ Не у себя в городе, распоряжаться.
  ‒ А то что? ‒ удивился Коштей дедовой грозности.
  ‒ Положу вас сук. Прямо здесь! ‒ Столыпин резво сдернул ружье с плеча и направил на парней.
  ‒ Ты чего? Охуел старый? ‒ возмутился Слон, двигаясь к деду и пригрозил. ‒ В два ствола сито из тебя сделаем!
  ‒ Зарядить не забудь, стрелок, ‒ навели вертикалку в лоб парню.
  Климов отшагнул, не участвовать и не мешать.
  В дали, за прогалиной, за старым малинником, сливаясь с подлеском, прострел движения.
  "Есть кто-то," ‒ определил Столыпин наблюдателя за их перемещением. Не сказать только верно, человек ли, зверь.
  Уследил стороннее присутствие и Климов. Смолчал. На будущее.
  ‒ Уходим, ‒ приказал дед, качнув стволами указать сторону отхода.
  Парни уставились на Климова. Чего делать?
  ‒ Лучше не спорьте, ‒ встал участковый на сторону охотника. Гости побудут и уедут, а ему здесь торчать бог весть сколько. Со стариком разобраться надо. Темнит. И с Ивлевым, и с болотом и с кабаном этим. И медведь не замечен им не просто так. По причине. И причины эти следует выяснить. ‒ Тут как на зоне, без спроса и гвоздя ржавого не берут. А то замараешься и других замараешь.
  ‒ Ты-то там не был, ‒ нагло наехал на дедова заступника мордатый. Не любил уступать без веских тому оснований.
  ‒ Да и ты не по серьезной статье чалился, господин Слонимский Андрей Витальевич, ‒ парировал Климов.
  Пока говорили с толстомордым, учудил Коштей. Направил на участкового беню и нажал на курки. Оружие клацнуло в пустые стволы.
  ‒ Точно. Не заряжено, ‒ съехала вкривь довольная улыбочка на лице блатового.
  ‒ У долбоебов завсегда так, ‒ выдал дед краткую, но емкую характеристику и ему и приятелю.
  
  3.
  Начало рабочей недели ознаменовалось качественным втыком от начальства. Олег Васильевич вернулся с явочной суров, требователен и резок в выражениях. Досталось всем. Кому больше, кому меньше. В окончании пообещал сделать надлежащие выводы. Мудрая Алена Павловна, после отбытия грозного начальства на очередное экстренное совещание по подведению итогов отопительного сезона, строго и многозначительно объявила коллективу.
  − Готовьтесь.
  Получалось и предупредила и отмежевалась.
  По этажам и офисам управы давно циркулировали слухи о грядущей реорганизации и сокращении штатов. Дыма, как известно, без огня не бывает, но впадать в отчаяние, предаваться унынию явно преждевременно. Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. Потому жизнь побурлив, остыла и вошла в прежнее набитое и намытое русло.
  Работала Таня в одном из подразделений муниципального предприятия, приписанного к всероссийской гидре ЖКХ, сосущей деньги и с граждан, и с государства, и с бизнеса малого, среднего и крупного. И что поразительно (не от слова ли паразит?) не найти концов, куда высосанные средства девает.
  Татьянин отдел совмещал на одной площади расчетную группу и учетно-техническую. Боярствовал над грешными душами тридцатилетний Олег Васильевич Дрозд, перспективный специалист и жених. Впрочем, перспективным он был и пять лет назад и десять, и конечно останется прибывать в таковом статусе еще достаточно долго. Пока окончательно не обзаведется пивным брюшком, блестящей лысиной, морщинами и простатитом. В данное время Олег Васильевич куртуазен, энергичен, спортивен и конспиративен, как старый ленинец. О его личной жизни знали до обидного мало. В порочащих связях с ним подозревали и Натусю с третьего этажа, имевшую умопомрачительные ноги, и Карину из снабжения, с изумительно большим и вульгарным ртом, и древнюю − тридцать девять, почитай ровесница убиенного царя, Амалию Александровну, чьи достоинства трудно описать в виду явного отсутствия выраженных недостатков.
  В ,,техничке" курили, обсуждали спорт, машины и женщин (в программе обязательного) трое мужиков. Самый старший и по возрасту и по стажу господин Ваневский Иван Иванович, по прозвищу Дядя Ванин, сколь замечательный специалист, столь непревзойденный пофигист и феноменальный выпивоха. Он стоически придерживался кредо "пью ‒ значит существую". К прекрасному полу относился с большей долей иронии, чем пренебрежения. Они его интересовали исключительно в статусе официанток. Умение быстро сервировать стол, сотворить из котлет, картошки и соленого огурца праздник, однозначно ставилось им выше навыков обслуживать в позициях "догги-стайл", "маслобойка" и "ножницы", по сигналу и без оного. Сам Дядя Ванин шутил, у него встает только на блондинок, намекая на сорокоградусную.
  Вторым номером мужского коллектива Димыч. Он же Дмитрий Ильин. Юноша ,,бледный, со взором горящим" вечно отсутствовал, даже когда находился на рабочем месте. Все его речи и помыслы крутились вокруг бинарных опционов, форексов, биткоинов, букмекерских ставок и игры в покер по научному и на авось. Он мечтал разбогатеть на много и мгновенно. Чтобы по щучьему велению - раз! и первым в списке Форбса. На данном жизненном отрезке, он благополучно вкладывал половину зарплаты в верные способы обогащения, не получая ни копейки прибытка. На нем весели три потребительских кредита, автокредит, личных долгов тысяч сорок и потому Димыч питался ролтоном из пачки и сосисками по восемьдесят рублей за кг. Заварку ему одалживал добрейший Дядя Ванин. Вот уже второй год.
  Третьего члена сообщества сильных и мужественных звали Ленчик, в миру Алексей Попов. Был он посредственным технарем, не ахти каким товарищем, но имел крепкую славу кобеля и волокиты. Весь рабочий день Ленчик обменивался эсэмэсками, показывал (только мужчинам) снимки на смартфоне, после чего они плотоядно ржали, бросая хитрые и заговорщицкие взгляды на женскую половину. Женская половина дорого бы отдала заглянуть в галерею ленчикова ,,Сяоми", а еще лучше в список номеров, а так же переписку. Но увы, Ленчик как опытный разведчик, смартфон не оставлял ни на минуту. Ни в куртке, ни на столе, ни в ящике стола. Буквально из рук не выпускал, таскал во внутреннем кармане пиджака. У сердца. Ленчиков смарт стал для барышень чем-то вроде Грааля. Его хотели обрести, причаститься к великим тайнам. Ирэн, особа безбашенная и нестеснительная, предлагала коллегу напоить. Однако тот пил чуть больше умеренного. На поползновения дивы не откликался, дескать, ничем таким на работе не занимается. На особо наглые приставания, саркастически замечал.
  − Ирочка, зачем вам портить репутацию?
  Реноме Ирэн могла испортить разве что фотосессия в Hustler, с тремя неграми или уличение в зоофилии и некрофилии, по отдельности и стадом.
  В расчетной, за восьмью столами, сидело семь представительниц женского пола. Прямо от двери Альбина (имя подвергли кастрации до приемлемой уху Али) Сергеевна Жарова. Румянощекая, вечно озабоченная мать четверых детей, муж которой еженедельно бросал ,,семейный чемоданˮ, чтобы спустя день-другой снова его взвалить на крепкий мужской хребет. В конце концов это стало своеобразным ритуалом, из которого убрали остроту и страстность конфликта, буйства чувств и безумства эмоций, оставив обыденность. Ну, ушел. Вернется. Вернулся. Ну и ладно. Все на круги своя. Семейные неурядье не могло сбить женщину с жизненного пути. Она была рабочей лошадью. На службе, дома и по жизни.
  Перед Жаровой стоял стол Людмилы (Люси) Андреевны Цим, особы три года разведенной и всем довольной. Ушла из бытия, скрылась за горизонт, главная проблема, вечная головная боль − её супруг. От того Люся преисполнена светлых планов на будущее, ни в коей мере не мешавших по полной наслаждаться настоящим. Её видели в кафешках с мужчинами, по большей части уже состоявших в браке. Наверно потому от нее всегда роскошно пахло, как пахнет от сытой женщина, накормленной мужиком во все дырки. Правда, сцен Люське пока никто не устраивал, двери дегтем не мазал, похабщину в подъезде не корябал, анонимок начальству не слал, в полицию разбираться с аморалкой не приглашали. Не в этом ли её избыточное ощущение обретенного счастья? Свободна, независима и востребована!
  У окна, сразу на два стола простиралось царство Алены Павловны (когда Палковны, когда Полкановны) Лядовой, сорока пятилетней спелой дамы, знатока и просветительницы во всех житейских вопросах. Многолетие офисной ненапряжной работы позволяло главенствовать и подавлять. В коллективе всегда отыщется гиена, готовая кусать своих. Как правило, это старая гиена. Т.е. опытная и в годах. Не добившаяся ничего значимого, но претендующая на многое. Она любила носить обтягивающие юбки с разрезом "мужчины тропятся", облегающие и полупрозрачные блузки и многозначительно изумляться на фривольные комплементы и шуточки в свой адрес. Зам не зам, секретарь не секретарь, Алена Павловна занималась перекладыванием бумаг из многих папок в одну и обратно, и строго следила за самоотдачей других, всегда готовая вмешаться. Предшественница Тани, некто Буковская, проявив непозволительную строптивость обозвала Алену Павловну Унтером Пришибеевым, за что подверглась третированию и изгнанию из коллектива по сокращению штата. Через месяц штат вновь расширили. Уменьшение подданных не входило в планы унтерши. На вакантную ставку приняли Таню.
  Гиене, слева по стене, соседствовала Гоар. Нареченная чудным именем, отличалась исключительной вредностью характера, удивительной невзрачностью и избыточным самомнением. Славная труженица программы 1с-бухгалтерия, соответствовала всем канонам современной курящей женщины. Прибывая замужем, категорически не собиралась заводить детей. На все намеки родных и благоверного расширить состав родственников, отвечала непреклонным нет, чем рано или поздно могла торпедировать Британик семейного благополучия. Её отношение к мужчине строились по принципу банка к должнику. Мужчина вечно должен. Иметь хорошую квартиру, дорогую машину, загородный коттедж, ездить и возить по заграницам жену, за его деньгами присматривающую.
  Отступив от Гоар сидела Ирэн, сексуально распушенная и социально безответственная половозрелая симпатичная особь. Всех мужиков она неизменно и без разбору величала гондонами и козлами, но почему-то из кожи вон лезла, чтобы козлы и гондоны обратили на нее свое козлиное и гондонское внимание. Вывалив язык, вывернув карманы, выкатив яйца, бегали за принцессой, красавицей, спортсменкой. Они обращали и бегали. Вот тут-то и сказывались различия в философии подходов постижения гармонии в гендерных отношениях. Мужики считали женщину гораздо приятней завоевывать, покорять и соблазнять, прибегая к разного рода ухищрениям и маневрам. Ирэн полагала, качественный отсос на первом свидании принесет ей некие преференции на старте построения долгосрочных отношений. В чем они должны выражаться, она не задумывалась. Система раз за разом сбоила и Ирэн вновь и вновь оказывалась в роли свободной, независимой и на х..й никому не нужной. В прямом и переносном смыслах. Умела Ирэн и эпатировать. В основном сослуживцев. Целую неделю ходила на работу без нижнего белья, о чем мгновенно узнал коллектив. Лишь закостенелый ретроград Дядя Ванин выказал ей свое недоверие.
  − Покажи! - потребовали доказательств от фрондирующей общественную мораль.
  Ирэн показала.
  Глядя на эпилированную зону бикини, не дрогнув глазом, дядя Ваня заметил.
  − Глянь-ка, вышаркалась! Или моль мерлушку почикала? ‒ и от чистого сердца предложил. - Денег занять, труселя купить?
  - Красивым трусы носить, только время тратить их снимать, ‒ отбрили доброхота.
  Время от времени дамочка таскала на работу журналы для женщин, где загорелые скалящиеся жеребцы (куда таким? кого?) демонстрировали каменный стояк и языки длиннее, чем у жирафа. А это сорок пять сантиметров между прочим! Однажды вывесила на стену календарь, изображавшей женщину на фоне Эйфелевой башни в презервативе и с надписью: ,,То, чего мне всегда не хватает.ˮ Тайные пуритане плакат сорвали и Ирэн три дня изображала революционерку и феминистку, чьи права безжалостно попраны мизантропами и женоненавистниками. Помимо прочего умела вульгарно курить дорогие сигаретки. Любителей халявы отвадила весьма весело, находчиво поместив в пачку пару раскрытых гигиенических тампонов, вымазанных в помаде.
  ‒ Не бэ-у! ‒ уверяла она, хитро щурясь.
  Еще не один не отважился взять, оправдывая "трусость" отговоркой, такие не курит.
  За Ирэн пряталась Галюня, то бишь Галина Галиевна Гресс. Она была мечтательницей, мечтавшей обо всем сразу и не о чем конкретном. Она хотела олицетворять собой Ассоль, Наташу Ростову, графиню Монсоро, Манон Леско, Джульетту и булгаковскую Маргариту одновременно. В каждой точке пространства и всяком течении времени. Столь же расплывчаты её требования к мужчинам. Девушку устроил бы капитан Блад, на яхте под алыми парусами, носивший титул графа Монте-Кристо. Она смотрела сериалы, запоем читал женские книги с Литреса, внимала всевозможным передачам, пытаясь выкристаллизовать из увиденного и услышанного формулу обретения личного счастья. Пока выкристаллизовывалась перспектива остаться в старых девах до конца дней.
  Что бы жизнь удалась, мало числиться экономистом. Экономист с хорошим университетским образованием это чухня! Не в университете и красном дипломе заключается успешность. Во всяком сообществе индивидуумов, профессиональном или социальном, явно и незримо существует иерархия. В Танином отделе она наглядно отображалась дальностью расположения стола от окна. Чем дальше стол, тем незавидней статус. У Тани не камчатка и даже не чукотка - аляска! Конечно, в суровые края ссылали не только каторжников, но и революционеров и декабристов. Людей способных сотрясти основы государственности, изменить общественное мнение, расшатать фундаменты устоев и ниспровергнуть традиции. Увы, Таня ни сотрясателем, ни декабристкой, ни даже возлюбленной декабриста не являлась. Не в характере. Ей отвели серый уголок, дабы серая мышка, не мышь! до нее следовало дорасти, набрать "мяса", незаметно корпела над своими мышиными обязанностями. Таня исправно старалась. Получалось весьма скромно. А чего хотеть от серой мышки? Энштейновского гения? Она много ошибалась, переделывала и оттого не успевала к назначенным срокам, получала нагоняй, опять старалась и снова не успевала. Её ругали, не особо сильно, но она обижалась. Страх получить выговор, грозил перейти в какой-нибудь комплекс, которых у нее и без того предостаточно. Она боялась темноты, громких и резких звуков, стеснялась незнакомых людей, долго и муторно переживала о ней сказанное. Это не всегда было неправдой, но всегда задевало. Не миновали её и общеизвестные женские страхи − стоматолог и гинеколог. Последний визит к женскому доктору принес Тане подлинное огорчение.
  − Быть девственницей в шестнадцать это нормально, − вещала врачиха после осмотра. - В восемнадцать похвально. В двадцать это уже настораживающий показатель. В двадцать четыре - патология. Не обязательно медицинская. Скорее жизненная. Вам двадцать три. Сделайте вывод барышня. Оторвитесь от образа принца и обратите внимание на маркизов, графов или баронов. Все равно, по факту, достанется лапотный работяга. И это не самый худший вариант. Так зачем лишнего морочиться?
  Танечка была с ней полностью согласна. Она бы с радостью завела себе мужа, бойфренда или альфонса, но где их раздобыть? Она не ходила на фитнес и спортзалы, не посещала курсы английского и китайского, не увлекалась йогой и тантрическими практиками, не шлялась по кафе, не напивалась в стельку, наскоро перепихнуться в подворотне. Не искала плохих компаний задружить на ночь и не знала, где такие компании собираются. После работы исправно шла в магазин, из магазина домой. В выходные уборка и телевизор. В крайнем случае книга. Где, в каком месте, поставить тире или запятую, вписать ,,место встречи с....ˮ
  За недолгую жизнь кавалеры у нее все-таки случались. В одиннадцатом классе романтично ухаживал красивый мальчик. Носил портфель и провожал до дому. Реализоваться счастью юных сердец помешала мать, безбожно пившая и воспринимавшая мужиков последними сволочами. За ухажером дочери погналась с топором. Белая горячка.
  Учась в универе, Тане повезло, и старшекурсник обратил на нее внимания. Дело не шатко не валко двигалось к интиму. Она позволяла себя целовать и тискать за грудь. На очередной вечеринке в альма-матер, ухажер нацеленный форсировать события, принял для храбрости сверх положенного. Танюшина невинность осталось в неприкосновенности. У парня банально не встал. Алкоголь не всегда есть хорошо. И тот, кто шутит по поводу женской красоты - столько не выпью, должен помнить, при определенной дозе вполне может оказаться недееспособным, вне зависимости от умопомрачительности и доступности объекта поползновений. Больше в жизни сколько-нибудь значимых мужчин, претендовавших на тесные и близкие отношения, не объявлялось. Не лучше чем с личным, обстояли дела и с социальной контактностью. Таня сутулилась, за что получила от Ленчика прозвище "Горбатая", подслеповато щурилась, даже когда в том не возникало надобности. Ей казалось, выгляди она слегка несчастной и люди станут к ней более отзывчивы, снисходительны к её ошибкам, дружественны при неудачах. Если вдуматься она была очень удобным подчиненным. Не своими профессиональными качествами, этим она не особо-то блистала, но покорностью, несклочностью, согласием с ролью жертвы. Серый человек. Человечек. Человечишко. Не по велению природы, а по собственному выбору, по непонятному желанию быть для всех хорошей и искренне недоумевать, ответно хорошего в ее жизни не прибывает даже по чуть-чуть. В дополнение ко всем бедам, она не умела и не училась кривляться, скакать танцы и стеснялась петь. Следовательно, стриптиза на столе от нее ожидать не приходилось, но на корпоративы приглашали. Причем приглашали таким тоном, что ей, человеку весьма мнительному и стеснительному, делалось стыдно соглашаться на приглашение. Она пряталась за всякие отговорки и их принимали. Придумай, летит на Луну, проглотили бы и такую. Единственное исключение Новый Год. На него ходили все. В приказном порядке. Читали веселые стишки, рассказывали веселые басни, играли веселые сценки. Таня держалась за спинами коллег. В силу привычки. Никто и не настаивал лезть ей вперед и раскрывать потенциал прирожденной актрисы. Женщина все-таки. Лицедейство в крови, генах и в подкорке.
  − И чем же вы занимались, Ирэн? - начала обычный понедельничный опрос Алена Павловна. Влиять на коллектив, надо жестко держать руку на его пульсе и вовремя реагировать на пусть незначительные, но изменения. Особенно инициированными со стороны и третьими лицами. Опрос проходил с регулярностью, с какой будни белопарусным клипером налетают на рифы понедельников. Традиционно начинали с Ирэн, задать тон. В жизни гулены и трахальщицы перемены, или подвижки к переменам, происходили чаще других.
  Ирэн, листая каталог мужского нижнего откровенного белья, воздев на начальницу томный взгляд измученной недосыпом примадонны, ответствовала.
  − Ходила со своим (гондоном? козлом?) в театр.
  Такие мелочи, как название спектакля, актерский состав, мастерство перевоплощения, посыл режиссера зрителям, вещи ни разу непримечательные. Можно сказать прозаичные и набившие оскомину. Меню буфета другое дело. Квинтэссенция искусства изложена на графленом листке с ценами.
  − Там одна осетрина и коньяк. Представляете, даже вина хорошего нет, ‒ пожаловалась горе-театрал внемлющему окружению.
  − И шампанского? - уточнила Галюня, уже примеряя камеи падшей Травиаты, слезы и метания Офелии, безысходность бесприданницы Огудаловой. В воображении, к её стопам, добиваясь благосклонности, по очереди, припадали пушистые зверушки и звонкоголосые птички. Милые мальчики швыряли охапки цветов. Знойные мачо подставляли руки носить по пляжу Пакокабана. Неотразимые негодяи, не ведавшие стыда в грехе и любви, клялись одуматься и вести к алтарю. Подонки и мерзавцы, в белом и плюмажах, устраивали дуэли, проливая свою и чужую кровь. Ради неё!
  Вот он момент, блеснуть утонченностью английского юмора. Продемонстрировать превосходство принадлежать к городской богемности.
  − Шампань это разве вино? - сморщилась Ирэн.
  Чистой воды плагиат. Подцепленный на том же спектакле, название которого она сдохнет не вспомнит. Но фраза пригодилась и пригодится. Ею можно выразить многое. Не конкретно, а вообще. Типа ‒ все люди братья! Какие братья? Кому и с какого перепугу? Танечка так не умела. Она бы честно призналась, осетрину (отчим как-то угощал) не любит, но не равнодушна к шампанскому. Просвещенно поведала бы об особенностях вкуса, оттенках послевкусия, значимости выдержки и месте бутилирования, игристости, цветовой гамме, температуре потребления и о многом другом, распивать не просто какую-то там шампань, а наслаждаться мгновениями быстро текущей жизни, в которой есть такое чудо. Шампанское, как хороший любовник. Так же великолепен и не утомим утром, что и вечером и всю ночь. Ирэн бы оценила. Но Танина очередь говорить, в самом хвосте опроса самодержавной Алены Павловны.
  Гиена благосклонна отнеслась к ответу коллеги. Те, кто оправдывают наши ожидания, тем и хороши - оправдывают. Не привносят неожиданности, заставить нас самих приспосабливаться и меняться. Мимикрия дается не всякому, а кому дается, не обязательно и безусловно в ней успешны.
  − Вы, Аля? Удачно провели выходные? ‒ спросили "под руку" жующую Жарову.
  Аля поглощала очередной бутерброд. Поглощала она их со скоростью две штуки в час, причем на зависть знакомых и подруг, нисколько не полнея. Вытянув шею по-гусиному и, сглотнув не дожеванный кусок, выговорила.
  − Великолепно!
  Высказанное восхищение означало, детей забрали родителей, а благоверный смотался на стадион. Кто сказал, что одиночество непременно плохо? Навязанное - да. Организованное - высшее из доступных благ.
  − Вам только позавидовать, ‒ пресно похвалили Жарову.
  Люся Андреевна поделилась счастьем присутствовать на чьем-то Дне Ангела. Звучали имена и отчества, позволяя догадываться, дамочка удачно забралась в постель к представителю городской элиты. Такими знакомыми вдруг не обзаводятся. Над этим планомерно работают телом и духом. Последствия посещения высокосветского party на лицо. Люся показательно извлекла вейп, демонстрируя навык начинающей минетчицы. Опыт, как известно, не только сын ошибок трудных, но и дело наживное, наглядно отражать пройденный путь освоения востребованного умения.
  ‒ И как вкус? ‒ оживилась новинке Ирэн. Негласное соревнование раскрепощенных и не скованных Домостроем, исподволь обострялось. Конкурентка наступала на пятки. Дальнейшее выглядело перспективно.
  ‒ Полное дерьмо, ‒ призналась Люся, посасывая мундштук PussMi и выпуская ароматный бледный пар. ‒ Хуже только сливочный ирландский ликер вдогонку сперме, ‒ побивали диву на её поле.
  Зрелые дамы возмущенно фыркнули, выказать похабному откровению свое неодобрение, свойственное ретроградам и провинциалкам. Ирэн взяла на заметку проработать тему. Галюня и Таня невинно краснели, поскольку ни вейпа, ни сливочного, ни ирландского ликера, ни спермы не пробовали, подтвердить или опровергнуть суждение по данному интригующему вопросу.
  Следующий рассказ за Гоар. Она с мужем прошвырнулась по магазинам.
  − И кто принесен в жертву шопингу? - уточнила Алена Павловна, немаловажную, надо сказать, деталь.
  В жертву принесли муженька. Честно три часа хвостом таскавшегося по галантереям, бутикам с одеждой и местному аналогу ада - двухэтажному магазину ,,Сумкиˮ. И все ради увольнительной, пройтись по подворотням и забегаловкам, торгующим запчастями. Пообщаться со знатоками автомобильной анатомии, физиологами топливных систем, неврологами электрики и мэтрами лоботомии двигателей.
  Галюня похвалилась успехами в кулинарии, поделившись "обалденным рецептом от Высотской." Продиктованный рецепт кулинарного чуда никто не записал, но выслушали внимательно, очевидно надеясь на великолепную девичью память.
  Последней спросили Таню.
  − А чем запомнились прожитые два дня вам, Татьяна Кирилловна? - подобное обращение, намекало на некую дистанцию, которую девушка еще не преодолела, получить членство в дружный коллектив отдела. Как её преодолеть, Таня не представляла. А спросить у кого? Разве у Галюни.
  Удивительно, лучше всех отношения у Тани складывались с Ирэн. До дружбы и приятельства не дошло, но дива относилась к новенькой без всякого снобизма и предубеждения. К сожалению влиться в коллектив недостаточно хорошо и ответственно работать. Мало быть отзывчивой и подставлять плечо, взваливать обязанности других. Не заделаться своей, но не оставаться чужой, не способствовали ни тортики, ни вовлеченность в совместные мероприятия, ни готовность сочувствовать и помогать. Результат? Никакого результата. Таня старалась. Беспомощно и узко направлено. Не посягая на пересмотр неработающих способов.
  − Я на даче возилась, - похвасталась землевладелица элитного гектара.
  Танечка собиралась простосердечно поведать о подвигах на грядках, пусть и не Куликова поля и не Бородино, но все же. Сразить всех новостью, о своей даче и не где-нибудь в Мухосранске, а в Рябинино. Рассказать, про двухэтажный дом, общей площадью почти двести квадратов. О шведской мебели на кухне, которую не во всякой городской квартире увидишь. И не дешевой от Икеа, а на заказ, из самого Стокгольма, экологичной и функциональной. О душевой кабине немецкого производства с десятью видами водного массажа, парилкой, травяной баней и еще чем-то, подробно расписанном в многостраничном справочнике по эксплуатации. О итальянской кровати, похожей на Внуковский аэродром, способной уместить тьму народу! В конце концов, упомянула бы смешного пса-приблуду, таскавшего на отвал ведра с мусором. Но ничего из задуманного не осуществила. Дача у всех ассоциировалась исключительно с рабским трудом и каторжными работами, крепостным правом и отбыванием барщины, но не с местом и возможностью замечательно провести выходные деньки. Более того, можно по пальцам одной руки пересчитать разы, когда Таню выслушали до конца. Сегодня, в понедельник, после втыка от начальства, не тот самый раз, слушать её серый писк.
  − А я... − взятая Аленой Павловной пауза напоминала предгрозовое затишье. Ой, что-то будет! − ...учинила скандал! - выплюнула она новость. Конечно, всем стало не до Таниных рассказов про какую-то там дачу и грядки.
  − Самый настоящий? - уточнила Аля, придерживая жевать бутерброд. В скандалах она кое-что понимала. В году их было больше, чем воскресений с субботами и пятницами.
  − Полный разнос! − заверила Алена Павловна и поведала душераздирающую историю о пресечении попытки супружеской измены. Привела безошибочно угаданные признаки наметившегося безобразия и методы воздействия на виновного и меры к нему. Эффективные. Рассказывала подробно, в деталях и детальках, передавала все мыслимые и немыслимые нюансы движения тел и душ, украшая историю экскурсами и примерами из биографии родни и знакомых. Звучало здорово и нечистоплотно. Словесное порно не столь захватывающе, как экранное, но способно по своему очаровать.
  Гиену охотно слушали, ей обязательно сопереживали, её всемерно поддерживали.
  − А чего вы хотите от мужиков? - резюмировала Жарова рассказ коллеги, успевая слопать очередную колбасно-сырно-хлебную слоёность и заготовить следующую.
  − Я промолчу, − заявила Ирэн о вынужденном нейтралитете. Её амурные похождения явно в разрез лебединой верности, состоящих в серьезных отношениях. Подобными диве и привносятся в семьи и союзы постельные бесстыдства, постыдные заболевания и прочие заманчивые безобразия и разнообразия.
  Никто как-то не задумался, отчего столь пикантные вещи, едва ли присутствующих касающиеся, выданы на всеобщее обсуждение. Что стоит за таким вот показным выносом сора из семейной избы. Нет ли тут некоего лукавства, представить все в несколько ином свете, чем оно происходило в суровой действительности. Верно ли расставлены акценты? Но кому надо допытываться об истинности происходящего за порогом чужой квартиры? Никому. Мой дом не только моя крепость, но и хлев, и гадюшник, и сортир.
  − Вы молодчина, − похвалила Галюня гиену. С таким же успехом она похвалила бы любого, поведавшего о своей непростой победе. Над врагом, внутренним или внешним. Соседом по подъезду или по подушке. Незнакомым хмырем или ближайшим родственником. Она любила героев, преодолевающих... неважно что, но обязательно преодолевающих.
  − И что потом? ‒ подталкивали гиену продолжать печальную повесть.
  Преступления не бывает без наказания. На гнев всевышнего никто не уповает. И достоевщина не котируется совсем. Расплата здесь и безотлагательно!
  − Ирочка меня поймет, ‒ расправила плечи Алена Павловна и поправила поясок юбки. ‒ Они умеют вымолить прощение.
  Фраза нарушенная интонационно, щекотала нервишки и будоражила воображение. Погано сказанное провоцировало погано додумывать. Разве что Галюне пригрезилась охапка роз. О Тане лучше умолчать. Поднять алые паруса поступков, надо иметь как минимум мужество выйти в море фантазий. Её мысли избегали даже каботажного плавания, не то что океанских безбрежных просторов.
  После окончания работы, Таня, проехав на маршрутке семь остановок, зашла за продуктами. В мини-маркет она ходила каждый день. Раз и навсегда, взвалив обязанности ежедневного посещения торговой точки. Напрашивающаяся покупка, однократно и много, лишала заполненности следующий и позаследующий вечер. Неторопливый вояж по продуктовому за стограммовой фасовкой. Заход в овощной. Купить не связку бананов, а один пожелтей, не килограмм яблок, а одно. Плоды лежали в пятнадцати корзинах, но Таня всегда выбирала из дальней в углу. Она здоровалась с продавцами, выслушивала подсказки о свежести, поступая совершенно однообразно, как запрограммированный робот на бесконечный цикл.
  В последнюю очередь визит в хлебный. Маленькая булка чесночного и сырная лепешка непременно в меню её стола. Если не доставалась хлеба, выговаривала продавщице о малом завозе. Отсутствовала выпечка, выговаривала за неё. Будь за прилавком какая-то халда, все возражения и претензии тут же вернули бы с процентами, но за прилавком стояла девушка скромная, чем-то похожая на Таню. На замечание продавец пунцовила и горячо заверяла о стократном предупреждении хозяина, возить надлежащее количество товара. В торговлю девушка попала случайно. Она не могла обманывать, не пыталась обвешивать и прощала бабушкам недостающие копейки. Вахтанг Арэнович, когда принимал её на работу в тайне надеялся на выполнение, несколько других, не прописанных договором, обязанностей. Но после первой попытки от вульгарных намерений отказался.
  − По ней, как по газете видно, что и когда.
  Любвеобильный грузин очень боялся свою драгоценную половину, имевшую многочисленную, влиятельную и, главное, богатую родню.
  По возвращению в ухоженную квартиру, хозяйку встречала тишина. В комнате чисто и пахло, как в хорошей больнице, стерильным, а не живым. Обычный ритуал полить цветы, после чего переодеться, умыться, приготовить ужин или просто погонять чаю. Посмотреть телевизор. Вернее, попереключать каналы в поисках неизвестно чего и с каким умыслом. А вдруг! Вдруг что-то интересное. Танцы со Звездами, Голос, Один в один. Или уважаемая теска, прилипнет выпытать у очередной знаменитости об непростом житье-бытье. И та, наиграно смущаясь, будет косить под простых смертных. Мы, де, такие же, как вы. Мы одни из вас. Одной крови и судьбы. А потом этих простых смертных, в дурном настроение, крыть со сцены хорошим русским матом и проявлять все те симптомы звездности, от которых открещивались с экранов телевизоров перед родной страной и соотечественниками. Многим свойственно путать, быть на вершине, не означает находиться ближе к богу. Звезды, как заведено и модно, люди верующие. Еще бы до конца осмысливали в кого и зачем веруют.
  Иногда вместо телевизора Таня бралась читать. Надевала очки, которые стеснялась носить на работе, из нежелания оказаться в центре внимания. Алена Павловна обязательно заведет речь о причинах дефекта зрения. Приведет тысячу примеров кому помог цигун для глаз и капли алоэ по Федорову. Расскажет о поветрии делать операции и напомнит, хитрожопые окулисты сами таскают оправы и это хороший повод задуматься, стоит ли отдаваться под скальпель или лазарь. Она так и говорила - лазарь! Вместо общепринятого лазер. Русский язык не только могуч, но терпелив и снисходителен.
  Порой чтение и телевизор заменялись скорой уборкой или стиркой. Не она одна вознесла хвалебные молитвы за человека, придумавшего машину-автомат, высвободившей столько времени. Вот только проблема, куда высвобожденное время девать, оставалась пока нерешенной и не только для госпожи Кирсановой. В инструкции к передовой технике о том ни словом не обмолвились.
  Сегодня, после чая, Таня целенаправленно посмотрела повтор передачи ,,Пять сотокˮ, в искреннем желании почерпнуть полезного. Конечно, ничего толком не поняла, но понятое наскоро записала. Записала и несколько адресов рассылок семян и саженцев. Затем переключила на местные новости. В городе что-то строили, местные известности о чем-то рапортовали, с убедительным и серьезным видом. Она потыркала кнопки каналов и поскольку спать отправляться рано, девять ‒ время детское, села к ноутбуку, порыскать по просторам всеведающего интернета инфу о своем новом знакомце Тиме. Не утонуть в помойке сплетен, новостей, сногсшибательных средств от грибка ногтей, папиллом, импотенции и молочницы, надо ясно представлять, что искать и где. Она долго мучилась, но выяснила крайне мало. Больше всего пес походил на помесь овчарки с волком. С подавляющим преобладанием дикой крови и черт. Другие вариантности выглядели менее убедительно. Для лайки слишком крупен. Для алабая мелковат. Для волка, она рассматривала и такой вариант, слишком широк в кости и интеллигентен. Это само придумалось. Ну, а дальше по нисходящей, ничего и близко похожего. Поскольку любой результат результатом является, она успокоилась и отправилась спать. Уснуть не смогла. Причины неспанья, не очень очевидны, но приговор однозначен и суров, как всякий приговор.
  − Замуж тебе надо, Танька!
  И никаких объяснений, за что себя так, пусть и не очень любимую.
  Неделя ползла, цепляясь за всякий день. Скучные трудовые будни разнообразили, чем могли. Во вторник генералили отдел. Протирали столы, перебирали бумаги, выбрасывали хлам, получали новую канцелярию. В среду устроили собрание. Шеф убедительно и аргументировано много говорил, на многих уважаемых людей ссылался. Делал далеко идущие прогнозы и соответственно столь же далеко идущие выводы.
  −...Легкой жизни никому не будет. Кто не справляется, может уходить. Сам. Не дожидаясь когда попросят. И попросят. Зачем же ждать? Доводить дело до склок и обид. Здесь, со мной, с нами, останутся только те, кто хочет и способен работать в новых непростых реалиях. Должен подчеркнуть, очень и очень не простых. Время такое. Не мы выбрали его, оно выбрало нас. И просто обязаны, соответствовать.
  Как сказал после собрания Дядя Ванин.
  − Жили себе жили, и вот тебе. Нельзя же так сразу - работать. Не отдохнувши и на сухую.
  Нашлось что сказать и Ирэн.
  - Не знаю кого там выдрало время, но оргазма не испытала. А у кого-нибудь был? Добавки..., ‒ и эротично приоткрыв ротик, весьма достоверно изобразила некую, всем знакомую, кульминации. ‒ А! А! Мммм! А!.. никто не хочет?
  Все посмеялись и разошлись, вполне довольные. Скоротали рабочее времечко.
   В четверг к ним заявилась какая-то фифа из мэрии. Непонятная дамочка, производила впечатление. Стильной одеждой, дорогими украшениями, умением себя подать, благоуханием редких итальянских духов. Некоторые наивно полагают только французы способны стрясти деньги за пипеточную каплю ароматизированной жижи. Отнюдь. Дурной пример заразителен. Сандал, ваниль, шафран.... Это о её ,,Dubhe Assoluto" Tiziana Terenzi если что. Звали фифу ‒ Александра Оскаровна и её визит в отдел очень встревожил.
  Она таскала с собой планшет, куда постоянно подглядывала. Непонятно чему кивала головой, задала вопросов, ответы на которые её интересовали примерно же столько, сколько американцев мнение Джибути о присутствии в Красном море флота НАТО. Просматривала бумаги, лезла в компьютеры и знакомилась с личными делами работников.
  Отделовский сердцеед Ленчик с тоской промолвил на её скорый уход.
  − Кюхен, кирхен, киндер, − и от себя дополнил немецкую мудрость. - Койкен.
  − Кроватен, − поправил его Дядя Ванин, бывший в благодушном настроении. Чекушка всегда способствовала умиротворению и пофигизму. - С такой кормой в койке не повернуться.
  
  4.
  В пятничный обед Таня съездила на рынок, купила куриных лап и вечером, не заходя домой, отправилась электричкой на дачу. Она уже относила себя к заядлым дачникам, а те в городе не задерживались, отъезжали к родным фазендам и бунгало по возможности раньше. Полчаса стояния в переполненном вагоне и безразличный динамик объявил Рябинино. Легкая толкотня и сумбур на выходе и вот ноги ступают на бетон платформы. Основная масса прибывших двинула через полотно на восток, в сторону оскудевшей крестьянством деревеньки Рябино, теснимой садоводствами. Редко кто (в народе величаемые кулаками, а не новыми русскими) отправились на запад, через лесок, к дачному Рябинино. Застройке названной в пику деревне, размежеваться и не путать.
  Идти нормальным шагом с четверть часа. Змеистой тропой, через редкий березняк, не тронутый хозяйственной рукой человека. Дерева не пилили. Не сверлили дыр, собрать березовый сок. Не ломали ветки на веники и метла. Мусор не сваливали. В общем, не запоганили, но проходов успели набили надо и не надо.
  Редкие попутчики - в Рябинино большинство гоняло на машинах - сворачивали на множественные тропки. Иных встречали, забрать тяжелые клади. Иные толкали сумки-тележки. Восемьсот метров и Таня осталась в одиночестве. По времени не темно, значит и не очень боязно. Беспокойно маленько. Собственно чему? Пять минут и откроется поляна с её домом. Пересечь ровное пространство, повернуть ключ в калитке и облегченно вступить в пределы личного царства-государства. Оно бы и так, но оказывается неприятностей огрести можно и за меньший срок. Здоровенный ротвейлер грозно гавкнул и вырос в просвете между поваленной сгнившей осиной и старым липовым пнем. Сердчишко у Тани забилось часто-часто и ноги сделались непослушными. Она огляделась в поисках хозяина. В большинстве своем собачники не обременяются нормами выгула питомцев, отпускают резвиться, играться и гадить, в полной убежденности, их песик никого не способен укусить или напугать. В городе еще приглядывают. Дорожное движение, муниципальные собаколовы, люди промышляющие ,,нахождением потеряшек". Мало ли. Но на природе, в лесу, в поле, полная свобода песикам из пород, в чьей пасти насажено зубов на зависть аллигатору. Бультерьеры, ротвейлеры, доберманы, овчарки.... Сплошное дружелюбие к человеку, позабывшему предков-добытчиков. Цивилизация и гуманизм это хорошо, но так уж безоговорочно следует рвать с варварством, растерять навыки обращаться с дубьем?
  Хозяин ротвейлера не обнаружился и Таня остановилась, не решаясь идти дальше. Вернуться на остановку и подождать следующую электричку, в надежде попросить кого её проводить? Тогда придется торчать на открытой платформе, продуваемой весенним сырым ветром, почти час. На улице хоть и конец апреля, но не жарко. Ко всему начал накрапывать дождик, а на остановке не укрыться. Поликарбонатовую крышу демонтировали ушлые дачники. В хозяйстве всяко нужнее, а православные и не только они, обойдутся.
  Таня еще раз огляделась в поисках хозяина. Отсутствует. Зато пес, чувствуя неуверенность и страх жертвы, давил рыком, словно испытывал волю человека. Выстоит или попятится? Тане сделалось страшно и очень обидно. Её остановили буквально в шаге от желанного дома. В электричке дуло и она замерзла. В обед толком не поела и организм требовал недополученные калории возместить. На попытку обойти, пес ответил недовольным рычание. Прокрасться ‒ пресек выходом на тропу. Наглая псина, открыто упивалась страхом жертвы, дыбила шерсть на загривке, скалила пасть. Опытный собачник определил бы, пес агрессивен, но допустимую грань не переступит. Хоть и херовенькую, но дрессуру прошел. Однако все познания Тани зиждились на статьях из интернета, где буквально все божьи твари в радостном подчинении у правнуков Адама и безмерной благодарности за спасение в пору Всемирного потопа. В поисках выхода из неприятной ситуации, девушку осенило кинуть ротвейлеру подачку. Полезла в сумку за пакетом, разорвала трясущимися пальцами полиэтиленовую упаковку, вытянула куриную лапу. Когда подняла глаза, ротвейлер чудесным образом исчез. Зато объявился её знакомец и помощник по огороду.
  − Тим! - неподдельно обрадовалась Таня и страх её тут же отпустил, будто и не было ужасной встречи на лесной тропе.
  Пес подошел к ней, принюхался, тряхнул головой и вильнул хвостом. Произвел нечто вроде ритуала собачьего приветствия.
  − Тим, пойдем домой, − позвала она, стараясь скорее покинуть лесок. Она даже расхрабрилась и сунула псу тяжелую сумку.
  − На вот, неси свой ужин.
  Тим взял ношу в пасть, словно всю жизнь этим и занимался, тасканием хозяйственных авосек.
  Шагая по тропинке в сопровождении Тима, девушка испытывала приятную защищенность. Ее словно ласковой ладошкой накрыли от угроз внешнего мира, где остались недовольный начальник, еще более недовольная Алена "Палковна", хамская кассирша на вокзале, тряский переполненный вагон с замученным народом, ротвейлер и остальные помельче. Можно ни о чем не думать и наслаждаться весной.
  Открыв калитку, впустила Тима, вошла сама, глянула напоследок на улицу. Из-под белоствольных дерев, в пологе подлеска кралась тьма, медленно и верно выравнивая и растворяя скромные краски. Обманывала глаза, изменяла звуки, добавляла запахов. Таня поспешила шмыгнуть в периметр забора.
  Пес не утруждаясь донес сумку до крыльца и поднялся по ступенькам.
  − В дом нельзя, − забрала Таня ношу. Совесть кольнула, но девушка справилась. Ведь нельзя же?
  Тим важно отступил и отправился к облюбованному месту у бассейна. Ни виляния хвостом, ни лизания рук, ни выклянчивания вкусняшек. Сделал дело и отдыхай, в ожидании обещанного ужина.
  Таймер электрокотла включил систему три часа назад и теперь в доме теплынь. Таня переоделась и возилась на кухне, раскладывая продукты в холодильник и шкафчики. Положив на тарелку куриных лап, вынесла Тиму. Позвала. Пес поднял голову, нюхнул воздух и остался лежать.
  − Обиделся? - Таня почувствовала себя очень виноватой и неблагодарной.
  Пес отвернулся. Полный собачий игнор. Девушка растерялась, не зная, что предпринять. В конце концов, поставила тарелку на верхнюю ступеньку.
  - Как хочешь, − желала она примирения. Желал ли мира пес? Он на Таню и внимания не обратил.
  Хлопотала по дому, готовила для себя ужин, время от времени поглядывала на улицу. Куриные лапы оставались в целости и неприкосновенности.
  - Я за ними между прочим в очереди стояла! - с обидой выговорила она псу. Довод Тима не разжалобил, мировая откладывалась до более веской причины её заключить.
  Вечером сериальное "сладкое мыло" и два часа на ознакомление с литературой по освоению сельского хозяйства в масштабах одной несчастной сотки. Долго укладывалась. Спать на новом месте все-таки непривычно. После тесноты дивана, эдакие просторы. Колобком катись! Она ворочалась, подбивала подушки, удивляясь, зачем ей две? Замерзая куталась в одеяло, согревшись раскрывалась. Как назло, в стекло подглядывал и улыбался месяц. Она забыла задернуть шторы. Светло, хоть читай. Пришлось вставать к окну.
  Со второго этажа отлично виден подступающий к дому лес. Он еще не у стен, но близко. За забором. Ненадежную преграду не различить в ночи, цела ли? Устояла? Но это ли беспокоило? Или нечто расположившееся под самым боком.
  Бассейн полон ртутной воды. От легкого ветерка ни ряби, ни волны. Рядом на лежаке растянулся Тим. В сумерках он показался удивительно большим, ничем не напоминающим доброго помощника, тащившего сегодня сумку. Массивное тело с серебром в шерсти, крупная голова и стальной отлив когтей.
  Сделалось тревожно. Поспешила жикнуть по гардине кольцами "крокодильчиков", расправить складки шторовой ткани. Защита ничего в ощущениях не переменила. Все так же неспокойно. Привстала на цыпочки, прокрасться в постель.
  Новая напасть. В большом зеркале, из глубины, навстречу, двигалась женская фигура. Знакомая и одновременно чужая. Вышагнула из отражения лунного света, которого в комнате нет. Штора задернута! Таня непроизвольно остановилась, до рези всматриваясь в темный абрис. Вытянула руку. Защититься от странного наваждения. Или убедиться, в зеркале отражается она сама? Прикоснуться. Тактильность важна, не оставить недосказанности. Уяснить доподлинно.
  Далеко. Надо встать ближе. Зашлось стуком ошпаренное страхом сердце. Задергала вену на шее. Неодолимый порыв отступить.
  Будто по наговору или волшбе, столь же неодолимое желание сделать шаг вперед. Чье желание? Её? Или отражения? Отложенный выбор.... Но чей? Кого из разделенных хрупким рубежом из стекла и амальгамы?
  Сказано слово. Совершенно определенно. Сказано. Таня услышала и... и забыла! Напоминанием во рту сухость послевкусия крови.
  Отпятилась к кровати, как можно тише легла. Натянула одеяло, удержавшись не накрываться с головой. Столько всего. Черный далекий лес, который рядом... Тим не похожий на Тима... Свет луны... Луны ли? Отсутствовать, но отражаться. Беспрепятственно проникать сквозь шторы. Зеркало это... Непонятно кто в нем... Слово канувшее в памяти... И тишина... Внезапная и неправильная. Оглушающая. Ни звука. Ни вовне, ни внутри дома. Топкая затаенность в ожидании неизбежного. Вот-вот что-то должно произойти. И произойдет, вне зависимости подтолкнуть или мешать.
  Нарастающая давящая тревожность... Сковать, обездвижить, спутать... Жалкое трепыхание мыслей и несостоятельность справиться самостоятельно... Неожиданное решение во спасение...
  ‒ Замерзнет, ведь! ‒ нашлась убедительная и достаточная причина впустить пса в дом. Многие ведь так поступают. Четвероногий друг. Член семьи. Охранник. Заступник. Живая игрушка. И хотя её отношения с собачьей породой не подпадали ни под одно из определений, стоило ли обращать внимание на такие мелочи в сложный момент жизни.
  Подглядела за штору. Омертвляющее разочарование. Тима на месте не оказалось! Лежак у бассейна пуст!
  "Ест наверное," - самой не верилось в собственное предположение. Робко ступая, не глядя в черное зеркало, отправилась лечь. Лучшие друзья девушек подушка и одеяло, но так думают те особы, у которых друзей разделить подушку не водится и бриллианты здесь вовсе не причем. Нет, конечно же причем, но как радостное дополнение к друзьям. Вовсе не обязательное.
  Звуки вернулись неожиданно. Будто порывом безжалостного ветра сдернуло тяжелую плотную завесь. Хлопанье большущих крыльев спровоцировало пронзительное пищание. Шуршание упругих перьев. Скорготание гнущейся ветки. По крыше шумно скатилась прошлогодняя шишка, пробумкать в водостоке и шлепнуться на землю. Громко плеснула вода..... Недовольный (или довольный) фырк. Шум стекающей воды. Легкие шаги мокрых ступней. Скрип крылечных ступеней под тяжелым весом. Тане показалось (или не показалось) взялись за ручку, но не повернули, а остались ждать, прислушиваясь к звукам в доме. Есть кто или за хрупкой преградой пустота. Некто принюхивался, не удовлетворившись затишьем. Невидимое глазам отлично рисовалось фантазией. Или это вовсе не фантазии?
  Таня запоздало подосадовала о забытом внизу смартфоне. Раньше, в минуты опасности, человек хватался за оружие. В эпоху засилья сетей G4 предпочитает полагаться на сотовую связь. И надо же таком случиться, средство спасения оставлено на столике у дивана. Как быть?
  Ветер качнул дерево и оно заскрежетало цеплючими ветками-пальцами по черепице и стене. Таня лихорадочно вспоминала, закрыла ли дверь? Повернула ли блокиратор на замке? Страх не позволял сосредоточиться, разгоняя мысли, что кот стайку воробьев. Все чего она хотела, почувствовать в своей руке смартфон. Подступившее отчаяние подталкивало покинуть укрытие и спуститься в гостиную. Затаив дыхание и слушая сумасшедшее сердце, осторожно встала, все еще раздумывая идти ли. Отражение в зеркале поторопило, встав ближе к самой кромке хрупкого стекла.
  Шажки на цыпочках, придать телу максимальную невесомость. Напрасный труд. Казалось скрипит каждая ступенька лестницы. Нет, не скрипит, истошно вопиет, оповещая округу, хозяйка нисходит. Сердце не билось, отстреливало кровь в вены. Таня, не упасть, вынуждено вцепилась в перила.
  Достигнув последней ступеньки юркнула в зал. Где же он? Где смартфон? К горлу подступил всхлип отчаяния. Куда она его задевала? Плоский вытянутый прямоугольник различила на боковине дивана. Присела на корточки и двинулась гусиным шагом. Нырнула под стол. В детстве отсиживалась от обид, проблем, родительской нелюбви и детской заброшенности. Она и сейчас ни за что бы не покинула укрытия. Ей казалось надежней и защищенней убежища просто не существует. Но ей нужен.... Необходим смартфон. И не единого вопроса зачем? Куда собралась звонить? А если не собиралась, к чему весь этот цирк? Но смартфон для нее олицетворял защиту не от внешних угроз, а от самой себя. Очнуться, начать трезво мыслить и взвешено поступать. Обрести хоть какую-то уверенность в недружелюбном мире, которому ей нечего противопоставить.
  Захотелось зареветь белугой. На спинке не Сяоми - пульт от телевизора.
  "Где он? Где он?" - отчаянно теребила Таня память.
  Неужели в сумочке? Сумочка осталась на веранде. А если она забыла запереть дверь?
  Клац.... Клац.... Ударялся ригель замка о блокиратор. Или ей кажется? Или убедила себя, кто-то нажимает ручку входной двери? Она вытянула шею и высунулась из-под стола, глянуть на двери. Стеклянная вставка затенена. Между светом и стеклом плотное препятствие. И это не набежавшие на луну облака.
  Вспомнила о Тиме. Почему он не лает на незнакомца? Быстро сообразила, сегодня обидела пса. Ах, если бы накормила как следует, а не подсунула подачку. Впустила бы в дом и Тим непременно встал на её защиту. Он бы просто был. Рядом. Совсем близко. Страхи разделенные на двоих, гораздо меньше предназначенных одному.
  Таня опять спряталась под стол. Закрыла глаза, как закрывают дети. Раз не видишь опасности, значит никакой опасности и нет! Для надежности уткнулась лицом в колени. Ей хотелось оглохнуть и ничего не слышать. Ни скрипов, ни ветра, ни писка, ни скрежета, ни плеска, ни тяжелых шагов за хилой дверью, ни клацанье замка.
  На железке свистнул и прогрохотал электропоезд, заставив вздрогнуть. Слух обострился до предела. Она слышал то, чего в принципе не могла услышать. Шуршание мыши, хотя не одной мыши она не видела. Шатание яблонь, (именно яблонь, а не груш или слив) сцепившихся ветками. Настырный стук неведомой букашки в оконное стекло. Дерганый полет летучей мыши. Невнятную возню. Хруст хитина на мелких зубах неведомого хищника. Шлепанье воды в бассейне. Хлопанье крыльев. Вокруг нее кипела невидимая пугающая жизнь, о которой она ничегошеньки не ведала.
  Время и тянулось и бежало. До спасительного утра еще долго. Когда лихорадка страха попустила, она остро, сильнее страха, ощутила свою беспомощность, беззащитность, никчемность и одиночество. Да-да-да. Одиночество чувствовалось колючей всего. Она одна в целом доме. В округе. В городе. В стране. На земле. Во вселенной. Во всякой точке пространства и во всяком течении времени и даже вовне их. Одна, значит, никому не нужна. Никому. Мысль буквально выбила из нее дух. Дальше ей двигало не отчаяние, а накрывшее опустошение, злорадное и самоуничижительное. Так тебе и надо! Быть жертвой легко, достаточно ничего не предпринимать изменить сложившееся не в твою пользу положение.
  Она выползла из укрытия и отправилась наверх. Глянула в провал зеркала. Плюхнулась в кровать и свернулась калачиком. Накрылась по самый нос и сразу уснула, провалившись в черноту сна. В нем ничего нет. Он так же пуст, как и время бодрствования.
  Утро прогнало ночь и усмирило страхи. Открыть дверь стоило усилий. Характера. Выглянуть за дверь, усилии потребовалось еще больше.
  − Тим? - позвала она, глядя на нетронутые на тарелке лапы.
  Пес не появился на зов. Таня кутаясь в старую куртку, уселась на ступеньки крыльца ждать. Чего? Кого? Тима? Пес не появился и через час. И только когда прошумела десяти часовая электричка, вернулся.
  Слегка в заторможенном состоянии Таня приготовила завтрак и в знак примирения вынесла псу не куринные лапы, а бедро и голень. На тарелке. Хотела поставить на пол, но протянула.
  − Тима..., − шмыгнула она красным носиком. Пес подошел и принюхался. Она протянула руку погладить. Тим ткнулся холодным влажным носом в её ладонь. Села и поставила тарелку на колени. Запустила пальцы в жесткую шерсть. Она очень и очень не права в своем одиночестве. У нее есть пес. Нашелся. И она нашлась.
  Соорудить псу жилье напрашивалось очевидным. Обретя свой угол, он останется у нее насовсем. Покараулит днем от нежелательных визитеров. Не исчезнет на ночь, сторожа чуткий девичий сон. Будет встречать на платформе, провожать и составит компанию на прогулке. Стерпит перебивать её откровения о трудной жизни заброшки. Стоило признать, пес ей нужен больше, чем она ему. Еще один повод повздыхать и пожаловаться. Благо теперь найдется слушатель.
  Пес наверное бы удивился, сколько всякого ему вменят, угостив вареной курицей и предоставив не самую барскую жилплощадь. Оказанное внимание приятно, но желалось получить нечто более существенное. Раз список обязанностей расширился, следовало в подробностях уточнить насчет прав, свобод и содержания за счет казны.
  Сельхозработы по случаю намеченного строительства, отодвинулись на поздний срок. Надлежало воплотить идею в жизнь и как можно скорее.
  После проглоченного завтрака из распаренных овсяных хлопьев, очень полезных и абсолютно пустых и безвкусных, Таня извлекла из кладовки инструменты: молоток, ножовку, гвозди, два вида плоскогубцев и целый набор ключей для машины. Под навесом, куда она до этого не заглядывала, раздобыла две приличные доски. Струганные и мореные. Тим наблюдал за действиями Тани с нарастающим любопытством. К сожалению, пила не ведро и заставить пса пилить или заколачивать гвозди за гранью возможности самой совершенной дрессуры.
  С помощи рулетки пса приблизительно на три раза обмерили. По расчетам понадобятся еще доски, но начинать можно и с наличествующим строительным материалом.
  Смотреть, как женщина пилит, занятие не для слабонервных. А те, кто видел, как они заколачивают гвозди, седели в одночасье. Что сказать про топор.... Может Жанна Д*арк и молодец... но не все женщины жанны. Пес смотрел шоу, ,,построй свое жильеˮ с неподдельным интересом. Нет, ему, правда, льстила, что из-за его хвостатой особы такой ажиотаж и развернуто столь грандиозное строительство.
  Ножовка вырывалась из рук, скользила по вдоль, срывала щепки, не желала вгрызаться в древесину, но целила хватануть по пальцам. Не с первого раза и не со второго, запил произошел, но рез больше походил на замысловатый зигзаг прочерченный хвостом пьяной змеи. Спустя час из двадцати сантиметров поперечины было преодолено пятнадцать. Зубастое полотно зажало и оно не поддавалось ни дерганью, ни толканию, ни шатанию. Противно выло и дребезжало, когда вырывалось из слабых неумелых рук. Таня выбилась из сил и устало уселась на ступеньку. Сердито посмотрела на вздувшийся мозоль от измывательства над плотницким инструментом. Второй за короткий строк дачной жизни. Но решимость действовать у нее не пропала. Это вкалывать на дядю ищешь причин увильнуть, откосить, прикинуться хворым и болезным. Здесь работа строго на себя. Стоило постараться.
  Отдохнув и глотнув водички, Таня снова взялась за работу. Такого самопожертвования Тим принять не смог. Не выдержало чуткое собачье сердце. Пес поднялся по ступеням крыльца и лег на веранде под летний столик. Всем видом показывая, такой вариант жилища его вполне устраивает и главное проблема решается просто, скоро и без затей.
  Обрадованная Таня пообещала.
  − Я тебе коврик постелю! - и умчалась искать обещанное.
  Коврика не нашлось и она извлекла из глубин шкафа одеяло из белой верблюжьей шерсти. Абсолютно новое. Не дрогнув ни душой, ни глазом, сложила вчетверо и постелила лежать псу.
  − Вот, − и решив окончательно покорить приятеля, пообещала. − И ребрышек сварю.
  ˮВаляйˮ, − одобрил Тим и высунул язык. - "Надеюсь ждать не так долго, как ипотеку в твоем исполнении".
  Суматошный день для Тани закончился в восемь часов. Глянув где пес, поднялась на второй этаж и рухнула в постель. Ей не мешали ни черное зеркало, ни свет луны, ни плеск воды, ни шум дождя, ни шуршание, ни писк жертвы, ни урчание победителя. Ничего. Она спала как убитая, забыв запереть входную дверь.
  К этому времени участковый Сергей Васильевич Климов уже не находился при исполнении должностных обязанностей, но продолжал сидеть за служебным столом, роняя ручку с высоты локтя. Поднял-отпустил. Поднял-отпустил. На распечатанные фотографии формата а4, подколотые к заявлению потерпевшего Авдеева Ю.А. Этот самый Авдеев просил найти виновных в гибели его собаки, породы ротвейлер и привлечь живодеров к строгой ответственности. Требовал возместить сто тысяч рублей. Прилагал копии аристократической родословной убиенной псины.
  Ни просьба потерпевшего, ни фотографии варварски убиенного Графа, Климова не тронули. Заинтересовала разве что одна запечатленная подробность. Кто-то вырвал бойцовому псу холку. Совсем как кабану на поляне.
  ‒ И топтыге, ‒ произнес вслух Климов. Он был уверен, так оно и есть. В чем не был уверен, стоило ли ему в странную историю ввязываться. Достаточно вспомнить поведение Столыпина в лесу. Достаточно ли?
  
  
  5.
  С чего начинаются все бесчисленные понедельники в году? Традиционно и неизменно с обсуждения субботних и воскресных новостей. Прежде чем приступить к рутине, хочется вспомнить о хорошем. Его не позволительно мало в нашей жизни и жизнях нас окружающих. Оттого и не в состоянии испортить майские длинные выходные обязательный субботник. От рудимента социализма только и осталось никчемный даровой труд и невнятный привкус канувшего в небытие праздника.
  Май, если верить кадровикам, летний месяц и разговоры вольно или невольно заходили об отпусках и планах на них. Крым ждал, Краснодарский край звал, Сочи - манил. Заодно обсудили цены путешествовать на сопредельный черноморскому берег.
  - И за каким хером в Турцию носит? - возмутился Дядя Ванин стоимости заграничного отдыха.
  − Известно за каким. За турецким, − объяснила Ирэн темному сослуживцу тягу к перемене мест.
  ‒ А ближе нет?
  ‒ Мелочевка, ‒ обижена дамочка отсутствием выбора, соизволить поддержать отечественного воспроизводителя. ‒ Покрупнее потребен.
  − Тебе видней, − согласился Дядя Ванин. С буха он эталон толерантности и покладистости.
  - Естееестно, - гордо и с вызовом вскинула голову Ирэн. Тебе ли о том судить, старый... не х*й даже, а хрен. Дряблый и вялый овощ длительного хранения.
  В подобные дискуссии гиена избегала соваться. Не уронить авторитета слабым знанием материала и не выпасть из амплуа хранительницы семейного очага.
  - О-хо-хо! - оценил Дядя Ванин сексуальную тигру.
  Поклонница заграничного отдыха, демонстративно облизала губы, сделать их вызывающе влажными. Хочу и готова!
  Место отдыха предполагает наличие самых смелых нарядов. Здесь слово за Ирэн и только за ней. Она главная и первая скрипка, остальные лишь робкий фон. Образчики замшелой стыдливости и непреодолимого консерватизма.
  Ирэн правила балом, извлекая из бездонных глубин стола каталоги женского белья. Обворожительное от Victoria"s Secret, ручной работы от Ritratti, провоцирующее от Passionata, недосягаемо дорогущее от Versace. Монокини, бикини, бандини, бордшорты, бандо, микро, танкини, халтеры, планж, свим-дресс.... Несть им числа!
  ‒ Тьфу ты! ‒ серчал Дядя Ванин на буржуйскую срамотень. ‒ Что это за одежка? Ни манды, ни сисек не прикрыть!
  Что взять с динозавра? Ни шкуры на сумочку, ни костей на бульон, ни зубов на сувениры.
  Тане нечего привнести во всеобщее обсуждение. И даже найдись о чем сказать, на аляску вряд ли обратят большое внимание. Говорят, не место красит человека, но что поделать, если коллеги не видят ни места, ни человека, место занимающего.
  Едва улеглись курортные обсуждения, в отдел заглянули распространители парфюмерии.
  − Девочки, у нас новый магазин открыли на Мира, приходите, − звала молоденькая девушка, выставляя на освобожденный стол, принесенный товар и пробники.
  − А водку не продаете на разлив? − подал Дядя Ванин голос затаенной тоски и печали. Его не услышали. Люди только выглядят отзывчивыми и добрыми. На самом деле черствы и глухи. Особенно бабы. Особенно в вопросе опохмеления. Вроде бы восьмое марта придумано научить понимать мужика, хоть раз войти в его положение. Проникнуться. Нихера! Никаких подвижек. Для чего им равные права даны? Курить только?
  Весь отдел, подтянулись и мужчины, столпился у чудес иноземного парфюма в красивеньких коробочках с завораживающими витиеватыми надписями. Black Cashemere... Lady Million... Narciso Rouge... Rouge Malachite...
  − Только фирменные, − заверяла девушка, показывая мельчайшие надпись на языке смуты, революции и вольтерьянства. Выглядела она столь же привлекательно и соблазнительно, как и рекламируемая продукция.
  Пузатенькие, каплевидные, цилиндриком... Удивил ,,Fresh Coutureˮ в бутылке из-под спрея для чистки плит. Бренд Moschino умел эпатировать поклонников. Таню прельстил ненавязчивый запах мандарина и иланг-иланга. Вспомнился последний новый год. Не по счету, прошедший, а перед ним. Счастливый. Когда гостила у отчима две недели. Праздник, елка в мишуре и подарки под колючими лапами. Для неё. Пирамиды и пирамидки таких же вот нарядных коробок.
  − Обратите внимание, − извлекла девушка нечто, вызвавшее всеобщий ох! − Бай Киллиан. Voulez Vous Coucher Avec Moi! Не хотите ли вы переспать со мной, − прочитано и переведено, спровоцировать второй ох.
  − С вами? Хочу, − отпустил шуточку Ленчик, за что безжалостно зашикан, незаслужено обозван озабоченным кобелем и депортирован на свою половину.
  Изящный флакон духов находился в черной шкатулке с двумя накладными целующимися золотыми змеями и стоил немыслимые сорок тысяч рубасов! Понятно продать такую вещицу, следовало приложить усилий несколько больше, нежели просто выложить на стол и охранять сокровище от цепких рук, потискать и потрогать без спросу. Не владеть, но оказаться косвенно причастным к этой самой Avec Moi и Vous Coucher.
  ‒ Неподражаемый аромат! ‒ восхищалась продавец чудом брендового парфюма. ‒ В верхних нотах легко узнаваемые и явные оттенки гардении и нероли, ‒ кажется весь отдел заворожено вдохнул, ощутить и узнать. ‒ Нероли чуть больше. Она не нарушает баланс, но тяготеет нарушить. Подтолкнуть незримые качели. Вверх-вниз! Вверх-вниз. Гардения-нероли! Строгая очередность, выверенная последовательность, безумное арпеджио из двух нот. The Defiant Ones! Скованные одной цепью!..
  "Не склонившие головы," ‒ поправила Таня, слушать дальше повесть о магии.
  ‒ ...И все-таки, гардения, ‒ покрутила пальчиком продавец, внимать ей, ‒ как бы отстает. Вниз дается легче, чем вверх. Нужны усилия! Как в отношениях. Кто-то активней и начинает первым. А тот, кто начинает первым, ‒ пауза проявиться реакции завороженных слушательниц.
  Они мнутся продолжить. Стесняются признаться, первыми никогда не были. Нет, нашлась одна. Ирэн с запозданием вспоминает о своей роли адепта суфражизма и христа феминизма.
  ‒ Тот выигрывает и получает все! ‒ объявлено и зачем-то показана черчелевская V. Виктория!
  ‒ Очень верно! ‒ готова хлопать продавец отважной фрондерке, но некогда. ‒ В средних нотах, нотах сердца, ‒ рука легла под левую грудь, ‒ кажущаяся несколько обыденной и чуточку неуместной болгарская роза. Кто-то же должен побыть Золушкой. И так ли плохо ею быть? Кому достаются добрые принцы и хрустальные башмачки?
  Слушательницы поспешили согласиться: ей! ей! ей!
  ‒ С болгарочкой соседствует тубероза. Она покажется невыразительной, но она не на вторых ролях. Не в изгнании. Принцесс в изгнание не бывает! Они всегда и везде просто принцессы. Идеал. Эталон. Образчик волшебства. Объект устремлений. А верховодит у них.., ‒ флакончик в руках девушки выполняет полукруг, оставить шлейф чудесного аромата. ‒ Экзотический иланг-иланг! Соблазнительный флер далеких цветущих островов, края вечного праздника желаний. Он здесь и его нет. Только явственно чувствовался и вдруг пропал! Чудесная дразнилка. Подобие робкого поцелуя. Еще ничего не происходит, но заинтересованные стороны готовы продолжать. И как далеко они зайдут, не знает никто! А может знают? ‒ коварный вопрос слушательницам, внести в их ряды смятение. ‒ Известно, ночью все кошки серы. Обладательницу Voulez Vous ни с кем не спутаешь. Её проще простого искать и найти. Черную кошку в черной комнате!.., ‒ небольшая передышка, оценить глубину воздействия прихотливым словом. ‒ Базовые ноты. Те, что держатся дольше. Те, что определяют характер духов. Кедр, сандал и ваниль! Кедр... Его очень мало, но он есть. Его предназначение подчеркивать неординарность своих компаньонов. Делать их выразительней. Сандал... Он вездесущ. Не подавлять, но вести. Путеводная нить двигаться к свету звезд и луны. Это... Это... Как с оргазмом! Начинается с малого...
  Мужики хитро заулыбались. А то как же!
  ‒ ...с кремовой легкости поцелуев и невинных прикосновений. Увести к беззастенчивым тисканьям, вкусу слюны, запаху пота и шершавости кожи. Твердости сосков и дрожания живота. Настойчивости войти и желания не отпускать. Вдыхать и бояться выдохнуть. А выдохнув, устремиться ввысь. Но не лететь, а падать! Падать ввысь! И когда покажется, время и пространство замерли на самом пике истомно схлынуть, проявится ваниль. Усилить, подтолкнуть, приподнять, взорваться северным сиянием счастья! Let"s settle this argument like adults, in the bedroom, naked! Решим спор по взрослому, в спальне, обнаженными! Вызов брошен! Вызов должен быть принят! Только так! Страсть уподобится пузырькам в хорошем шампанском. Как в рекламе. Все дело в волшебных пузырьках! Гардения, нероли, иланг-иланг, тубероза, сандал, ваниль! Трудно сохранить голову ясной, а потаенные желания удерживать в кандалах морали! Voulez Vous Coucher Avec Moi! И вопрос и ответ на него.
  Пожалуй, девушка говорила слишком выверено. Эмоции? Они есть, но они на продажу и подобны инструкции, сделать правильный выбор и уверовать в его правильность. Её речь перепевка с чужого голоса. Хорошая песня, не подходящая исполнительнице. Фальши нет, но мизерно энергетики. Не хватает собственных, выстраданных ощущений. Поэма не о себе и не от себя. Кто в этом захочет и будет разбираться? Слову верят больше. А чувствам? Чувства слишком неуловимы, не тактильны, безоговорочно доверять им. Проще чужому голосу.
  Тане заподозрила, аромат продавцу не нравится. О том, что нравится говорят иначе. Тем не менее, рассказано замечательно. Послушные слову, тянут воздух носами, сверить впечатления. Да, иланг-иланг! Да, ваниль! Да, неведомая гардения и нероли! Все по сказанному. Все как любим и хотим!
  Упоминание о шампанском неожиданно отозвалось у Тани щекоткой в носу, а ассоциация с пузырьками - кислой отрыжкой, от которой слезятся глаза. Но она пыталась верить девушке. Ведь ей верили другие. Вера объединяла. Аромат являлся знаменем следовать ему. Чарующей дудочкой, подчинить и направлять.
  Lanvin, Christian Dior, Amouage, Dolce and Gabbana, Byredo и прочая... прочая... прочая... Именитые жидкости, от одного упоминания которых счастливо спазмировало женское сердце. Тане подумалось, она давно ничего не покупала. Даже на прошедший день рожденья обошлась без подарка. Подарки ей дарил отчим, сразу много и по всем случаям и за все праздники, а она вот отвыкла. Руки сами потянулись к ,,Poison Girlˮ. Подержать, ощутить физику притяжения волшебства.
  "Mues"in (прелестный)"
  Слово из ниоткуда. Само по себе. Реакция на ощущения. И сколь ни было оно странным, сторонним, не здешним, светом с другой стороны луны, верно передавало очарование композиции. Великий Диор знал секрет алхимии человеческих слабостей и предпочтений.
  Отследив интерес к розовой бутылочке, продавец тут же подключилась томачом, правильно расшифровать скрытое.
  ‒ В верхних нотах нетрудно различить горький апельсин и лимон. Эдакая приятная горчинка, к которой требуется толика сладости. В сердце дамасская роза, грасская роза, цветки апельсина. В базе ваниль, миндаль, бобы Тонки, Толу-бальзам, сандал, кашмеран и гелиотроп. Аромат для роковых красоток! Принцесс не боящихся отправится в ночь на поиски безумств, страстей и приключений. Сделать их запоминающимися. Порок пахнет сладко. А добродетель? Черное и белое... Сладкое и горькое... Контраст отпугнет слабых и притянет достойных. Останутся избранные, составить пару! Аромат ‒ приманка! Высшая ступень интриги. Не быть жертвой, но искать её самой. Получить то, чего истинно желаешь! Получить лучшее! Bad Boys Are No Good But Good Boys Are No Fun! Плохие мальчики - это не хорошо, но хорошие мальчики - это не весело!
  Когда хочется всего и много, будь готов остаться ни с чем. Коробочки и формы флаконов притягивали глаз и приковывали внимание. Их хотелось держать, гладить, баюкать. Прикасаться, ощущать сладкую аритмию сердца. Мое! Мне! Для меня!...
  Короткая вспышка...
  Jacsa!* ‒ прогнать наваждение.
  Jacsa! ‒ вернуться на грешную землю.
  Jacsa! ‒ честно передать назойливость и надоедливость. Обозначить то, что перестает нравиться буквально сейчас.
  "Jacsa...," ‒ повторено Таней с осторожностью. Подтвердить навязчивость цвета и запахов.
  Ирэн ухватила Voulez-Vous, а Галюня - Poison. Ей тоже желалось переспать, но духи наличествовали в единственном экземпляре. Гоар выбрала коробочку подешевле. Поставить на полку. Красиво? Пахнут? Ну и отлично! Алена Павловна покупок избежала, выказав недовольно скудностью ассортимента. О чем с покровительственной раздражительностью высказалась.
  - Всего не унесешь, - оправдывалась распространитель и зазыватель. ‒ Приходите в Хрустальный Теремок. Там выбор больше и новинок много. Новый завоз ожидаем на неделе.
  Приглашение касалось всех, а не только гиены. Явившимся приобщиться к элитному парфюму, обещаны подарки и скидки. Отдел исправно записал адрес. Нахождение упомянутого продавцом бутика известно. Уже полгода висела приглашающая вывеска, но стройка только недавно завершилась.
  Нежданно явился начальник и счастье закончилось. Олег Васильевич вызвал Алену Павловну и они о чем-то долго и обстоятельно разговаривали. Гиена многозначительно поглядывала в сторону притихших подчиненных. От её взгляда на большинство напал рабочий энтузиазм, и только пофигистка Ирэн откровенно ленилась, печатая символ в десять секунд наманикюренным коготком. Другая рука у нее арендована под чашку с кофе Бразелейро. Неважно что продается в банке под таким амбициозным названием. Жженый ячмень или цикорий. Главное банка красивая. И емкая.
  Во вторник перевели долгожданную премию. Таня с замиранием сердца всунула карточку в банкомат. Тысяча. Ни больше, ни меньше. И хотя разговоры в отделе велись о совсем других суммах, ее осчастливили тысячей. Она не обиделась и не сочла подобное дискриминацией и ущемлением. Для этого ей не хватало самолюбия. В зоомагазине, специально выбрала заведение посолидней, купила на разновес собачьего корма, на пробу. Четвероногий приятель тот еще привереда. Докторской брезгует и невареных лап не ест. Захотелось побаловать настоящим собачьим деликатесом. Затем Таня заглянула на базар, купить свиных ребрышек. Обещала. Заодно и себе пожарит. С картошкой и луком, крепко наперчив. Незатейливым блюдо её часто угощал отчим.
  − Учись Танька готовить! Без кухарской науки от тебя любой мужик сбежит. Ты думаешь отчего Ромэо помер? Любимая шарлотку испекла. Вот и загнулся, схлопотав несварение и заворот кишок, − веселился он. - А вообще, булочки, куличики, салатики ‒ баловство! Мужику мясо давай. Мясо! - и заговорщицки подмигивал. - Во всех смыслах. И в тарелке и на стряпухе чтобы было!
  Таня пробовала освоить хитрое мастерство повара и кулинара. Супы еще как-то удавались, а вот остальное.... Блины прилипали к сковородке, котлеты выжаривались в уголь, каши выходили сухими и не солеными. С солью вообще беда. Ей вечно казался пересол, а на поверку оказывалось наоборот. Соль будто попадала мимо блюда. А вот ребрышки.... Ребрышки получались вопреки всякой криворукости.
  Кроме работы и дачных хлопот у Тани появилась дополнительное занятие. Каждый вечер она рыскала по просторам сети, выискивая советы бывалых собачников. Как ухаживать за четвероногим питомцем, как поощрять удачи и порицать промахи. Она честно пыталась вникать в секреты и уловки дрессуры. Оказывается, животные все чувствуют и грубое слово может их сильно обидеть. Возвращаясь к некрасивой истории недопущения пса в дом, так оно и произошло. Хотя последнее время Тим вполне освоился и лежал возле дивана с довольной мордой. Дескать, мягкий плацкарт не занят для дамы.
  Неделя завершилась без происшествий и потрясений, в затаенном ожидании результатов таинственного разговора шефа и Алены Павловны. В пятницу, в обед, коллектив вздохнул с нескрываемым облегчением. Серьезные дела под занавес трудовых будней не ведутся.
  Обычно Таня ехала в вагоне, на местах недалеко от выхода, но нынче народу набилось битком и она ютилась в тамбуре ,,на одной ноге", слушая всю дорогу различные интерпретации и комментарии к недавнему убийству бизнесмена Ивлева. В роковую гипотермию никто не верил. Про убийство Тане слушать было совершенно неинтересно. Она страшилась таких историй, считая их излишне кровожадными.
  На подходе электрички к Рябинино к ней обратилась бабушка.
  − Дочка, купи молочка. Вон какая худенькая. Молочко свое, свежее. Не городское.
  Бабушку, торгующую молоком со своего хозяйства, Таня видела несколько раз. Та садилась со стороны Рябино и ехала до Еловой или Сторожевой и обратно, торгуя то творогом, то сметаной, но чаще молоком. Люди брали. Таня к молоку относилась равнодушно, но пожалела старушку, на старость лет зарабатывающую прибавку к пенсии мелким предпринимательством, толкаясь по вагонам. Молоко она купила. Может вспомнила непутевую мать. Последний раз они виделись три года назад. Спившаяся, обрюзгшая баба продавала на остановке банки. Пустые. Под засолку. Грязные и битые, их никто не брал. Тогда, увидев родительницу, Таня расплакалась. За то мамаша сходу спросила денег и уметелила в магазин за бутылкой, оставив сторожить товар. Бывшая соседка, свидетельница безрадостной встречи родственников, отправила Таню обратно в Стрелецк первым же автобусом.
  − Уезжай обратно, − увещевала она Таню. - Может и была у тебя когда-то мать, да нету теперь.
  Таня поупиралась, но, в конце концов, согласилась. Идти в деревню не к кому и некуда. Дом мать давно продала и сама скиталась по чужим углам.
  Тим встречал на перроне. Стоял в сторонке с видом легкой досады и осуждения, будто провел в пустом ожидании полдня.
  − А вот и я! - обрадовалась Таня. С сопровождением идти по лесной короткой тропе вовсе не боязно. И легко. Пес тащил одну из сумок. Причем с удовольствием.
  − У меня для тебя кое-что есть! − похвалилась Таня, предвкушая радость Тима купленному в зоомагазине импортному корму.
  Наслушавшись в тамбуре историй о бомжах, промышлявших по дачам, входила во двор с некоторой опаской. Боялась увидеть следы чужого варварского вторжения. Однако окна-двери целы, грядки и клумбы не вытоптаны, в бассейн ничего не набросано. Владелица фазенды тут же успокоилась. Хвостатый приятель функции сторожа выполнял исправно. Блюл хозяйское имущество.
  − За честный труд, − протянула Таня на ладони сухарики лучшего корма для собак.
  Тим отпрянул и продолжал глядеть и принюхиваться к сумке с банкой молока.
  − Не хочешь? - расстроилась собачья благодетельница. Она полчаса выслушивала хвалебный треп продавца, о том как охотно четвероногие друзья лопают эти чудо-хрумки. Её пес лопать такую дрянь отказывался. За то был не прочь сунуть нос в молоко.
  − И куда их теперь? - строго спросила Таня.
  ˮСама съешь," − не жадничал Тим.
  Когда она достала молочку, пес буквально изоблизывался, нахально суя морду под руки.
  − Осторожно, уроню, − предупредила Таня, хотя конечно явно преувеличила угрозу последствий неосмотрительных действий своего охранника.
  Не сообразив налила в кружку, а сообразив.... Пока отыскивала миску, пока перелила, пес стоял вселенским изваянием всей собачьей породе. Однако не лаял и хвостом не вилял, что по утверждению знатоков, является доказательством хорошего расположения собаки.
  Лакал он быстро. Таня будучи начинающим собаководом, не осмотрительно принялась пса гладить. Дурость сошла безнаказанно. И даже грозный взгляд Тима - откусить бы тебе и руку и голову, чтобы не лезла, она истолковала по-своему и подлила молока. Пес великодушно простил свою бестолковую кормилицу.
  Напоив пса, переоделась и приступила раскладывать содержимое сумок. Тим охотно присутствовал при выемке продуктов, в качестве высокой ревизионной комиссии. Не все приобретения хозяйки он одобрял. Как можно одобрить харч быстрого приготовления? Не хочешь готовить, ешь сырым. Мясо например. К мясу Тим относился столь же одобрительно, столь неодобрительно к колбасе. Даже рычал потихоньку.
  - Я совсем маленько купила, - отчиталась Таня о неправомочных тратах на несъедобную ерунду.
  Похвального гавка удостоилось и появление свертка с говядиной. От котлет отвернул морду, сосиски для завтрака вообще воспринял за попытку отравления.
  После заполнения холодильника, Таня, в сопровождении Тима, а куда без него, обошла огород и заботливо полила одну из грядок. Кажется с морковкой или с астрами.
  Отправляясь спать, она вовсе не заперла двери, предоставив Тиму свободу перемещаться по дому. Решила так ей будет гораздо спокойней. И хотя на улице опять стучало, скрипело и шаталось, и луна светила ярким фонарем, и муть разбегалась в глубине зеркала, Таню ничего не тревожило и ненужных фантазий не пробуждало. Где-то рядом был Тим. Знай, себе спи.
  
  ***
  Катюха Сизова возвращалась домой потемну одна одинешенька. Так получилась. Разосралась со своим ухажером окончательно и бесповоротно. До недавнего времени в отношениях обоих устраивала все. А вот две последние недели нет. Катерина умудрилась залететь. Оказывается девяносто восемь процентов гарантии явно не достаточно, не опасаться последствий множественного коитуса. Она почему-то не опасалась. Он тем более. Расплата не заставила себя ждать. Задержка и положительный тест.
  − Ждешь пока мне пузо на нос полезет? - наседала будущая мать на будущего отца, требуя вести её под венец в кратчайший срок. Хитрый гад тянул резину с предложением руки и сердца.
  − Я что ли виноват? - удивлялся зачинатель новой жизни.
  Любовничек крайне сдержано, не сказать негативно, отнесся к перспективе сочетаться браком. Они разругались и Катерина покинула дискотеку в настроении далеко не праздничном и веселом. Поплакала если бы умела. Но не умела. И было бы из-за чего. И кого.
  Дорога нырнула в ельник и стало совсем темно. Высокие деревья заслонили небо, отсекли свет луны. Ни дорожных луж, ни раскатанной многотоннажными машинами грязи, ни самой грунтовки не видать. Шлепать вслепую в новых кроссовках до дому, километра три, но по такой темнотище не комильфо. Конечно, Катюха могла попросить кого-нибудь из знакомых парней подвести до дома. Того же Садыка или Вальку Жежеру, но с психу и ущемленного самолюбия решила идти пешком. Будет время подумать как быть. Обрадовать родоков или подождать еще недельку. Может гад одумается. Или не откладывая поспешить в больничку? А может к бабке Аси, за травками? Что-то, но надо предпринимать. Тянуть лямку матери-одиночки она не дура. Предки еще. Вряд ли воодушевятся известию о приспанном беспутной доченькой выблядке. Много интересного и разного скажут. Распоследней бляди меньше наговорят. Мать за волосы оттаскает, веревкой отходит. Папаша трезвым отмолчится, а по пьяни мозги вправит или последние вышибет. Рука тяжелая и дурная.
  Позади хрустнула ветка. Катерина остановилась, подождала. Кто там? Пашка? Его дурацкие шутки?
  - Не ходи за мной козлина! ‒ рассердилась несостоявшаяся невеста. ‒ Знать тебя не желаю! Думала ты человек!
  В ответ ни звука. Кто-кто, а Пашка не утерпел бы. У него понятия. За козла и в глаз запросто заедет, не посмотрит что девка. Но уж больно хотелось ему досадить. Хорошо помнилась его довольная морда. Заикрил дуру! Герой нашелся! Козел, вот он кто!
  Не дождавшись ответа, развернулась, прибавила шагу, подсвечивая дорогу стареньким смартфоном. Слабый свет не очень помогал, скорее мешал, увидеть происходящее за освещенным мутным пятном.
  Опять хрустнуло, но ближе. Сердчишко ухнуло в пропасть и забилось.
  − Чего тебе надо? - дрогнул Катькин голос, она крутанулась на месте. Вдруг не Пашка? Вдруг еловские? Или шоферня со стройки. Или чурки? Раньше её не трогали, за Пашкой числилась. Теперь безхозная, оприходовать могут. Поди потом, жалуйся. Маринку Выжжину силком напоили до беспамятства и драли впятером. Еще и нафоткали похабно. На память. В город сбежала. Не в Стрелецк, а дальше.
  Нагнав себе страху, стреляла светом по сторонам, стараясь определиться с угрозой и слабо представляя, как поступит с преследователем или преследователями. Полюбовно разойтись или миром никак не получится. Стребуют свое. Зря что ли следом прутся. Потом уже с Пашкой ни за что не договориться.
  "А может он и подослал?" ‒ пришла на ум страшилка.
  Ответом на её испуганные мысли странный звук. Чем-то острым скребнули тягучую, напитанную соками, кору с дерева. Шелестела распускаемая стружка, щелкнул неподатливый сучок, легко заскрипел луб.
  Страх это не только стук сердца и биение крови в ушах, но смесь запахов пота и мочи, приправленных безумием.
  ‒ Отстань! ‒ Катерине показалось она кричала во все горло и её слышно далеко, прийти на помощь. На самом деле горло сипело, издавая невнятный звук. Страх это еще и тишина, ничем не выдать свое присутствие.
  "Бежать!" - скомандовало затуманенное сознание, обогащенное воображением живописных и мрачных картинок скорой расправы. Хватило характера не поддаться порыву. Злость слышать, как будут ржать вдогонку, попридержала девушку. Ведь все едино не отстанут, коли следом увязались.
  ‒ Чего надо, твари?
  Обессиленный свет не пробивал темноту. Тусклый луч натыкался на близкие ветки, прутья кустов, отблескивающую жиром дорожную грязь и шкуру подлеска. Много выглядишь в такой худости?
  Снова тот же раздирающий душу и разум скребущий звук. Сжалось сердце, сбилось дыхание, заблимкал фонарик. Не ко сроку сдохла батарея. Спохватилась ни посветить, ни позвонить. Стояла чуть дыша, привыкая к темноте. Сослепу не то что пути-дороги не увидишь ‒ леса!
  Сквозь ночную мреть развиднелась прогалина и изогнутый контур ствола. Стоило ветру колыхнуть тени, сдвинуть на ночном небе тучи, дерево будто потянулась, выгибая спину и выставило острые когти лап. Почудился хруст и звук голодного зевка. Привиделся желто-зеленый сверк тапетума глаз и ожог горячего дыхания.
  Катерина попятилась. Под ногой хлюпнула лужа, чавкнула грязь. В кроссовок затекла вода.
  − Пошли на хуй, пидоры! − выплеснула злость и страх, перепуганная на смерть девушка. - Не подходите, порежу, сук! - выставила она перед собой сжатый в руке смартфон. Под напряженными пальцами хрупнуло раздавленное стекло, покрошилось осколками.
  В коротком лунном простреле упругое хищное тело перетекло ближе. Серебристый всполох прокатился по гибкой спине. Повис светлячком на кончике короткого хвоста.
  Из головы вылетели все слова. Катька хотела ругнуться, отвести душу и не смогла. Сковывающий ужас не отпускал. Мелко затряслись руки. Попыталась закричать, голос не послушался.
  − Господи, Господи! - запричитала Катерина, по-старушечьи, всхлипывая. В голове хоровод из страшилок, пугалок и прочей дряни, доставшихся от детства. С возрастом должно им сгинуть, ан нет, лезут что мухи на тепло!
  Набегали облака наглухо залепить небеса, полностью обезлунить ночь. Беглянка практически ослепла в густом и плотном мраке. Не медля более ни мгновения, продолжая тискать умерший смарт, пошла заплетающими ногами, трудно угадывая дорогу. Ветер донес невнятный знакомый запах наэлектризованной шерсти. Слышно по траве стелится мягкая звериная поступь. Из сумбура и бардака мыслей, в голове выкристаллизовались ужасные истории про ликанов, вампиров и прочих обитателей темноты, охочих до человечины. Когда нет рационального объяснения, годится и не рациональное. Лишь бы упорядочить страх и унять нарастающую панику. Иначе с места не сдвинуться, покорно замереть соляным столбом, в ожидании неизбежного конца.
   Показалось чужое дыхание влажнит заушье, а острый клык примеряется к открытой шее. Безжалостные когти нацелились рвать мягкую плоть, а горячий шершавый язык лакать и слизывать кровь.
  ‒ Мамочки! ‒ вырвалось у Катьки и она побежала, вверив спасение не холодному расчету разума, а быстрым ногам. Ибо преследователь, некто темный с серебристым отливом, являл ей не худость маскировки, а мастерство загонщика. Не просто сожрать, но потешиться страхом. Блеснуть отточенным умением, лениво сокращать дистанцию. Обмануть беглянку надеждой спастись, сграбастать и смять в шаге от спасения.
  Бег. На пределе физических и душевных сил. Несколько раз Катерина падала в лужи. С ходу, всем махом, ныряла вперед, зарывалась лицом в липкую грязь, черпала ртом жирную глину. Отплевываясь и скользя, подхватывалась и бежала дальше. Будучи девушкой зачаточно религиозной, в отчаянии и мутности разума, обещала, доберется до дому живой-здоровой, ребенка сохранит. Наречет Георгием. В честь святого хранителя путников. Но это уже от полной безнадеги, обреченности и утраты всяческих надежд. Того предела, когда отчетливо понимаешь ‒ вот она, смертушка! Шаг-два и попятнает! И не увернуться от касания, сколь не рви жилы и не трать сил. И молитвы напрасны, поскольку пусты. Где нет веры, нет и спасения.
  Родную улицу пролетела стрелой, уже не слыша, гонится за ней кто или давно оставил погоню. Добежала до дома, заскочила в воротную калитку, подперла спиной. С тихим собачьим подвывание сползла, цепляя тканью занозистое дерево.
  − Катька, ты? Пьяная что ли? - напустилась на нее мать, вышедшая на шум и стук.
  − Ага, − не могла прийти в себя и отдышаться беглянка.
  ‒ Ах, ты ж, блядина! Говоришь, говоришь все без толку! ‒ напустилась родительница. ‒ Позорище какое!
  Катька изменив привычке не огрызалась, с неподдельным наслаждением слушая материнский хай. Дитё она позже все-таки вытравила.
  
  6.
   Чем ценны майские выходные - длятся не один день. Отдыхай, не хочу! Если не заядлый дачник. Таня к славной когорте любителей малого земледелия относилась условно. Ей нравилось чувствовать себя полноправной хозяйкой некоего конкретного пространства, где твое слово не подвергается сомнению, а твоя власть саботажу. Но более этого нравилось ощущать себя нужной. Не клумбам и грядкам, а живому существу, отвечающему ей взаимным вниманием. Она чистосердечно признавала, в роли магнита спешить на электричку, толкаться в переполненном вагоне, выступал Тим. Нежданно негаданно оказалось, ей есть о ком заботиться и кого ругать. С кем делиться куском и теплотой. И ничего не требовать взамен. Ну или почти ничего.
  Электричка пришла с пятиминутным опозданием. Сегодня в вагоне ехало меньше обычного. Большинство огородников остались в городе гулять и праздновать Первомай. На платформу "десантировалось" человек двадцать. Возрастные патриоты грядок и парников, гогочущая бестолковая компания малолеток, и россыпью человек пять-шесть разного вида народа. Тяня невольно выделила странного мужчину, сошедшего последним. Крепок, отлично сложен. Тащил на плече, на брезентовой лямке, тяжелый ящик, обитый железом по уголкам. В рыбацкой, цвета хаки панаме, затеняющей лицо, сделать его нечетким и не запоминающемся. Таня приняла мужчину за художника. Случается по этой поре таскаться богемной братии по пригородам. Солнечная погода баловала работать кистью и красками, острила глаз и палитру восприятия. Обычно последователи Малевича и Ко рассредотачивались вокруг железнодорожного вокзала Стрелецка, запечатлеть архитектурные красоты: тесную площадь, чахлый фонтан, стеллу с гербом, аптеку братьев Ложкиных, дом купчихи Барановой. Особо вдохновленные не гнушалась совершать выгулы на природу, работать на натурах.
  Тим, привычно, встречал на сходе с платформы.
  ‒ Все что ты любишь! ‒ заверила она. Помимо молока, везла бараньих ребрышек, говяжий мозговой мосел и куриных потрохов. Считая себя достаточно опытным собаководом, одолела "Экстремальную помощь собаке", пощупала псу нос ‒ холодный ли и влажный? Заглянула в уши, погладила по спине и бокам, нет ли шишек и припухлостей. Уделила внимание лапам. Не сбиты ли, не травмированы. Пес отнесся к ветеринарным исследованиям стоически. Трогай. Щупай. Быстрее отстанешь.
  В упомянутой книге имелся подзаголовок: "Руководство для хозяина". Ей нравилось картинка и уточнение. Хозяину!
  Интересно кто кому?
  ‒ Молодец! ‒ похвалила Таня своего сопровождающего.
  Она всунула псу сумку с тяжелой банкой, предвкушая, собачью радость молоку. И хотя ни в одном справочнике, ни в интернете не оговаривалась польза молочки крепкому собачьему организму, лишать питомца и защитника такой малости она не смела. Глядя на довольного Тима и сама нет-нет да употребляла коровий продукт.
  Дорога обошлась без приключений и добрались быстро. После молока Тим лежал у бассейна с великим скептицизмом на песьей морде, вдыхая кухонные запахи Таниной готовки. Конечно, кощунственно подвергать насмешкам руку кормящую, но по убеждению пса, хозяйка продукты переводила понапрасну. Мясо само по себе ценный продукт. Самодостаточный. Без всяких посолений, поперчений, добавок лука, чеснока и картошки. О злокозненном обугливании и говорить не приходилось. Но свое мнение пес деликатно умалчивал, не обидеть незадачливую стряпуху. Вообще, на его собачий взгляд, слабохарактерность девушки проявлялась во всем. И в манере держаться, и в манере одеваться, и даже в её строгости, неподкрепленной и жалким подобием воли. Известный порок, свойственным многим, отнюдь не эксклюзив в цивилизованной среде, где в обертку демократии завернута расхлябанность, раздолбанность, посредственность, неумение принимать решения и отвечать за них. Взять его с девушкой отношения. То не хотела пускала в дом, то поселила на веранде. Погодя ‒ дня не минуло, расщедрилась позволить ходить по комнатам. Правда, обставив пропуск немыслимым ритуалом. Заставила вымыть лапы в тазике. Не огорчать наивную душу, пришлось угодничать. Целиком в таз не поместиться, мылся частями. Весело топтался в воде передним лапами, потом столь же усердно задними. После чего крутился по постеленной тряпке, суша следки.
  − Умница! - искренне радовалась девушка, открывшимися способностями к дрессуре, добиваться своей правды и воли.
  За ужином Таня поделилась с псом новостями рабочих будней, найдя в нем внимательного и отзывчивого слушателя. На сон грядущий пообнималась с Тимом, приняла душ и спокойно отправилась в постель. Теперь, когда пес нес стражу на первом этаже, ей нисколько не страшно. Преисполненная умиротворения, на удивление быстро уснула. Сны ей виделись девчачьи, донельзя романтические и красивые. И в них она не в роли Золушки, урвать свой час-другой, а заезжая принцесса. Залетная птица высокого полета.
  Полумрак... Медленный танец... Нежное касание пальцев и близость горячих губ...
  ‒ Ах, это танго, танго,
  Дикое танго,
  Не слышен сердца стук...
  Они в масках. Так не принято, но маски надеты. Он не видит её лица, она не видит его. Это не мешает и делает смелее. Ей вдыхать аромат его кожи. Ему надышаться запахом её волос и открытых плеч.
  ‒ Мне хочется вас лизнуть, ‒ шепчет он, притягивая партнершу не позволительно близко.
  ‒ А мне вас укусить, ‒ и не думает она отстранятся.
  О! Она истинная мастерица вести подобные диалоги, отвечать на провокации и провоцировать самой. Скользить по краю запретного и дозволенного. Дразнить, искушать и искушаться...
  ...Сохнет горло, сбоит сердце и дыхание. Сокращаются мышцы тазового дна, расплескивая волны не познанного в яви удовольствия.
  Проснувшись, она увидела растянувшегося возле её кровати Тима.
  − Между прочим..., − собралась Таня отчитать пса, но глядя на его заспанную морду передумала. В конце концов он ей не мешал. Сонно прошла в душ, смыть ночную нечаянную греховность.
  Горячая вода то что нужно. Ласкать и нежить.
  ‒ Ах, это танго, танго,
  Дикое танго,
  Не слышен сердца стук.
  Опять и снова
  Дикое танго,
  Руки касаются рук.
  Ах, это танго, танго,
  Дикое танго,
  Не слышен сердца стук.
  Опять и снова
  Дикое танго,
  Губы касаются губ**..., ‒ свободно напевала Таня, под шум и плеск струящейся воды. Она и раньше любила петь, но тихо, под нос, стесняясь быть услышанной посторонними. Теперь же голос её окреп, звучать громко и уверенно. Эмоции не терпят оков. Пленники и рыба не могут быть счастливы. А Таня была. Сейчас.
  После душа на кухню. В былые времена обошлась бы пустым чаем. Возможно, сдобрив его малюсеньким никчемным бутербродиком с ерундовским плавленным сырком, подозрительной колбасой и слоем масла с человеческий волос. Сейчас за ней свершение великих дел, втолкнуть в организм прорву калорий, сосредоточенных в двух сосисках.
  Утро не задалось, день обещался быть еще хуже. За ночь резко похолодало. Солнце надолго укуталось в лохмотья облаков. Нудный дождик разбавляли градины и снежинки. Все бы ничего, сиди себе в теплом доме, в недосягаемости слякоти и сквозняков, но у Тани запланирована чистка бассейна и отказаться от намерений девушка не собиралась. Когда наступит жара, а она рано или поздно наступит, согласно календарю и вопреки всяческим капризам погоды и прогнозам безалаберных синоптиков, обязательно пожелается загорать у бассейна, набирая оголенными частями тела благодатного света. Поднимая бронзово-золотистым загаром свою привлекательность в собственных глазах и глазах окружающих. Вода и тепло, вот что необходимо человеку летом. Обилие солнца закреплено за небесами, наличием воды предстояло обеспокоиться самостоятельно. Отказавшись от ненужных и пустых мечтаний выехать к морю или махнуть не глядя в недалекую даль. Съездить на озера нужно иметь дружную компанию. Мало иметь, необходимо приглашение, желательно опытного мужчины. Опытного во всех отношениях: бытовых, личностных и гендерных. В компании Таня не состояла из-за отсутствия друзей и мужчина, как таковой, у нее тоже отсутствовал. Потому лучший выход из сложившейся жизненной ситуации, воспользоваться тем, что под боком, а именно бассейном.
  Действуя согласно инструкции, включила откачивающий насос. Машинерия погудела и почти сразу сработала защита. Воды не убыло ни литра. Засорилось заборное отверстие. Таня попробовала прочистить слив длинной палкой, но безуспешно. Фильтр находился за донной решеткой. И добраться до него, требовалось залезть в сам бассейн, решетку снять и освободить входную камеру от мелкого мусора. Столь далеко решимость девушки не простиралась. На улице холод, вода тоже не парное молоко, а из теплого спектра только лампочка на веранде.
  Трудности существуют их преодолевать, закаляя характер, волю, ум и настойчивость борца с преградами и препонами. Решение нашлось. Оно не блистала инженерной гениальностью, но выглядело вполне работоспособным. Таня бросила ведро на веревке и уверенно потянула вверх. К сожалению при такой допотопной технологии, Тим многим помочь не мог. Более того, пес явно не одобрял затею с ручной чисткой бассейна по средствам вычерпывания ничтожной емкостью. Весь его вид говорил ‒ оставь глупости таскать тяжести на пупу. Насос лучший выход! Закинь и через два часа покажется дно. Затратно, но для здоровья много полезней возни с непривычной тяжестью. Пес слишком хорошо подумал о Таненых способностях к физиогномики. Отсутствовали даже в зачаточной стадии. Но и свершись чудо, угадай она его мысли, помогло бы? Девушка не достаточно прожила в самостоятельности, отчаяться на покупку такой сложной вещи как насос. Всю технику приобретал покойный отчим. Здесь, пожалуй, Таня могла послужить примером для подражания многим женщинам страны и планеты. Не полезла к мужчине с пространными, основанными более на радужных впечатлениях, чем на знании, советами, выбирать и покупать. Не забивала голову разновидностями моделей и названиями брендов. Не скиталась по магазинам, присматривая лучшее из лучшего. Не ныряла в интернет, ознакомиться с отзывами иллюстрированными многоракурсными картинками. Все её вмешательство ограничилось предпочтениями цвета. Но и тут она оставила последнее слово за мужиком. Но, увы, в сегодняшней острой ситуации, купить насос не догадалась и применила проверенный дедовский метод. Простой и не требующий вложений, кроме физических, для нее значительных, почти неподъемных.
  Тим оттаскивал ведро под яблоню и опрокидывал ударом лапы. Потом нес опорожненную емкость обратно, пока Таня набирала и вытягивала следующее. Работа у них медленно, но продвигалась. Наметились первые признаки результата взаимного усердия. На бортике бассейна обозначилась черная полоса грязи, опавшего уровня воды. Таня вдохновленно напевала незатейливый мотив. Миллион, миллион алых роз. Ни мелодия, ни слова особой энергетикой не отличались. Это вам не Du Hast! Но любовные мямли скрашивали монотонность однотипных движений. Опустить ведро в бассейн, подождать пока захлебнется, поднять и передать псу. Работать со вторым ведром, когда помощник опростает первое, поменяться с ним. Конвейер Генри Форда не иначе.
  Они работали, они устраивали перерывы. Два или три раза вмешивался дождь и приходилось прятаться под деревом, набросив на голову и плечи пустой полиэтиленовый мешок. Тиму вода не доставляла особых хлопот, но он прижимался теплым боком, согреть продрогшую хозяйку. Таня обнимала пса за шею, грела руки в шерсти и чему-то улыбалась. Пес сдержано ворчал. Ему не нравилась легкомысленное отношение девушки к весенней капризной погоде. Но прыткий дождик быстро проходил, а мелкий снежок не полежав таял, и они возвращались к прерванному занятию. Воочию наблюдая медленное обмеление искусственного водоема. За сегодня им не справиться, но в течении двух-трех дней, пожалуйста. Майских выходных вполне достаточно. Что поделать, только человек способен обречь себя на каторгу по собственном выбору и в угоду себе же родному.
  Обедали. Первое, второе и "компот". Тиму густой мясной бульон с крупой, ребра с хрящиками и молоко. Себе ‒ вермишелевый баландец, котлетка и чаек, плюс булочка с абрикосовым повидлом. Пес Танину диету не одобрял. С чего силы ведро таскать возьмутся? С вермишели что ли? С котлеты, в которой мяса с той мухи, что в фарш угодила? С гульку булочку, да еще с повидлом?! Ладно бы с салом!
  ‒ Часиков до пяти поработаем и хватит, ‒ делилась она планами с псом, больше беспокоясь о нем. Не заболел бы. И что с ней делать? Обгавкать?
  После полудня погода ничуть не улучшилась. Все тоже ‒ попеременно снег, ветер и дождик. Развести сырость вполне хватит.
  Если тело, совершая движения не мерзло, то ноги коченели и вдобавок промокли. Таня явила миру и окружающим ненужное и, честно признаться, не свойственное ей упрямство. Дивчине хотелось сделать большую часть трудной работы за один раз, завтра доделать, а послезавтра прочистить слив, отмыть стены и вообще разобраться с проблемой. Твердость намерений не поколебала и лавинообразно нарастающая усталость. Теперь уже Таня не пряталась от дождя. Несколько раз ведро вырывалось из окоченевших непослушный рук. Промочились брючки, в кроссовках ‒ озеро, но девушка не унималась, подчиненная собственной дурости и целеустремленности.
  Два часа по полудни. Три часа.... Темп мелиорации стремительно падал, а ближе к ужину энтузиазм Татьяны и вовсе зачах. Спина ныла, руки-ноги не слушались. К малой беде ‒ беда худшая и коварная. Ненужное упорство сыграло с ней дурную шутку, сдвинув означенные в личном календарике сроки, на три дня вперед.
  К пяти часам Таня совершенно выдохлась. Кое-как доковыляла до дому, впустила Тима, даже не настрожив помыть лапы, впрочем, пес все сделал сам. Она забралась в душ и долго грелась под струями обжигающей воды. За столом вяло ковыряла в тарелке, таская макаронины по одной. Было невкусно и хотелось чего-нибудь другого, но готовить не осталось сил. Заваренный свежий чай сербнула глоток-другой и отставила. К восьми часам совершенно скисла и легла пораньше, надеясь отлежаться. Расплата за непривычные упрямство наступила скоро. До судорог разболелись ноги, прихватило поясницу, ныли плечи, а надсаженные пальцы практически обездвижились. Тянуло над лобком. С женскими делами у нее не блестяще. Цикл как таковой цикла не имел. То запаздывал, то вообще пропускался. Когда же счастье "плыть" наступило, приходилось пить обезболивающие. Ныне дисменорея протекала (точно ведь протекала!) сто крат хуже. Организм решил отыгралась за все преступления сегодняшнего дня. А когда в доме не обнаружилось необходимых в таких случаях таблеток, жизнь совсем показалось несахарной.
  Усиливающаяся тянущая боль выматывала, не давала забыться ни на минуту и даже когда Таня вроде бы обвыкала к болезненным ощущениям, нудная пульсация внизу живота поднимала планку терпения. И так несколько раз.
  Подскочила температура, стало лихорадить. Таня даже помяла живот, способствовать естественному ходу вещей. Это не принесло ожидаемого результата. Никакого результата не принесло. В такие минуты остро чувствуешь свою заброшенность. Не с кем поговорить. Не кому пожаловаться. Некому пожалеть. Воды подать и то некому! Таня крепилась сколько могла. Болеть она не любила. Но окончательно капитулировала из-за безобразной выходки Тима.
  Пес поднялся на второй этаж и неподвижно замер в проеме, прислушиваясь к сопению и всхлипываниям девушки.
  - Тим.... Тима.... Мне плохо...., - пожаловалась Таня и протянула горячую ладошку, погладить лохматую голову. Пес, чем тебе не сиделка?
  Тот подошел, но не под руку, поводил носом и сунул морду под одеяло, ткнувшись ей между ног.
  − Так нельзя! - подобрала Таня под себя колени и разревелась. От всего-всего-всего.
  Тим не стал виновато лизать руки, лезть в лицо, как обычно поступают штрафники, выпрашивая прощение у хозяина. Он развернулся и ушел. Бросив её в темноте, разрываемую хворью и снедаемую горькой обидой.
  Таня не скрываясь ревела, не столько от боли и невзгод, сколько от заброшенности. Может это она дворняга? Никому ненужная дворняга. Еще хуже дворняги. Ту могут подобрать, обогреть, накормить. А её нет! Совсем-совсем. Никто-никто!
  Ночь ползла от минуты к минуте. Набралось десять - год, час - век. Два - новый Меловой период. Время напитано страданиями, слезами и душевной опустошенностью. От всех несчастий, прошлых и нынешних, вымывалась и трансформировалась в пустоту и отчаяние, то немногое хранимое и береженое в душе. Для чего оно теперь и потом? Болеть и мучить?
  Всласть наревевшись, Таня свернулась калачиком. В который раз притерпелась к боли, на время забыла о ней. Слишком велик запас прочности, заложенный заботливой природой и щедрыми на доброту людьми, невзлюбить себя, излить обиды на окружающих, завиноватить в собственной неустроенности весь окружающий мир.
  Тихо вернулся Тим.
  - Тима..., - заскулила хворья, неуверенно потянувшись дотронуться до пса. Тот сунулся в лицо и начал лизать ей губы. Изреванная и уставшая, раздавленная болью, простудой и одиночеством, Таня не сопротивлялась и была искренне рада и признательна такому участию в её пропащей судьбе.
  Крошки и горькая слюна с языка пса попадали ей в рот. Она по-детски захныкала, попробовала отстраниться, но Тим проявил настойчивость. Рыкнув, придавил лапой голову девушки к подушке. Та сдалась быстро, послушно сглатывая горечь пыльной травы, вкус сырой печени и еще чего-то невозможно, невообразимо отвратительного и отвратного. За мгновения язык онемел и сглатывать сделалось не так противно. Организм не бунтовал, горло не перехватывало.
  Совсем скоро боль растворилась в необычайной слабости, охватившей разболевшееся тело. Разум погрузился в некоторую отстраненность и сделалась безразлично, принять следующую порцию собачей целебной слюны.
  Таня не заметила как уснула, забылась коротким, но глубоким сном. Тим прислушавшись и принюхавшись к её ровному дыханию, сошел вниз и на улицу. У него были дела. Возникли, можно сказать, на ровном месте и время поджимало не опоздать.
  Пробуждение принесло Тане несколько сюрпризов. Приятных ‒ ничего не болело и не температурило. И не очень ‒ она уплыла! Не спасли и хваленные средства гигиены не уплывать и чувствовать себя уверенной в такие дни. Пришлось срочно убирать испачканную простынь и нестись в душ, приводить себя в порядок. Смывать упругой струей выпадающие кровавые сгустки и хлопья. Потратив час времени, не легла в кровать отлеживать "беду", но тепло укутанная выбралась на крыльцо. Уселась на верхнюю ступеньку. Все еще прибывая в некоторой заторможенности, подставляла лицо не теплому, но яркому солнцу. По-кошачьи щурилась, ощущая внутри себя необычную сосущую тоску. Когда чего-то очень-очень хочется, но не понятно чего. Нет конкретики. От того беспокойно. Слегка. Чуть-чуть. Но где-то там, за ребрами, под учащенный стук сердца, уподобившись ростку, проклевывалось щемящее чувство узнавания. Невзирая ни на что. Ласковое солнце, теплый дождик, бурю и непогоду, боязнь перемен, тоски о себе другой. Той. В зеркале.
  Жаль не запомнилось короткое слово. Оно ведь предназначалось ей. Таня даже вздохнула. В столь прекрасное утро думать о чем-то не хочется совершенно.
  Блаженное созерцание прервало появление Тима. Она благодарно обняла пса, чмокнула куда-то в ухо и уткнулась в шею. Нежности пес терпел минуту не больше. И опять принялся лизать в губы.
  - Тима, я больше не болею! ‒ отстранилась Таня.
  Попытку отказа пес не принял и она покорилась, из какой-то бабьей или житейской уверенности, делается действительно нужное, упираться и спорить.
  - Противное! - скривилась пациентка, послушно сглатывая лекарство. Вкусом оно отличалось от ночного. Луковое, слащавое, с неизменной ноткой сырого мяса и шкуры.
  "Сагморг (крылан)" ‒ прорвалось в сознание, кануть в запасники памяти.
  Посидела, отдышалась, ощущая прилив легкости и охмеления.
  - Уколы ставить будешь? - бодалась она с псом. Он у нее самый-самый лучший и большая умница!
  Тот оскалил крепкие клыки.
  - Мммм... Больно будет, - захныкала она. ‒ Но если надо....
  Тим отнесся к девичьим кривляниям с пониманием. Порода такая. Как там? Кобыла не лошадь, баба не человек? Не человек. Баба. Каждому свое и по своему.
  Весь день отведен приятному безделью и валянию в постели. Лечение продолжалось и Таня с какой-то затаенной охотой принимала собачью терапию. Психологическую некомфортность преодолела, доводы разума и страхи оставила без внимания.
  
  ***
  Климова подняли ни свет ни заря. По его грубому обсценному выражению. Хотя на часах десять сорок. Пожрать не успел, а похмелить после вчерашних посиделок с городскими не сдогадались. Умирай теперь, что декабрист в нерченской ссылке.
  ‒ Разрешите вас поздравить, Ваше Благородие, ‒ завалился егерь в холостяцкое жилье участкового.
  Жигун, мужчина дородный, рыхлый, с замашками шныря и повадками опытного лиса. Таким веры ни в чем нету. Потому как если и говорят правду, прибыток с нее падает исключительно им.
  ‒ С чем еще? ‒ прохрипел Климов пересохшей глоткой.
  ‒ Ну, уж, не с днем МВД.
  ‒ Чего надо? ‒ повалился участковый на стул, превозмогая последствия вчерашнего неумеренного пития горячительного. Мясом-салом вроде закусывали, а поди ты, все криво. И здоровье, и жизнь, и егерь этот и потолок с полом.
  − Жмур у нас, ‒ похвалился Жигун, хлопнув бесформенной фуражкой по столу.
  ‒ Какой еще жмур? ‒ Климов сбросил головной убор прочь. Привычки не имел шмотки на стол складывать и другим не позволял.
  - Тот самый. Который жмур. Второй, - подобрал Жигун сброшенное на грязный пол имущество. Егерь в отличии от участкового опрятен и выбрит.
  "От Мосихи поди, " - без труда разгадана подоплека парадности егеря. Должность у Климова такая, про всех знать. А чего не знает, про то догадываться и помнить. До поры. Сгодится.
  - Кто? ‒ теплилась надежда на розыгрыш и егерь решил с ним позубоскалить. Поднять настроение. Своеобразно. Настораживало приперся не в участок, домой.
  ‒ Первый стало быть Ивлев, а второй Сыч из Еловки.
  ‒ Что б ты сдох! ‒ выругался Климов, понимая Жигун нисколько не шутит.
  ‒ Кто? Сыч? ‒ играет "емелю" егерь. ‒ Так уже. А еже ли еще кто, то третьим будет по нашему околотку.
  ‒ Скажи еще Бог троицу любит, ‒ не хотелось и не моглось шевелиться Климову. Как не позавидовать мумии. Лежит тысячу лет, никто не трогает.
  "Слово-то дебильное..," ‒ сопел страдалец.
  ‒ Не могу знать Ваше Благородие! Выезжать на происшествие будете?
  С похмелья ты или с какой иной хворобой, подымайся и вперед. Нет больничного, значит здоров выполнять прямые и косвенные, возложенные обществом, обязанности. А больничный за выжранную вчера без всякой здравой меры "Белугу", не предоставляют. Нет такого заболевания, похмелье.
  ‒ Может писят? ‒ извлек Жигун косушку коньяка в плоской бутылке.
  ‒ Может, ‒ не отказался Климов. Что он, Джордано Бруно или Ян Гус, муки огненные, сносить!
  Егерь щедро набулькал в ковш и протянул страдальцу. Разделил поровну, не пожадничал. Свою долю махнул из горла. Жженого цвета жидкость водоворотом истекла в разверстую воронкой пасть. Климов лекарство цедил, геройски задавливая настойчиво подступающие позывы рвоты.
  ‒ Христос воскреси! И не только он, ‒ веселился егерь над порозовевшим участковым, задышавшим часто и шумно.
  ‒ Еще не, ‒ помотал головой Климов. Волшебство проявится минут через пять-шесть. Куда там Копперфильду с его фокусами.
  За руль полицейской жиги сел Жигун.
  ‒ Принаглел, ‒ покачал головой Климов. Теперь было можно. Ничего в башке не переливалось и в темечко не колотилось. Панорама мира прояснилась, горизонт стабилизировался, дали не сделались безоблачными, но просветлели.
  ‒ Пешком что ли топать? ‒ не верил Жигун строгости. Согласится тебе власть бить ноги в ебеня, да еще с похмелюги. Подобные измывательства и в армии по залету не прописывают. А тут не армия.
  ‒ Смерти моей хочешь? Рули уже, погонщик лосей, ‒ дозволил Климов и отдал ключи от машины.
  ‒ Откуда они у нас? ‒ возмутился егерь, резко трогаясь. Двигатель прогреть и не вспомнил. Чужая ‒ не своя.
  ‒ Вот и прокомментируй, куда делись? ‒ грубо намекнул участковый на противоправную деятельность водителя, его земляков и подельников.
  ‒ Злой вы, гражданин Климов, хоть и при погонах, ‒ вывернул руль егерь, разворачивая машину.
  Экс-капитан откинулся на сиденье. Подремать что ли? Но по ухабинам и лывам деревенской дороги не очень поспишь. На море болтанка в семибалльный шторм тише и мягче.
  Ехать не слишком далеко, каких-то десять километров, но это смотря по чему и в какое место. Под колесами жижа и глина, маршрут в редколесье. Несколько раз машина ухала в промоины, шлепая днищем о грунт. На повороте пошла юзом в канаву, сгребая сухую траву. Едва не опрокинулись. Климов промолчал, опасаясь расплескать содержимое кишок. Внутри установилось вселенское равновесие и нарушать его нежелательно. Нирвана это не вечное блаженство. Это внутреннее согласие с происходящим вокруг. Пока ничего такого, нервничать и дергаться, не вертелось. Нервы следовало поберечь. Пригодятся.
  На дне оврага, утонув на половину в грязи, лежало тело Мишки Сычева. Рокерская косуха на ближайшие пол-ста верст только у него. Не магазинная, а выменянная у заезжего музыканта с дивной кликухой Синий. Синий не голубой и Сыч косуху носил и гордился.
  ‒ Миром движет не любовь. Он крутиться под рифы гитары, ‒ задвигал подобную байду корешам ныне покойный. По тому как лежит на дне оврага, отзадвигался.
  - Чего его сюда понесло? - выразительно поглядел на участкового егерь. Хитрован и сплетник. Деревенский яндекс. Знает все!
  "Хуже всякой трепливой бабы," ‒ дали оценку любопытному охранителю ресурсов фауны.
  - Правильный вопрос. Но не развернутый, ‒ высматривал Климов спуск не извозиться. ‒ И чего тебе Михаил Акакиевич...
  ‒ С чего он Акакиевич?
  ‒ Ну, Петрович... Сычев, он же Сыч, двухтысячного года рождения, русского, дважды судимого, безработного, ни с того ни с сего, понесло не в родную Еловку, а в сторону ей противоположную. Как умудрился заплутать в трех деревах и сверзиться с высоты, пролетев от края, по воздуху, порядка десяти метров.
  ‒ Почитай все пятнадцать, ‒ прикинул расстояние полета Жигун.
  ‒ Пусть будет пятнадцать. Чьими стараниями? ‒ проговорил Климов, насилуя мозги включиться и работать. Должность обязывает. Инструкции... Предписания... Постановления... Распоряжения... Глаза сами закрываются.
  - Может его Пашка Вагин приголубил? ‒ предположил егерь. Ход мыслей понятен. Недолюбливал потенциальных ухажеров своей дочери. А некоторых очень.
  - На танцульках зацепились? ‒ попробовал угадать Климов. Тешились добры молодцы кулачным боем. Не часто, но тешились. Морду Сычу били едва ли не еженедельно. Свои, приезжие, и так доброхоты, в воспитательных и предупредительных мерах. Не перебор ли с наукой вышел?
  - Не... мирно расстались, ‒ признал Жигун несостоятельность собственных обвинений.
  - А кроме Вагина? Ни с кем?
  - Меня спрашиваешь? - подивился егерь.
  - Опрос свидетелей никто не отменял, ‒ совсем грустно Климову. Работы, особо бумажной и нелюбимой предстояло немало. Беготни бестолковой еще больше.
  ‒ С чего это я свидетель?
  ‒ А каким чудом я здесь? Божьим соизволением? Как, гражданин Жигун, узнали об убиенном?
  ‒ Объезд делал. Лежки кабаньи смотрел. Уток глянул. Говорят давеча стреляли в лесу. Сезон-то закрыт! ‒ честен егерь. Чего утаил, то по мелочам. Не по ментовским делам.
  ‒ Продолжайте, Ватсон, продолжайте, я вас внимательно слушаю. Но ближе к существу вопроса. Об утках и стрельбе поговорим после.
  - Пашка с давалкой своей поругался, ‒ вернулся Жигун к вроде бы закрытому варианту. ‒ А Сыч на нее поглядывал. Пристально.
  ‒ Скажи еще дрочил от неразделенной любви, ‒ тяжко Климову вникать в коллизии сторонних отношений.
  ‒ Подрачивал.
  - От кого подробности? Я о расставании влюбленных сердец? ‒ толокся участковый на краю, не решаясь начать спуск.
  "Другого места не нашел кончиться," ‒ грызло экс-капитана раздражение.
  - Варька сказывала.
  - Хорошая у тебя дочка, ‒ похвалил Климов, улещая отцовскую гордость егеря за наследницу. ‒ Глазастая.
  - К вам хочет пойти, ‒ хвастлив Жигун целеустремленностью чада к светлому будущему.
  ‒ Призвание? ‒ сквозит большущий скепсис в заданном егерю вопросе. Не встречались участковому по жизни рыцари в белых одеждах, с горячим сердцем и самое главное, чистыми руками. В подавляющем большинстве в импортном брендовом шмотье, анальгированным нутром и огромным желанием ручки свои приложить, плыть по жизни без препон и преград, желательно классом люкс.
  Правда егеря с наблюдениями Климова перекликалась.
  ‒ Зарплата, пенсия. Льготы неплохие по выслуге, ‒ развернул Жигун перспективы грядущей службы.
  ‒ По конкурсу не пройдет, ‒ говорил законник, продолжая выискивать цепким глазом подсказки к произошедшей трагедии.
  ‒ Чего это? У нее в аттестате одни пятерки! Директорша обещалась документы на золотую медаль выправить.
  ‒ Нам подходят стройные, фигуристые, длинноногие, некапризные и небрезгливые, ‒ пояснили наивному отцу отличницы. ‒ С грудью наградам лежать, как на столе.
  ‒ То, что у вас бордель, а не организация, давно известно, ‒ посмурнел Жигун озвученным участковым требованиям. Понимал куда власть клонит.
  ‒ У вас лучше?
  ‒ У нас зверушки, твари бескорыстные.
  ‒ И у нас зверушки и тварюшки. Иначе с чего Сычу в овраге лежать? Смекаешь?
  ‒ Смекаю, ‒ согласился Жигун.
  ‒ Касаемо требований, не пустая прихоть, а реалии проистекающего бытия. Оно, бытие это, как известно, определяет сознание. Будет сознательно у генерала хер сосать, будет ей и зарплата, и висюльки, и пенсия, и льготы, и по телевизору покажут. А нет, займется перевоспитанием малолетних долбоебов или бомжей по теплотрассам собирать. Еще вариант, с привокзальными шалавами разъяснительные беседы вести о вензаболеваниях и СПИДе, ‒ покрутив головой Климов предложил. ‒ Давай-ка пройдемся, друг следопыт. Вдруг чего интересного найдем. В грязи покувыркаться успеем. Первая доврачебная помощь клиенту не требуется.
  Ночной дождь старательно замыл следы. Но кое-что выглядеть удалось. Неудачливый марафонец раздавил сушину, запнулся об кочку, оскользнул на трухе сгнившего пня. Бурил через кусты, ломая ветки и обивая корни. Пролетел юзом, собирая грязь и прошлогоднюю листву. След четкий, будто подлесок лизнули.
  ‒ Торопился, ‒ вертелся Жигун во все стороны, первым найти ответ ночному забегу.
  ‒ В овраг сигать? ‒ справедливо подмечена устремленность покойного, упрямо придерживаться выбранного направления к краю оврага.
  ‒ Вряд ли от Пашки линял, ‒ вторично признал Жигун безосновательность собственных подозрений, пуститься в рассуждения. ‒ Местные не тронут. Свой. Шоферюги если? Может с дружками чего не поделил? С Гриханом и Тараном? В совместном бизнесе? Опять же не бегал никогда. Трусом не был. А тут...
  ‒ Следы тех от кого съебывал? Собачьи, волчьи, медвежьи, человечьи или еще чьи. Ему на пятки наступали, в затылок дышали! Собственные яйца обогнать хотел, ‒ серчал Климов. Не на егеря, на догадку ум смущавшую. Вепрь и мишка с вырванными загривками. Ротвейлер по кличке Граф. Сыч не к ним ли плюсом идет?
  ‒ Дождь шел, ‒ обвинил егерь непогоду в укрывательстве важных улик.
  В хер ему не уперлось, грязь месить, барбоской бегать. Но придется. Все ради дочери. Участковый из Стрелецка. Может знакомства какие нужные сыщутся. Поспособствовать чадо пристроить.
  ‒ Дождь шел, ‒ согласен Климов в некой надежде на стихию. Совсем не хочется ему в разбирательство с Сычом влазить. Запротоколировать: шел, упал, свернул шею и точка. Лишний покойник. Хватит с него Ивлева, париться.
  Прокрутили малый круг, заглядывая под каждый куст и лист. Место действительно малохоженое и к прогулкам по такой слякотной погоде не приспособленное. Отошли чуть ли не к самой дороге, начать оттуда обнюхивать последний километр жизни упокоенного.
  ‒ Будь зверь какой, не убежал бы. Раз в овраг загнал, в овраге бы и сожрал, ‒ поделился сомнениями Жигун грешить на хищника. ‒ Целехонек лежит.
  ‒ Побрезговал, ‒ откликнулся Климов на слова егеря. ‒ Байку знаешь? Чтобы косолапый не заломал, бывалые охотники обсераться советуют.
  ‒ Откуда у нас медведь возьмется?
  ‒ Из цирка, ‒ огрызнулся Климов, вспоминая недавний выход в лес с городскими приятелями. ‒ У Столыпина спроси.
  ‒ У него самого, ‒ чуть ди не смешно Жигуну. ‒ Он же их и извел. Охотничек, бля. Поймаю, такой штраф выпишу. Свою шкуру продаст, не расплатиться.
  ‒ Я ж говорю спроси, ‒ настоятельно рекомендовал Климов от догадки больше не открещиваясь.
  Жигун остановился перед павшей березиной, поднял кусок коры.
  ‒ Крепко Сыч перессал. Эдак сиганул. Чисто индеец.
  − Ставлю на повестку! От кого Сыч, честной драки не боявшийся и от пиздюлей не уклонявшийся, драпал про все забыв, под ноги не смотрев?
  − Ты милиция, ты и выясняй.
  Величать законников полицией, Жигуну понятия не позволяли. Его дед на Брянщине партизанил.
  Покружив по местности и толком ничего конкретно не прояснив, оба ‒ и Климов и Жигун, спустились в овраг. Пройти и не утонуть в жиже, набросали лапника и натаскали валежин.
  - Угораздило дурака! - ругался Климов, оступившись в грязь едва ли не по колено. Чуть за голенище сапога не черпнул.
  - Ага. Нет бы засранцу в огороде помереть. Или у магазина, на асфальте. Слышь, власть? Сыч рекорд поставил, как думаешь? По прыжкам в длину. Орел!
  - Баран он, а не орел! - ругался Климов, хватаясь за плащ егеря не нырнуть в грязюку.
  Участковый сделал несколько десятков снимков тела и пространства вокруг. Ничего подозрительного. Сигание с края и полет брюхом вниз с приземлением. Мертвым. Голова глубоко зарылась в глину. Руки... Живой человек успел бы сгруппироваться.
  "Загривок не тронут," ‒ с некоторым облегчением констатировал Климов. Догадка какой бы она не была, на какой ум не пришла, догадкой и остается. Факты! Факты краеугольный камень истины!
  Аккуратно взяв за край полу куртку, задрал. Вытянул из-под ремня рубаху, продолжить осмотр.
  Два синячищи. Под ним провалы позвоночника и ребер.
  - Ни хуя себе! - вырвалось невольно у Жигуна. ‒ Кто это его?
  "Чем и как?" ‒ фоткал Климов повреждения на убиенном с разных ракурсов.
  ‒ Давай, повернем, ‒ призвал участковый помочь ему. Не следовало бы, но любопытство взяло верх.
  Перевернули. Грудная клетка неестественно выпирала вперед.
  ‒ Умыть бы, ‒ пожалел Жигун парня. Лицо в грязи, глаз не видать. Разинутый рот полон жижи.
  - В анатомичке душ примет, ‒ отстранился Климов возиться с мертвым.
  Последующий опрос свидетелей показал, Сыч заявился на дискотеку выпивши. Не шибко. Средней степени поддатости. Поцапался там с Когтем... господином Когтевым Александром Витальевичем, своим давним собутыльником и бывшим одноклассником. Чему удивляться? Мишка слыл задирой и никогда не упускал возможности выяснить у кого ,,хер длиннееˮ. На почве бытового мордобития имел две судимости. Одну условную, которую кое-как снял и вторую, загремев на два года, когда свернул челюсть своему лепшему корешу. В злополучный вечер был при деньгах, угощал не жмотничая. Хронология предыдущих дней и последнего вечера никакой ясности в происшествие не внесла. Все кто имели на Сыча зуб, оставались в поле виденья. Сам же покойный незаметно пропал. Почти сразу по уходу с дискотеки гражданки Сизовой Е.Б.
  Разговор с Катериной ничем не помог.
  ‒ Я с Сычом? Уж лучше с шоферней. Позору меньше.
  В деревне считалось, связываются с приезжими исключительно бляди. Такое вот проявление здорового деревенского шовинизма и умаление города. В глазах местных девок Сыч стоял на предпоследней ступеньке, пропустив вперед бомжей и опитух. Наличие денег репутацию не исправляло.
  Приезд городских оперов и следоков мало что привнес в раскрытие гибели Сыча. Махнули рукой ‒ висяк. Климов тоже бы махнул, но в деревне пожил и представлял, мало в окрестностях персон от которых бы Сыч побежал. Что-что, а бой лицом к лицу принимал всегда. Подключив знакомства, раздобыл заключение экспертизы. Литературно выражаясь, "...смерть наступила в следствии ударов, нанесенных тупым тяжелым предметом, повлекших критические повреждения позвоночника и последовавшего паралича дыхательных и кровеносных систем." Было там и про разрыв селезенки и про оторванные почки, полопавшиеся кишки и переломы ребер. Климов прикинул сколько Сыч пролетел и попробовал вспомнить физику, рассчитать приложенную к телу массой девяносто шесть килограмм. Итоговая цифра заставила призадуматься (если он нигде не ошибся). Удары были не просто сильны, а чудовищны по своей мощи. Напрашивался вывод, Сыча кончили в одном месте, а позже в овраг скинули. Нормальное предположение, не вязалось с конечным результатом. Зашвырнуть мертвяка на пятнадцать метров, четырех крепких мужиков не хватит.
  ‒ Не с катапульты же им выстрелили? ‒ горюнился Климов над решением задачи. Как быть со следами? Сплошная путаница и неразбериха.
  ‒ С чего побежал? От кого? ‒ ерошил волосы Климов над чистым листом бумаги. Имелась у него догадка, но с ней... с ней ни в прокуратуру заявиться, ни с бывшими сослуживцам поделиться. А в церковь он не ходил. От того и бумага девственна.
  
  7.
  После майских, рабочая неделя ‒ короткая. Понедельник это среда, а дальше по сокращенной программе. Однако, не смотря на пост-праздничное настроение, начальственный пропиздон не отменился. Получили все. Начали с мужчин. С ними проще. На критику не комплексуют, на замечания кладут с прибором. Сподвигнуть их к исправлению и должным выводам, нужен непререкаемый авторитет. Олег Васильевич таким не обладал от слов "совсем и никогда". В технике не разбирался, слыл белоручкой и subcubare (лежащим под). Ходили про него и такие истории. Кто же "ни рыба ни мясо, ни вашим ни нашим" уважать станет?
  ‒ Не будь вы, Ванин, незаменимым специалистом, давно бы распрощались! ‒ честно признался Дрозд в своем бессилии, чего делать при подчиненных не следовало и без подчиненных тоже. При всей своей любви к такой глупости, как честность во взаимоотношениях, лучше не откровенничать.
  На признания последовала соответствующую моменту отповедь.
  ‒ На то и незаменимые, заменить их паразитов некем. Это начальников пруд пруди, а рукастых и головатых, раз-два и обчелся, ‒ ответствовал Дядя Ванин в сторону от начальства, не смущать оное водочным амбре.
  ‒ До поры до времени, ‒ предрекло руководство неизбежное расставание не по обоюдному согласию.
  ‒ А как же иначе, ‒ не спорит, но не верит спец своему боссу. План кто выполнять будет? К клиентам выезжать? Сам что ли?
  ‒ Вы, Алексей Евгениевич... О вашей любовной переписке легенды по этажам ходят. Может, сжалитесь над коллегами, опубликуете её, удовлетворить наше любопытство. Не с английской ли принцессой поддерживаете отношения по средствам эсэмэс? Не мешаем ли становлению вашего семейного счастья?
  ‒ Теперь понятно чего нас англичане не любят. С таким-то женишком...., ‒ не дано Ирэн молчать в острых и злободневных вопросах.
  Ленчик густо покраснел и засмущался.
  ‒ Виноват, ‒ осознал и покаялся казанова, ненароком потрогав через толщу ткани смарт в кармане пиджака. Из чего выходило, доступа к его сердечным тайнам посторонним не предвидится. И про английскую принцессу никто ничего не узнает.
  ‒ Дмитрий Алексеевич, спуститесь наконец...
  У Ирэн сделались круглыми глаза. Ах, что вы такое говорите, Олег Васильевич! Димыча и на конец!
  ‒ ...на нашу грешную землю, ‒ указано иное место посадки. ‒ У нас здесь не букмекерская кантора и не Лондонская биржа и даже, смею заметить, не Московская.
  Вместо ответных слов в оправдание, клятв и заверений о не повторении подобного, скромный юноша покивал головой, соглашаясь и сокрушаясь ‒ не биржа. Сделал ли надлежащие выводы? Озарения, посвятить рабочее время всецело и исключительно труду и раньше не случилось, с чего бы ему произойти нынче. Мотивация работать слабая, а вот не работать запредельная!
  Дальше строго по ранжиру, конечно же пропустив гиену. Алена Павловна за скобками всех разборов. Но обязательно первая в списках на поощрение. Лишь гневливый взгляд скользнул по пустому месту. Не наживать себе умелого врага, у Олега Васильевича ума хватало. Он, по чести сказать, несколько побаивался подчиненную. Присутствовала в ней нечто... от гиены. Зубастость. Загрызть не загрызет, статус невелик и знакомства хиленькие, но нервы знатно помотает. А как известно все болезни от нервов и только некоторые от удовольствия. Так их еще получить надо. И удовольствия и болезни.
  ‒ Альбина Сергеевна, голубушка, забрать документы из приемной не обязательно обходить все этажи нашего богоугодного заведения. Входить во все двери, запинаться о каждый порог и цепляться за каждый стол. Понимаю, у вас много знакомых. Но вашу работу они не сделают.
  Шаг, говорить со следующей.
  ‒ Людмила Андреевна, будьте любезны назначать личные встречи в личное время, а не в рабочее, когда вам вздумается полюбезничать с вашими поклонниками. Если это смотрины, проводите их в другом месте и в частном порядке. Не привносите сумятицы. Бардака и без вас хватает.
  ‒ Я в перерыв!
  ‒ И сколько их у вас?
  На очереди Гоар. Вспомнить все её опоздания, неурочные перерывы и ранние уходы.
  ‒ Отработаю, ‒ скромно обещано начальству.
  ‒ Живу надеждой...
  ‒ С кем, с кем живете? ‒ тут как тут дива отдела.
  Ирэн выговорили за внешний вид и поведение.
  ‒ Поверьте, ваше нижнее белье мало кому интересно! ‒ кипел в бессилии начальник, ощущая мечет бисер перед свиньями. Его так и подмывало публично в том признаться. Не про бессилие и бисер, про свиней.
  ‒ Разрешаете не носить? ‒ не осталась в долгу смутьянка и суфражистка.
  ‒ Разрешаю пристойней одеваться.
  ‒ Тогда Амальке чулочки качественные подарите. Вечно в стрелках, ‒ перешла в наступление Ирэн. Про таких как она не говорят, коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. Не боится ни огня ни хуя! О! ‒ Должно быть за зажим вашего галстука цепляются и ползут. По аккуратней... И брейтесь чаще... Не наколите ТАМ бородой, ‒ и демонстративно, со шлепком, сдвинула колени. Очень не тонко намекая на "влажное и нежное".
  Начальник сделал вид, скабрезного намека не понял, но кончики ушей покраснели и глазки сделались испуганными. Виноватыми. Кого ловили на алгебре за просмотром пособия по акушерству, поймет что испытал Олег Васильевич выслушивая звезду феминизма.
  Закрыть тему руководитель поторопился переключился на Галюню. Он еще не начал, а девушку затрясло и пробило на слезы. Она заранее согласна со всем сказанным в ее адрес. Будет старательна, пунктуальна, собрана, компетентна.
  Олег Васильевич хотел крови. Никакой амнистии.
  Последняя очередь за Таней.
  ‒ Татьяна Кирилловна, когда вы уже научитесь выполнять работу к указанному сроку и с минимальным количеством ошибок. Я понимаю русский язык для некоторый хуже всякого иностранного, но цифры! Цифры это святое! Вы экономист! Вы ими живете. Заберите у меня свой последний отчет. Подберите в нем ваши сопли. И не к концу месяца, а за выходные, к понедельнику! ‒ требовал Дрозд чеканным грозным голосом. С Таней можно. И требовать и орать. С убогими дурами только так! ‒ Вы меня хорошо слышали, Татьяна? ‒ уже без довеска "Кирилловна".
  Мы хотим быть лучше, успешней, независимей. Являть собой образчик и эталон. К этому стремимся, вопреки собственной предубежденности ‒ это не про нас. Или прогибаемся под стороннее мнение, предвзятое и не корректное. Втискиваемся в рамки чужих шаблонов, в границы неверных представлений, соблюдаем всевозможные табу и запреты. Рвем жилы, быть кем-то и чаще в угоду кому-то и чему-то. Вполне возможно, давно состоялись и достаточно только вспомнить, кто ты есть.
  Таня начальника прекрасно слышала. И впервые не была согласна покорно склонить голову. У нее дача, грядки, сад! У нее Тим! Его надо кормить и досматривать. Надо чистить бассейн. У нее...Нет! Нет! И нет! Она определенно не может ухлопать два дня, разбирая какие-то дурацкие бумажки. Исправить огрехи надо, она с этим полностью согласна, но не в субботу и воскресенье.
  ‒ В выходные я на даче, ‒ отказала Таня, удивив окружающих. Обычно, все замечания проглатывала молча и покорно. Но сейчас, в этой комнате, под громыхание разгневанного Дрозда, ей сделалось душно и тесно. Будто угодила в курятник, где удобно разместиться не хватает места. Требуется теснить и толкать других. Ей не желалось ни толкаться, ни тесниться. Она со скрытой тревогой оглядывала примолкших затаившихся коллег и понимала... Не резко, не вдруг, а со скрипом, с натугой. Рядом с ней не те люди находиться с ними и позволять им подле нее быть. Жизнь не тест про тонущий Титаник. Уступи место и уступят тебе. Она просто бы не поплыла, не купила билета, выбрала другой рейс, другой корабль. Но жизнь свела с этими "пассажирами" и она нисколько ей не благодарна. Сейчас. Дальше, как представлялось, сделается только хуже.
  Подобные ощущения пугали честностью. Это как угрохать массу сил и средств на постройку дома и в одночасье прозреть, жить в нем не будешь. Не не сможешь, а не будешь. По многим причинам и одна из них, тебе нет в нем места. Стремиться что-то создать, вжиться, ломать и приспосабливаться и, в конце концов, осознать, это не твое. Совсем!
  Когда Дрозд ушел, Ирэн прокомментировала производственный закидон руководителя.
  ‒ Исполнил супружеский долг. Удовольствие ниже среднего. Никакого разнообразия. Сплошной догги-стайл!
  С облегчением вздохнули и впряглись в производственные дела. Каждый свои. Гиена непонятно зачем курсировала из отдела в приемную и обратно, таскала какие-то папочки и листочки. Ирэн листала журнал и употребляла кофе. Таня забрала отчет и усердно правила огрехи. Следовало признать, ругали её справедливо. Их много. Чувство вины неожиданно породило вдохновение и работа продвигалась и спорилась. Трусливая мыслишка, не стоило ругаться с начальством, задвинута далеко. Куда и не посылают. Из соблюдения приличий.
  "А я и не ругалась," ‒ бодро клацали клавиши клавиатуры под шустрыми Таниными пальчиками.
  День закончился быстро и покинув офисный муравейник, Таня привычно направилась к автобусной остановке. Уже подходя к лавочке упрятанной под крышу, была застигнута врасплох ощущением невообразимой стесненности. Народу в ожидании маршрутки толкалось много, а значит обеспечена давка. Кожа буквально зазуделась от предстоящих соприкосновений, чужого горячего дыхания в лицо и затылок. Тане сделалось весьма неприятно. Она огляделась в поисках подсказки, как поступить. И подсказка нашлась. День хорош выкроить полчаса-час из времени щедро расходуемого на ненужные разговоры, долгие посиделки перед телевизором, праздные шатания по магазинам, ротозейства и глазения чужую, такую же пустую, как и собственная, жизнь.
  Пройтись пешком напрашивалось само собой. Семь остановок? Таня не без колебаний, но согласилась на пеший маршрут.
  Впервые она никуда не спешила, а размеренно вышагивала. Сперва вдоль улицы, потом по аллеи небольшого сквера, с удовольствие вдыхая весенние запахи молодой листвы, сырой земли и воды невысохших лужиц.
  Стрелецк имел не такую уж долгую историю, гордится древностью. Утверждали, основанием городу послужил острог, ссылать неблагонадежных стрельцов при Иване Третьем. Интересно, откуда в ту пору могли взяться стрельцы еще и не существовавшие? По другим источникам, сюда бежали остатки мятежных полков, разоренных Петром Первым. Откупились от гневливого самодержца и Разбойного приказа всем своим имуществом, вплоть до нательных крестов. Город вырос на голом месте, набрал силу, отбил несколько нашествий степных орд и казаков. Обустроился и похорошел. Его минули мор и пожарища. Зацепила революция и гражданская война. Ополовинила мужиков Великая Отечественная. За, без малого, четыре века истории, город не изжил отчужденности. И не стремился. Забравшись в глушь, старался в глуши и оставаться. Не тянуться за столичным шиком, а отмежеваться от него. Эдакая умиротворяющая провинциальность, на которую в последнее время неожиданно возник спрос. И потянулся люд и развернулась стройка. Привнесенные деньги меняли судьбу города, а с ней и жителей, почувствовать притягательность столичности, привнести её в свой устоявшийся быт.
  Вечерело, но тепло. Пахнет одуванчиками и зеленухой. Ноги сами замедляют шаг. Куда спешить? В дом, где окна завешаны шторами? Дверь, за которой встретит пустота. Комната, в которой живет тишина. Кухня, где не пахнет едой, а лишь химией по уходу за посудой. Жилье склеп. Жилье панцирь. Втянуться улитке внутрь от всего мира. Переждать, перетерпеть, перемучиться до сна и начать день заново. Такой же, как предыдущий и перед ним и до этого. Дни вакуума, изредка разбавленные мгновениями встреч с дорогими людьми. Их все меньше и меньше, и мгновений и встреч, а в последнее время и вовсе нет. Не было. А теперь? Теперь есть Тим. Он там, в получасе езды на электричке. А здесь? Здесь ничего. И от этого тише шаг, не прийти слишком рано. Пес изменил многое, фактически ничего не сделав. Только однажды тихо войдя в её жизнь. Таня не думала о нем как о животном, о собаке, неком милом и забавном существе, но о равном. Думала с присущей теплотой к дорогому ей, тянуться сердцем. Неважно, отвечают ли тебе взаимностью, важно у тебя возникло это чувство, быть нужной. Скажите спасение утопающей? Но что если некому спасти. Никто не бросится в поток жизни, не протянет руки. Только сама. Выбрав соломину, придумав её или назначив.
  На душе беспокойно и радостно. Будто несешь в себе некую тайну, секрет. Что за тайна? Какой секрет? Ведь вроде ничего не изменилось? Но мир отчего-то стал ярче, выпуклей, вкусней. В него добавилось красок. Чуть-чуть, но добавилось. Пришло новых звуков. Их немного, но они есть и она их явственно различает. А запахи? Их чувствуешь особенно. Острее. Улавливаешь больше нюансов и оттенков. Приятных, резких, отталкивающих, острых. От их многообразия приходишь к парадоксальному выводу. Лучший запах все-таки отсутствие запаха. И так по цепочке. Лучшая музыка ‒ тишина. Лучший цвет ‒ черный.
  Домой совершенно расхотелось и Таня свернула в небольшой карман, побыть, подержать хорошее и необычное состояние.
  Наискосок от нее, на лавочке, расположились двое. Парень и девушка. Парень хорош, Таня оценила сразу. Было в нем что-то аленделоновское, искушающее, чему трудно противиться и чему непременно поддаются. Девушка совершенно обычная. Ни одеждой, ни внешностью не выделяющаяся. Таня ненароком сравнила её с собой. Чаша весов не отклонилась в предпочтении. Паритету можно было бы радоваться, но парень сидел со своей девушкой, а не с ней. Влюбленные (понятно, они самые!) о чем-то шептались, доверя сокровенное. Захотелось услышать, о чем они секретничают. Он так нежно держал её за руку, она ему улыбалась и говорила. Он кивал или отвечал. С чувством. Расстояние не велико, но не подслушать. Мешал гул машин. Музыка из окна соседского дома. Визг играющих на площадке детей. Таня напрягалась, крутила головой, прищуривала глаза и даже водила носом, непрошено проникнуть в чужое счастье. То, что двое счастливы, она не сомневалась. Словно это могло как-то повлиять на её восприятие. Вычленить в городской симфонии партии нежных флейт не удавалось. Именно с дуэтом двух негромких инструментов, ассоциировался разговор парня и девушки. Все старания Тани пропали даром, лишь разболелась голова. Сделалась ватной. Совсем как во время тимкиного лечения. Все праздники пес усиленно пичкал её своими снадобьями, разжеванными и растворенными в слюне. Не понадобились никакие дефицитные таблетки и специальные пилюльки. Все пришло в норму, лишь иногда возникали спонтанные болевые вбросы. Остаточные явления, как любят темнить медики.
  Вечер сгущал краски. Из-за крыш вынырнула луна. До смешного соблазнительно её лизнуть, как лижут подтаявшее мороженное. Коротая время, завернуться в муар звездного неба, на манер театрального плаща, расшитого таинственными знаками и никуда не уходить. Холод не застужал, покрывая мурашками кожу, а наоборот, разогревал кровь, сохнуть во рту и мучиться жаждой. Пришлось вставать и с великой неохотой идти домой.
  От ходьбы головная боль прошла, но возникли странные ощущения, мир до ужаса тесен. Заключен в кокон стен и людей. Сплюснут крышами и асфальтом. Разобраться с необычным ощущениями Таня не успела. Во дворе была обгавкана лохматой мелочью. Соседский пес посчитал своим долгом оповестить жильцов о её прибытии. С балкона кинули непотушенный бычок и он упал практически под ноги. У подъезда толклась подвыпившая троица. Сосед с третьего этажа и его дружки.
  Первая реакция испуг. Кровь упругой волной стремительно прилила к лицу и вискам и столь же стремительно схлынула, оставляя во рту привкус тимкиного лекарство. Нечто среднее между разжеванными хрящами, терпкостью прутьев и коры можжевельника и еще чего-то невыразимо противного, для чего и слова в лексиконе не подобрать.
  "Metah! (старые кости)" ‒ слишком летуче запомнить в обстановке избыточного волнения.
  И вот эта "карамель" буквально сожгла носоглотку, стрельнув колючками в нос, в гортань, заслезила глаза, запекло в висках и затылке. Таня непроизвольно чихнула.
  ‒ Будьте здоровы, ‒ вежливо пожелал один из троицы.
  ‒ Спасибо, ‒ на автомате вырвалось в ответ.
  ‒ Надо говорить благодарю. Богу нас спасать не зачем.
  ‒ Благодарю, ‒ поправилась Таня, проморгав набежавшие слезинки.
  ‒ Девушка, постойте с нами за компанию? ‒ предложили, дыша пивной кислятиной, перебить десятки других запахов из дворового окружения. Смолистость ближайших топольков. Пролитый бензин. Вытекшее из коробки машины масло. Собачье ссанье. Детские пеленки, плохо простиранные и вывешенные на просушку. Вонючие сигареты, известь подбеленных стволов и много чего жиже и пресней.
  ‒ Мы вас настоящим элем угостим, ‒ посулился второй, не в меру улыбчивый.
  От него дурно пахло. Не хмельным. Вернее не только хмельным. Нечистой одеждой, нечистой плотью, гнилыми зубами, едким потом, мочой, плохо смытыми вагинальными выделениями утрешнего полового акта.
  ‒ И спать уложим. Баю-бай, споем, ‒ обещал третий, показав, как именно будет укачивать такую ляльку, держа на руках.
  Чеснок, прокисшая сметана, разваренная свекла, колбаса, если то, что он жрал можно отнести к разряду упомянутой продукции, говяжий доширак и сушеная рыба... легко узнавались в исторгаемом выдохе.
  Всем троим забавно и весело. Но не Тане. Вдыхать букет содержимого чужих внутренностей, удовольствие, прямо сказать, никакое. Она ускорила шаг, шмыгнуть в подъезд, отсечь дверями мерзкий смрад.
  ‒ Меня Вася зовут! ‒ кричал вдогонку выпивоха, веселя и себя и товарищей.
  Сдерживаясь не дышать, Таня быстро поднялась на свой этаж, скоро открыла замок и только оказавшись в квартире, позволила сделать выдох-вздох. Побросав сумки в коридоре, быстренько разделась и залезла в ванну, смыть с себя невыносимый запах. Казалось, он пристал к ней навечно. Въелся в волосы, в кожу, остался на лице не смытым макияжем. Она чувствовала себя ужасно грязной и залапанной. Таня даже всхлипнула от ужаса. Она не хочет так вонять! Но очевидно её испытания только начались. Смердело мыло, шампуни, гели вызывая опаску использовать. За отдушками, загустителями, увлажнителями, консервантами и прочей химией пряталось такое.... Помойный бак безопасней.
  Отыскала на полке детский шампунь, купленный из-за красивой этикетки с девчачьей милой мордашкой. Из всего ассортимента банок и бутылок он самый безобидный. О пользе речи не шло. Таня тщательно вымылась, отгоняя настойчивое желание пореветь в дурной голос.
  После душа переоделась во все чистое, перестелила постель. Но и тогда не успокоилась. Запахи! Вездесущие запахи преследовали её. Воняло пластиком от окна и телевизора, лаком мебели, тканью обивки дивана. Потертости воняли сальным потом, тянуло резиновым клеем от ковра на полу, бумагой и краской обоев. Кожей обуви и курток. Пылью с подоконников, штор и гардин. Землей и гнилью из цветочных горшков. Сами цветы пахли нисколько не лучше! Стакан молока с медом, не помог унять расшалившееся обоняние. Было ли молоко молоком, а мед медом лучше не думать. Казалось нос забит тысячами разных запахов, а голова лопнет от нахлынувших неприятных и пугающих ощущений.
  Спасительный сон, отсекающий и отодвигающий многие из житейских проблем, никак не приходил. Не смотря на выключенное освещение и на задернутые шторы, в комнате подозрительно светло. При желании вполне можно читать, не особо напрягая глаза. Провалявшись с час, она уже подумывала отвлечься от мешающих заснуть раздражителей, книгой. Мучимый который год Толстой вполне годился на роль снотворного. Отвлекло совсем другое. Отчего вряд ли заснешь. К шумам и звукам примешался бубнеж за стенкой. Таня невольно прислушалась, кому еще не спится, смотреть телевизор. Оказалось звук издавала совсем не включенная техника. Явно различались живые голоса. Мужской и женский. Затем в бульканье прорезались звуки букв, слоги и слова. Прошло немного времени осознать, она подслушивает посторонний разговор.
  ‒ Я не буду!
  ‒ Лена, ну чего такого?
  ‒ Мы с Сережей так не делаем.
  ‒ Сережа муж, а я любовник. От медового слова любить! ‒ откровенно подлизывался мужчина.
  ‒ Мне не хочется, ‒ ни отказывалась, но жеманилась женщина. ‒ Пусть другие делают.
  ‒ У меня только ты, ‒ вольно целовали пассию во влажную кожу.
  ‒ Это разврат, ‒ сбоило дыхание пассии от дразнящих прикосновений хитрых губ.
  ‒ Нормы в сексе медицинской наукой не установлены.
  ‒ Давай потом, ‒ тянула женщина дать себя уговорить. Ей нравился просящий сахарный голос искусителя.
  ‒ Месяц терпеть?
  ‒ Всего неделю. Он опять уедет. На пять дней.
  ‒ Лена....
  ‒ Мммм....
  ‒ Ну, Лен...
  ‒ Я не хочу. Потом.
  ‒ Сейчас!
  ‒ Мммм...
  Противный скрип кровати за стеной. Движения, дерганные и сумбурные.
  ‒ Невкусно, ‒ пожаловалась женщина.
  ‒ Думай обо мне.
  ‒ А ты мне так сделаешь?
  ‒ Конечно, сделаю.
  Влажное движется во влажном. Мужчина глубоко вздохнул и затаился... Прерывисто выдохнул. Женщина сдавлено, через силу, сглотнула.
  Таню стошнило. Собирая рвоту в жменю, побежала в ванную, исторгнуть скупое содержимое желудка. Склонясь низко над раковиной, долго отплевывала тягучую желчную слюну. Хлебнула холодной воды и тут же выплеснула её, со сдавленным ‒ Бееее! Отдышавшись подняла лицо, увидеть свое отражение в темном зеркале. Кажется ему смешно. Отражению.
  Спала плохо, но к утру наваждение пропало. Мир стал прежним. Безвкусным, бесцветным и оглохшим.
  Неделя ничем не запомнилась. Лишь присутствовала некая настороженность, вновь погрузиться в ранее недоступное. В многообразие и наполненность пространства звуками, запахами и цветом. Таня откровенно побаивалась и одновременно желала вновь соприкоснуться с непонятным, но манящим. Но не подряд, а выборочно.
  К концу недели начальство, немного смущаясь, объявило.
  ‒ В этом месяце настоятельно рекомендовано каждому... Повторюсь, каждому, написать заявление без содержания. На один день.
  ‒ А как же зарплата? ‒ возмутилась Гоар, готовая биться за свою трудовую копейку.
  ‒ Я же сказал, без содержания! Следовательно без сохранения заработной платы.
  ‒ На основании чего? ‒ оторвалась Аля от бутерброда. Обкусанный сэндвич едва умещался в руку.
  ‒ На основании устного пожелания высшего руководства, ‒ терпеливо разъясняло начальство, нервничая.
  ‒ Может оно пожелает меня извращенно поиметь, тоже соглашаться и заявление писать? ‒ возмутилась Ирэн. Ни одно распоряжение не обходилось без её комментариев. В меру извращенных, но, по больше части, справедливых.
  ‒ Ирина Викторовна, не утрируйте. Управление решило сэкономить. Не напишем заявлений, они проведут сокращение штата. Кто из вас хочет попасть под рестрикции или подставить под них своих коллег?
  Молчание не знак согласие с драконовским подходом, но желание в списке выбывших себя не обнаружить.
  ‒ А у нас сокращать будут? ‒ совершила Галюня подвиг раскрыть рот. Смелости придавал факт, за ней сидела Таня. Прошлый раз убрали именно владетельницу стола в медвежьем углу.
  ‒ Если начнут, ‒ заверил Дрозд со знающим видом.
  Ирэн высказала публичное несогласие с дурацким распоряжениям дурацких руководителей. Её поддержали все, даже гиена. Терять в зарплате никто не хотел. Начальство понимая, подчиненным информацию надо переварить, переговорить, перемыть косточку ему и всем вышестоящим и согласиться, отвело на писанину час. Восстание не состоялось, не нашлось Спартака. Блядство у большинства в крови и не только женщин. Декларировать намерения и отступать от них с видом будто ничего и не декларировалось. Подача заявлений напоминала контрольную в школе. Всякий написав, не преминул заглянуть в бумагу соседа. Свериться.
  Таня сумела удивить. Она живенько накрапала заявление на две ближайшие пятницы и подала на подпись.
  ‒ Отчет исправлен, ‒ заверила она руководителя не медлить с визой.
  Размашистый росчерк на пол-листа, одобрил изъявленное желание экономиста Кирсановой увеличить себе количество выходных дней. Расписывался Олег Васильевич весьма примечательно. Четкие начальные буквы фамилии в конце растягивались замысловатыми колечками с не менее растянутыми О и ВС. Получалось что-то похожее на "Дроздовский". Мило и аристократично.
  Больше всех озадаченной решением тихони оказалась Алена Павловна. Когда подчиненные ведут вне соответствии установленным им рамкам, это неподдельно тревожит и озадачивает. Получается ты не располагаешь достоверными сведениями о их настоящем и не можешь поручиться за будущее. Гиена подобных вывертов не любила. Несвойственно Татьяне Кирсановой выступать с самой завалящей инициативой. А здесь.... Первая на бруствере.... Что дальше? Чего ждать? И как это отразится и скажется на остальных?
  Никто бы не догадался, а делиться сокровенным Таня не собиралась. С недавнего времени мысли её обитали далеко от места работы, городских улиц, транспортной суеты и работы. Присутствуя в городе, она оставалась в Рябинино.
  
  ***
  "Второй висяк, "‒ поздравил себя Климов. На его участке. И если с Ивлевом все обстояло более менее терпимо ‒ заезжий, то за Сыча придется объяснятся и не раз и не два. Показатели.... График успехов поддержания правопорядка на вверенной ему территории сразила импотенция. Висяк одним словом.
  "Смерть наступила... тарам-барам... турум-бурум... ", ‒ в который раз перечитал копию экспертизы участковый. Светлых мыслей от прочтения не прибавилось. Ну, ни одной, самой завалящей!
  ‒ Висяк Висякович! ‒ объявил Климов ближайшую перспективу успешного раскрытия гибели г-на Сыча. Стрелецким похеру, а объясняться ему. Работа с населением в полном объеме не ведется. Случаи противоправных действий участились. Законность попрана. Отвечать кому? Правильно. Участковому.
  ‒ Му-му-му! Му-му-му! ‒ покривлялся Климов.
  Поднялся из-за стола, прошелся по мрачной комнатенке, отведенной ему под службу. Крашенные синей краской панели. Беленый потолок в серой пыли и сажи от давно не чищеной печи. Облезлые от времени и потеков влаги подоконники.
  Климов посмотрел в одно окно, заглянул во второе. Пейзаж менялся согласно погоды и времени года, но ничего кардинального. Потыкал твердую почву колючего кактуса. Когда его поливали? Еще при предшественнике?
  ‒ Вот же не было печали, ‒ досадовал он на несвоевременность происшествий. Перекантовался бы оставшиеся полгодика и вернулся в город. А вот теперь....
  Когда ссылали в "хуево-кукуево", подальше от ненужных глаз и карающей лапы закона (столько было не собрать ни по родным, ни по друзьям, отвести беду), заверяли.
  ‒ Посидишь тихонько, не высовываясь. За порядком присмотришь. Пару грамоток получишь, за образцово-показательную работу. Алкашей приструнишь, торговок погоняешь, с шоферней ликбез проведешь. Проявишь себя, словом, с положительной стороны. Тогда и обратно возьмем. А так... наследил много. Где не следовало.
  ‒ Не один я, ‒ оправдание и слабое утешение.
  ‒ Все замарались. И кому-то за то отвечать. Скажи спасибо на скамеечку не присел, как некоторые. Сам знаешь у нас нынче, коли попался.... Красных зон как в прежние времена нету. Там к таким, как я да ты, относятся очень не уважительно. На пику ставят, петушат и чмырят. Так что, сказано сиди и не рыпайся, вот сиди и не рыпайся. А к тому времени, как в поговорке, или ишак сдохнет или царя сменят. Конечно, после пирожков с мясом, перейти на доширак совсем не романтИк, но пусть так, чем в места не столь отдаленные, на срок определенный УК РФ. И поблагодарить не забудь. Благодарные и не жадные везде востребованы.
  Вот и куковал он в деревне Рябино условно-амнистированным декабристом. Вроде бы и не за что. Не против царя и устоев общества умышлял, а противу закону, в свой глубокий карман. Так ведь окладик маленький, а хлопоты за него великие.
  Пошатавшись по комнате, вышел в коридор и миновав пустующий и незапертый "обезьянник", спустился с крыльца. Не хотел грязь месить, а придется. Учили его не от чего не отказываться. Сперва здравые идеи рассматривать, потом дурковатые, и уж в конце, на закуску, бредовые. Вот за бреднями и снялся.
  Усевшись в служебную жигу, отправился в конец деревни, на Путейную. К Дукалису. Старику с российским актером Селиным крепко схожим, но к полицейской службе никаким боком не примазанным. Бывший сиделец, знатный лесовод, в меру браконьер и опытный самогонщик. Одни во многих лицах. Ехал к нему Климов поговорить. Дукалис был стариком контактным, много чего знал, еще больше о чем помалкивал. Жизнью за язык бит и приучен лишнего не трепать. Но начинать с кого-то надо, раз решил начинать. Почему бы и не с Дукалиса?
  "Посмотрим что за Живоданский Зверь завелся, которого даже Столыпин бздит," ‒ думал Климов в поддержку бредовой идейке. И Ивлев и Сыч однажды зверю дорогу перешли. Или тем, кто под него работал. Собаку Баскервилей все читали. Шаблонность задумки не означает бездарность исполнения.
  Рулил с осторожностью. Объезжал бездонные деревенские лужи и глиняные волны от большегрузов, которые зацепи только и встрянешь на веки. Пару раз буксовал, и надрывая старый движок, с трудом выбирался из липкой ловушки.
  ‒ Вот жеж направления! ‒ с тревогой вслушивался он в надсадный вой двигателя. Запах разогретых вращением буксующих колес, раздирал нос до чиху.
  Однако добрался без особых происшествий. Нервотрепка дело привычное.
  Старик оказался дома. Судя по запаху вчера выгнал, в воздухе присутствовали сивушные флюиды алкогольного продукта.
  Двор по кулацки широк и обихожен хозяйской рукой. Ничего не валяется, не болтается, не хлопает на веревках. Самих веревок, сушить, тоже не наблюдается. Здоровая псина не на цепи. Повела в сторону Климова носом, покосилась одним глазом и положив огромную лохматую башку на лапы, задремала. Дукалис возился с провисшей калиткой. Тесал, колотил гвозди, по старинке выверяя отвесом ‒ грузиком на нитке, вертикаль. Одет по домашне-рабочему. Хэбэшная роба темно-синего цвета с вытертой надписью РЖД. Поверх баранья безрукавка-душегрейка. На голове бейсболка с обнявшимися буквами N и Y, вымазанная в еловую смолу.
  ‒ Чегой-то власть в нашем краю забыла? ‒ поздоровкался с участковым Дукалис. Неприятностей не боялся. Не ловят нынче за такое. Не те времена. Разве сдох кто с перепоя. Но об том бы узнал загодя.
  ‒ О здоровье справиться, ‒ для зачину пошутил Климов. Кто ему поверит, если на полном серьезе ляпнет.
  ‒ Вон оно что? И давненько мое здоровьишко стало полицию беспокоить? Лучше бы пенсией моей обеспокоились. Маловата курва. Ни сервелату купить, ни зубы вставить, сервелату который не купить, пожевать. Так и живу. Ни зубов, ни сервелату, ни пенсии, ‒ гоготал старик. Не вредного был нраву и настроения хорошего, потрепаться.
  ‒ Так далеко сердце не болит, ‒ сокрушался Климов о черствости собственной души. ‒ Но слегка побаливает. А с зубами надо в соцслужбу обращаться. Оне о кусачести пенсионеров пекутся.
  ‒ А чего кусать стало быть не по их профилю?
  ‒ Бюджет-то государев не резиновый, еще об пайке думать.
  ‒ И хер сними, ‒ отмахнулся Дукалис.
  ‒ А за Бог с нами? ‒ подмигнул Климов старику. ‒ И уважении к почетным труженикам лесной промышленности?
  Старик живо организовал стаканы, не озаботившись закусью. Кто первую закусывает? А тем более вторую.
  Звонко чокнувшись, выпили.
  ‒ Хорош! ‒ похвалил Климов. Самогон и вправду добрый. Огнем полыхнул по груди и унялся, мягко грея кровь. И вкуса никакого, морщиться и кривиться. Качество!
  ‒ Ну, сказывай власть, чего надо. Ежели про Сыча пытать станешь, то ничего путного не поведаю. Бывало заходил, как мать денег даст. Покупал... Но это так без протокола. Чаще один. Жадноват покойник. Отца его знал, такой же скуреда. Бутылку купит, половину оприходует и к дружкам несет. Втравит в попойку, да на холяву хлещет с ними. Он вроде угостил, и его ответно потчуют. С него рупь, с других десять.
  "Про Сыча ли толкуем?" ‒ припомнил Климов речи егеря. Бизнес, угощение...
  ‒ Не, я по другому делу, ‒ отказался Климов от интересующей его и всю округу тему. Ивлев, он городской. Сыч местный. ‒ Скажи Николаич, ты человек в лесных делах опытный, может медведь кабана задрать.
  ‒ Смотря какого. Сеголетка запросто. Подсвинка как делать нечего. Двух-трехлетнего возьмет не почешется.
  ‒ А крупней? Такого... В холке с метр и весом килограмм двести.
  ‒ Тебе зачем? Вепрятины захотелось? ‒ подмигнул Дукалис участковому.
  ‒ Я не за мясо. Интересуюсь, кто в лесу хозяин?
  ‒ Кто-кто? Столыпин наш. Кого хочешь из своего тоза положит. Старый-старый, а стрельнет, не промахнется.
  ‒ Я серьезно, ‒ постарался Климов придать себе озадаченный вид ‒ Спор у меня вышел. Мало не до драки.
  ‒ С приезжими? Что у Хряпы днюют-ночуют? ‒ проявил хорошую информированность Дукалис. В деревне как иначе? Все про всех, ничего не скроешь.
  ‒ С ними. Они за хряка, а я за топтыгу.
  ‒ Вы же вроде с Матвеичем в лес ходили. Он бы и рассудил, ‒ осторожничал Дукалис с вердиктом. Десять лет приучат язык на привязи держать. Коли спрашивают, не за просто так, от делать нечего.
  ‒ Спор позже произошел. Вернулись когда.
  ‒ А Матвеич чего? Первейший зверобой в наших краях. Ему и первое слово о таких случаях.
  ‒ Да немного с ним поцапались. Ты ж его знаешь? ‒ пожаловался Климов. ‒ Парни уток бестолково побили, вот он и взъелся.
  ‒ Та еще заноза, ‒ согласился Дукалис с вредностью охотника.
  ‒ Так что скажешь по спору?
  ‒ Может. Опять же смотря какой мишка и какой хрюшка. А так-то за топтыгиным сила.
  ‒ Прямо раз и одним зубом? ‒ уточнил Климов.
  ‒ Ну, за раз и на зуб это вряд ли. Поваляет, поломает, да и задавит. Хребтину сломит.
  ‒ Хребтину?
  ‒ Перегрызет или лапой перебьет. Моща-то дурная.
  ‒ А если очень крупный? Прямо матерый зверина, ‒ не отставал Климов выпытать нужные подробности.
  ‒ Да откель у нас крупным взяться? ‒ не понял его Дукалис.
  ‒ Ты же местный, ты и скажи. Тебе видней. Может приплелся откуда. С севера или с Урала забрел.
  ‒ Не.. Не встречал. Да разве такие как Столыпин или Жигун вырасти зверю дадут? Башку прострелят, шкуру богатеям в Рябинино сволокут, жир и ливер китайцам скинут.
  ‒ Скажешь тоже, китайцам, ‒ не поверил Климов. Терлись желтолицые и узкоглазые в Стрелецке, но чтобы в деревни лезли, не слышал.
  ‒ Они что вши, не хочешь, а заведутся, ‒ сердито заверил Дукалис. Старик нерусского духа и вида не переносил. Хохлов и бульбашей и тех за людей не признавал. А китайцы мало что дети обезьян, конкуренты. Дешевой водкой торгуют. Говно, а люди берут, да еще благодарят. Травятся, слепнут, глохнут, дохнут, но счастливы. Сэкономили копейку.
  ‒ Тоже верно. А раньше были? Ну, крупные. Тут же до войны лес... На танке не проехать!
  ‒ Про те времена лучше со Столыпиным толковать. Он с мальства по дрому и раменью* шастал. Мы в школу, а он зверье щечить*. Добытчик. Знаешь за что дед столыпинский под расстрельную пошел? Из колхозного стада овец крал. Следов волчьих наделал, вроде они набезобразили, а мясо продавал.
  ‒ Свои сдали?
  ‒ Что ты! Из эНКэВэДэ тертый и догадливый попался.
  ‒ А я подумал свои.
  ‒ Ежели лоб железный имели, попробовали бы. Все нормальные. Обычные. Смертные.
  ‒ С ним теперь не поговоришь... В контрах мы.
  ‒ Не до кулаков? Он в молодой поре знатно бился. На спор супротив пятерых выходил.
  ‒ Словесно спарринг вели, ‒ разочаровал Климов старика. Видно и он с охотником не в большой дружбе и особом ладу жил.
  ‒ Тогда до бабки Нюрки ступай. Она хоть и старая зазвона*, но памятью крепка. Говорят, царя помнит. Смольный окончила! Это тебе не нынешний университет, где на блядей учат. Благородная девица, ‒ и загоготал довольно. ‒ Была когда-то.
  ‒ Это сколько же ей лет, ‒ взаправду удивился Климов.
  ‒ Вот и спросишь. Коли за порог пустит. То же со своей придурью, карга.
  Климов как мог изобразил великое смятенье и сомнения. Что баба в мужских делах понимает?
  ‒ Ну что? Надумал? А то давай, на ход ноги? ‒ предложил Дукалис, щедро наливая в стакан.
  ‒ На посошок тоже не помешает, ‒ подмигнул Климов деду, поддержать хорошие отношения. Старик жил один. Дефицит общения. ‒ И стременную. Все ж не пешком путешествую.
  ‒ Тогда...!
  Новый звонкий чок и намах на глык.
  Приняли, как и первую, без закуски. Третья не задержалась.
  ‒ Казакуй! ‒ разбанковал дед стременную. С отпыхом села. Все же не магазинную водку дули. Ту закусывать не обязательно.
  ‒ На-ко, зажуй, ‒ усмехнулся Дукалис, предложив соленый огурчик из пыльной трехлитровки. Пупырчатый, влажный, с плесневелым налетом. ‒ Нежные вы больно с городу.
  Климов не отказался, опасаясь развезет его от дедова богатого угощения. Однако, добрый хмель мягко укачивал, но не дурил. В сон не тянуло, а как бы вовсе наоборот, бодрило. К озорству, гульбе и пению. Тесно душе за ребрами прятаться. Развернуться в полную ширь требует.
  "Помять бы лохматую, хоть бы и горбатую...," ‒ помечтал Климов о мужских утехах. Мечтать, говорят не вредно. О пользе, правда, ни слова не сказано.
  Усевшись за руль, замысловатым путем отправился в другой край Рябино. По состоянию следовало бы от визита воздержаться. Кто знает, как бабка отнесется к подвыпившему мужику, припершемуся бог весть за с какой целью. Но Климову прямо свербило сделать все единым разом. На том и в городе погорел. Хапнул так, в руках не удержал. Позавидовали суки, стукнули кому следует. Себе лычку, ему лесные просторы окармливать.
  Заявиться не с пустыми руками, по пути завернул в магазин, именуемый мини-маркетом "Деревенским" с абстрактной продовольственной вывеской над входом. Выпускница Смольного не Дукалис, вряд ли самогон употребляет и на брудершафт согласится. Хотя поговаривают гонит. По особому рецепту настаивает на травах, ягодах, кедровых орехах и коре. На заказ. Рябининским. Есть там любители и ценители натуральных продуктов и здорового образа жизни. Деньги кладут не считая.
  Отстояв короткую очередь, Климов купил шоколадных конфет в красивой импортной коробке и черного чая, в подарочной нарядной банке. Попросил сложить покупки в цветастый, с яркими ромашками, пакет.
  ‒ Женихаться собрался? ‒ прицепилась к Климову языкастая Полька, девица пышная, незамужняя и с того до мужского вольного хера очень охочая. Подобную телесную фактуру любил отбирать и снимать итальянец Тинто Брас в своих "еротиках". И глазам отрадно и рукам затейно.
  ‒ А как же, ‒ согласился Климов, не тропясь сбегать. Должность такая ‒ с людьми близко общаться. На разные жизненные темы. Про еблю включительно, а в некоторые моменты обязательно.
  ‒ На кого глаз положил? В нашей стороне, достойной такого видного мужчины не примечено. Чтобы при должности и... , ‒ ехидненько щурилась Полька. ‒ С пистолетом заряженным! ‒ про "оружию" ловко ввернула. ‒ Бах-бах и прямо в .... сердце!
  ‒ Нашлась любушка, ‒ сделался загадочным и скрытным Климов, подразнить продавца.
  ‒ Скажешь, кому завидовать?
  ‒ Секрет секретный. Вдруг пока иду, передумаю. Конфет пожалею, ‒ не робеет Климов перед языкастой.
  Полька довольно лыбится и через прилавок тянется, доверительно общаться.
  ‒ А чего так?
  ‒ Мало ли кого встречу. В магазине, например, ‒ косился экс-капитан в замечательный вырез.
  ‒ Сладкого не люблю.
  ‒ А я не конфеты предлагаю, ‒ подмигнул Климов и пообещал. ‒ Вкуснее найду, чем потчевать.
  ‒ Ой, прямо попробовать захотелось, ‒ рассмеялась понятливая Полька, колыхая крепкой грудью. ‒ Мальчишник соберешь?
  ‒ Как без него, ‒ хитрый глаз Климова подернулся мечтательной дымкой. ‒ Гульнём в молодую силу.
  ‒ А девок-то возьмете в компанию?
  ‒ Святое святому... Не помешают. Прийти хочешь?
  ‒ Приглашаешь?
  ‒ Чего бы и нет. Прямо сегодня и приходи, ‒ и подвинул фуражку на лоб, на манер героев фильмов канувшего в небытие социалистического реализма. Здравствуй, милая моя, я тебе дождался...**
  ‒ Приду, ‒ в наглую липла Полька к мужику, при свидетельстве небольшой очереди. Мужики понимающе лыбились, бабоньки понимающе хмурились.
  ‒ Фрукты не забудь, ‒ кивнул Климов на богатство объемов.
  ‒ А как же! Витамины! ‒ и чуть повернулась, качнув бедрами.
  Выйдя из магазина, удержался не вытереть пот со лба. Специфика работы. На кокарде с погонами далеко не уедешь. Это в городе здрасьте-досвиданье и сто лет не встретишься. В деревне захочешь, не разминешься. И судить будут не только по сделанному, но и чего не сделал, мог сделать, как себя вел, с кем снюхался, от кого нос воротил, как держался.
  "И за какое место," ‒ хмыкнул Климов, заканчивая с любовной темой. Дела ждали.
  Старуха ковырялась в огороде. На удивление и на зависть энергичная и живая для своего возраста. Ловко отмахивала тяпочкой, формируя грядку.
  "Сколько же ей лет, царя помнит и в Смольном училась?" ‒ терзался Климов сомнениями услышанному от Дукалиса. Когда сосчитал едва не вырвалось в слух. ‒ "Сто двадцать! Да ну на х..й!"
  ‒ День добрый, баб Нюра, ‒ поздоровался участковый, заглядывая через опрятный заборчик. Огромный алабай слегка пошевелил ухом. Не поднялся, встретить.
  "Мелок я ему. На один зуб, " ‒ расценили безразличие сторожа. Что Климову импонировало, не держали в деревне дурных шавок. Все к делу. Охранять и доглядывать.
  ‒ Кому баб Нюра, а кому Анна Германовна, ‒ отчитали Климова, не задержались. Строго, как несмышленого сопляка.
  "А кто я для неё? Сопляк," ‒ согласился участковый с долгожительницей. Треть не прожил, ровняться.
  ‒ Тогда добрый день, уважаемая Анна Германовна. Разрешите к вам войти? ‒ спросился Климов. ‒ По сугубо личной надобности.
  ‒ Приспичило что ли? ‒ приглядывались к просителю. Такие не ошибаются. Ярлык навесят, до смерти носить.
  ‒ Разговор к вам имеется, ‒ заверил участковый.
  Вредная бабка окинула фронт проделанных и предстоящих работ. Очевидно, перспективы беседы выглядели заманчивей нудной работы.
  ‒ Входи. Больно редкий гость, сразу нахрен отправить.
  "Вот тебе и Смольный!" ‒ никак не ожидал Климов ругани от бывшей институтки. У них же сплошные бонжур, мерси, аревуар...
  Дом крепкий. Пятистенок, построенный умелыми руками. За век не сгнил и порчи в нем нисколько. Ни в срубе, ни в венце, ни в крыше, ни в наличниках-ставенках, ни на причелинах. В таком жить, горя не знать.
  Климов хорошо отскоблил грязь с подошвы сапог. Больше выказать уважения, нежели от необходимости. В машине ехал, где замараться-то? Взошел на крыльцо. В открытую дверь пахнуло хлебной выпечкой.
  ‒ Проходи, мух не лови и в избу не напускай! ‒ подогнали гостя не задерживаться.
  Приятный полумрак сеней. Лавки. Ведра. На скобе ‒ коромыслецо. Резная вешалочка. Прямо дверь в кладовую, влево в жилое.
  Горница с роскошной русской печью и бабьим кутом. Просторно, светло, ухожено. Во вторую половину не заглянуть. Плотная шторка не оставляла любопытным ни щелочки.
  В красном углу иконы. Старые, вековые. На иных святые двуперстно руку держат. Оклад золотом отблескивает. Лики что в светлом солнце сияют.
  ‒ Ежели денег пришел занимать, не дам. Про соседей пытать, зря стараться будешь. Ничего не скажу. Ни хорошего, ни плохого. Каких бог дал, с такими и соседствую.
  ‒ А просто поговорить? ‒ миролюбиво держался Климов. Бабок глоткой да гонором не возьмешь. Обходительностью и уважением продуктивней получится. Тем более с царской дворянкой.
  ‒ Где видано, власти с людьми запросто говорить, ‒ ворчала старуха. ‒ Или вызнать чего, или на глупость подбить.
  ‒ А конкретней? ‒ стало любопытно Климову, на какие глупости древних грымз власти подбивают.
  ‒ Выборы. Подписи за или против кого. Инициативы... Сбор средство... Свидетелем выступить. Мало ли.
  В доме ничего современного. Половички самовязанные, крошницы* ладные, скрыни* расписные, сельница колобец* подавать, посудный ставец. Утварь разная. Ложки, тарелки, мисы... На столе скатерть вышивная. Белая-белая. На медном крючке воинский кортик, фляжка, в которой только сказочную живую воду носить. По стене много старых фотографий в остекленных рамках. Сплошь офицерье. И белое, и красное.
  "История!" ‒ дивился Климов древностям. Подмывало потрогать, убедиться, видит редкости в яви.
  Бабка наблюдая за гостем, не торопила, позволила разглядеть интерьер.
   ‒ Школьники к вам, как в краеведческий музей не ходят? ‒ поинтересовался участковый, польстить хозяйке. Не получилось.
  ‒ Сорно от них и шумно. Зачем мне посторонние под крышей? ‒ с некоторым неудовольствием ответила старуха.
  ‒ Я к вам, Анна Германовна, вот по какому делу, ‒ пустился в объяснения Климов. Он ведь из посторонних, долго терпеть не будут. ‒ Как младшее поколение к старшему хочу обратиться. О прежней жизни поговорить.
  ‒ Это какой такой прежней? ‒ немного растерялась старая. Меньше всего ожидала, с подобным к ней обратятся и кто? Представитель закона. В настоящем порядка не навели, в прошлое лезть.
  ‒ Говорят, вы Николая Второго видели. Смольный институт благородных девиц закончили. Любопытно, как оно было в ушедшем прошлом. Зря может революции поддались. Царя хаяли, советскую власть хвалили. Потом Советскую власть ругать принялись, царю дифирамбы запели. Ныне и то и другое шоколадом мажут. И царь сделался хорош, Советская власть замечательной. Вот и хочу разобраться, ‒ плел словесное кружево Климов. В его прежней должности, да и в нынешней, уметь "лапшу вешать" признак профессионализма. ‒ Интересно ведь.
  ‒ Интересно у девок между ног, ‒ не поддалась старуха на "соловьиные пения" участкового. Смотрела строго и с недоверием.
  ‒ Про то все знаю, что мужику знать положено. А вот к примеру почему здешнее болото Царевым зовется? Сомневаюсь, что Николаю Александровичу, в угодья, наши рямы приписали и он со двором сюда на уток охотиться наезжал. Если только из поезда в нашу глухомань плюнул, ‒ Климов принялся выставлять на стол из пакета, купленные гостинцы. Сесть ему еще не предложили. ‒ Давайте Анна Германовна под чаек. Сказывают, вы знатный чаек на травах парите.
  Старуха и до расспросов не верила Климову ни на медный грош, а про болото услышала вовсе насторожилась. Лицо строгое, глаза пытливые, брови нехорошо к переносице сошлись.
  Экс-капитан недоверие видел, не слепой, и внутренне соглашался, со стороны послушать, странные он речи ведет. Выгнать могут.
  "Ни тебе чаю, ни рассказа к сладкому," ‒ заранее переживал участковый неудачу с подкатом к древней карге.
  Ему бы что толковое выслушать. Зацепочку какую заиметь. Явно кто-то из местных с Ивлевым и Сычом сработал. Кто округу как свои пять пальцев знает. Лес такой, дивизию спрятать можно. Болото странное. Шарахаются от него, как нечисть от ладана. Под чьей рукой просторы, деньги сюда вести и в овраг сигать? Кто хозяин? Вон Столыпин чуть парней не перестрелял за кабана.
  "За меня так не переживал," ‒ вспомнил Климов неприятный момент клацанье курков коштеевской бени и ствол в лицо.
  ‒ Это кто ж тебе про чай сказал? Дукалис, старый дурак? ‒ убавилось у старухи норова. Не так грозна. Чертами помягчела.
  ‒ Сам догадался, ‒ признался Климов. ‒ Под навесом пучки разные сушатся и в сенях пахнет.
  ‒ Может травница я.
  ‒ С чего тогда жители в Еловое мотаются? Своя под боком, ‒ грамотно выкрутился участковый, намекнув на посвященность в некоторые деревенские реалии.
  Старуха, что-то решив для себя, засуетилась. Чайник на плитку, чашки с блюдцами на стол. На донце тонкой посуды отчетливо виден вензель, "Е" и римская двоечка. Императорский фарфоровый завод! Чашкам два с половиной века. Доводилось однажды в руках подержать. Стажером старому следаку помогал. Тот в таких делах шарил лучше экспертов Сотбис. Тертый хер был. За антиквариат и патриотизм на Новодевичьем лег. Не те ручонки возжелал в кандалы обуть.
  Климов подловил себя на мысли... даже не мысли, а каком-то удручающе детском хотении стянуть у старухи одну из вещиц коллекции. Не на память, не из потребности и тщеславия владеть, а досадить. Кинется искать, ан нету! Пропажа!
  "Подохнет в одиночестве старая псина," ‒ выстрелило в мозгу недоброе пожелание в ответ на лебезение перед хозяйкой.
  Пока бабка возилась накрывать стол, просмотрел полки с книгами. Больше на старославянском. Поразглядывал фотографии.
  ‒ Крайние справа дядья мои двоюродные. Сергей Анатольевич Кружилин и Петр Севастьянович Чеген-Ломовицкий. Служили у Александра Васильевича Колчака, ‒ не без гордости пояснила старуха.
  Кресты, ордена, аксельбанты. Белая кость. Воители. Под взором служивых хотело вытянутся, каблуками щелкнуть и рапортовать, величая Ваше Высокоблагородием.
  "Разрешите представиться, штабс-капитан Климов Сергей Васильевич," ‒ посмеялся над собой фантазер в форме.
  ‒ Во втором ряду дед по матери Глеб Александрович Лужинский. При штабе атамана Григория Михайловича Семенова состоял. Рядом с ним мамин крестный, капитан Рудов Павел Аскольдович. В этих (не сказала наших?) краях отличился. Где-то у Еловой обоз разбил.
  ‒ Обоз не строевая часть, ‒ захотелось Климову осадить старуху. Ишь ты! В этих...
  ‒ Смотря чей. Чехов к большевикам примкнувших. Левей мой отец с сослуживцами. У Антона Ивановича Деникина. А в углу он же, но в дивизии у Михаила Гордеевича Дроздовского.
  ‒ И за такие заслуги красные не шлепнули?
  Эх, слово какое! Славное. Так и слышится звук ударов, пронизывающего человеческую плоть, свинца о кирпичную стену.
  ‒ Вон там, папА в конармии Буденного, ‒ ответила бабка, поубавив воодушевления. ‒ Представьте себе не шлепнули. По тем же самым причинам, почему вы здесь, в Рябино, а не за колючкой. Люди и деньги решают многое.
  "В корень зришь старая. Особенно про деньги," ‒ согласился Климов, припоминая чего ему стоило не загреметь на лесоповал.
  С задержкой обратил внимание на стеклянный аптекарский колпак. Под ним, на белой салфетке, лежала фибула. Из тех работ, что историками и учебниками с пиететом приписываются скифам.
  ‒ Откуда такая красота?
  Вот эту цацку он точно бы умыкнул.
  ‒ Отец принес.
  Старуха налила в цветастый заварник кипятка и выставила к блюдцам. Ни сахара, ни булок не предложила. Климов открыл конфеты, предложил угощаться. В большой коробе бедно шоколадных пирамидок.
  ‒ Про Смольный придумали. Матушка моя, покойная, не к ночи ко дню помянута, обучалась, ‒ начала рассказывать старуха. ‒ Я после революции родилась, перед войной. Какой Институт Благородных девиц? Никаких благородий не осталось. Повывели. Одна рабоче-крестьянская среда, разбавленная задрюканной интеллигенцией, забывшей для чего она и кто она.
  "Особнячок поди экспроприировали в пользу трудового народа. Родню проредили именем революции. Оставшуюся в бараний рог согнули, в тягло поставили," ‒ в общем-то понятны Климову "хождения по мукам" белой гвардии, но спросил.
   ‒ А здесь как оказались? Удел декабристов?
  ‒ Добровольно.
  Шуткой ответ расценивать нельзя. До признание не дотягивает. Обиды не чувствуется. Непонятно, словом.
  ‒ Разрешите за вами поухаживать, ‒ вызвался экс-капитан разлить заваренный чай. Аромат и правда обалденный. Ему даже сделалось неловко за содержание принесенной банки. За саму банку нет. Красивая.
  Семейный секрет миграции остался за разговором, но рассказывать Анна Германовна продолжила. Исключительно в рамках заданных Климовым вопросов.
  ‒ После войны мимо нас из эвакуации музейное золото перевозили. Регалии какого-то царька древнего. Скифского или готского. Заезжие молодцы на перегоне состав расцепили, охрану постреляли, ценности изъяли. Спланировали хорошо, выполнили отменно, увести далеко не смогли. Техника подвела.
  Ограбление старуха нисколько не осуждала, даже немного гордилась. Будто сама организовала и воплотила. У таких нелюбовь к Советской власти в крови и генах, передается в поколениях.
  ‒ На болоте спрятались? ‒ догадался Климов. Из собственного опыта знал, сделав хапок на дно падают. Немного ошибся.
  ‒ Отступили, ‒ сожалели о неудачи налетчиков.
  ‒ Надо полагать сдались, ‒ виделся Климову очевидный исход налета. Сербнул чаю, закусил конфетой. Со стыда бы не провалиться, как вкусна.
  ‒ Малодушных не было. Кого отловили, кого отстреляли. Оставшиеся сгинули в топи. Дело-то как раз по такой поре было, как нынче. Только-только тепло стало.
  ‒ А музейное имущество? Вернули? ‒ не очень любопытно Климову бесславное завершение экспроприации.
  ‒ В газетах печатали вернули и обещали скорую выставку. Власть помалкивала, но позже скромно признала, часть только нашли. Малую. Местные, привлеченные к поимке и розыскам уверяли, ящики пустые туда-сюда возили, народ обмануть, не соблазняться искать. По всему где-то, в топи скифское богатство. С той поры болото Царевым прозвали. А ранее рям да рям. Не то место именоваться особым порядком.
  ‒ Неужели не нашлось хороших следопытов поискать добро? ‒ мочил губы в чае Климов. Чаек действительно хорош, но горяч больно. Конфет больше не трогал, не перебивать вкуса.
  ‒ К хорошим следопытам НКВД, почитай, еще пять лет наезжало. У кого лишняя копейка завелась, сразу под надзор, на разговор. Откуда? Докажешь заработал или честно украл, отпустят. А нет, статью и в Сибирь. Или на Урал, гору рыть. Это сейчас, суд-пересуд, а раньше ‒ враг советского народа, расхититель народной собственности и в три дня, либо к стенке, либо на трудовой подвиг направляли. Искупить вину.
  ‒ А после?
  ‒ При Хрущеве нет-нет наведывались. Искатели, туристы, бродяжки разные. Случалось и серьезные люди наезжали.
  ‒ Матвеич поди водил? ‒ сделал заброс Климов. ‒ Он тут говорят, каждой калюже кум.
  ‒ Столыпин-то? Он, нет. Как у него беда с детьми стряслась, в рям не совался и других отваживал. Без него охотников хватало. Подряжались. Кто вертался, а кого хозяин прибрал. Вместе с провожатыми.
  ‒ Хозяин? Болота? ‒ нарочито выставлено Климовым недоверие к сказанному старухой, спровоцировать на подробности. Про хозяина уже наслышан. Хорошо бы фамилию узнать.
  ‒ И болота, и леса, и луга... Всему хозяин. Неужто не знал? ‒ подозрительно повеселела рассказчица. Взгляд не потеплел, но оязвивел. ‒ Енареем кличут. Лешим по современному.
  ‒ Ну-у-у, в наше-то время о лешем речи вести, ‒ безопасно выговорился Климов. Не нужда бы, такого загнул старой дуре, померла бы впечатлившись. Он тут ковром стелится, а она ему порожняк гонит!
  ‒ А ведь он тебя приметил, ‒ неожиданно сказала старуха. Вроде бы предупредила или к какой мысли подталкивала. Правильной мысли.
  "Шутить изволит," ‒ недобро думалось гостю на услышанное.
  ‒ Анна Германовна... ‒ выразил непонимание Климов её словам.
  ‒ Она самая, уж который год, ‒ посетовали на великий возраст. Лишние года никому не в радость. И мудрость им не в утешение.
  По всему разговор близился к завершению.
  "Про Смольный узнал, про болото выведал, фамилия босса тоже известна. Чего еще желать?"
  Но Климову желалось. Стрелковая ситуация. Золотые очки выбивать следует с первого захода, потом меньше дергаться.
  ‒ Раз лешего упомянули наверное и местных суеверий с ним связанных полно, ‒ полюбопытствовал Климов, продолжить беседу. ‒ Места особенные, заповеданные. Дары, подношения, обряды, ритуалы... ну не знаю... еще что-то....
  ‒ Фольклором увлекаетесь?
  ‒ Скорее теми, кто им увлекся сверх меры, ‒ признался Климов без особой охоты. ‒ Водил нас Столыпин в лес и немного к болоту забрал. И там мы наткнулись на тушу кабана. Его какой-то матерый хищник так хапнул, половину спины выдрал.
  ‒ Медведь наверное. Бывает заходят с севера, ‒ заучено отговорилась старуха. Одного истока отговорка с побасенкой про аиста и деторождение.
  ‒ Тоже так думали. А потом топтыгина нашли. Один в один с кабаном обкусан. Не динозавр же их? Это в Шотландии Лох-Несское чудовище в озере водится. У нас получается в болоте. На Енарея валить? Или кто из местных чересчур умный и ушлый?
  ‒ Енарею чужие грехи лишние. У него своих полно, ‒ заступились за лешего. ‒ Человека закружит, домой до смерти не выйдет. Бабенку какую заманит-соблазнит, оменышей, детишек способных к оборотничеству, настругает.
  ‒ В волков? ‒ недовольный и раздражительный Климов решил устроить блиц. Спрашивать коротко и быстро. Не давать время выдумывать, глядишь и правда проскользнет.
  ‒ В наших лесах волки нынче ре-е-едкий гость.
  ‒ Выбили? Фото у вас, в самом углу? Матерого волчару взяли! Кто они?
  ‒ Дураки.
  "Ругает, а сама сидит, что святая на иконе. Строга и светла," ‒ наблюдает Климов. ‒ "Знает ведь что-то! Или примазана сама..."
  ‒ Вот-те, здрасьте. Удачливых промысловиков обозвали. Такой добычей мало кто похвалится.
  ‒ Дураки и есть.
  ‒ А где снимали? Далеко отсюда?
  Информация золотым песком, по крупицам намывается. Редко-редко самородок в руки упадет.
  ‒ Эти из Понаевки.
  ‒ Не слышал про такую деревню? Переименовали?
  ‒ Нет деревни. Выродилась.
  Ей не жаль. Не потому что дело давнее. Не жаль и все!
  ‒ И власть допустила? ‒ представил Климов контрреволюционный разбор.
  ‒ Некогда власти было. Коммунизм строила.
  ‒ Вы детей Ивана Матвеича упомянули...,
  ‒ Про них у него сам спросишь, ‒ моментально осекли участкового.
  ‒ А церковь как к язычеству местных относилась? ‒ припомнилась Климову однажды прочитанная книга про псоглавцев. У старухи полон угол икон в такую ерунду верить и другим рассказывать.
  ‒ С отцом Алексием в Еловой поговорите. И про язычество местное. И отчего монастырские прибыльные смолокурни зачахли, а сам монастырь бросили. О торфяниках, где местные не работали. Отказывались. О ските старообрядческом. О болоте...
  ‒ Которого боятся..., ‒ завершил Климов за рассказчицу. Пусть опровергнет.
  ‒ Кто боялся, а кто и нет, ‒ поправила старуха. Спину выпрямила, смотрит со снисхождением, как на убогого.
  ‒ Были и такие? ‒ хочется узнать за кого бабку гордость заела.
  ‒ Мой отец.
  Можно завидовать. Гордость за родителя это... Климов своим не гордился.
  ‒ А кем ваш отец служил? После Гражданской.
  ‒ А тем же, кем и вы.
  Допив чай, маловата чашка долго рассиживаться, Климов любезно попрощался с хозяйкой. Отъезжая подметил в зеркало заднего вида, старуха развеяла ему во след жменю сухой травы.
  "Совсем из ума выжила, сука старая, " ‒ нестрашно Климову ведьмовского ритуала. Как бы он отреагировал узнав, гостинцы его, комплектом, выброшены в выгребную яму.
  Не выходка старухи занимала мысли. Другое. Пусть малая, но польза от визита все же имелась. Последний месяц Сыч, на паях с дружками, вывозили металл со смолокурни заброшенного монастыря. Тыркались на воровайке от Еловой, через лес. Желание заброшку посетить, не просто присутствовало, оно распирало. Сама история экспроприации музейных ценностей удачно накладывалась на непонятную гибель Ивлева. Как оно бывает? Не искали, а нашли. Либо искали, нашли и задумали провести обмен на денежные знаки. Надежней с ними. В магазинах, на рынках, в ресторациях принимают, вопросов не задают, на баксы меняют. Но денег, припоминая сколько Ивлев прихватил из Стрелецка, оказалось избыточно. Чем больше кусок, тем труднее им делиться. Продавцы ли пожадничали, покупатель ли забыл осторожность, но сценарий обмена изменили. Ивлев мертв. Мертв и Сыч. То ли участвовал в присвоении денег, то ли невольно свидетельствовал тому. Остается узнать, кто за обеими смертями стоит. Причины множить покойников предельно ясны. Деньги и царское золотишко.
  ‒ Надо проехаться, ‒ наказал себе Климов не тянуть, сгонять в монастырь. Через Еловую. Заодно с попом потолковать. Может действительно путного скажет и на дельное надоумит.
  От ладных мыслей во рту сладкий привкус металла. Вроде как сахарозаменителя поел. Сластит, а в кишках и душе пусто. Предупреждение? Два жмура уже имеются. И это про тех о ком известно. А сколько в безвестности почили?
  Увлекшись заманчивыми перспективами продвинуться в расследовании, как знать не поимеет ли с того гешефта, Климов проехал нужный перекресток. Пришлось корячиться, разворачивать машину, рискуя утонуть в дорожной глине. Помогая понуканиями и божбой, выбрался, извозюкав технику до крыши. Не только танки грязи не боятся, но и жига управляемая участковым.
  На крылечке его поджидали.
  ‒ Жених объявился! ‒ махнула ему рукой принарядившаяся Полька. Кожаная курточка, юбка в облипку, полусапожки с пряжками.
  "Хоть что-то хорошее в этой жизни случается. Бляди сами домой приходят," ‒ подумалось Климову с непонятной теплотой. Девка ли глянулась, обыкновенной ебли восхотелось, для чего в том ему разбираться?
  Впустил гостью в дом. Для порядка бесстыдно, поверх и под, потискал жаркое тело в коридоре.
  ‒ Руки-то помой, лапаться, ‒ еле оторвалась от него деваха.
  Пахла она, "крышу" сносило! Текла разогретой к спариванию сучкой.
  "Будет дело!" ‒ бурлила кровь, копилась слюна во рту, распирало мотню.
  Наскоро сполоснул руки и лицо.
  ‒ Коньячку? ‒ спросил Климов, заглядывая в полупустой холодильник. Пожрать негусто, но выпить найдется.
  Первую скрипку играл не он.
  ‒ Да не томи уже, ‒ запыхтела Полька, задирая подол и спуская с задницы кружевные трусы.
  Жизнь приобрела совсем иной темп и ритм. В краткосрочной перспективе.
  
  8.
  Мир беспросветно сер, а время бесконечно тягуче. Несчастной неделе не втиснуться и в полугодие. Понедельник не отличим от предыдущих, канувших в небытие. Гиена в своем праве вести очередной опрос. Руководство на бесконечных совещаниях, планерках и балансовых. Вторник обезличен обыденщиной, не закрепиться в памяти самым никчемным событием. Столько безрадостной серости в одном дне. Среда ни пятое ни десятое. Недалеко от начала и безумно неблизко до окончания. Четверг безобразно буксовал в череде рабочих нескорых будней. Пятница это что-то! С утра туда-сюда, но ближе к обеду заезженная пластинка начальства. Чем инициирован гнев, не ведала даже информированная Алена Павловна. Всем присутствующим пришлось отвлечься от чая с печеньем, отложить обсуждения последних сплетен и мод, внимать шефу много говорившему.
  − Дорогие мои, все что от нас требуется, честно выполнять свои обязанности. Не двадцать часов в сутки, подвигов не нужно, в них нет необходимости, но восемь! А мы? Где статистика по пяти месяцам текущего года? Неделю назад следовало довести до ума. Альбина Сергеевна вы о чем думали, на что отвлекались? ‒ Дрозд двумя пальцами вытащил из своей папки тощую стопочку бумаг. ‒ Будьте так любезны перепечатать. Заметьте, не переделать, а перепечатать. Ни во что не вывозив, ‒ подшагнул сделаться ближе. ‒ Госпожа Цим. Такие цифры в отчет вставили! Что значит показатели соответствуют проделанной работе? За такую, знаете ли, работу, нас с вами выпрут в пять не минут − секунд. Гоар Альбертовна, жду от вас анализ затрат ремонтов. Их обоснование. А не этот набор цифр. Ирина Викторовна, где перерасход по статьям и развернутые логистические выкладки. Раз-вер-ну-тые! С чем мне идти туда! ‒ палец шефа ткнул в потолок. Очевидно распекать Гресс и Кирсанову запала не хватило. Или, почему не предположить хорошее, свою работу они сделали без нареканий. Потому закончив перекличку, руководство перешло к оргвыводам. ‒ Вы так хотите неприятностей? Нам их устроят, утроят и удесятерят! В следующем полугодии предвидится сокращение штата. Вчера меня о том открыто и безапелляционно уведомили. На одну единицу. Когда дойдет очередь определять кого именно, я вспомню заслуги каждого. И будьте уверены, ничего личного....
  Олег Васильевич еще пару минут вещал в никуда. Судя по его уничижительному взгляду, опять метал бисер, после чего утомился, угомонился, сгреб какие-то приготовленные ему папки и сгинул, вдохнув надежду в подчиненных, не видеть его до понедельника.
  − Опять в мэрии хвоста накрутили, ‒ вздохнула сочувственно Жарова. Её не поняли. С каких пор их шеф вхож в мэрию? Должность у него плюгавенькая, да и сам не лучше.
  У Ирэн свое виденье буйства руководства.
  ‒ Я бы погрешила на весенний спермотоксикоз!
  ‒ Так помоги товарищу, ‒ предложил Дядя Ванин, благодушный и расслабленный. Перцовочка это прямо вот родней родной. Обласкала. Обогрела. ‒ Раньше это называлось шефством.
  ‒ На бетонку путь заедет. Дешевле обойдется. А денег жалко, на этаж спуститься. Кажется Амалия сегодня из отпуска вышла, ‒ порекомендовала Ирэн легко решить проблему и ударилась в подробности. ‒ Вся загорелая такая. Переспелая. Прямо фрукт из Таиланда. Такая нямочка!
  ‒ Если друг оказался вдруг! И не друг и не враг, а так! ‒ пропел Дядя Ванин, осудить неоправданный ничем отказ от шефства.
  ‒ Ага. Друга не ебе... э... пардон месье, сексуально не эксплуатируют, ‒ поправилась бесстыжая Ирэн, блеснув знанием мужского фольклора.
  Остальных, более спермотоксикоза начальства, волновало обещанное сокращение штатной единицы. Если в мэрии о том не скрывая заговорили, жди беды. Новый мэр, по слухам, дама с тяжелым характером. Она уже выперла нескольких заслуженных сидельцев, не смотря на связи и родню. Кто-то поговаривал и все соглашались, так поступают в двух случаях. Из принципиальности. О чем смешно упоминать. Или защищенности влиятельными покровителями из края, проводить независимую политику не оглядываясь ни на кого. Кадровые перетряски подавались под видом управленческой реструктуризации. Город находился на острие всех столичных веяний и собирался жестко (очень любимое слово очень многих) экономить. И на зарплатах служащих всех рангов и статусов, в числе прочих способов.
  Не успел испариться запах тусклого парфюма Олега Васильевича, все послушали мнение Алены Павловны. Оно мало, чем отличалось от мнения шефа. Но перепето без всякого пафоса и ненужного напряжения. Пока гиена говорила, Таня бойко отстукивала по клавишам, заполняя электронную таблицы. Дело завидно спорилось и она рассчитывала разделаться с анализом экономических показателей уже сегодня. Ничего не оставляя на выходные. Еще никогда так легко не удавалась работа. Желание проявить себя тут не причем. Проработай она дольше, можно было сказать, мастерство брало свое. Ныне брало верх устремление посвятить выходные, целиком и полностью, делам дачным.
  В обед Таня в буфет не спустилась. Обошлась взятым из дому. Выпила стакан молока, размочив ржаные крепкие сухарики. Что не могло не остаться не замеченным глазастыми и внимательными коллегами. В женском коллективе ничто не подвержено самотечению и изоляции.
  − Татьяна Кириловна, вы на диете? ‒ обратилась гиена к подчиненной, за которой наблюдала все больше странностей и необъяснимых изменений.
  Стройность тела, тема волнующая многих, ибо большая часть присутствующих имела крепкие задницы и весьма далекие от идеала шестьдесят сантиметров, талии. Эталонная пропорция 0,78 не соблюдалась никем. Талия это важно. Узкая талия подчеркивает грудь, даже если подчеркивать особо нечего. Правда, у некоторых, например у Альбины Сергеевны, её следует скорее маскировать от жадных взоров похотливых самцов.
  − Нет, − оторвалась Таня от работы. За окном жарило солнышко, шумели деревья, в распахнутое окно влетел шмель, обманувшись пустыми комнатными цветами. Она с удовольствием слушал его недовольный гуд и ощущала медовый запах его испачканных пыльцой лапок.
  − Но вы обедать не пошли, - не отступала гиена добиться признаний и откровений. В таких навязчивых опросниках она всегда брала верх. Выслушать не столь для нее важно. Важнее высказать свое веское мнение по всякому поводу. Занять место арбитра. Быть над всеми ‒ удобней и сноровистей дергать за невидимые ниточки.
  − Там одно и тоже. Сосиски, толченая картошка из крашеного крахмала и сдоба в жженом сахаре, ‒ раскритиковала Таня меню общепита.
  ‒ Раньше вы ничего не имели против тамошней кухни, ‒ удивлена Алена Павловна. Сделанное замечание верно. Сосиски извечная составляющая вторых блюд. Толченка из ассортимента "добавь горячей воды". Редко гороховый супчик из того же разряда. И булки, специально что ли румянили, до темно коричнево цвета?
  ‒ Надоели,‒ ответ Таня прозвучал несколько двусмысленно. На него не обратили внимания. Разве что сама Алена Павловна почувствовала подвох. Буфетные харчи надоели или она со своими расспросами. Насторожилась. Бунт? Преддверие бунта? Нечто другое?
  Не изменяя себе, гиена тут же известила всех о вреде средств к похудению. Упомянула Слимекс и Минимал, содержащие сибутрамин, способный вызывать сердечные приступы и инсульты.
  ‒ Что бог дал, то и есть, ‒ заключила Жарова речь Алены Павловны, извлекая из недр сумки очередной бутерброд.
  Галюня насторожено относилась ко всяким изменениям. Быть никак все ‒ выпасть из обоймы. Выделиться. Сделаться приметной и особенной. Выделиться ей очень хотелось, но так чтобы не привлечь внимания. Она банально трусила, не желая в том признаться, но старалась выглядеть храброй. Самообман получается лучше всего. В начале недели, подражая Ирэн, пришла в короткой юбке, прозрачной кофте, вязанных ботфортах и притащила купленную на Литрес книгу "Минет. Семь секретов порно-зведзы". Бесстыжая особа бралась обучить поклонниц и читательниц тонкостям действа. Дыхание наше все! Йога какая-то.
  Ирэн углядев издание и пренебрежительно полистав страницы, покровительственно выдала.
  ‒ Нынче это не прокатывает. Мир увлечен риммингом*.
  Пояснения к иностранному слову заставили Галюню покраснеть и даже остановили поедание сэндвичей.
  ‒ А чито нам скажэт товарэш Кэрсанова? ‒ обратилась Ирэн к Тане, поскольку она единственная никак не отреагировала на западное модное поветрие.
  ‒ Про что? ‒ отвлеклась Таня от работы, прослушав щекотливую тему разговора.
  ‒ Понятно с тобой, ‒ пожалела суфражистка дремучую коллегу.
  Невольно у присутствующих завязался разговор по поводу пользы веганства, интервального голодания и фитнеса, продлившийся до конца рабочего дня. Таня на болтовню не отвлекалась. Шутка "У меня есть работа и я будут делать ее хорошо", вынесена ею в девиз дня. Нынешнего и последующих.
  Алена Павловна время о времени поглядывала в сторону аляски, решая животрепещущую загадку. Ничего не происходит само по себе, всему имеются причины. И на отказ ходить в буфет, тоже имеются. Она более чем уверена, за поступками женщины всегда скрыто тлетворное влияние мужчины.
  "И с кем она спит? Кто-то из своих?" ‒ пыталась гиена взять верный след. Но кому нужна серая мышь? Однако, судя по изменившемуся поведению, нужна. Кому? Образ Золушки существует не радовать, а вызывать ревность, принц достался другой. Все страдают по балу и туфельке, но ведь история начинается на кухне! Принцу потребовалась отменная стряпуха и он её получил.
  К концу обеда, вернулась Ирэн. Роковая женщина впорхнула в отдел и буквально светилась от счастья.
  ‒ Смотрите что купила в Хрустальном Тереме! ‒ призвала дива присутствующих и выставила на стол вначале коробочку, а уж из коробочки извлекла флакончик золотистого перламутра и стекла. ‒ Hot Manila! С феромонами! Все мужики мои! ‒ объявила она крестовый и беспощадный поход против сильной половины человечества.
  ‒ Будто без этого у тебя их мало! ‒ люто завидовала Галюня нескромной шалаве. Она не прочь примерить платье Джулии Робертс из "Красотки". Дело за малым, встретить своего Ричарда Гира. Отчего-то образ Катерины Маловой из толстовского Воскресенья её не прельщал. Обладать волшебными духами ей тоже желалось. До изжоги. До кожного зуда. До потения подмышек.
  ‒ А тут вообще поголовно мои! ‒ грозилась Ирэн, сияя счастливыми глазами. ‒ Три триста отвалила! Последние забрала!
  Дива осторожно сняла колпачок, махнуть им в воздухе. Внести в душную атмосферу помещения, ноты порочности и безудержной страсти. Носы жадно втянули воздух отравленный флюидами похоти.
  ‒ Мандарин, мимоза и апельсин! ‒ прокомментировала Ирэн кружащий голову аромат.
  Таня поддавшись общему настроению осторожно вдохнула, словно опасалась обжечь носовые рецепторы едким запахом. Последнее время она сделалась очень чувствительной к разного вида вони.
  "Мандарин," ‒ согласилась она с дивой.
  " Мимоза. Немного," ‒ определила неяркий аромат.
  "Апельсин. Горчит," ‒ подтвержден включенный в композицию ингредиент.
  "Опопонокс," ‒ отрыт бальзамический запах.
  "Хус," ‒ дополнен состав нотками злакового растения.
  "И.....," ‒ вдохнула Таня еще раз, учуять экстракт, срывающий мужикам "башни" и толкающий на безрассудства. Белый лимузин к балкону, лепестки миллиона алых роз в постель, кубик льда и земляничку в пупок....
  Нос вычленил искомое. Она едва сдержалась не зажать ноздри пальцами. Резко выдохнула, вытолкнуть из носоглотки вонь.
  "Копулины!" ‒ добавка имитирующая запах выделений женского лона в рецептивной фазе и никаких феромонов. Не утонченная ловушка для мужчин с острым обонянием, а грубая западня для озабоченных самцов. Которым, сказать честно, все равно, чем и где пахнет объект поползновений на пике необузданного вожделения.
  Больше всего Таню поразил не обман производителя и не собственная способность чувствовать и распознавать компоненты духов. Ладно мандарин. Пусть мимоза. Сложно, но возможно апельсин. Но остальное?! Опопонакс ничто иное, как смолистая камедь корней древа Ferula Opoponax, а хус вульгарное название ветивера, злаковой травы. Ими не пахнет на каждом углу и они не растут в горшках на окнах и балконах. И под балконами не растут.
  Раздумий и некоторой тревожности хватило до конца дня. Как относиться к непривычным и внезапным способностям, Таня не определилась. Бояться, стесняться или гордиться и козырять. Спросить не у кого. Не обращаться же к Палковне. От перспектив долгих дотошных расспросов заранее заболела голова. Таня решила не торопиться с признанием открывшегося таланта, а для начала разобраться самой. Как? В чем? Этого она тоже не знала и не представляла. Смущало, "острый нос" срабатывал изредка и не пожеланию.
  Ирэн, мазнув духами по запястьям и шее, отправилась на мужскую половину, произвести опыт воздействия.
  ‒ Ну и как? ‒ спросила дива мужчин, собираясь их закабалить и заставить истечь слюнями и эякулятом. Возможность карать и властвовать возбуждала сильнее запахов, пусть не для нее предназначенных. Дива прошлась между столами, по-козьи цокая каблучками по бетонному полу.
  ‒ Вроде текила, ‒ вынюхал свое Дядя Ванин. ‒ Намахнула что ли? Налей мне, спробую, ‒ и выставил мутный затисканный стакан, градуированный черным маркером.
  ‒ Сейчас уже и бомжи одеколона не пьют, ‒ отшила Ирэн спеца, услышав от него совсем не то чего ожидала. ‒ Духи! ‒ махнула она руками повысить поражающий эффект. ‒ Что скажешь, Ленчик?
  ‒ По поводу? ‒ шкодливый глаз уперся в женское бедро. В область угадывания врезавшейся в плоть резинки белья.
  ‒ По поводу непредвиденной и непреднамеренной эрекции и неодолимого желание мною обладать.
  ‒ Сейчас?
  ‒ Сейчас, Ленчик. Сей-час! Пренепременно и много.
  ‒ Здесь?
  ‒ Прямо на твоем столе, ‒ красовалась и вертелась Ирэн.
  ‒ Я стесняюсь, ‒ отказался сердцеед от бесстыжей дивы.
  ‒ Димыч? ‒ призвали к ответу молодое и озабоченное биткоинами поколение.
  ‒ Доширак вкуснее, ‒ признался вечно голодный юноша. Пустое брюхо не только к ученью глухо.
  Ирэн презрительно фыркнула, и покружила между столов, прежде чем покинуть "казарму".
  ‒ Ох, довыделываешься Ирка, ‒ усмехнулся Дядя Ванин на выкобенивания дивы. ‒ Завернут тебе ноги за уши.
  ‒ Кто? Покажите пальцем, ‒ не верила угрозе Ирэн, но не теряла надежду, однажды с ней именно так и поступят, не спрашивая разрешения, не оглядываясь на гендерное равноправие и статью сто тридцать первую УК.
  Дядя Ванин подмигнув девице, налил из чекушки по штрих в семьдесят пять и причастился.
  ‒ Салют, бейба!
  ‒ Пффффф..., ‒ возмутилась Ирэн наглыми закосом под бойфренда.
  Обостренное обоняние не единственный тревожащий фактор. Необъяснимые изменения входили в жизнь Тани дозировано и каждодневно. Время приобрело странную не однородность. Начало недели спрессовано в тугой ком, окончание имело приятную растянутость, но потеряло свою значимость. Будто отменили все внутренние расписания. Она стала спокойней относится к домашнему беспорядку. Реже ходить в магазин, а выбор свой основывала не на подсказках и рекомендациях, а на собственных ощущениях. Иногда смутных и неясных, а порой весьма конкретных. Когда остро чувствуешь, тебе необходим жгучий перец или морковь, но никак не яблоко или банан. Подчинялась. Иной раз не раздумывая, иной ‒ преодолевая собственные сомнения. С едой творилось сущее безобразие. Пучок зелени, посолив и помакнув в сметану, съедала за раз. Яблоки вместе с сердцевиной, до хвостика. Апельсин или лимон неочищенным от кожуры. Не морщась и не отплевывая семена. Однажды, купив свеклы, еле дотерпела донести до дому. Наскоро вымыв в проточной воде, сгрызла сырой, слизывая текущий к локтю сок. Прежде, чем умыться, разглядывала лицо в зеркале над раковиной, не мало не смущаясь "окровавленных" свекольных губ и свисающих с подбородка капель. Она не напугалась и не запаниковала, что же с ней происходит? Вопрос не достаточно остр и болезнен, лишить покоя и судорожно искать ответов, где только можно. Умылась, повернулась и забыла.
  Еще она приучалась ничего не откладывать. Нивелировалась леность и склонность к прокрастинации. Нивелировалась не значит ушла безвозвратно, но уступила часы и минуты плодотворной деятельности, когда результат труда очевиден. Но не это было главным для Тани, а все возрастающее, высасывающее душу недовольство находиться не в Рябинино. Нылось бросить все. Пустую квартиру, дурацкую работу, собраться и уехать. Там спокойно, надежно и там Тим. Пес для нее сразу и крепкое мужское плечо и жилетка, жаловаться и лить слезы. Он вел себя соответственно высокому рангу сильного пола. Игнорировал жалобы, не опускался сюсюкаться, не утешал, а здраво сторонился бабьих закидонов, что не мешало оставаться требовательным, не позволять пропустить или найти причину избежать назначенную им и не отмененную терапию. В далеком детстве Таню насильно поили фитолизином. Тимкино снадобье не сравнимо противней, но, куда там другим, эффективней.
  Заканчивался май, балуя прекрасной сухой погодой. Жизнь текла размерено и не заморочно, не отвлекаться на мелочи. На небе ни облачка, палит солнце. Вода в вычищенном бассейне не слишком прогрелась и лезть в нее холодно. Ноги помочить и то зябко.
  ‒ Тимка! Она же ледяная! ‒ ужасалась Таня, наблюдая плескание пса. Глядя на питомца она покрывалась мурашками и ежилась. Бррр!
  Заведенным порядком послеобеденное время субботы посвящено уходу за цветами. Таня возилась в клумбах. Она ровным счетом ничего не понимала в цветоводстве, но ей нравилось рассаживать, пропалывать, рыхлить, вносить удобрения, поливать. Нравился цвет нежно-зеленых ростков. Нравился их робкий ненавязчивый пресный запах. Поросль набирала силу и её приятно трогать руками, ощущая необычную шелковистость распустившихся листочков. Хлопотала, выпутывая из посадок букашек, отпустить на волю. Находила активную суетливость трудяг-мурашей потешной. Надо же, раскрыли их жилище.
  Тим после купания лежал под деревом. Тени и свет перебегали по его серо-пепельной спине. Тысячи искорок играли на остиях шерсти. Он внимательно наблюдал за возней хозяйки. Просвечивающий сарафан позволял видеть четкий контур спины, ног и задницы. Последнюю Тим находил тощеватой. Как сидит-то на таких костях. Вслушивался в её голос. Она часто пела заумные песни, понятные даже ему.
  Наклонилось вдруг солнце ниже,
  И пошел плясать дождь по крыше...
  Чего уж тут непонятного. Солнце, дождь.... Хорошо!
  − Хозяин! Эй, есть кто?! - кликнули и требовательно постучали в калитку. Забрякала щеколда, сопротивляясь не пускать посторонних во двор.
  Таня оторвалась от работы, отложила тяпочку. Вытерла руки о влажную тряпку и подошла на зов.
  − Что вы хотели? ‒ спросила она визитеров.
  За калиткой двое парней. Один улыбчивый, плотный и хитрый. Второй попроще, поплоше и неприветливый. Скорее злой. Вдалеке, в тени деревьев не греть салон, оставлен гелик. Машину она несколько раз видела проезжающей по дороге от Рябинино. Попадалась и в Рябино.
  − Как не странно хозяина, − пояснил Слон, одетый в новый адидасовский костюм. Поверх футболки, тоже фирменной, на выпуск шейная золотая цепь.
  − Я хозяйка, ‒ объявила Таня не без гордости. Собственничество одно из основополагающих чувств человека. Мало быть кем-то, непременно нужно чем-то владеть, повысить статусность. Почти конфета. Начинка в форсистой обертке, выглядит дороже, чем без оной. Иногда и начинка не важна. Обертка важней.
  − Ээээ, ‒ вроде бы растерялся улыбчивый. ‒ Как-то неожиданно.
  − Слушаю вас.
  − Хорошо, что слушаете. Мы с братом ищем, кто продает дачи в вашем районе. Не знаете таких?
  − Нет.
  − А может слышали? Знакомые говорили, или еще кто.
  − Как-то не интересовалась, ‒ честно призналась Таня. ‒ Вам лучше посмотреть у магазина, на доске объявлений или на платформе. Иногда приклеивают.
  ‒ Смотрели. Там в основном о деревенских домах и участках в Рябино. А нам бы хотелось на этой стороне усадьбу приобрести. Высший свет, богема, все такое...
  ‒ Тогда не знаю. Не могу вам помочь.
  Парень выглядел нарочито дружелюбным, вызвать симпатию и доверие. Но, увы, харизму весельем и добрым голосом не поднимешь, сколько лыбу к ушам не тяни. Второй вообще не в обойме. Что веселого, что злого следовало опасаться, но Таня нисколько не боялась. Не их самих, не их фальшивости. С ней Тим. Надежней плеча не придумаешь.
  Пес будто учуяв неладное, подошел ближе. Показаться. Иной раз вполне достаточно. У многих предвзятая нелюбовь к четвероногим и зубастым друзьям человека. Особенно, когда они в холке под метр, без намордника и не на цепи.
  ‒ Собачка-то чего не на привязи? Не кинется? ‒ спросил Слон. Вид пса его не обескуражил. Для этого за его спиной маячил Коштей. Страховать от непредвиденных обострений во взаимоотношениях с окружающими миром и его непредсказуемыми обитателями.
  ‒ Он добрый, ‒ заверила Таня. Дурацкая реплика опускала парня в её глазах ниже вокзальных попрошаек. Грязных и жадных. Он плохо подумал на Тима.
  − А сами продавать не собираетесь?
  − Не собираюсь, ‒ уверенно отказала владелица барской недвижимости под финской черепицей.
  − Хорошие деньги. Миллион, − лыбился Слон показаться надежным партнерам. ‒ Можно и поторговаться. Оформление документов берем на себя. Все оплатим.
  То, что дача тянула впятеро больше, договорщика не смущало. Да и не за этим он здесь, недвижимость выкупать. Все что интересовало, люди обитавшие на дорогой земле, за дорогущими заборами, под дорогими крышами. Под одной из них прятался, что улитка в ракушке, прибравший ивлевские немалые деньги.
  − Нет.
  − Вы подумайте. Хотите баксами или евро рассчитаемся. Правда заплатим. Без балды. И за дом, и за будку вашей собачки. И за шкуру, ‒ обидно пошутил Слон. Не мог он по нормальному с людьми. Те, кто с ним давно знались, уяснили, ему сперва надо морду от души набить, а потом разговор вести и то не всегда нормально выходило.
  − Я ничего не продаю, ‒ проявила Таня характер. Голос звучал уверенно и твердо. Пересмотра не предполагалось.
  − Вы все-таки подумайте, а мы заглянем к вам на следующей неделе.
  Таня погладила пса по спине. Тим не любил, когда трогают голову. Кое-какое понимание в их отношениях наступало.
  − Подумала. Нет.
  Пока хозяйка разговаривала с улыбчивым Слоном, пес следил за Коштеем. Злой тоже все внимание сосредоточил на псе. Хищник чувствовал хищника. Коштей чуть слышно свистнул, подразнить собаку. Тим оставил свист без внимания. Лишь в глазах зажегся зеленый с золотым огонек. Парень дернул верхней губой, как делают звери, показать клыки и сошелся с псом взглядами. Животные не любят этого, да и большинство людей тоже. Принимают за откровенный вызов. В кармане куртки едва слышно щелкнул снимаемый пистолетный предохранитель. Пес демонстрировал отменную выдержку. Кого на понт берешь, двуногое убогое недоразумение?
  Неприятная встреча и еще более неприятный разговор к вечеру, за хлопотами, Таней забылись. Управившись с делами, она привычно уселась на крыльце, дожидаясь отлучившегося Тима. Любовалась всходами цветов, игрой воды и солнца, слушала ветер и жужжание беспокойных пчел. Умиротворение ‒ это не ощущение сытости и покоя, это чувство полного согласия с самим собой. Со всем, что тебя окружает. Внутреннее и внешнее вселенское единение и равновесие.
  Пес легко перемахнул забор. Отряхнулся, сбивая с шерсти налипшие травины и подошел к Тане. Обнюхал лицо и губы, лизнул.
  ‒ Ммммм..., ‒ сморщила носик пациент. Горький шершавый язык втолкнул в её рот густую кашицу. Сластил какой-то разжеванный корешок, мелкие крошки хрящей, жгучесть черемши, неподатливость разжеванной шкурки, печеночная вязкость, яичный желток и еще несколько неопределимых компонентов. Вкус...
  "Тондмёзэ! (острый) "
   Брррр..., мама!
  Справившись со снадобьем, не шоколад все-таки, Таня посидела с псом. Пободались лбами, потерлись носами. Тим поплавал, заманивая Таню в воду.
  ‒ Ага, я простыну, а ты меня еще чем-нибудь лечить станешь!
  Она перебралась к бассейну. Подставляла плечи ласковому закату и ветру, полному травяной цветущей сладости. Сидела бы до звезд и луны, но когда у тебя на попечении (интересно кто у кого?) живое существо, надо за ним следить. Осмотрела уши и глаза, проверила лапы, бока и спину, нет ли впившихся клещей. Про эту напасть трындят с марта. Налила псу молока, положила сваренных мясных ребер и отправилась спать, не заботясь о дверях и замках.
  Последнее время Тане часто снилась текучая вода. Не в ручье или в речке. В зеркале. Она смотрелась в ниспадающий поток, пытаясь углядеть свое отражение. Ни разу не удалось. Иногда казалось вот-вот и устережет, увидит, различит. Но не видела, не различала. Быстрый промельк отдаленно напоминающий фигуру не относящейся к ней. Таня робко догадывалась, непонятное отражение все же как-то связано со словом, вспомнить которое не удавалось, не смотря на все потуги. Ни во сне, ни в яви.
  
  ***
  Городским Хряпа накрыл хороший стол. Шашлыки, грибочки, соления-маренья, картошка на сале, сало отдельно, свежина, окорок домашний. Под такую закусь, любая водка ровно падает.
  ‒ Хорошо у тебя, только баб нету, ‒ пожаловался Слон, водой вливая в глотку содержимое стопаря.
  ‒ За этим добром в Стрелецк, ‒ сразу дистанцировался Хряпа впрягаться решать проблему отсутствия в компании женского пола. Святых конечно и в деревне днем с огнем не сыщешь, но напоказ никто блуд не правит.
  ‒ Чё в натуре? Совсем нихт? ‒ не поверил Слон. Этого-то добра и дефицит? Что со страной делается? Дырки присунуть и те перевелись! Вместе с нефтью и газом за кордон убыли? Новая статья дохода от экспорта организовалась?
  ‒ Водятся, конечно, ‒ не отрицает Хряпа наличие прелестниц. ‒ Но оптом не обслуживают. На шалман не подпишутся. Между делом приболтать только.
  ‒ Так мы это... Песен попеть, ‒ ржал Слон, не забывая таскать еду. ‒ Из-за острова на стержень..., ‒ похабно проиллюстрировал здоровяк путаницу слов, хлопнув ладонью в сгиб локтя.
  Сидел он за столом с открытым торсом. Фигурой бог не обидел. Сам себе нравился. Это же отлично, когда человек сам себе нравится. Чувствовал вполне комфортно. Не потому что гостил у старого хорошего знакомого, Хряпа кто? Травоядное! Таких в знакомых не числят, а сведет жизнь держат на притужальнике. Когда с Коштеем отправляли в Рябино, такой расклад дали.
  ‒ В деревне зачалитесь у свинаря. Скажите от меня. Должок за ним.
  Вот и вся презентация. Путного человека безымянным не оставят.
  ‒ Здешним певуньям за седьмой десяток перевалило, ‒ не поддавался на откровенную подставу Хряпа. Пил вровень, но разумения не терял.
  Ел Слон руками, игнорируя столовые принадлежности.
  ‒ Слышь, Андрюха, ты хоть ложку возьми! ‒ возмутился Хряпа откровенному свинству.
  ‒ Я глистов не боюсь, ‒ ржал Слон на просьбу хозяина стола. ‒ Беру пример с Коштеева другана. Тот кашу пальцами наебывает быстрей, чем ты веслом* черпаешь с котелка.
  ‒ Какой друган? Чё гонишь! ‒ зарычал блатовый на приятеля.
  ‒ Мурат. Очкарь (форточник), ‒ спокоен тот. Слон он и есть Слон, по пустякам дергаться.
  ‒ Нашел мне друга.
  ‒ Я нашел? Вы с ним ларьки обходили по малолетке. Крышевали... хех... крышеватели.., ‒ прикольно вспоминать Слону.
  Коштей зло заблестел глазами. Не любил старое ворошить. Ничего в нем нет хорошего. Ни людей, ни дел.
  Хозяин дома напоминал блатовому шакала Табаки. Он и считал его чем-то вроде дворняги, которую армяшки прикормили. С кавказцами у Коштея отношения не ладились. Он и не хотел с ними лада. Его вообще расстраивал миропорядок, в котором нельзя жить и действовать подобно герою в ковбойских фильмах. Всякий закон и всякое право в стволе волыны. Нынче рассогласованность с миром ощущалась острее острого. Оторванность от привычной среды, кружель с "мусором", неудачные поиски денег Ивлева, добавляли злости. И ко всему недавняя встреча с псом хозяйки рябининской дачи. Не с самой хозяйкой, что ему художопая кляча, а с псом. Такой вот нюанс. Теперь он себя не чувствовал Шерханом. На зоне люди с таким взглядом, как у пса, стояли высоко. Не дотянуться. В их талантах безошибочно определять цену человеку. Еще и рта не раскрыл, пальцам не шевельнул, а уже ценник привесили. Червонец, рупь мелочью, а то без рубля медная рассыпуха. Но то люди, а не дворовый пес, оценивший его в бросовую копейку. Прировнял к всякой швали, вроде Хряпы или легавого здешнего. Заедало до ужаса. Выпитая водка унять душевный разнос не сумела. Коштей лишь накручивал себя, что заводную пружину в игрушке. Чем дольше тем.... тем хуже. Все-таки он не заводной болван.
  Разлили форсистую "Белугу". Щедро, будто гуляли последний земной день, перед вселенским апокалипсисом. Римляне учили: "Carpe diem!" Лови момент! Напирая на краткость человеческого бытия. Парни напирали. На жратву и выпивку.
  ‒ Слышь, Хряпа. Чё за мужик у вас в панаме шариться. Три раза сегодня на глаза попался. У магаза и на улице. Приветливый, аж тошно, ‒ справился Слон, жуя сало. Лучше закуски не придумано. Все эти колбаски, икрица, рыбка ‒ фуфло беспонтовое. А сало... Мммм!.. Это сало! ‒ На деревенского не похож. Не в говне коровьем и не в лаптях. В берцах.
  ‒ А чего такое? ‒ подцепил Хряпа знатный груздь на вилку. В сметане вывалян, что в снегу.
  Сам хозяин заготовками не занимался. На сэкономленное сырьё менял. Комбикорм, зерно, мясцо. Денег одалживал. Вот проценты и набегали. С кого варенье, с кого соленье. Услуга какая. Привести-поднести.
  ‒ Грязью облили на гелике. Невзначай, ‒ и лыбился сучий потрох. Явно нарочно бузу какую теял.
  ‒ По аккуратней с ним. Тут наши шалоболы на него попробовали наехать. Так он как в сказке, одни махом ‒ семерых побивахом.
  ‒ Внатуре семерых вальнул? ‒ успевал Слон говорить и жрать. Оба действия приносили ему истинное удовольствие.
  "Слоняра! Здоровья, что у состава с углем," ‒ завидовал хозяин своему городскому гостю.
  ‒ Троих отхерачил. Четвертого за глотку держал. Пока тот не обоссался, не отпустил.
  ‒ Серьезный чел, ‒ нисколько не проняло Слона. Не всякая монета золотая, хотя и блестит, глаз радует.
  ‒ Сноровистый. Быков одним ударом на глушняк валит. Ножом в черепушку. За рога поставит, тык в навершие и пиздец говядине, ‒ не навязчиво предупредил Хряпа. Умения они не пустом месте и не в пустые руки достаются. Пожил человек, сноровку обрести.
  Слону что шло, что ехало. Сало наворачивал, да водку разливал, хозяина не спрашивал.
  ‒ Серьезно? Так кто таков? ‒ заинтригован мордатый талантами забойщика.
  ‒ Художник. На натуры приехал. У Черепнихи комнату снимает. Вместе с Черепнихой, ‒ выложил Хряпа общедоступные сведения. Остальные если спросят. А не спросят.... Не нравились ему погостевщики. И дела их не к душе.
  В понятии Слона, художник тот, кто под сто восемьдесят шестой УК ходил, либо чалится по ней, либо уже оттрубил положенное. Остальные петушня.
  ‒ Молодая? ‒ нашел зацепиться Слон. Не в люлю же падать из-за стола. Причалить бы какую мочалку на чалку.
  ‒ Молодая. Да, кривая. Один глаз прямо, другой в жопу.
  ‒ Не не пойдет, ‒ отказался мордатый и ввернул прикольчик. ‒ Хотя, чем глаз ебле помешает? Подсмотрит туда ли присуну?
  ‒ И нормально бы смотрела, не повелась, ‒ сведущ Хряпа в деревенских жителях. ‒ С выебонами. В городе интернет все знает, ютуб показывает, а здесь старухи. Я по-первости, как приехал, палился безбожно. Вроде бы шито-крыто, а по деревне слушок. В глаза не скажут, а так.... Намекнут.
  ‒ Поди со всеми местными снюхался? ‒ проклюнулся интерес у Слона. Ивлевские денежки им искать не отменили. Спрос учинят, хвастать нечем. Подводить серьезных людей дорого обойдется.
  ‒ Не. За своего не канаю, ‒ осторожен Хряпа не наячиться в подельники.
  ‒ А чего? Пыли от тебя много?
  ‒ И это. Но в основном не местный.
  ‒ Сколько ты тут?
  ‒ Пятилетку оттянул. На свежем воздухе и вольных харчах.
  ‒ Лучше, чем под Абаканом? ‒ колупнул Слон прошлое Хряпы. Не в козырной масти по тайге ходил. Норму выдавал.
  ‒ Сравнил х..й с пальцем, ‒ воодушевлен хозяин дома переменами к светлому.
  − Мы с Коштеем дачку недалече присмотрели, ‒ сообщил Слон, попутно сметая харч с тарелок. ‒ В крестьяне подадимся. Как и ты.
  − Где? − любопытно Хряпе. Цены на недвижимость он примерно знал. У приятелей и на деревенский забор не наберется, за дом и говорить не приходится. Разве что брошенную развалюху купят за бесценок, на дрова разобрать.
  ‒ На той стороне, ‒ похвалился Слон, вытирая жирные пальцы о край скатерти.
  - Не купите, ‒ отказано здоровяку со знанием вопроса. ‒ Фейс-контроль не пройдете.
  ‒ А кого спросим? ‒ ожил молчавший весь вечер мрачный Коштей. И еда не еда и питье не питье, и баб ему не требуется. Пес ‒ сука!!!! Лучше бы покусал. Мясо бы болело, а не душа.
  "Обоймы не пожалел бы ввалить в блохастого!" ‒ скрипел зубами блатовый.
  ‒ И чем наши рожи не вышли?
  ‒ Ваши не причем, ‒ стоял на своем Хряпа. ‒ Я про лавэ. Франклин-Рузвельт.
  − Мы уж сторговались, ‒ понтовался Слон. Понтов не любил, но с Хряпой можно. Кто спросит?
  − С кем это? - близко не представлял хозяин продавца надела.
  ‒ Хер знает. На морду еще ничего, на форму одни мослы. Мы ей миллион обещали отбашлять.
  ‒ Согласилась? ‒ не поверил Хряпа в подобную дурость. В Рябинино за миллион и голой сотки земли не купить.
  ‒ Послала. Культурно, ‒ не стал Слон загибать лишнего. Много шутить, за дурака примут. Или привыкнешь дураком выглядеть.
  ‒ Значит не Дунька с Бахеревки*, продавать.
  ‒ Главное захотеть. Баба-то мальвина. Жизнь только в кино видела, ‒ убеждал Слон хозяина в успехе. Умел на уши грамотно присесть. С того и у кума не пропал. И в люди, как считал, выбился.
  ‒ Баба? ‒ сарказма в Хряпе, в пустыне песка меньше. ‒ Дрючит её какой полковничек или генералишка, а дачку за безотказность, старание и терпение подогнал. Чего ей жизнь знать? Глазками луп-луп, губками чмок-чмок, в дырку шлеп-шлеп, в попочку чпок-чпок.
  ‒ Мусор базлал в наследство получила, ‒ поделился Слон информацией, но тень сомнений на чело набежала. Про то, что мымра подстилка под погоны, не подумавши сунулись.
  ‒ Клим-то? ‒ спросил Хряпа. Прикинул сходу, на городских затевашках, можно ли нагреться? С боку, не светясь. Не поймет деревня, против здешних сыграть. Бизнес пострадает. И сам.
  ‒ А Клим чё, не мусор? ‒ возмутился Коштей. Мент его раздражал. И что мент, и что с ним дела ворочали. Да и так претензии водились. С тем же дедом. С секретиком охотник. Понять бы с каким, может денежки быстрей отыщутся или тот, кто на бабки лапку загребущую положил.
  ‒ Это раньше он в мусарне подъедался. А сейчас в полиции. Полицейский он. Выходит ‒ поц! ‒ ржал Слон, выбивая из рта крошки жратвы.
  ‒ Родня не простая, такое добро отписывать, ‒ все еще колебался Хряпа суетиться с помощью. Стоило оно того? Деревенская жизнь с виду сермяжная. Хитровыебанных за версту видят, а будешь губы дуть, так и выебут без всякой хитрости. Вспомнил, однажды прозевал и подотчетная порось в чужой огород забрела. Грохнули и тело не вернули. На требование рассчитаться, посоветовали за остальными приглядывать. Попробовал грозить, хороший совет дали. Все под богом, ходи оглядывайся. Ары ничем не помогли, лишь приказали не ссориться с соседями по пустякам. В пустяке между прочим, больше центнера живого веса, нагуленного и накормленного. Не стоило игнорировать и собственное предупреждение. О генерале. Ежели из ФСБ какой, дерьма хлебнешь не ложкой, тазиком. Да и ментовской погонник жизнь сахаром не посыплет.
  − А давай скатаемся, ‒ вскочил Коштей не в силах справиться с собственной дурью. Печет ‒ нутро заходится. Ответку зарядить. Верх взять. Показаться. Не быть терпилой!
  ‒ Не поздновато для торговли? ‒ напомнил Хряпа за темень на улице. Беспокоился. Учмурят чего, попомнят у кого гостевали, хлеб-соль с кем делили.
  ‒ Под шпили-вили подпишем! ‒ тут же согласился Слон с друганом.
  ‒ Головняков наживете и только-то, ‒ встревожила хозяина непомерная активность гостей искать и найти проблем себе и ему. Без когтей на хер лезут!
  ‒ Не... че... серьезно.... Поехали?! ‒ кипела злость в Коштей, лишая и малого здравомыслия.
  − Да, поехали-поехали! - подгонял Слон. Бездеятельным оставаться долго не умел. Зудело в руках и голове. От того и срок огрёб.
  ‒ Шмаль возьму, ‒ выскочил блатовый из-за стола к брошенной в спальне дорожной сумке.
  ‒ Э? Вы чего охренели! ‒ засепетил Хряпа. Учудят, ведь! ‒ Пальбу еще устройте!
  ‒ Да не ссы. Собака у нее. В бабе лишних дырок делать, только портить. И так достаточно, ‒ успокоил Слон гостеприимного хозяина. ‒ Все по уму будет. Я дрын какой возьму. Вдруг пес в несознанку пойдет? ‒ и заржал, вставая из-за стола. Морда широкая, красная. Выжрал порядком, но ноги держали крепко. ‒ Мы его в пресс-хату. Колоть на чистосердечное и статью. С хозяйкой мировую разопьем.
  ‒ С чего подхватились-то? Нормально ведь сидели?! ‒ поочередно обращался Хряпа к гостям. Вдруг у кого разум проклюнется.
  ‒ Нормально, ‒ стоя хапал Слон закуску. ‒ А будет еще нормальней!
  ‒ Хер вам отломится, ‒ рассердились на дураков. Ни ума, ни фантазии! Под статью лезут! А ему потом не с Якубовичем в Что? Где? Когда? играть. ‒ Там вокзальных нету.
  ‒ Тема не в принцессе, а сколько в принцессу влезет водки.
  ‒ Нарветесь на погоны...
  ‒ Не суетись под клиентом. Разберемся! ‒ не мог расстаться Слон со жратвой. Греб и левой и правой.
  ‒ Лишний шум поднимите, ‒ уже представлял Хряпа, чем обернется ночной визит двух пьяных идиотов в чужой дом. ‒ Нагоните суеты ненужной.
  ‒ А Клим на что? ‒ не внемлет уговорам Слон. ‒ Поц разрулит.
  ‒ Он-то разрулит. Десятку будешь кумову поперду хлебать, да нахваливать.
  − Все пучком! ‒ обещают в который раз Хряпе. ‒ На гнилуху надавим. Скажем пес кота задрал. А кот мол больших денег стоит. Лапшин бросим, делов то! Она же дура дурой, молодая. Поди и не драли хорошо, с трех сторон.
  − Мое дело предупредить, − сдался Хряпа придумывать отговорки бакланам. Придется пораскинуть мозгами, не при делах остаться, если накосячат. А ведь накосячат! И с их косяков затаскают в мусарню. Грехи старые припомнят. Новые вынюхают. Обратно под Абакан не хотелось. Место конечно хорошие. Как в песне. В дупель кислородные и природа от Христа**. Но лучше здесь, в глуши, хрюшек выращивать, а не кубометры чикировать.
  ‒ Все-все, перепердил! ‒ лыбился Слон. Настроение зашкаливало. Любитель к девахам по кривой подъезжать. Нравился ему процесс. Ебля это награда за мастерство подката и съема.
  ‒ Двинули! ‒ поторопил Коштей, распахивая дверь на выход.
  Слон вдогоняшку хапнул водки и запхал в пасть шмат сала. Сглотнул чайкой, не поперхнулся.
  Гелик гнали не сторожась беды. Свет фар метался от дороги к обочине и обратно, простреливал кусты, бился в стволы деревьев, зеркалил в лужах, нырял в ночную темень, растворялся в дали.
  − Поворот не прозевай! ‒ цедил Коштей не клацать зубами на кочках.
  − Помню, − Слон вывернул управление, пуская гелик юзом, ложа на бок и успевая выровнять, не въехать в сосну. Покрышки выли, разбрасывая грязь по придорожным кустам. − Потом вот сююююдааа! ‒ мотался руль вписаться в мелкие зигзаги и объехать ухабины.
   Стукнуло в днище передавленным суком. Хрумкнула под бампером сбитая осинка. Защелкал сухой осот, стегая по полированному боку. Фыркнули выброшенные гравий и галька.
  ‒ Крепче за баранку держись, шофер! ‒ орал хмельной от дури Слон, в полном восторге от лихой езды. Он ощущал себя... не передать! Свободным!
  Шумно съехали в туннель под железной дорогой, ширкнули зеркалом о бетон. Пластмасса в крошку, стекляшка в прах, цветные провода лентами по ветру.
  ‒ Сууукаааа! ‒ не думал Слон сбавлять скорости.
  Проскочили выезд, вылетели на спуск к лесному проселку. Глаз не успевал за качающимся и скачущим светом фар. Раскадровка ночи заставила Слона выматериться и посмеяться. В азарт вошел. В раж! Адреналин вкусней алкоголя!
  Вбили в радиатор мелькнувшую в темени птаху. Стекло покрылось прилипшими листочками и травинами, кляксами размазанных бабочек, букашек и прочей летучей неосторожной нечисти. За поворотом на дорогу, под фарный свет выскочил заяц и устроил спринт.
  ‒ Ах, ты, залупа ушастая! ‒ давил Слон на газ, набрать скорость и догнать прыткого бегуна.
  Не усидел и Коштей. Высунул руку в окно, выстрелить.
  ‒ Колесо не пробей! ‒ предупредили стрелка, ожидая выстрела. Блатовый стрелял паршиво.
  ‒ Рули, мамонт!
  "Пидорюга," ‒ сердечно обозвал Слон приятеля, дергая руль вильнуть, резким маневром машины, помешать выстрелить. Пока блатовый вторично сосредоточенно прицеливался, опередил стрельбу. Размазал косого по покрышкам.
  ‒ Ты, чё?! ‒ возмутился Коштей, тыкая стволом в бочину водителю.
  ‒ Башкой думай! ‒ огрызнулся Слон сорвать боль.
  Коштей зло уставился на кореша.
  "Закинулся что ли? Вроде не торчок?" ‒ подивился здоровяк перекошенному лицу пассажира. Глаза такие, того гляди засветятся от кровожадности. Слюна людоедская потечет.
  ‒ Я-то подумаю. Тебе зачем? ‒ цедил гласные Коштей. Прикол у него такой, под иноземца косить.
  "Охуеть, прибалт!" ‒ Слон примирительно поднял руку. Дескать, не спорю.
  ‒ Чего кипиш раньше времени поднимать?
  ‒ Покипишуют и успокоятся. Мусор отмолит, ‒ не внял здравому предупреждению Коштей. Не глухой. Дурной. По жизни.
  Скорость пришлось значительно сбавить. На отрезке проселка в километр ямина на ямине. Одна другой глубже. Стоило дороге выровняться, педаль газа уверенно притоплена в пол.
  ‒ Иехоуууу! ‒ взвыл Слон. Стычка с Коштеем настроения не сбила. Сколько их было, сколько будет, париться!
  Юзнув по влажной траве, нырнули вправо, в тоннель густого березняка. Не одолели и ста метров, барабанно ударило в крышу машины и сорвало с рейлингов объемистый Thule. Слон резко вдавил тормоз.
  ‒ Блядь! Смотри что делаешь! ‒ заорал Коштей, крепко впечатавшись лбом в стекло. Еще малость и вынес бы, вывалился на капот.
  − Еб твою мать, − вырвалось у Слона. Ощупал пустую крышу. - За месяц что ли зацепился?
  Коштей открыл дверь, глянуть на последствия дорожного инцидента.
  − Голо! ‒ подтвердил он утрату транспортного имущества.
  ‒ По хую! ‒ отмахнулся Слон. Такие мелочи не могли остудить порыв, гонять кросс по ночному лесу. ‒ Мешался только. На обратном пути подберем. Кто его ночью утащит? Уведут, мусора припряжем. Найдет.
  ‒ Годи малеха! ‒ Коштей, спьяну запнувшись о салонный коврик, выбрался из машины. Хлопнул дверью и включил фонарик смартфона. Чувствовал себя уверенно. Водка грела кровь. Во рту сластило от желания ввязаться в какой-нибудь срач. И победить. По другому никак сегодня.
  − Бонд хуев, ‒ потянулся Слон бардачок за сигаретами, переждать вылазку дружка.
  Отдыхать хорошо, но не в компании с Коштеем. Замороченный вечно. То делами, то деньгами, то бабами. Кипитливый. Чисто паровоз. Пару, дыма и свиста много, а толку ‒ не везти, не покататься.
  Бегающий луч фонарика выдавал местонахождение поисковика. Слон, смоля табак, наблюдал за ним в боковое зеркало. Как наблюдал. Поглядывал в пол-глаза. Чего ему сделается, придурку со стволом в руках. Ща, погодя, стрелять начнет на хруст и дрист.
  Свет дернулся в сторону, взлетел вверх и пропал. Пропажа не ознаменовалась ни звуком, ни еще каким особенным явлением, привлечь внимания. Был и нету. Будто выключился.
  Слон терпеливо сидел в машине, докуривая табачину. Включил музыку, покрутил настройки радио, моргнул фарами, посигналил, погазовал, пугая ‒ уеду, пешком пойдешь! Приоткрыл дверцу, проорать в темень.
  ‒ Ты где застрял? Дрочишь на родную березку? Потерпел бы. Ехать всего ничего осталось.
  Приятель на дух не переносивший подобные шуточки в свой адрес, не откликнулся. Нравится придурку в партизан играть, пусть играется. Слон невольно прислушался, в ожидании стрельбы. Тихо... Не тихо ‒ пусто. Из звуков ‒ легкий ветер и дерганье веток.
  Сигарета истлела, осыпалась пеплом. Коштей не объявлялся. Слон щелкнул окурком в ночь. Красный глазок потерялся в траве.
  ‒ Коштей! Мать твою! Долго ты там! Обосрался что ли?
  Ночной лес не прислушивается к человеческому голосу. Ночью человек в лесу самая беспомощная тварь. Не видит, не слышит, не чувствует запахов. Легкая добыча. И тупаяяяя!!!!
  ‒ Блядь, задолбал своими закидонами. Чё тебя уебона в раннем счастливом детстве не удавили, ‒ ругнулся Слон. Вытащил из-под сиденья биту, нашарил в бардачке фонарь, включил и насвистывая кипеловскую: "Я - свободен", двинулся вспять по дороге, выручать пропавшего в двадцати шагах приятеля.
  
  ***
  Любка сползла с верхнего полка и, зачерпнув ковшиком из шайки густого ромашкового настоя, облилась. Стряхнула с волос и согнала с тела лишнюю воду. Толкнула бедром разбухшую дверенку и вышла в прохладный предбанник. Разжаренная, распаренная, истомленная теплом, красная, чистая до скрипа, с наслаждением, жмурясь стреляющим пузырькам, глотнула резкого ржаного квасу. Отдышавшись и шумно отрыгнув воздух, взяла полотенце, сушить голову, вытираться. С удовольствием погрузила лицо в мягкую махровую ткань, приятно пахнущую сладкой химией.
  Неожиданно захолодило кожу вечерним сквозняком. Пахнуло уличной пыльной травой, старым деревом, остывающим железом. В удивлении глянула на дверь. Хорошо помнила закрывала, накинув крючок.
  Постоялец?! Как? Откуда? С утра умотал не топтать, не мешаться. Когда вернулся? То, что неспроста зашел, не входом ошибся, мысль запоздалая. Перепугаться не перепугалась, но стоит перед посторонним мужиком ева евой, не решаясь шелохнуться. Обмерла душой в непонятном ожидании.
  ‒ Кричать буду, ‒ предупредила Любка, прижимая к груди полотенце.
  ‒ Будешь, ‒ заверяет Пименов.
  Сильный, ладный, скрадкий, пахнущий лесом и хвоей.
  Кричала...
  
  
  9.
  С перепою Хряпа бессовестно продрых до десяти утра, презрев заведенный порядок, вставать в шесть. Спал бы и дольше, а то и валялся в безделье, но в дворовом загоне недовольно визжали голодные свиньи.
  ‒ Кто вас блядюг выпустил? Слон? Твоя работа? ‒ как смог громко проговорил Хряпа, морщась от накатывающей колющей головной боли. ‒ Конь стоялый! Чего молчишь!?
  Из соседней комнаты не отозвались. Хряпа и не помнил, возвращались приятели или нет. Наверное вернулись, раз свиньи из сажа* выбрались. Вчера, пока дружбаны ездили женихаться, с расстройства и расслабленности ухнул в себя заграничного пойла и ударно съехал крышей. Еле на четвереньках до дивана добрался. Теперь в голове грецкие орехи колотят жестяной банкой, набитой галькой и сушняк такой, того гляди песком рассыплешься.
  ‒ Слышь, Кощтей! ‒ позвал Хряпа, удостовериться приятелей нет. ‒ Вы дома?
  Блатовый, не смотря на хлипкость натуры, и слабость в выпивке, похмельем не страдал. Излишества переносил удивительно легко. Никогда не опохмелялся, по новой начинал гужбу.
  Лежи не лежи, никто не откликнулся и подать поправить здоровьишко некому. Встал. Карячась, кривясь и квохча. Что за косарь водка, что за две сотни, подыхаешь одинаково. Пошкандыбал, заглянуть в спальню, отведенную гостям под постой. Кровати не прибраны, но по всему видно не возвращались квартиранты. Другую перину нашли.
  ‒ Добрались до манды, ‒ пробурчал Хряпа. Башка вот-вот взорвется. Покачиваясь и шлепая босой ногой, вторая в носке, добрался к неубранному вечером столу. Свалился на стул. Отдышался. Стукая горлышком о край стакана, налил водки и храбро закинул в глотку. Сморщился будто плавленного свинца отпробовал.
  ‒ Что ж ты, сука, не сладкая!? ‒ помотал он головой, быстрее сбить резкую горечь.
  Отсидев с десяток минут, отходя нутром, догнался второй. Сглотнул стараясь не чувствовать вкуса. Легче пошло, но тоже не мед. Подолбил с тарелки недоеденный харч. Попахивал кислым, но ничего, сойдет, не такое жрал и нахваливал.
  Поставил чайник. Дождался парового пыхтения, заварганил "купчика". Обжигая губы и глотку, попил чайку. Накинул на плечи фуфайку, обул кирзачи, вышел во двор. На утреннем холодку некомфортно, но терпимо. Поссал с крыльца, не беспокоясь на жаре завоняет.
  ‒ Что б вас, пидорасов, скорее в колбасу набили! ‒ ругался Хряпа на визжащих свиней, отправляясь к загону. ‒ Не орите, иду уже! Твари ненасытные!
  Начав вчера попойку, забыл животных покормить. Теперь слушает их голодные визги да хрюки. Как еще соседи не загоношились на шум, заявиться мозги выносить.
  ‒ Ничего, мяса больше нарастет на ребрах и жопе, ‒ оправдал промах свиновод.
  Зашел в клетуху, стукнулся макушкой о притолоку. Покрыл в три креста и душу строителей, животину и хозяев животины. Из закрытого бака походной кухни, приспособленной под хозяйственные нужды, черпнул приготовленного загодя зернового варева. Оно уже попахивало бродилым, но сожрут, не сдохнут. Добавил комбикорму, сыпанул распаренной кукурузы, раскрошил хлеба. Подхватив ношу, отправился кормить.
  Толкнул заплот и ведра брякнулись из рук. Одна из свиней рылом катала по земле человеческую голову. Коштея! Объеденная, обгрызенная с безглазыми дырами, она походила на муляж из фильмов ужасов, с той лишь разницей, муляжом не являлась. Самая настоящая. Коштеева.
  ‒ Бляяядь! ‒ выдох полного охеревания.
  Соображал Хряпа на удивление быстро. Действовал тоже. Вывалил корм в корыто, а ведром накрыл голову. Черпнул с земли, подпнув окатыш. Кинулся в сарай, где свиней держал. Увидел, чуть на жопу не сел. Безглавое тело порядком объедено. В голове полная кадриль. Что делать? Куда бежать? За что хвататься?
  "А Слон где?" ‒ паниковал Хряпа наткнуться поблизости на тело второго гостя. Обежал хозяйство в поисках. Даже в подвал заглянул. Там ли? Беготней и суетой немного успокоился, думать связней.
  ‒ Бабу видать не поделили! Наворотил дел и сдернул сучара! ‒ обвинил Хряпа отсутствующего Слона.
  Слон ли руку приложил к кончине приятеля, кто другой, ему не легче. Клим не поможет. Маранный. За жмура копать начнут серьезно. Стрелецкие возьмутся. Подумают из-за Ивлевских денег беспредел пошел. А ведь так и подумают! Коштей и Слон не на прополку морковки присланы. Стоит ментам объявиться, армяшки дела свернут. Зассат прознает кто, как из двадцати свиней наделать шашлыков, колбасы и котлет на полгорода. По Госту. Что делать-то?
  Что-что! Отыскал лопату, зарыть останки бывшего приятеля поглубже, впритык к дальней стене. На первое время сойдет. Позже получше организует упокоище. Много о чем Хряпа передумал, копая могилку. Много каких вопросов задал. Много догадок допустил. Выделил главное. С кем придется объясняться за пропажу Коштея и Слона. Клим, менты и стрелецкие. Охренеть счастье!
  К обеду Хряпа набрался в полный ноль, и уснул прямо за столом, среди грязной посуды и объедков.
  
  ***
  День зачинался петушиной горластой перекличкой. От двора к двору, с улицы на улицу. Проснувшись Любка тихо лежала в постели ощущая... Все ощущая. Усталую растерзанность, кожу промежности и ляжек стянутую высохшей спермой, и жесткость слипшихся волос лобка от нее же, мужское сильное тепло. Руку подсунутую ей под грудь с припухшими, в вязкой слюне, сосками. Прижатый к её ягодице "запас"*. Запах сырой и... хлорный что ли. Мерное дыхание на плече и шее, от которого мурашки и легкая томность. Вздохнула непонятно отчего. От краткости совершенного или же не завершенности краткого.
  Любка лежала, мужчина пригревшись сопел.
  ‒ Зачем? ‒ не выдержала, спросила, желая и не желая разбудить спящего.
  Пименов шевельнулся. Прижался плотней, тиснул за грудь.
  ‒ Зачем? ‒ не успокоилась Любка. О прошедшей в возне ночи нисколько не жалела. Немного их было, случится лишней.
  ‒ Что зачем? ‒ сонно спросил Пименов, утыкаясь носом в теплое бабье плечо.
  Как объяснить? Что объяснить? И нужно ли объяснять? И кому? Себе? Ему? А чего непонятно из произошедшего между ними? Все понятно. И про вечер, и про ночь, и про утро. Про вчера и про сегодня. Желалось услышать про завтра. Загадать. Заглянуть.
  ‒ Кричала?
  Любка согласно вздохнула. Было с ней такое.
  ‒ Вот затем, ‒ ответил Пименов не отодвигаясь ни на волосинку. Наоборот тесней прижимаясь и притискиваясь.
  ‒ Господи, стыдно как..., ‒ закрыла Любка лицо руками. И плакать не с чего, а хотелось. Вот прямо до дрожи в груди и животе.
  Пименов насильно развернул Любку на спину. Втиснулся между ног, придавил, навис грозой.
  ‒ Руки убери, ‒ потребовал он.
  Любка замотала головой. Проклятый глаз. Всю жизнь мучается из-за него.
  ‒ Убери сказано.
  Убрала, но попыталась отвернуться, не увидеть его. Не увидеть ему.
  ‒ На меня смотри! ‒ командовал Пименов, приближая лицо к лицу. ‒ Ну!
  Любка повернулась. Слезинка малой жемчужиной скатилась с уголка закрытых век.
  ‒ Смотри сказал!
  Подчинилась.
  ‒ Дура, ты, ‒ проговорил он совсем даже не обидно. ‒ Ду-ра..., ‒ и поцеловал.
  Любка крепко обхватила Алексея (Лешу, Лёшеньку!) руками, притянуть к себе, самой притянутся. Чтобы как ночью, чтобы навсегда так... Будущее, оно ведь родом из сейчас.
  
  ***
  Визит представителя полиции застиг Татьяну врасплох. Увидеть участкового у себя перед порогом никак не ожидала.
  Представившись по все форме, Климов начал рутинный опрос.
  − Татьяна Кирилловна, вы прошлые выходные на даче находились?
  − Да. С вечера пятницы и до вечера воскресенья провожу здесь. Надо за хозяйство вести.
  ‒ Велико хозяйство? ‒ оглядел Климов неухоженный сад и огородик. Предвзято присмотрелся к буржуйству. Дом, бассейн с искусственным пляжем. На деревянном трапе лежал пес, обративший на участкового не больше внимания, чем на жужжащую над цветком полосатую муху.
  ‒ Пара грядок, пара клумб и собака, ‒ честно призналась Таня. Стеснительности она не испытывала и обманывать, ссылаясь на неопытность, занятость или иные обстоятельства запустить усадьбу, не собиралась. Однако, некоторая доля смущения в интонации сказанного присутствовала. Назвала Тима собакой. Слово коробило. Тим это Тим!
  ‒ Что за порода? ‒ полюбопытствовал Климов, потянуть время. Больше увидит, больше поймет. О гражданке Кирсановой трындели два пропавших дятла. Приходили сюда. Про дом выспрашивали. О ней говорил и Хряпа. На ночь глядя к ней подались уебоны, пережрав водяры. Надо немного знать Коштея и Слона, понимать про них ‒ два сапога. Один левый, другой правый, ушагать в дали дальние. Только не понятно куда ушагали с объездной в десять километров.
  ‒ Волкособ,‒ выдала Таня, вспомнив прочитанные интернетные статейки.
  Тим стриганул в удивлении ушами.
  "Я что ли?"
  ‒ Сторожит? ‒ продолжал Климов глазеть на объект внимания пропавших.
  ‒ Всего помаленьку. И сторожит, и помогает, ‒ искренне похвалили пса.
  Напрашиваться войти в дом Климов не стал. Лишние подозрения. Судя по высмотренному, ничего подтверждающего правильность направленности розысков. Девушка вела себя спокойно, во дворе беспорядок и неухоженость, но не из-за собственной неорганизованности, а из-за отсутствия мужской хозяйственной руки. На траве перед домом нет набежавшего масла. Гелик благодаря конскому обращения потек требухой. Это он возле Хряпы подсмотрел. Нет бычков, привычно разбрасываемых Слоном во все стороны света. Нет плевков Коштея. Того иногда с мандража прибивало харкать верблюдом.
  "Были или не были?" ‒ расходовал Климов остатки сомнений. Но глядя на Кирсанову Тэ Ка, глупо утверждать, с такой швалью знается.
  "Она возможно и нет," ‒ не ставил бывший опер последнюю точку. Сразу метка на память, проверить связи девушки. Если удастся. Если позволят. В нынешнее время, редкий человек сам по себе. Обязательно найдется или крыша, или маза, или мошна вступиться. У девок особенно.
  Участковый протянул несколько листов с распечатанными фотографиями пропавших безвести.
  − Может видели? Встречали? Говорили с ними?
  Таня посмотрела на распечатку. Парней узнала сразу. Дурное помниться дольше. А они ей не понравились. Тиму тоже.
  − Спрашивали купить дачу. Предлагали миллион. Обещали доллары и евро, ‒ простосердечно призналась девушка. Говорить правду всегда легко. Нелегко впоследствии получать за нее оплеухи.
  − Сторговались? ‒ еще как сомнительно Климову. Парней он знал. С ними вести дела только столыпинским методом. Через прицел и в лоб.
  − Я отказалась и они ушли. Уехали. У них машина была.
  ‒ Модель подскажете?
  ‒ Гелендваген, ‒ подсказала Таня. ‒ Не Бравус, а старше.
  На подобной последнее время ездил отчим. Похвастался. Запомнилось почему-то.
  "Знает?!" ‒ подивился Климов. Обычно женщины подобной эрудицией не грешат. Максимум цвет.
  ‒ Не обратили в какую сторону или к кому двинулись? Может между собой упоминали, разговаривая?
   ‒ Не подскажу. А они что? Обманули кого?
  − Как раз выясняем. Оба пропали неделю назад, ‒ следил Климов за реакцией собеседницы. ‒ Вместе с машиной.
  Дохлый номер ‒ эмоций ноль.
  ‒ Они же, насколько поняла, неместные. Наверное в город вернулись, ‒ посочувствовала Таня участковому, имевшему весьма озабоченный вид.
  Обернись, по сказанному, Климов бы только возрадовался. Но ни Коштей, ни Слон в городе не показались. Ему уже звонили из Стрелецка. Выспрашивали, куда запропали два поросячих обсоска. Хороший, знаете ли, вопрос, куда?
  − Они показывали вам деньги или только говорили про них? ‒ уточнил на всякий случай Климов.
  Могли по скудости ума протрепаться или засветиться. И их выпасли. Сумма не великая, но и на меньшее велись люди.
  "Хряпа прозвонил?" ‒ еще одна памятка и его и хачиков понаблюдать.
  − Говорили. Но у меня вызвало сомнение наличие денег. Новый спортивный костюм не признак достатка.
  ‒ А машина? У них же гелендваген?
  ‒ Владельцы дорогих машин, не ходят в китайском ширпотребе. Даже качественно пошитом, ‒ почти отчитала Таня участкового.
  ‒ Учту, ‒ пообещал Климов, не обидевшись на наблюдательность, тем более с обоими "олигархами" знаком.
  "Дворянин это не запись в сословной книге, это естественное состояние превосходства," ‒ вспомнил участковый Анну Германовну. Та и в плюшке* выглядела Их Сиятельством.
  Климов задал еще несколько мало значимых вопросов, окончательно увериться, хозяйка усадьбы с пропавшими, ни близкого, ни шапочного знакомства, не водила.
  "Зачем домашней девочке бандиты?" ‒ согласился участковый с собственными наблюдениями, но опыт подсказывал, как раз домашние девочки на подобного сорта недоумков и ведутся. Леди Мериам тянет к Робин Гудам. Но... но... но... госпожа Кирсанова на малолетнюю дуру не походила. Говорила уверенно, не пугаясь его погон и удостоверения. И не стесняясь. Будь воля Климова, Слона и Коштея не искал бы вовсе. Но они откомандированы решать важный вопрос. Вопрос не решен, а сами пропали и теперь уже вопросы задают ему. Неприятные вопросы. В Стрелецке обитают люди, отвечать которым, куда в захолустье запропали два долбоеба, не оперируя фактами и сведениями, рискованно. Поскольку дело вовсе не в Коштее и не в Слоне и их непонятном отсутствии... Сдох Максим, да и хер бы с ним... Бы мешает... Вся круговерть за пропавшие ивлевские немалые деньги. И произошло ЧП, как нынче говорят, в шаговой доступности от него, Климова, человека простого и смертного. Хочешь не хочешь придется вести самостоятельный неофициальный розыск, мотаясь по Рябинино и Рябино, прочесывая окрестности, проводя несанкционированные следственные мероприятия. Отложив на неопределенное время установление местонахождения музейного золота скифского царя, а так же прояснения нескольких крайне любопытных моментов.
  
  10.
  Май изошел последними днями, необычайно жаркими и солнечными. В начале июня у Татьяны случился отпуск. По меркам служащих и трудяг не самый удачный месяц. Непрестижный. Ягода только наспевала. Нет толком ни огурцов, ни помидоров, разве что тепличные. Зеленухой с грядок и редиской не впечатлишься. В теплые далекие края в такую пору солидные люди не путешествуют. Поэтому никто сильно и не возражал и не косился на счастливицу. Коллектив получив проставные ‒ тортик из буфета, коробку конфет и банку кофе, проводил отпускницу и забыл. В след не плюнули и на том спасибо.
  Отпуск Таня очень ждала. Находиться в городе её откровенно тяготило. Он казался ей пустым. Нет, город таковым был. Нормально общаться с коллегами у Тани не получалось. Ей не о чем, а им не зачем. Нейтралитет хорош по своему. Никто друг другу не надоедает, в глаза не лезет, но несомненно обладает некоторыми минусами. В соблюдении его и не преодолении, начинают видеть скрытый умысел. Отсюда нарастающее подсматривание и подглядывание. Это не особенно заметно и пока еще терпимо раздражает. Подвижки к объявлению войны только-только наметились. Коллектив та же стая. И руководитель не всегда в ней вожак. Впрочем, все относительно спокойно. Странности за Таней подмеченные, недостаточно эпатажны, надолго занимать умы и провоцировать долгие разговоры за спиной. Даже сплетен не возникло. Пока никто и ничего. Всем пофигу, успокоилась и гиена, твердо убежденная, все дело в мужчине.
  "Хороший хер и горбатую выпрямит!" ‒ обобщила она эволюционный дрейф подчиненной из серой мышки в... Впрочем, о том рано и преждевременно.
  Как бы там ни было, Таню всерьез не воспринимали. Соберись она уйти, неизвестно, стали бы отговаривать, соблюдая заведенную формальность. Да что отговаривать? Снизойдут полюбопытствовать, куда подается и достаточно ли оснований бросать насиженное место. Уходит и уходит. Придет другая. Хоть какая новизна, привнести разнообразия в блеклые будни.
  Сама же Таня.... А что Таня?.. Обживалась на даче и не мешала себе самой.
  Научилась получать удовольствие от холодной воды. Стоя под струями душа, взахлеб впитывала энергию падения тысяч ускоренных капель. Каждый удар, каждое соприкосновение, отзывалось нотками восторга. Будто барабанили по клавишам невидимого ксилофона и он послушно откликался, вбивал во всякую клеточку мелодию жизни. Музыка не несла умиляющего умиротворения, но будоражила и заряжала. Энергия не может успокаивать и убаюкивать, но побуждает действовать. Выражать переизбыток эмоциями. Не терпеть сдерживаться. Петь во весь голос, тянуться, раскачиваться с пятки на носок, поглаживать кожу, втирая холод и по новому ощущая собственное тело. Несколько раз это заканчивалось весьма своеобразно. Сильнейшим оргазмом. Ярким и коротким, концентрированным. Квинтэссенция наслаждения ‒ бояться и хотеть снова. Но не только это!
  Зрение... Оно изменилось. Сделалось острее, насыщенней. Самопроизвольно вычленять нужные, важные и неприметные и скрытые детали. Улавливать неоднородность спектра. Его смещение, пульсацию, рваность светового потока. Развидеть пятна, на казалось бы совершенно чистой одежде. Потертости на якобы новой ткани. Неровности швов, пятнистость окрашивания. Неравномерность макияжа, пигментность кожи, сальный блеск. Все это читалось сквозь пудру и крема.
  Слух... Различались невиданные полифонии, в которых чувствуешь, знаешь и понимаешь всякую ноту и всякий полутон и обертон. Будь то музыка, надрывный вой двигателя, речь человека, падение предмета. Все способное создавать и исторгать звуки. Это было и занимательно и познавательно, и временами напрягало. Чего хорошего в бурчании желудка у соседки или тихие шепотки в отдалении, слышать в них любое, самое тихое слово. Быть посвященной в чужие тайны занимательно первое время, а потом.... потом они надоедают, поскольку тайн собственно никаких нет. То, чем делятся под большим секретом и заверениями в молчании, на девяносто процентов мусор ума и души. Когда его становится много, от него избавляются, таким вот незамысловатым способом. Передают эстафетной палочкой.
  Но больше всех сюрпризов преподнесло обоняние. То, что возможно замаскировать и задрапировать одеждой, окружить глухим молчанием, исторгаемый телом запах выдавал без всякого стеснения. И вот это уже заставляло не столько удивляться, сколько терпеть некоторые неудобства. Какое уж тут удивление, когда твоя соседка поленилась сходить вечером в душ. Абсолютно новое платье отдает реактивами химчистки. Изумительное французское вино изготовлено из порошка и сомнительно, что во Франции. Зубная паста плохо маскирует запах аммиака почечной недостаточность коллеги. И нет тайн вечерних обжорств и утренних возлияний. И сколько в этом самовосхваляющей лжи и неправды. Преднамеренной и самообманной.
  Наблюдалось за собой и нечто вовсе не объяснимое. Когда из глубины сознания всплывало незнакомое слово, образ, понятие и определение. Смотришь на синий нарцисс и вдруг "шахла"! С чего? Почему? Отогнать и заткнуть назойливую соседскую шавку потребовалось короткое и эмоциональное: "Чех!" Весьма действенное, по сравнению с привычными "Фу!" и "Ну, пошла прочь!" Или прошедшая мимо незнакомая девушка. Саманбу!? Пахнущая жасмином?! Действительно шлейф жасминовый. Но почему саманбу, а не как-то иначе? Но и этого мало. Обнаружился второй слой, не столь броский, но более информативный. Биномаз (менструирующая)! И над ним (или под ним, как угодно!) третий! Бедняжка последнее время жила в не проходящем стрессе, вызвавшим гормональную разбалансировку эстрогена. Получался заколдованный круг. Ты не знаешь откуда это знаешь. Разум, используя одному ему известный источник, отринув второстепенное и незначительное, выделял основное. Выделял подробность, характеристику, показатель, действительно важный для текущего момента. Так происходило не всякий раз, не каждый день, но происходило. Нисколько не согласуясь с внутренними устремлениями. Сперва сильно пугало. Потом настораживало. Потом заставляло ждать, представляя некую игру в угадывания мудреных слов. Только они не угадывались, не придумывались, не сочинялись, не вспоминались из словарей и были вовсе не словами, а .... Чем они был, Таня так и не определила. А после одного случая успокоилась вовсе...
  Столкнулась с плачущей соседкой. Та, вытирая обильные слезы, пыталась открыть замок входной двери в собственную квартиру. С громкими рыданиями она справлялась, а вот с трясущимися руками не очень.
  ‒ Вам помочь? ‒ спросила Таня, проявляя не свойственную её натуре инициативу.
  Соседка громко всхлипнула, помотала согласно головой и протянула ключи.
  ‒ Они меня бросили... Все..., ‒ пожаловалась она, не сдерживая горького... очень горького плача. Быть брошенной не столько обидно, сколько страшно. Одним разом остаться без... Каждый сам определяет и назначает размер ущерба, но он по определению велик, лить по нему слезы в три ручья и не переставая.
  "Хамэле (беременная)," ‒ вычленилась самая суть из состояния рыдающей женщины. Ни слезы, ни всхлипы, ни дорогущая и навязчивая Шанель, а тонкая биохимия стремительного деления клеток.
  ‒ За то у вас будет дохи... доченька, ‒ ободрила Таня и открыла дверь. ‒ А у них никого!
  Соседка постояла, похлюпала носом и слабо улыбнулась, принимая утешение....
  Все это с Таней происходило. Не в раз, не в день, не одним ведром на макушку и за шиворот. По ноте, по фотону, по нейрону. С постоянством часов, чья секундная стрелка неумолимо движется по кругу, накапливая минуты и часы. Иногда от всего этого нежданного счастья хотелось смеяться, иногда плакать и плакаться, иногда спрятаться подальше, убежать. Главное, побороть первый порыв. Осознать и принять, приучаться уживаться и пользоваться. И еще предчувствовать приближение часа, который нельзя пропустить. Нечто отдаленно схожее с подарками и вкусным тортом на День Рождения. Сколько бы их ни было, каковым бы торт огромным и прекрасно испеченным не был, главное кого позовешь на свой День Рождения!
  К отъезду Таня собиралась недолго. Набрала продуктов в две сумки, села в электричку, выйти в своем Рябинино. Тим вначале не увиденный ею, оказался рядом. Возник, как из-под земли.
  − Привет! - поздоровалась она, поставила сумки и придирчиво осмотрела пса. Нос, уши, глаза, лапы. Потом протянула одну из сумок.
  Никто подобному давно не удивлялся. Привыкли, собака помогает хозяйке, исправно таскает поклажу.
  − Эээ, подруга! Убери-ка своего блохастого, а то один хвост останется! ‒ из-за спины, с обидной насмешкой, обратились к Тане.
  Подвыпивший мужик вел на поводке здоровенного молодого кангала. Причем ни Таня, ни Тим, ни сумки, проходу не мешали. Места разойтись вполне предостаточно. Но как говориться, если ума в детства не вложили, к старости взяться ему неоткуда. Это муки по сусекам поскребешь и добудешь, с мозгами все гораздо хуже и безнадежней.
  Поводок отпущен метров на пять и у пса, будь он в дурном расположении, достаточно свободы и маневра, дотянутся до кого-нибудь, сорвать злость и показать норов. Собака серьезная, а вот владелец бестолковый и подшофе. Таня легко уловила свежак. Пиво плюс водка не самого лучшего качества. Сивушный присадок чувствовался отлично. Жидкости заедали куриными котлетами и корейской морковью. Закуску закрепили поцелуем. Пробивалась сладость женской гигиенической помады.
  Таня посторонилась. Ко всем собакам, кроме Тима, она относилась исключительно предвзято и негативно. Причем отношения её испытывали ускоренный дрейф. В начале она их очень боялась, потом не замечала и вот терпела. Как терпят пользоваться, по ряду независящих от них причин, нечистым полотенцем или несвежим носовым платком. Балансируя между истончающимся терпением и возрастающей брезгливостью.
  Тим дернул носом и еле слышно низко рыкнул. Собственно, кангал никакой агрессии не проявлял в отношении Тани и его самого, тянул упирающегося хозяина на буксире, скорее увести от сутолоки.
  − Фу! Шах! Фу! - произнес мужик, дергая за поводок. Показывая всем видом, принимает меры по спасению шавок и тупых куриц, не внемлющих предупреждениям.
  Окружающая толкотня и скоротечность конфликта помешали Тане увидеть, после выходки её приятеля (целого волкособа если что), здоровенный пес потускнел, поджался, сник и едва не заплел хозяину ноги.
  Мужик гордый своим барбосом продефилировал в конец платформы, к уложенным бетонным шпалам, перехода на другую сторону путей, в Рябино. Он никуда не спешил, выгуливал себя и Шаха. Встретив старых знакомых и вовсе остановился. Приятели тянули пивко и тоже никуда особо не спешили. Наслаждались теплотой дня и дрянным вкусом некачественного напитка.
  Рукопожатия, приветствия и разговор, занять время пустым и необязательным. От широты ли души, от наличия ли излишков, угостили собачника. Мужик шумно открыл банку, глотнул с кряком невообразимого удовольствия.
  ‒ Ты же хотел овчарку брать? ‒ напомнили ему некий зарок, высказанный публично.
  ‒ Этот крепче. Через знакомых обращался к Брагину, ‒ похвалился владелец кангала. ‒ Заслуженный собаковод. Армию псами снабжал. МВД консультирует.
  ‒ Все еще стравливает? ‒ оживился один из компании, очевидно хорошо представляя о ком толкуют.
  ‒ А кто ему запретит? ‒ в показном недоумении собачник. С такими людьми общается. Вхож, так сказать с парадного крыльца.
  ‒ Поговаривали интерес потерял.
  ‒ Брешут. Кто в здравом уме от таких денег откажется? Он тут в Рябинино питомник небольшой организовал. Арену для своих держит, ‒ делится осведомленностью собачник.
  ‒ Хочешь заработать?
  ‒ На Шахе? Не. Для души взял, ‒ изобразили вселенское умиление меньшим братом.
  ‒ И сколько впалил?
  ‒ На хорошую машину хватило бы, ‒ явно преувеличивал владелец кангала.
  ‒ Иди ты! ‒ не поверила компания похвальбе.
  ‒ Забугорной крови. Родословная в три километра. Он у нас можно сказать падишахского происхождения, ‒ выставлялся собачник. Гордился и за пса, и за себя. Как гордятся яхтой, бунгало на Багамах или ролл-ройсом ручной сборки. Факт владения давлел над всеми прочими обстоятельствами, даже заявленным ‒ для души.
  ‒ На вязку водил?
  ‒ Месяцок еще подержу. Но девку ему присмотрел. Непростая лялька.
  ‒ Все они не простые. А залезешь дырка и дырка. По краям волоса.
  ‒ И не одна!
  ‒ Невеста-то как к перепихону относится? ‒ повеселел разговор выпивох.
  ‒ За невесту не скажу, а хозяйка невесты очень даже склонна не отказать, ‒ красовался собачник. Халиф на час... на полчаса... все равно халиф. Претензионность явно не обоснована и надумана, но кто ему воспретит мечтать о хорошем? О плохом мечтать ‒ само заявиться.
  ‒ Из вас двоих, кто на случку-то пойдет? ‒ ржала компания, не стесняясь проходящий мимо народ.
  Люди веселились, делились пивом и сигаретами. Больше чем?
  Шах смирно сидел на платформе, с какой-то отрешенностью уставившись вдаль. Будто разглядывал, другими не усмотренное. А может слушал людской треп, удивляясь, сколько никчемной словесной воды пролито. Сколько мути и глупостей выплеснуто. Однако, недовольства не выказывал, а продолжал сидеть, не обращая внимания на жару. Жара меньшее из собачьих беспокойств.
  Таня и Тим уже давно добрались до дома. Сумки опрастаны. Снедь уложена в холодильник и на полки шкафов. Пес получил привычную миску молока, с которой расправился в минуту.
  ‒ Не свинячь! ‒ строжила пса Таня, отправляясь за тряпкой, подтереть оброненные капли. Тим делал круглые удивленные глаза. Кто? Я?
  ‒ Получишь у меня! ‒ грозила она, вытирая пол, а затем чистым полотенцем собачью морду. Зачем она это делает, объяснений нет, да и кто бы их у неё спросил, объяснения. Пес не противился. А ей... ей это нужно из внутренней потребности, нянькаться, воспитывать и досматривать.
  
  ***
  Климов заканчивал непростой и не особенно приятный разговор со Стрелецком. Городской абонент шипел и ярился.
  ‒ Откуда мне знать, куда два долбоеба делись, вместе со своей машиной! В бега пустились, ‒ отбрехивался участковый. Внятно и содержательно ответить спрашивающему нечего. Предпринятые розыски ни к чему не привели. Слон и Коштей, канули в безвестность.
  ‒ Так узнай ‒ орали участковому в ухо. ‒ Объяснить зачем они в твою глухомань отправлены?
  ‒ Не обязательно.
  ‒ Тогда не сиди на жопе. Не парь геморрой! Оторви от теплого кресла. Пока тебе её саму не оторвали!
  ‒ Неделю на ногах! ‒ пожаловался Климов о собственном усердии доискаться истины и пропавших.
  ‒ А результат хождений?
  ‒ Версии три. Нашли искомое и прибрали. Вышли на причастных или причастного и прибрали уже самих. По неосторожности влезли в чужие дела и их превентивно обнулили. Есть еще тема за старые мутки списали. Грехов на мальчиках, что иголок на ежихе, ‒ доложился Климов быстрее отвязаться.
  ‒ Твои приоритеты?
  ‒ Второй и третий. Простым смертным столько денег не нужно. А тем кому они нужны, не в офисе сидя их зарабатывают. У меня в соседях таких за сотню.
  ‒ Думаешь рябининские дачники? ‒ уменьшили ор и экспрессию.
  ‒ Есть такое.
  ‒ Помощь требуется? ‒ окончательно сбавили обороты в разговоре.
  ‒ Да. По фамилиям расклад дать, ‒ попросил Климов. ‒ Кто, чем дышит, с чего живет. По возможности.
  В трубке долгое молчание с сопением.
  ‒ Не просто будет.
  ‒ Просто их бы по пьяни зарезали в Еловой на танцульках, ‒ перехватил Климов инициативу разговора.
  ‒ Посмотрю что можно сделать, ‒ абонент старательно подчеркнул слово "можно". Участковый отчетливо понимал, есть такие, против кого вообще ничего нельзя и лучше не надо.
  ‒ На многое не рассчитывай. Твои думки, тебе и до ума доводить, найти. Или парней или то, за чем отправлены, ‒ обозначили Климову круг интересов. ‒ И не сильно там стволом размахивай.
  Едва закончил разговор, из-за стола встать не успел, опять звонок. Повторение едва ли не слово в слово. Окончание другое, но столь же безрадостное в своей конкретике.
  ‒ Понял, ‒ тяжко Климову от желающих взять его за глотку по жестче. Ухватят, не вывернется.
  ‒ Не понял ты, ‒ не обвинили, а скорее пригрозили. ‒ На Таймыре никогда не был?
  ‒ Участковый понадобился? ‒ не весело огрызнулся бывший капитан. Задолбали грозить и пугать.
  ‒ А кто сказал уполномоченным по тундре на снегоходе гонять будешь, медведей кокардой пугать? Руду Потанину добывать отправишься!
  Психологи советую не держать в себе негатив. Но приходится. Иначе не на Таймыре окажешься, а на кладбище, в безымянном копе с бомжами.
  "...И не обмытого меня, под лай собачий похоронят," ‒ тяжело думалось Климову. Он даже предположил, где именно. Сам двоих снес.
  Связь оборвали, сердечно обложив участкового по матушке. Грубо намекнули на нетрадиционную половую ориентацию и пообещав этим воспользоваться. Но не ответишь, как должно мужчине. Иначе точно ‒ погост.
  Климов завис в каком-то оцепенении. Захотелось водки. Теплой. Чтобы с души воротило. Почувствовать она еще у него имеется.
  Глянул на часы.
  ‒ К Хряпе податься? ‒ произнес он в пустоту собственного бесцветного нутра. Вот так и выгорают, сорбируя чужие плевки. ‒ Хряпа... Хряпа...
  Бывший зэк вызывал подозрения. Не договаривал. Умалчивал. Зная его прошлое... Слабоват. Сам под мокруху не подпишется. Да и зачем ему? Сидит сыто. И даже если мокрое предположить... Притянуть за уши... Одного еще ‒ да. В тряске рук и коленей сподобится.
  ‒ Коштея, ‒ назначил Климов первую жертву.
  Но двоих? Это какое-то даст ист фантастиш!
  "Плохо людей знаешь," ‒ запоздало укорил себя Климов.
  Людей? Согласен. Но где в этой истории люди? Сойтись с ними.
  "Куда вас хер занес," ‒ бился бывший капитан над неразрешенной загадкой. Найти подобную пропажу, процент не более, чем откопать Трою. Трою откопали, а где эти подевались? Засветились в своих дебильных розысках в Рябинино и под списание пошли? ‒ "Хряпу крутить," ‒ простой выбор и он сделан. ‒ "Не сами наехали, шепнули про них кому. Хряпа и шепнул. Кому?"
  Пронзительно и противно засвистел гудок. Грузовой сбросил скорость проходя перегон.
  Климов посмотрел на часы. Дурная привычка. И не спешишь и не опаздываешь. Для чего время? Сегодня обещалась прийти Полька. В отличии от служебных дел, личные прибывали в порядке. Половой вопрос урегулирован. Двое ‒ мужчина и женщина ‒ без стеснения и жеманства, ублажали друг дружку всякими, не противными обеим сторонами способами. Со жрачкой нормально, крыша не течет, спать есть где и с кем. Почти счастье.
  С железки донесся пронзительный визг и скрип тормозов грузового состава, грохот соударения сцепок вагонов.
  "Сход мне тут устройте," - злился и пугался экс-капитан резких неожиданных звуков.
  Двадцати минут не минуло, во дворе шум и треск мотоцикла. Жигун пожаловал.
  ‒ На кой опять притащился? ‒ недобро екнуло сердце у Климова на незапланированное появление егеря. Он глянул на часы. Время не торопилось закончить трудовой день.
  ‒ Везет тебе как утопленнику, ‒ с порога выдал знакомец, отдыхивая водочным перегаром. В деревне гайцов днем с огнем не встретишь, гоняй пока за руль держишься, в осадок не выпасть. Дружбан Жигуна, Швейка, вообще кадр! Как наберется по самую маковку, в машину садясь, сапоги с портянками снимает. Лучше педали чувствует! Летом ладно. Зимой, в сорокаградусный мороз! Ох, мать его, водила!
  ‒ С чем, интересно?
  ‒ Сам говорил, ‒ цвел удовольствием и ехидством Жигун. ‒ Бог троицу любит.
  ‒ Это по какому такому случаю, я подобную херню спорол? ‒ катастрофически портились у Климова остатки настроения. Было ниже плинтуса, а теперь и вовсе в подполье пало.
  ‒ Говорил-говорил! ‒ заверил егерь, хлебая казенную воду из дореволюционного графина. Три власти сменилось, а наследству большевистских ячеек и первых комсомольских собраний, ничего не сделалось. ‒ И никакую не херню. Обронил ты, вашбродь, серебряное слово, когда за Сычом ездили.
  На лице Климова полное недоумение. Не помню!
  ‒ А сейчас собирайся, пойдем дачника с рельс отскребать. Под поезд угодил болезный.
  ‒ Случайно? ‒ не хотелось Климову думать плохо о сегодняшнем теплом дне. Не мог он завершиться столь паскудно.
  ‒ Нарочно, ‒ хохотал Жигун. ‒ Вечера ждал, пока у тебя рабочий день закончится. Не дотерпел, болезный. Дню почти конец, без пяти шесть на курантах, а ему кирдык! Не повезло вам, вашбродь!
  ‒ Самоубивец? ‒ понадеялся Климов. С суицидниками проще. Жизнь не удалась, народ говно, прости меня мама. Или про любовь что-нибудь блевотное.
  ‒ Не угадали, товарищ полиция. Чистая мокруха! ‒ разочаровали участкового, выбивая обреченный стон.
  Жигун живо поведал власти историю транспортного происшествия со смертельным исходом, произошедшую у них на платформе со стороны Рябинино.
   ‒ А когда до ВээЛа оставалось мало метр, псина прыгнула. Рванула и сдернула хозяина. Прямо под локомотив. Ни единого шанса уцелеть.... Собачника в фарш раскатало, а пес сбег.
  − В смысле сбег? ‒ удивился Климов. Собака как никак друг человека. А друг не бросает. Даже то, что от человека осталось. Даже если по жизни хозяин был говнотик.
  ‒ Так и сбег. Прыг скок и в лесок. А что ему? Полицию дожидаться? Посадите ведь, − хрюкнул, мало не заржал, Жигун. - Спрашивать начнете, протокол оформлять. Стращать. Расписываться. А потом еще к дознавателю потащите. Не давили ли господа допросчики, не подбивали ли на чистосердечное, нихера самим не делать. Ошейничек не туго ли на шее сидел? Хвостик дверьми не прищемляли? Противогаз, дыхание затруднить на морду не натягивали? А самого попкой лохматой на негладкую швабру не натягивали? Не грозили пустить по этапу гнилой базар, дескать, Шарик-то не Шарик вовсе, а дырявый и погоняло у него ‒ Найда.
  Климов пристально глянул на егеря. Вот с чего человеку весело? С бутылки водки? С двух? Или опять городских на охоту водил и ему деньжат с барских щедрот сыпанули? Или праздник на душе, дерьмовых вестей принести? Хлебай милый, Сережа!
  Участковый нехотя выполз из-за стола, одел китель и фуражку.
  − Поехали, пособник правоохранительным органам.
  ‒ Чего поехали? Свой бензин жечь? Ёб-мобил свой заводи, да езжай.
  ‒ Гад ты, Жигун, хотя и Виктор Валерьевич. И сдается мне следует тебе сорок тысяч штрафу выписать и конфисковать оружие и патроны, а то и лишить права на хранение, приобретение и ношение оружия на полтора года. Ну или на три. С конфискацией всей твоей боевой снаряги. Выбирай.
  ‒ Так то девятое мая было! Святое дело! Народный праздник!
  ‒ За девятое мая отдельный разговор. После которого дополнительно гражданину Жигуну грозит отмаливать грехи двор метя и сортир чистя. Общественный. Под надзором человека при должности, погонах и табельном оружии. При попытки к бегству стрельба на поражение и без всякого предупреждения. Инфляция в стране, в воздух палить, патроны впустую переводить. А еще права отобрать, но насколько знаю у тебя их нет и не было. За вождение в непотребном виде, своя статья имеется. Чего выберешь?
  ‒ Ладно, − сдался Жигун, поумерив веселье. Бодаться с властью, рога не выросли. А у тех у кого выросли, давно по именам не помнят. ‒ Сидайте, господин урядник, домчу. Вас с вывалом* или без?
  
  11
  В эту сторону болота старик пришел второй раз в жизни. С памятных ему, недобрых событий, обходил край за семь верст и ни на какие посулы не подавался. Отказывал всем и богатым охотникам и музейщикам, и орнитологам, и искателям спрятанных сокровищ, и эНКэВэДэшкам, и КэГэБэшникам, и нынешней власти. Сейчас же изменил вмененному себе правилу. Сам, без принуждения. И была тому единственная причина, о которой старик ни думать, ни говорить не желал. Однако, вставши спозаранку, похлебав без всякой охоты вчерашних, с толстой пленкой вегжи, щей на убоине, глотнув чагового чаю без сладости, собрался в путь. Собирался долго. Ни час, ни два, бестолково копался, перекладывал спички, мешочек с солью, отдельно в жестяной банке патроны, без учета распиханных и рассованных по карманам. Узел с нехитрой снедью. Сало, хлеб, печеный картофель, да пяток вареных вкрутую яиц. Кускового сахару и заварки. Короче, с рюкзаком провозился. Скрывая неохоту идти преддорожными хлопотами. Ну и привычка сказалась. Идешь на день, бери запасов на три. И хотя сегодня намеревался лесовать только до вечера и кроме намеченного дела ни на что не отвлекаться ‒ в том зарок крепкий дал, припарок собрал как и положено. Наконец, посидев на дорожку, двинулся. Чуть ли не с порога вернулся, налить коту молока, собаке вынести хлёбова, отсыпать курам и уткам корму. Все в последний момент. Словно голова занята думками, не отвлечься ни на миг. Или одурела разом. Кто бы увидел старика со стороны, подумал помирать собирается. Будто старый кошак, прежде покинуть свое владение, обходил, прощаясь с обжитыми углами и вороша в памяти прошедшие дни.
   Выйдя со двора, Столыпин свернул в проулок и пройдя мимо пустых, заросших дурным бурьяном домов, выбрался за околицу. Попетляв по межам заброшенных огородов, стал на едва заметную тропку. Дойдя до первых деревьев, оглянулся, нет ли кого следом. Пусто. В этот край редко кто ходил.
   В лесу привычно набрал шаг и, уже не задерживаясь, протопал десяток километров. От старой елани убавил ход, потерял прыткость. Заменжевался. Заробел. Спина потом осырела. Внутри слабость и мандраж. Пересилил, зверски ругнувшись. От намеченного не отказался. Мысли не допустил.
  Два часа петлял в буреломе и старых гарях, добраться до нужного ему места. От границы болота и леса, как он её наметил, отошел с десяток шагов и встал, вглядываясь в молчащую топь. Бескрайность травы, воды и редких кривых дерев, черными стражами торчавшими между бадаранов*. Злая мошка, отваженная густым запахом березового дегтя, зудела над головой черным роем. На их гуд слеталось комарье, пировать совместно.
  Словно спохватившись, Столыпин стянул с головы шапку.
  ‒ Здравствуй, господин Киен, ‒ поклонился старик и глядел до белой боли в глазах на гиблое царство окутанное редким туманом. Белесая мга скрывала дальний лес запада, а на севере бесконечную ширь, затаившегося гиблого топкого пространства.
  Что принудило его прийти? Чтобы изменилось останься он дома, забыв дорогу навек? Наверно, ничего. Наверно. Он пришел. Показать, свято помнит о долге и не отказывается от него. И не откажется. Были тому причины. То, чему он свидетель и зритель, последнего времени, явно указывало, долг следует вернуть. Не дожидаясь напоминаний. Кому и как? Это и мучило старика. И заявился он, не только выказать готовность к расчету, но и за подсказкой. Не оплошать по неведенью, выполнить обязательства, не подвести, а то, не дай Бог, и вовсе, помешаться. Ясности желал.
  Старик терпеливо ждал, когда ему ответят или подадут знак. Уверен был, обязательно ответят и потому терпел и припекающее солнышко и обнаглевший гнус, пересиливший дегтярную вонь.
  Сзади тихо хрустнула ветка. Столыпин резко развернулся, скидывая с плеча тоз, пальнут в опасность. Собака? Крепкий пес стоял под старой высохшей березой.
  ‒ Ну-ка, пошел! ‒ прикрикнул на него старик и для острастки взял на прицел.
  Пес не шелохнулся. Лишь склонил голову набок, словно приглядывался к человеку. Оценивал его. Определяя для чего гож и в чем хорош.
  Старик не любил пустой стрельбы и не позволял себе такого. Лес не простит, но сейчас палец буквально сводило нажать на курок. Картечь с десяти шагов и медведя уронит, не то что пса.
  Пес не двигался, а старик не торопился стрелять. Постепенно мысли Столыпин приняли некоторую нужную направленность и хотя он продолжал держать собаку на мушке, взгляд пытливо пробежался по округе. Хозяин где? Барбос-то ухоженный, одному по лесу плутать. Или случилось чего? Многие заведут ружье и тявкалку, и прут в дром, как в городской парк. А тут аттракционов нету, забавного не увидишь и мороженое не продают. Сколько таких гуляк по раменью находил. Медведь задерет. Лось на рога поднимет. Кабан помнет. Заплутают и с голодухи (в лесу-то!?) сгинут. Руки-ноги, а то и голову дурную, по дурному сломят.
  Никого. Только он и странный пес. Взгляд скользнул по стволу березы. На старой коре явно видны борозды. Свежие. Кто-то рассек кору, оставив четыре глубокие полосы из-под острейших сильных когтей. У старика даже дыхание сбилось и взгляд пристыл к отметине. Когда опустил взгляд, пес пропал.
  ‒ Вот оно, значит, как..., ‒ произнес Столыпин раздумчиво. Вскинул тоз на плечо. Отмахнул от лица обнаглевшее комарье. Что же, за чем шел, то и получил. Этого ведь хотел?
  
  ***
  Таня осела в Рябинино основательно. Ни единой мыслью, ни порывом души, не обращалась к оставленному городу, окончательно обвыкаясь с новым житьем-бытьем. Здесь, вдалеке от суеты и асфальта, от городской зацикленности не осталось и следа. И пусть забот прибавилось, но каких-то правильных забот. Не гнетущие обязанности, навязанные условиями существования и сосуществования, а собственный выбор. Рачительный, в меру собственного разумения, небогатого опыта и проистекающей необходимости. Цветы хиленькие, но росли. Морковные косицы бодро торчали. Редиска меленькая, дохленькая, но в дудку не ушла. Плоды на деревьях набирали объем и спелость. Щеголять по дому и двору можно и в простом, заношенном и от того удобном сарафане. Не мучится с обувью, а таскать стоптанные шлепки, не переживая попасть на глаза в непотребном для девицы виде. Простоволосой, неухоженной и ненарядной. Не отнимать время, пялясь в зеркало, выискивая недостатки и изъяны. Важнее чувствовать себя свободной и нужной, а с того счастливой и состоявшейся. Впрочем, о счастье и самореализации, как женской особи Таня не задумывалась. Подобные заморочки еще впереди.
  ‒ Тимка! На нас надвигается голод! ‒ предупредила Таня, захлопнув холодильник. Он фактически пуст. Небольшие кусочки свинины и говядины объем не наполняли. Закончились ребрышки, закончилась курица. Закончилось молоко. С тем что осталось, прожила бы спокойно неделю, а то и две, но у нее Тим, а он макароны, рис и овсяными хлопья не уважает всегда и совсем.
  Пес прекрасно её понял. Сходил в дом и притащил сумку. Не дохлый пакет, не тряпичную авоську, а настоящий китайский вещевой сидор!
  ‒ Ты прав, ‒ Таня давно уже обращалась к псу как к равному. ‒ Надо в магазин сходить, в деревню. Он где-то недалеко от платформы, дачники рассказывали.
  Подготовка к выходу в люди заняла некоторое время и было прокомментировано недовольным порыкивание пса.
  ‒ Причесаться же надо?! ‒ возмутилась девушка необоснованности претензий в задержке выхода в люди.
  К "прическе" она добавила умывание, переодевание нижнего и верхнего и еще совершила много телодвижений создать благообразный имидж.
  ‒ Пошли!
  Тим покосился на настенные часы, прозрачно намекнув на нерачительно потраченные минуты.
  Закрыв калитку, миновали прожаренную солнцем поляну, нырнули в тенёк и прохладу леса. Бесподобная смесь запахов прели, молодой зелени и дерева. Не пройти мимо погладить березку, пошевелить макушки вымахавшего страусника, проводить глазами неяркую юркую птицу. Потянуться к цветку. Не сорвать. Ни-ни-ни! Вдохнуть настоящий живой аромат.
  ‒ Асали (медовый), ‒ вслух произнесла Таня, невольно потискав пальцы. Не липнут ли от сладости. Лизнуть. Удостовериться. Ни фига не мед.
  Идти знакомой тропинкой и отвлекаться, открывать пропущенное, не усмотренное, ранее прозеванное. Сходить с нее, повинуясь непонятному чувству то ли тоски, то ли проклевывающейся памяти, то ли еще чему-то, неопределенному, но важному. Эдакая назревающая вселенская проприоцепция.
  Ни девушка, ни пес не спешили. Таня потому что ей вовсе не хотелось спешить, а Тим, потому что не спешила она. Такое вот взаимопонимание. Согласитесь, редкое чувство в наше суетное время.
  В одном месте сделали крюк, подойти к отцветающей сирени. Красавицу никто не ободрал и выглядела она бесподобно. А пахла!
  Говорят женщины не умеют молчать. Им непременно надо выплеснуть эмоции, выговорить наболевшее и волнующее. Таня не произнесла ни слова. В лесу достаточно звуков внимать им, а не тарахтеть самой, мешая себе и другим.
  Раньше (кажется это было безумно давно!) Таня придерживалась бы строго тропы. Минимум любопытства и максимум скорости. Теперь, под массой предлогов с тропы сворачивала. Потрогать, понюхать, коснуться, полюбоваться, понаблюдать. Воспринимать себя не экскурсантом, а почти хозяином, растущего, цветущего и зеленеющего.
  Перешли железку. Свернули на право. Тим вел уверено, будто ходил здесь сотню раз и дорога разведана до последней лужи и кочки.
  Через бурьянное поле вошли в деревню. Много звуков, запахов и движения. Пилили дрова. Тарахтел мотоблок. Бренчала боталом корова, замучено мекали овцы, визжал поросенок, перекликались горластые соседки. Не особо интересно.
  Воняло пролитым бензином, забивая скромный запах цветущих вездесущих одуванчиков. Тянуло дымков от кухонь, от банных печей. Чувствовались едкие нотки самогона, прел навоз, смердело разлагающейся плотью... помоями... очистками... дохлятиной... Всему безобразию нашлось и слово. Птииш (грязная улица). Такое же невкусное, как и ощущения.
  Таня ускорила шаг, пройти неприятное ей место.
  Короткая улочка. Старые черные дома. Резные ставни, причелины, кое-где коньки. Подворья за высокими заборами, цветники за штакетниками или сеткой-рабицей. Мостки от дороги до ворот, через водоотводные канавы. Квохчут куры, вышагивая по траве. Ковыляют к прудику утки, шествуют гуси. Мелькнула собачья спина и пропала из виду. В огородах возятся люди, занятые работой. Не настолько занятые, не приметить девушку с собакой. Кто-то озорно и одобрительно свистнул вслед понравившейся девице. Все по современным лекалам. Ни мяса, ни сала, не с дитём, но с псом.
  Магазинчик современной отделки с многообещающим и претенциозным названием. Мини-маркет "Деревенский". Правее маркета, через подсохшую лужу, полупустые прилавки базарчика.
  Таня зашла за хлебом. Самое простое из покупок.
  Стена алкоголя десятков разливов, марок и названий. Две витрины городских деликатесов, вроде красной рыбы в фасовке по двести грамм. Нарезок колбас и ветчины в вакуумных упаковках. Полно консервов. Шпроты, горбуша, тушенка. Тут же вонючая химия для мытья полов, посуды и стен. Коробки и пакеты со стиральными порошками. Стеллаж со сладостями. Холодильный ларь с мороженным. Холодильник с пивом и в самом углу, сиротливо, хлеб. Из тактических соображений. Хлеб все одно купят, а вот остальным надо ткнуть в морду. Или выражаясь деликатней, мордой натолкнуть.
  ‒ Здравствуйте, ‒ поздоровалась Таня с продавцом. Все-таки она выросла в деревне, а там с этим строго. В публичном месте, вроде магазина, клуба, остановки, предписывалось приветствовать народ, пусть и незнакомый.
  ‒ Здрасьте, ‒ ответила Полька все еще прибывающая в греховных эдемах, после похабных лап и ласк участкового. Столько в нее вбухал сил и спермы, мир бы расцеловала, но жалко перебивать послевкусие. ‒ Спрашивайте, ‒ обычно многословная, ограничивалась одним словом. ‒ Подскажу.
  ‒ Мне хлеб. Поджаристый. И батон к чаю. И форели, ‒ перечислила покупательница.
  ‒ Рыбку покрупней, помельче?
  ‒ Покрупней, ‒ заказала Таня, сделать Тиму сюрприз. ‒ И пакет ваш.
  ‒ В гости к кому? ‒ спросила Полька, собирая товар. Профессия обязывала быть контактной. Стоя молчуном не больно наторгуешь. Плюс боевое прошлое. Два года на базаре отстояла. Школа!
  ‒ У меня дача здесь.
  ‒ Не припомню вас раньше.
  ‒ В Рябинино.
  ‒ Из-за железки редко к нам ходят, ‒ выказала профессиональную наблюдательность пассия участкового. ‒ Буржуи. Им Париж подавай. Переименоваться что ли?
  Обманывать клиента не стала. Девушка оплатила покупки картой. Не сопрешь потом, сдача в кармане завалялась, не обвинишь считать не умеет. Не о наживе думалось. О бабочках, которые сегодня не только в животе, а везде. В лифчике, трусах и носочках.
  После магазина, в сопровождении пса, Таня отправилась на базар. Здесь она чувствовала себя не столь уверенно. Люди на нее смотрели, гипнотизировали.
  ‒ За молочком, дочка? ‒ обратилась к ней знакомая по электричке бабулька.
  ‒ Хотелось бы, ‒ охотно согласилась обрадованная встречей Таня. ‒ И еще сметаны.
  Покупки уложила в сумку и вручила Тиму.
  ‒ Умный какой, ‒ похвалила бабушка, счастливая скорой продажей. Товар такой ‒ не больно храниться по теплой погоде.
  Дальше двинулись к прилавкам с мясом.
  ‒ Барышня купите свининки! ‒ предложил Хряпа. Не торговал раньше, но вот пришлось. ‒ Свежая. Еще вчера хрюкала.
  Мясо действительно выглядело отлично. Таня уже собиралась прицениться, но Тим предупредительно рыкнул.
  ‒ Во! И собаке вашей нравится. Духмяное! На чистом зерне вскормлена поросюшка! ‒ заманивал Хряпа покупательницу. ‒ Спортом занималась, бока не пролеживала.
  Псу мясо не нравился категорически. Стоило Тане сделать шаг, пес повторно рыкнул, обогнул и стал между нею и прилавком, не пуская.
  ‒ Мы еще посмотрим, ‒ извиняюще произнесла Таня. Реакцию пса хорошо прочитала. Причины не поняла, но не стала командовать. Мясо дело ответственное, она в нем не слишком разбирается.
  Тим прошествовал вдоль торгового ряда, ведя за собой. Сел напротив неказистого дедка, продававшего баранину. Ребра, бедро, мякоть. Пес потянул воздух чутким носом. Со стороны выглядело указывает на предмет торга.
  ‒ Извините, ‒ застеснялась Таня. ‒ Этого хочешь? ‒ честно спросила она у Тима.
  Он опять вытянул морду и втянул воздух. Тоже самое машинально проделал Таня. Запах понравился. Чистый и действительно мясной.
  "Бмааи (притягивающий)!" ‒ и это было здорово!
  ‒ У меня только баранина, ‒ честно признался дедок, привыкший, городские больше выбирают свинину и говядину.
  Таня еще раз глянула на Тима, получить одобрения.
  "Покупай!" ‒ читалось на морде пса безо всяких переводов и толкований. Он даже поставил сумку, облизнулся.
  ‒ Мне ребер. Вот столько. И мякоти, ‒ Таня поглядела на пса. Еще? Тот дернул носом, указав на ногу. Она так его и поняла. ‒ И вот эту часть, целиком.
  Шесть килограмм легко утонули в сумке.
  ‒ Командир, ‒ добродушно посмеялся дедок над сопровождением покупательницы.
  ‒ Он такой, ‒ согласилась Таня, гордая за своего разумного питомца.
  ‒ Тебе не тяжело будет? ‒ спросила она у Тима, уложив покупки. Тот легко подхватил сумку и пронес дальше, уже через ряд. Таня в недоумении последовал за ним. Тетка, полная и румяная, прямо с картины Кустодиева, торговала салом. Копченым, вареным, соленым. С прослойками и без. В результате недолгих гаданий приобрела солидный кус розового сальца с двумя тонюсенькими, в крученую нитку, прослойками мясца. Сало и вправду пахло замечательно. Солью, тмином и чесночком! У Тани непроизвольно выделилась слюна. Сала захотелось, хоть стреляйся!
  Догадливая тетка отрезала два пластика и протянула Тане.
  ‒ Спробуй!
  ‒ Спасибо, ‒ застеснялась Таня щедрости стороннего человека.
  ‒ Спробуй-спробуй, Хорошее сало. Только усолилось.
  Таня взяла один пластик себе, второй отдала Тиму. Если пес сглотнул угощение на раз, Танина доля, буквально, растаяла на языке, оставив мягкую шкурку пожевать, потешить зубы. Не зря утверждают, лучший Орбит без сахара ‒ сало со шкурой.
  ‒ Вкусно, ‒ согласилась Таня.
  ‒ Еще приходи, как съешь, ‒ позвала тетка за покупками.
  Торговля не только прозаический цикл обмена товара на деньги, но и личностные взаимоотношения. Доверительность как гарант прибыли на долгосрочной основе. Вчера приходил, сегодня и завтра не минует его чаша сия.
  Из мясного ряда перешли в следующий. Тим подвел к продавцу яиц.
  ‒ Каких вам? Белых? Коричневых? Двух желтковых? Куриных? Гусиных? ‒ захлопотала наседкой нарядная старушка, не упустить покупателя.
  Пес уже не стесняясь, оставил сумку, поднялся на задние лапы, упершись в прилавок передними. Выбрал. Некрупных, от молодых курочек и посолидней ‒ гусиных.
  ‒ Он покупает, а вы стало быть кошелек носите? ‒ покачала головой бабулька здравости собаки. Сама бы таких выбрала. И на яешню и сырыми пить.
  ‒ Вроде того, ‒ согласилась дачница нисколько не обижаясь вторичности своего присутствия. Она гордилась Тимом. Он у нее умница.
  Шопинг закончен и они отправились домой.
  ‒ Тяжело наверное? Давай понесу? ‒ вызвалась помочь Таня, по переходу через пути. Брошенный на нее взгляд красноречив.
  "Будет тяжело, отъем чего-нибудь. И легче станет и сил прибавится."
  Про "отъем" весьма своевременно. Таня дотерпела до начала тропы от платформы, не выдержала и получилось у них, как в сказке про пенек и пирожок.
  ‒ Тимка, давай сала куснем. Сосет прямо ноги не идут, ‒ и для убедительности похлопала себя по плоскому животу. Ну никаких запасов на голодный год. Как живет? О чем думает?
  Сало извлекли из сумки. По товарищески, отсутствие ножа не помеха, кто сколько сподобился откусили. Дополнением к откусу пошла корка купленного хлеба. Некоторые довольствовались чистым продуктом.
  Тане и не вспомнились многочисленные предупреждения о ужасных жирах, плохом и хорошем холестерине, атеросклерозе сосудов, навеки вечные испорченной фигуре и прочей лабуде о диетах и фитнесах, вещаемые дядьками и тетками с толстыми мордами и не менее толстыми задницами. Ей хотелось, она и съела. Организм не дурак, плохого себе не пожелает.
  
  12.
  Неожиданно у лета обнаружился существенный недостаток.
  ‒ Тимка, только-только самый сон! ‒ ворчала девушка, возясь на кухне с разблюдовкой себе и псу.
  Тот все своим видом наглядно дополнял сентенцией житейскую мудрость про тех кто рано встает. "Поднимаешься в шесть, успеешь до обеда два раза поесть!"
  Можно бы и поспорить, аргументируя отдыхом и отпуском, но во рту, чисто случайно и ненарочно, пластик сала с чесночной хлебной горбушечкой. Само получилось.
  Пока на плите шипело и добулькивало, наполняя помещение ароматом вареного мяса и крупы, утренний обход владений. От лука к морковной грядке. От ярких головастиков-тюльпанчиков к случайному кустику земляники. Осмотр отцветших яблонь и груш, усеянных зелеными завязями плодов. Потрогать веточки, понюхать листочки. Непременная проба воды бассейна.
  ‒ Через недельку само то! ‒ порадовалась Таня близкому сроку купания. В этом вопросе она Тиму не скрываясь завидовала. Ему хорошо, у него шерсть вон какая! Пес предосудительно посмотрел. Ждать пока закипит? Таня слишком счастлива, обратить внимание на осуждение.
  Ранний день сиял золотом и синью. Не терять время, параллельно делам затеяна большая стирка. Потому как с малой нужно возиться в тазике. Побултыхав отведенный срок кружева ткани в пене и воде, техника пронзительным писком объявила об окончании порученных работ. Таня, оторвавшись от прореживания чего-то часто взошедшего, развешала щепетильную мелочь, наволочки и полотенца рядом с простынями. Тим мирно лежавший у бассейна, выждал пока она закончит. Подкрался с хитрой мордой, легкой поступью и высоко прыгнув, стащил одно из полотенец. Любимое. С рыженьким глазастеньким котиком.
  ‒ Тимка! Ты что творишь! ‒ устрожила Таня озорника за проказы.
  Проделка легко превратилась в игру догони-отними. Пес крутился у ног, не позволяя добычу отобрать. Заложил задорный кросс вокруг бассейна. Таня потеряла шлепку, подрала дачное платье и блистала в прореху голой ляжкой. Ссадила кожу на щеке, но не сдавалась изловить озорника. Закончилась погоня досрочным открытием купального сезона. Неделю ждать не пришлось.
  ‒ Из-за тебя платье намочила, ‒ грозила она питомцу отнятым полотенцем. Но тот не унимался. Отряхнув воду, каким-то хитрым скоком с разворотом, стянул с веревки её трусы. Карл Легерфельд между прочим!
  ‒ Тимка! ‒ беспредельно возмутилась Таня неуемному хулигану. ‒ Получишь у меня!
  Пес на возмущения, угрозы и требования, перемахнул забор на улицу. Девушка пришла в легкое замешательство. Вдруг увидят, собака треплет интимную вещь, стоимостью в двадцать тысяч рублей. Обуреваемая негодованием, она в облипшем мокром платье и шлепке, вылетела за ограду. Тим далеко не убежал, стоял буквально в десяти шагах.
  ‒ Тимка! ‒ бросились ловить воришку, вернуть похищенное. ‒ Отдай!
  Лицо у Тани самое серьезное, прокурорское. С такой не забалуешь. Но пес откровенно дурачился. Выскользнул из-под носа, выкрутился из рук, не позволяя ни схватить себя, ни отобрать законную добычу. Погоняв хозяйку, заскочил обратно во двор, и почти поддался быть пойманным. Почему почти? Заманил разгоряченную погоней Таню к воде и уронил в бассейн, снова устроив плескание и визг.
  Потом лежали распластавшись на лежаке, грелись под щедрым солнышком. Таня догадалась.
  ‒ Ты побегать хотел, да? ‒ погладили пса по мокрой шерсти. Где-то она читала, охотничьи собаки (с какого бока Тим охотничья собака, объяснять не надо) должны пробегать приличные расстояния, не потерять форму и не растратить здоровье.
  Догаду и прозорливицу лизнули в нос. Соображаешь.
  Сразу после обеда, Таня не поленилась уточнить, погрузилась в недра сети, к своему ужасу узнав, собак просто необходимо выбегивать не менее двух раз в сутки! Иначе ожирение, проблемы с сердцем и часы питомца буквально сочтены, безвременно откинуть лохматый хвост!
  Страх отличный стимул действовать. То, что заленишься сделать для себя, сделаешь для того, кто по настоящему дорог. Охватившее беспокойство не оставляло Таню ни на минуту до самого вечера. Она бы и ужин пропустила, но Тима следовало накормить. Поставила варить ребрышки и затеялась делать тефтели. Из привезенных овощей строгать витаминные салаты в разгрузочные веганские дни, почти ничего не употребила. Соблазнительное и аппетитное в городе, на свежем деревенском воздухе нисколько жевать не вдохновляло. После возни в огороде, откровенно хотелось жаренной на сале картошки, богато обсыпанной луком и петрушкой. Или на крайний случай гречневой каши, от души сдобренной маслом или солидней ‒ мясом. В пропорции один к одному. Или даже один к двум. А лучше ‒ один к трем. А еще лучше ‒ гречку пусть едят балерины, остальные некультурно обойдутся животным белком. Такие, вот, неправедные мысли и падение нравов за короткий срок, вдали от телевизора и цивилизации.
  Сунув в мясорубку кусок свинины и полоску говядины, включила аппарат. Техника утробно поворчав, выдавила сквозь дырчатую пластину колбаски розовой мякоти. Таня в задумчивости подцепила на палец мяса и сунула в рот, решая, как наилучшим способом справиться с возникшей проблемой выгула питомца. Сам бегать не будет, нужен наставник и компаньон. На эту роль кроме нее предложить некого. Да и не доверит она Тима чужому. Вдруг не доглядит и пес убежит. Или потеряется. Сколько объявление по дворам и остановкам развешено. Пропала собака! Отсюда напрашивался вывод. Простой, ясный и однозначный. Придется заниматься никому не передоверяя и ни на кого не надеясь.
  Палец повторно подхватил фарш и перекрученная нежная мякоть отправлена в рот. Проглочена не жуя. Чего там жевать? Говядина в смеси не чувствовалась. Мало и явный привкус чего-то... чего-то...
  "Метах!" (старые кости).
  Догадка примирила со вкусом, не отвлекаться думать дальше. Когда лучше начать пробежки? Откладывать не стоило. Упущенное трудно наверстать. Палец ловко нырнул в фарш за третьей порцией, способствовать мыслетворчеству.
  "Предупредить болезнь легче, чем лечить," ‒ угрожала общедоступная медицина, заманивая в поликлиники, на диспансеризацию, в аптеки, на форумы, сайты и вебинары.
  ‒ И не будем откладывать! ‒ объявила Таня, слизнув с пальца перекрученное мясо. Возиться с тефтелями расхотелось. Рис еще варить, картофелину тереть, яйцо бить.... Потому остатки фарша слабенько обжарены с горой лука и моркови, и употреблены.
  Порывшись в шкафах, приготовила кроссовки и спортивный, ни разу не надеванный костюм. Долго подбирала носочки. Белые ей не нравились. С красивыми полосками ‒ хлопка мало. Розовые ни к чему не подходили. Желтые старили. Черные мрачные. Отложила голубенькие. Выглядели они мальчуковыми, но куда деваться, других, подходящих цветов, нет. И не подходящих тоже. Запас скуден ассортиментом.
  ‒ Завтра пойдем на пробежку, ‒ предупредила Таня пса. Тому случалось спозаранку куда-то пропадать по своим собачьим делам. Иногда отсутствовал недолго, иной раз успевала заскучать по гуляке.
  Пес в ответ требовательно рыкнул. Планы планами, главное здоровье.
  ‒ Опять невкусное! ‒ заныла Таня, усаживаясь на ступеньку. Выдача лекарства происходила вне зависимости от погоды, времени суток и наличия настроения у пациента лечение принимать.
  Сегодня что-то вроде пережеванной черемши и...
  "Эрдадж!(можжевельник)" ‒ нашлось в памяти название второго ингредиента.
  Таня лишь порадовалась, она молодец угадала с составом. Частично, но угадала.
  После получения снадобья, Тим устроил с Таней игру. Сел напротив, нос к носу. В золотистой зелени зрачков отразилась благодарность за заботу и радость. Таня ни чего не успела понять, как пес лизнул её в губы.
  ‒ Тимка!
  Тот не убежал. Исходная близкая позиция. Взгляд изображал радость.
  Потребовалась три или четыре проигрыша догадаться, что от нее требуется. Зеркалить взгляд. Она даже исхитрилась лизнуть в нос в знак своей первой победы.
  ‒ Я тоже могу! ‒ объявила она свой триумф. Легко выражать то, что доподлинно чувствуешь, не придумывая и не обманывая. Наверное не всякому дано и позволено. У Тани с этим никаких заморочек. У нее Тим!
  Первую пробежку можно смело охарактеризовать кроссом полудохлой черепахи. Тим нарезал бесконечные круги, Таня едва переставляла ноги, спотыкалась, загнано дышала, широко раскрыв рот. Сил и скорости хватило преодолеть открытое место поляны и метров сто пятьдесят хорошей, почти прямой, тропы. На этом спорт и оздоровление закончились, перешли к закалке воли и характера.
  Мечталось плакать и валяться.
  ‒ Бегай один, ‒ попыталась схитрить тренер. Но стоило остановиться, пес садился рядом.
  Что там про закалку и характер?
  Перебежками перемещалась от дерева к дереву. Отдохнуть прислонялась или прилипала, обхватив спасительный ствол. Случалось, неподатливые ноги заплетались в волоснике, падала и Тим подставлял спину ей опереться.
  Предательски дрожали слабые колени, организм испытывал просто критическую перегрузку от усилий и нехватки воздуха. Изредка позволяя хозяйке отдышаться, пес ненадолго пропадал. Вернувшись, лез в лицо, впихивая в сухой рот внеочередную порцию горькой слюны с преобладанием корня аира. В том уверена стопроцентно. Кто бы уверенность объяснил. Вот только сейчас они нисколько ни к месту и не ко времени. Объяснения.
  ‒ Сдохну, Тимка, ‒ отчаялась бегунья закончить выбранную дистанцию. ‒ Ты будешь по мне плакать?
  В ответ ли отместку ‒ жеванный допинг. Такой гадости Тане еще не приходилось пробовать. Прямо до слезы и спазм внутренностей.
  Домой доплелась, а не добежала. Посидела на крыльце, привалясь к столбику. Сил нет ни в единой клеточки организма. Нет и нет, а вставать пришлось. Выставила Тиму отварную баранину. У самой завтрак получился скромным, но скорым. Безропотно повинуясь обострившемуся наитию, расколола макушку яйца, отбросила скорлупу. Обтерла пальцы о новый фирменный костюмчик. Захватив соль щепотью, посолила.
  ‒ Твое здоровье! ‒ чествовала она пса и единым махом, как выпивают опрокинутую стопку, вытянула содержимое яйца в рот. И так три раза.
  Посидев маленько в покое, расходилась заняться делами. Тщательно осмотрела пса. Лапы, уши, глаза, грудину, брюхо. Нет ли ранок, не впился ли клещ. Повздыхала о прививке. Энцефалит, болезнь Лайма прочая зараза. Она-то в любой момент по страховке в поликлинику обратиться, а что делать с Тимом? Он на недомогание не пожалуется. Не обнаружив ничего серьезного, пара прошлогодних репьев не засчитаны, отправилась в огород, блуждать между грядок и дерев.
  На вечерней пробежке оказалась совсем плоха. Гудели мышцы от пяток до макушки, не хватало дыхания, кружилась голова и подкашивались ноги. Но отступить... а было! было! такое подленькое желание, не посмела. Она не ради себя старается. Ради Тима. Если не она, то кто? Некому. Потому встать и бежать. Встать, сказано и бежать, тазак (навоз)!
  Бежать. Вперед. Или в бок. Или шагом. Или на четвереньках. Случалось и такое. Но бежать! В долгих паузах ожидая и принимая жевательную подкормку. Сердце успокаивалось, дыхание выравнивалось, зрение прояснилось, появлялись силы продолжать начатое. На десять метров. На двадцать... Двигаться к цели.
  Проходили минуты и организм опять хандрил, но кроссменка бежала, шагал, ковыляла, ползла, стиснув зубы. Из двоих, пес пребывал в несравненно лучшей форме.
  Неделя далась трудно. Капля точит камень, упорство сдвигает горы. Перед Таней подобных глобальный задач не стояло. Она лишь проявляла заботу, со слов поэта, о том кого приручила. Теперь день для них начинался с пробежки и пробежкой заканчивался. Не оставлена и странная игра в гляделки. Будь девушка чуточку наблюдательней, определила бы, к поглядкам Тим относится гораздо серьезнее, чем к забегам по лесу. Впрочем, с наблюдательностью намечались некоторые подвижки.
  ‒ Тимка, меня от твоего битнера комары игнорируют! ‒ радовалась девушка отсутствию вездесущей кровожадной братии. Не приставала, не зудела, близко не летала.
  Наблюдение получило подтверждение от третьей стороны. Таня сменила экипировку на более легкую. Вместо фирменной куртки ‒ несерьезный топ, от брючек с цветной вставкой отказалась в пользу шорт. Погода и условия роли не играли. Играло настроение видеть мир в розовых оттенках свободы и счастья.
  ‒ Смотри, мошка ляжки объест! ‒ предупредил её сердобольный старикан, собиравший лечебные травки в бездонный мешок.
  Не объели. Может не сезон? Сытые? Но хотелось верить, она такая. Особенная!
  Конечно особенная!
  Очередной раунд в гляделки... Ярость во взгляде медленно трансформировалась в злобу. Дикую, неконтролируемую, страшную. От которой не мороз по коже, не холод по спине, не дрожание рук и ног, не колыхание хлипкого нутра, уступить, попросить пощады, а злоба ответная. Вцепиться в горло, ввязаться в бой. Пусть последний, пусть невыигрышный, но бой...
  Никаких раздутых ноздрей, дерганья губ, стиснутых челюстей, вздутых скул, сползшихся бровей. Никакой мимики и гырчащего дыхания. Предельная концентрация. Глаза в глаза. Давить... Гнуть... Пятить... Уничижать... Уничтожать... Удача подачка судьбы. Подачки никому не нужны! Успех это результат приложения всех сил и способностей. Всех! До дна души, до последней искры характера, до последнего толчка сердца.
  Спарринг окончен. Она проиграла, но честно старалась не уступить... Не хватило упорства. Совсем немного. Обняв Тима девушка чистосердечно призналась.
  ‒ Я не хочу так на тебя смотреть!
  Пес лизнул её в нос и балуясь, толкая головой, почти повалил на ступеньки.
  - Тимка! Уронишь меня! - и воспользовавшись заминкой, Таня лизнула пса ответно. - Вот тебе! - после чего схватив полотенце, быстренько заскочила в душ. Прохладная вода прекрасно смывала усталость, очищала, делало тело и дух бодрым.
  ‒ Сильная, смелая! Как лебедь белая! Я становлюсь на крыло**..., ‒ напевала девушка, не сдерживая голоса. Она истинно верила в то, что пела. Чувствовала. Не видела причин не полететь!
  Когда шагнула из душевой, в открытой двери ванной сидел Тим. Афродита предстала во все красе, не наряженная ни в морскую, ни шампунную пену.
  ‒ Тимка! ‒ взвизгнула Таня, прикрывая все что возможно прикрыть двумя руками.
  Пес встал, не спеша повернулся и вышел. Весь его вид говорил, увидел достаточно и я не в восторге!
  ‒ Подглядывать за девочками не хорошо, ‒ волновали Таню моральные аспекты поступка питомца. И не сколько не тревожили эстетические травмы пса. Кто из них пострадал больше, требовался третейский судья. Но кого пригласить, выявить истину? Потому каждый остался при своем мнении. А: подглядывать неэтично. Б: в медицинских и познавательных целях допустимо.
  Сперва борешься с трудностями, потом превозмогаешь собственные слабости и лишь одержав победу, полную или частичную, начинаешь получать удовольствие. Вскоре Таня спокойно выдерживала часовую пробежку по пересеченной местности и не сильно беспокоилась, путь кроссов свернул от нахоженных тропок к не самым посещаемым людьми местам. Нетронутые завеи*, засвеченные солнцем. Воздух напоенный многотравьем. Черные пихтачи с тягучим плотным ароматом хвои. Чистые березняки, с подлеском в пояс. Сырые луга в россыпях цветов.
  ...Распугав кузнечиков, расшугав мотыльков, с жаркой поляны нырнуть в прохладу утреннего березового леса. Чаща давно проснулась, наполнилась птичьим гомоном, ветром и желтыми прядями света. Солнце, пронизав кроны, ластило травы, отблескивая в последних каплях росы. Как не остановиться, не попробовать слизнуть с лопуха малую жемчужину влаги или не сунуть нос в саранку.
  С тропы круто вправо, через ложок, к поваленной истлевшей под дождями и ветрами осине. От валежины, по плотному кочкарнику к ручью. В два быстрых прыжка ‒ не набрать в кроссовки воды ‒ на другой вязкий берег. За ручьем на окольцованный малиной взгорок, а дальше, отважно нырнуть в плотный ельник. Смолистый плотный воздух выбивал кашель, отходя бурой мокротой. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Делалось легче и дышать и бежать. Прибавлялось прыти лезть в самую глубь чащи. Огибая буреломы, уворачиваться от колючих лап и острых сучьев. Подметить в серо-зеленом сумраке шуструю белку. Пролет скопы в разрыве крон. Потеки смолы на выжженном молнией боку дерева. Макнуться в язык не истаявшего тумана. Распинать гирлянду лишайника набухшего влагой. Чувствовать себя... Нет, еще не счастливой, но близкой тому. В шаге... или ближе.
  Не жалеть сил, одолеть долгий подъем, не переломать ног на коротком скором спуске. Лес робко светлеет березами, осинами, липами, вязами, густой черемухой. Озоруя, перемахнуть кишащий жизнью муравейник. Испугаться обглоданного до белой кости крупного черепа с разлапистыми рогами. Едва не испортить охоту, освободив отчаянно бьющуюся в паутине муху. Всполошить суетливых серых птах, подровнять шаг ‒ раз-два, раз-два, под отстук дятла. Макушкой ощутить, распластавшего на пол-неба крылья, хищника. У озерца "сфоткать" на прибрежной глине отчетливые следы. Следищи! С четкими проколами когтей.
  На исходе ожидания и предчувствий финиша безостановочного петляющего бега, выбрались к лесному озеру. Достаточно чистое пространство, с пологим бережком и редким камышом посолонь.
  Тим протаранил в поясной траве тропку, подобраться к спокойной воде. Разогнав пригревшихся на мелководье мальков, забежал в воду, поднимая стену брызг. Таня последовала доброму примеру. Отставать и медлить не имелось никаких уважительных причин. И не уважительных тоже. Скинула кроссовки, стянула шорты и топ. Забурилась на мелководье и богато зачерпнула в пригоршни воды. Выдула не испугавших нескольких попавших в питье мальков. Без опаски, зашла вглубь. Развернулась и упала навзничь. Качаясь на легкой волне, подставила живот безоблачному, песочному от жары, небу.
  ‒ Просто молоко!
   Мир превратился в колыбель, нежно приняв свое блудное дитя. Дитя не сопротивлялось, с восторгом ощущая, удивительную внутреннюю созвучность с окружающим. Не сопричастность, не родство, но целостность. Неотделимость каждой клеточки от света, воды и зелени.
  Таня улыбалась щекотанию волн, тырканью в бока рыбной мелочи и водных букашек, облизыванию ветром и запахам леса, неисчислимым в разнообразии и вкусноте. Не единого момента переживания, ты гость. Временный и нежеланный. Вторженец. Пришлый. Нееет! Ты здесь СВОЙ! От осознания родства еще радостней, покойней и приятней.
  Наплескавшись, вышла на берег.
  Пес весело вильнул хвостом и склонив голову, высунул язык. Отпад картинка!
  ‒ Аааа!.. ‒ запаниковала Таня. Нарядное бельишко никак не подходило для купания. Намокшая ткань безбожно просвечивала, выдавая девичьи тайны.
  Покраснела, но переборов желание прикрыться, проявила вредный женский характер.
  ‒ Между прочим, в Америке, вообще голыми на пляжах валяются.
  Пес отвернул морду не смущать, но получалось подглядывал одним глазком.
  ‒ Ты меня в душе видел. Ничего нового, ‒ выговаривала Таня и расположилась на бережку загорать. ‒ Нравится, смотри! ‒ и тут же. ‒ Будешь пялиться, совсем разденусь!
  И где логика? И в чем? Если обнаружится.
  Они сидели рядом у воды. Пес вытянув морду к солнцу щурился и дразнился, показывая кончик языка. Таня кидала колоски и травинки, то распугивая рыбную мелкоту, то приманивая её. Вдруг корм! Золотистая волна тихо шлепала в берег, ровняя оставленные ими следы. Шныряли стрекозы, роилась мухота. Из камыша, едва шевеля плавниками крался щуренок.
  Таня сглотнула внезапную слюну.
  ‒ Тимка, ‒ произнесла девушка слегка обиженным голосом. ‒ Может я беременная?
  Пес в некотором ошалении покосился на хозяйку. Ничего себе заявочка!
  ‒ Я рыбы хочу. Сырой... С костями...
  Тим бухнулся в воду, обдать брызгами явно перегревшуюся на солнце девицу. Дети это такой продукт, ни сквозняку надуть, ни аистам принести не под силу.
  Возвращение после таких прогулок воспринималось сущим наказанием. Будто... нет, не отнимают. Сам, добровольно и покорно отдаешь, отказываешься отчего-то невообразимо дорогого и значимого. Не последнюю рубаху или кожу, плоть и кровь! Глубже. Внутри. Спрятанное и утаенное.
  
  ***
  Во дворе находился посторонний... Даже не так ‒ Чужой! Хряпа почувствовал присутствие болезненно и отчетливо. Как чувствуют саднящую свежую занозу, впившуюся в мясо под кожей. Но тут угадали прямо в сердце. Ни валидол, ни водка не помогут, боль унять.
  Визита он ждал. Позавчера, вчера, сегодня... Ждал и оказался к встречи совершенно не готовым. Понимал, не могла история с Коштеем и Слоном закончиться оторванным листом календаря. Минуло и кануло. Как бы не так! Припрут к стенке или к стенке поставят, едино стенку подпирать в ответе. Все что хотел рассказал Климу. О чем догадывался и подозревал промолчал. В деревне все догадливые молчунами ходят. Или в землице лежат. Или как Слон пропадают. Как там Клим говорил, не хочешь по доброму, возьмутся по плохому. Видно взялись. Хряпа пожалел, надо было полицию вызывать, пусть бы разбирались со жмуром. Сглупил со страху и перепою. А сейчас... сейчас на него же покойника и навесят.
  "И денежки ивлевские," ‒ заранее предвидел он исход разбирательств.
  Все это одна сторона медали, как пишут в хороших книгах хорошие авторы. Вторая ‒ пришли за ним. Результат встречи... Его, как Коштея зарыть в дальнем краю сарая не получится.
  Вытащив из-под шкафа завернутый в вощеную бумагу обрез, Хряпа сунул в стволы патроны. Картечь. Однерка. Пуля она в кино хороша. По жизни рассыпуха с короткой дистанции куда продуктивней.
  "Сектор поражения..." ‒ мудрено учил лесник Власик, содравший за наставничество косарь. Он и патроны и обрез подогнал. Хороший мужик. Жаль жив до сих пор, паскуда.
  ‒ Будет вам и сектор, будет и поражение! Все будет! Устроим!..., ‒ заговаривал страх Хряпа. Покойником отдыхать неохота и в чикировщики, под Абакан или еще куда угодить, не прельщало. Но лучше живым на шконке, чем на погосте пятками к кресту.
  С оружием ли без, но действовать не торопился. Очковал. По правде и по сути. Подкатывал к горлу комок, руки слабли, ноги становились непослушными, подгибались в коленях. Внутри, от кадыка до лобка, трусия плохо застывшего холодца. В мозгах ватность, во рту сухость. К глазам жаль-кручина слезу гонит. Не боец он. Не был им. И обрез бойцом не сделал. Загнанная крысы... Да-да-да! Все так и есть. По писанному. Про угол, про загнанную и про крысу.
  Протер глаза сальным рукавом рубахи. Метнулся к столу. Расплескав, богато, чуть ли не с верхом, налил в стакан водки. Намахнул. Ни вкуса ни запаха не почувствовал. Каноническая реакция. От страха и неизбывного отчаяния.
  Глянул в окно. Темень несусветная. Прислушался. Брёх молчал. Припомнилось. Молчал и до того, как почувствовал чужого. Пес ручной. Баловство, не пес. Не пожалели. Пожалеют ли хозяина?
  "Смотря за чем заявились. Сдается, за хозяином и есть"
  По хорошему надо бы выйти, встретить.
  "По хорошему," ‒ все не решался Хряпа действовать. Ни помощь звать, ни спасаться убегать, ни вжарить с двух стволов в темень. Получалось окончательно обабился от сытой спокойной жизни.
  Наконец насмелился, не зря водяры заглотил, щелкнул выключателем, зажечь лампочку во дворе. Хер возьми, а не света! Ожидаемо. Покосился на бутылку, добавить. Воздержался. Перебора бы не вышло. Раскиснет.
  Громко, показать готов встречать, выматерился и открыл двери. По глупому встал в освещенном дверном проеме отличной мишенью. Дурость, но на большее не сподобился. Ни запалу, ни характера.
  ‒ Чего надо? ‒ произнес Хряпа севшим сухим голосом. Выдавил из себя. Выцедил. Выжал, как выжимают из влажной тряпки скупые капли.
  Ночь. Ясность неба удивительная. Звезд столько! Улыбка луны. Чему лыбится только? Или как в дурацкой сказке. Кот ушел, а улыбка осталась.
  Небо, звезды, луна... Отчего же темно?
  В двором умывальнике об таз брякнула вода. Хряпа вздрогнул сильнее сжимая обрез, успеть среагировать на малейший промельк или тень.
  ‒ Чего надо, говорю? ‒ просипел в темноту. Оружие словно вросло в ладони. Пальцы вцепились в цевье и курки, не разжать.
  Тихо. Никогда так тихо не было. Не сверкочут кузнечики. Не пырхают ночные птахи. Комарье на свет не суется, не зудит над ухом. Нетопыри, которых нынче полно по садам и чердакам, не пищат. Страшно. От пустоты. От тишины. От окружающей немости.
  Шатнулся услышать скрык досок под ногой и непроизвольно ступил вперед. Обманулся манящей чернотой ночи. Отдалился от света. Сколько таких обманутых шагали с крыш и в окна. Спрыгивали с табуреток, сунув голову в удавку. Резали вены, глотали из стволов. Оказаться в извечной темени. Ему не поздно вернуться. Или поздно? Подать вспять. Ретироваться за порог.
  Взялся за ствол ‒ молодчина, не струсил, вышел ‒ герой. Базар завел ‒ вообще огонь парень. Жизнь не терпит остановок. Действуй дальше. Атакуй или отступай!
  Теперь уже осознано, Хряпа сделал несколько шагов в темноту. Спустился на ступеньку с крыльца. Показать, готов к любому повороту событий. Пересилил желание стрелять. Не в ночь, наобум, а уперев оба ствола себе в подбородок. Переборол искушение, тут же пожалев. Сзади, со слабым скрипом закрылась дверь. Светлый квадрат ужался в острую полоску, а потом и вовсе пропал. Месяц все так же лыбился с высоты. Кривая ухмылка ползла вверх, вот-вот ощерится пастью.
  ‒ Блядь! ‒ выругался Хряпа, резко разворачиваясь и нажимая на курки. Картечь шибанула в двери, мочаля древесину в щепь и пробивая прорехи сеять свет.
  В затылок дыхнули теплом, выдувая остатки мужества. Где-то на границе накатывающей паники долбилась мысль, оставаться на месте. Не двигаться, не дергаться, не верещать. Ведь ничего не происходит. Держи рот на замке и как знать, не произойдет. Овцы останутся целы, а волки... волки найдут других овец, быть сытыми.
  Перекрестился бы, согнать морок, но рука не слушалась отпускать оружие.
  ‒ Отец... наш... небесный..., ‒ придумывал Хряпа спасительные слова.
  Снова выдох в шею. Длинный. Прощальный. Глаза зажмуриваются. Крепко-крепко. Не увидеть.
  Не увидит.
  Чем-то острым-острым давили под левую лопатку в межреберье. Тонкая боль обещала пройти насквозь. Засочилась кровь, теплыми каплями сползая к пояснице.
  "Конец...," ‒ глупо обрадовался Хряпа.
  Черно-белым кино включилась память. Смотреть на себя со стороны дико...
  ... ‒ Видать, где-то ты черту заступил, ‒ в пол-голоса говорил сосед, глядя на зверски убитых свиней. Убитых? Казненных!
  ‒ Какую черту? ‒ не понял Хряпа. Не то состояние понимать. Жил тихо. Чужого не брал, свое копил. Кому помешал? С чего вдруг? С Коштея и Слона заморочки? Он-то не при делах. Не в их заморочках.
  ‒ Тебе видней.
  ‒ Вот что мне видней! ‒ указал Хряпа на варварски забитых животных. ‒ Найду блядину, ‒ и заскорготал зубами. Нет слов, наобещать печальную участь ублюдку, введшего в такие растраты. Что хачикам скажет? Что ответят? Куда смотрел? На бабки поставят...
  ‒ Мой совет, сворачивайся и езжай с богом, ‒ не стесняясь предложили открытым текстом.
  ‒ Ваши значит постарались?! Дорогу перешел? ‒ ощерился Хряпа. Если угадал, концов не найти. Это в городе рука руку моет, а в деревне свой за своего станет. Стена крепче кремлевской.
  ‒ Дружки твои где? ‒ вроде бы съехал с темы сосед, но говорил как раз в тему.
  ‒ Не знаю, ‒ сразу присмирел Хряпа. Дружков нет, а спрос за них еще предстоит пережить.
  ‒ А полиция чего говорит?
  ‒ Ищет, - сам не понял как проговорился. Не на прямую, но понять можно. Беда с парнями. Сосед и не удивился.
  ‒ А Столыпин?
  ‒ А этот причем? ‒ совсем потерялся Хряпа от расспросов.
  ‒ Вот видишь, никто не знает и все не при чем. Уезжать тебе надо....
  ...Руки выпустили обрез. Оружие грохнулось о дерево.
  И опять выдох с низким гортанным рыком. Будто катали по языку глоток крови, забавляясь вкусом и вязкостью.
  Услышал, в стекло ударился мотылек. Раз-другой. Пурхался, преодолеть преграду к свету. Что ему свет, живущему во тьме? Что ему тьма, убегать и стремиться к свету?
  "Пропадет," ‒ пожалел Хряпа глупого скитальца.
  Пропадет. Хруст и скрип размазанного хитина. Понятней понятного...
  Осел на колени. Всхлипнул.
  ‒ Господи....
  Самое время вспомнить.
  
  13.
  Чаща, то густела, хватая за плечи корявыми лапами подросших сосенок, то резко расступалась, пропустить к папоротниковому раздолью. То вставала непроходимым заплотом боярышника и лещины, то услужливо приглашала к цветущему травостою изложин. Отвлекала голосом плачеи-кукушки. Примостившись на суку, следила сверху, лупатой птицей. Напускала мару, скрадывала путь низинным туманом. Пугала, касаясь лица морхой-паутиной. Едва не роняла катиться в лог и тут же заставляла карабкаться на четвереньках в кручу, и оттуда, через мреть и даль, видеть завораживающий бескрайний лесной простор. С вершины холма рассветный лес напоминал огромного раненого лохматого зверя, залитого кровью.
  ‒ Ух, ты! ‒ восхищалась Таня, тиская пса от избытка эмоций и чувств.
  Сорваться из дома и забраться подальше в нехоженность леса входило в обыденный распорядок. Исследовать не столько окружение, сколько определиться, осознавать себя в нем. Не частичкой, не крупинкой, не шестеренкой и не винтиком, а кем-то большим, значимым. Кем именно? До ответа все так же неблизко.
  Ни дождь, долгий и нудный, ни ливень яростный и короткий, ни летняя гроза с громами и молниями в пол-неба, не повод отменить или перенести раннюю пробежку. Отменить можно набег в деревню за продуктами, безжалостно вычеркнуть из суток завтрак, обед и ужин, но не дальний край чащобы, земляничную поляну, или реку, с галечным теплым берегом.
  Маршрут никогда не повторялся полностью. Всякий раз пес выбирал путь длиннее и труднее. Упор не столько на выносливость, сколько на скорость... и выносливость. Испытания важны отшелушить ненужное, выжечь сдерживающее. Освободиться от лишнего, не мешать необходимому.
  Попасть к западным холмам, продирались сквозь дичайший елошник. Когда лес отступил, открылась лиственная нетронутость, богатого зеленой сплотью подлеска.
  ‒ Тимка! ‒ шустро пригнулась Таня, оставаться не увиденной.
  Полосатый сеголеток, водил пяточком, обнюхивая старый выскирь*, оседланный крепким, боевитого вида, мухомором. Наблюдать за полосатиком чистое удовольствие. Топчется, повизгивает, перебирает ножками, мотает кренделем хвостика, превращает копытцами в труху сгнившие корни. Где-то кракнул ворон и сеголеток замер, тревожно водя ушками. Хрюкнул досадливо и опять замер, примеряясь добраться до гриба.
  Не все тайны имеют короткие преамбулы. Некоторые уходят вглубь, служат путеводной нитью туда, где, кажется, ничего не может быть. Или то, чего никакими стараниями не разглядишь, не вытащишь на свет, а ненароком разглядев усомниться, а нужно ли вытаскивать?
  Наблюдая за сеголетком, Таня сдерживала дыхание, как задерживает хищник ничем не выдать своего присутствия и выгадывая время для верного броска. Щурила глаз, выверяя расстояние скрасть добычу. Определяла пути её бегства и, в случае промаха, успеть повторить попытку. Осматривала препятствия преследовать. Вострила слух и глаз, самой не быть застигнутой врасплох. Скрадывая кого ‒ помни, верно скрадывают и тебя.
  Напряженно подалась вперед. Рядом, плечо в плечо, Тим. Она слышала его сердцебиение. Читала его мысли, будто они давно сложившаяся охотничья пара. Единая в жизненном ритме, нацеленная сейчас на зазевавшегося сеголетка-полосатика.
  Во рту много голодной раздражающей слюны. Вдох-выдох норовит перейти в гырчание и выдать. Перед тобой не живое существо, забавное и умилительное, а плоть, утолить сосущий голод. Пальцы сгребают траву. Опоры выверены и ноги напряжены для толчка. Тело готово к смертоносному рывку, выплеснуть клокочущую силу. Дать ей выход, освободить и освободиться. Самая прочная тюрьма - ты сам. Из нее редко совершаются побеги. Почему не попробовать? Удобный случай удостовериться, так ли безнадежна прочность узилища.
  Бытие вязнет в отсчете кровотока, вот-вот замереть на вдохе....
  ‒ Кра! ‒ подает голос ворон, спугнуть беспечного зверя тревожным сигналом. Сеголетку достаточно, с визгом пуститься наутек во всю прыть коротеньких ножек.
  Таня садится на траву, часто дышит, сгоняя напряжение. Поворачивает голову к Тиму. Каких ответов она хочет? К сроку ли ей ответы? Принять и не убоятся. Не их. Саму себя.
  ‒ Каркуша несчастная, ‒ назначили виновного в неуспехе охоты.
  Пес обвинения не поддержал. Она не настаивала. Глупо винить других в собственной нерасторопности и неготовности.
  Бестолку засиживаться пережевать неудачу. Пережить переживешь, но время упустишь. Мир не замкнут поляной с вывороченным выскирем, увенчанным боевитым мухомором. Окружающее пространство все чаще воспринимается не пугающей бескрайностью, а раздольем, в которой невозможно затеряться при всем желании.
  Долгим, на пределе сил, марафоном, добрались к довольно глубокому оврагу. Из темного провала веет стылой сыростью. На дне, среди чахлой травы, шевелиться черная вода ручья. Перебраться на другую сторону возможно по упавшей сосне, выглядевшей весьма трухлявой и абсолютно не надежной.
  Пес сильным прыжком вскочил на ствол, предлагая сократить путь.
  ‒ Тимка, я боюсь, ‒ честно призналась Таня. Врать она считал глупым. Выставишься молодцом, а окажешься овцом... овцой.
  Умение слышать ‒ хорошее умение. Отступить не значит сдаться, но лучше подготовиться. Нынче же скромный удел, далеко обойти препятствие.
  Белоствольный березняк скатывался к подножью холма, упереться в высоченные скрипучие сосны. Те в свою очередь быстро растворялись среди лохматых елей и пирамид пихт. В хвойных дебрях фирменная прохлада, зелень сумрака и скудные звуки. Меньше сорочьей трескотни, меньше беличьего мелькания.
  ‒ Тимка, а куда идем? ‒ вполголоса спросила Таня, уклоняясь от колючих прикосновений. Пес нырнул под низкие ветки и девушка, не отставать, последовала за ним. На полусогнутых идти не слишком удобно.
  Ложбина устлана опавшей многолетней хвоей...
  Мшистая прогалина в извечной сырости...
  Опушка... Опушечка, поросшая плауном и хвощем...
  В завеи не шелохнуться ни травинки, ни колоски, ни листочки...
  Вековая нехоженность, первозданность, нетронутость...
  Лес выпустил на каменистый берег речки, к мелководью и перекатам. Вода холодна. Не в прогретой до самого дна лесной луже плескаться. Но в упрямом потоке больше энергии, её чувствовать, ею напитываться и насыщаться.
  ‒ Смотри какие! ‒ указала девушка на плавучие "полешки". В верхних слоя заводи, еле шевеля плавниками, протыкая спинными гребнями водную гладь, водят хороводы голавли.
  Из озорства кинула камешек, распугав пловцов. Рыбины пропали, через минуту с осторожность вернуться, к медленному кружению.
  Купались. Носились по мелководью. Поднимали брызги до небес. Четыре лапы быстрее, чем две ноги, но Таня не жаловалась и не сдавалась неудачам в коротких забегах. Притомившись с беготней устроили борьбу. Пес напрыгивал, роняя Таню в воду. В начале она была бесподобно беспомощной, но опыт проигранных схваток накапливался быстро. Она уворачивалась, норовила подловить, поставить подножку, а то и вовсе ввязаться в схватку сила на силу. Тощенькие мышцы буквально гудели от стремления свалит пса. Тим оставил последнее слово за ней.
  ‒ А! Будешь знать! ‒ свалила она неуемного приятеля с ног. Он для приличия повырывался из железного захвата.
  Окончив бой пошли загорать.
  ‒ Стройная мулатка, цвета шоколада, помахала с берега рукой...!
  Изобразить Девочку на шаре* оказалось плохой идеей. Уставшая Таня оступилась и подвернула ногу.
  ‒ Ой-ёй! ‒ зажала девушка болевую зону. Лодыжка раздувалась на глазах. Требовались экстренные меры помощи.
  Держание в прохладной воде приносило временное облегчение. Стоило прекратить процедуру и слегка спавшая и утихшая опухоль вновь начинала беспокоить и тревожить жгущими прострелами.
  ‒ Знаешь как больно! ‒ прохныкала она, жалуясь Тиму. Настроение петь и выделывать коленца пропадало, а ныть и хныкать прибавлялось.
  Ясно одно, восстановиться от травмы в походных условиях, не представляется возможным. Сожаления о неумеренной прыти и ругание "гадского камня" выздоровление не ускорили и не способствовали.
   ‒ Пойдем домой, ‒ позвала Таня. ‒ Неделю тут не просидишь.
  Легко сказать пойдем. Она не шагала, а припрыгивала на одной ноге, едва опираясь на поврежденную. Сил и упорства девушки хватило добраться до небольшого луга. Сквозь листву и тонкие стволы ив, виден закат, плоский берег и розовая чешуя воды. Боль не мешала восхищаться окружающей красотой наступавшего вечера.
  ‒ Тимка, чего делать будем? ‒ обратилась Таня к своему попечителю. В который раз пробуя полноценно наступить на поврежденную ногу. Терпеть можно, идти нельзя. Двадцать километров? Лесом? Надо быть большим оптимистом их преодолеть.
  У пса имелось простое решение. Обежав с досмотром луг, ненадолго отлучился в лес, вернуться через минут двадцать с порцией лекарства.
  ‒ Я бы без тебя пропала, ‒ благодарно приняла она за заботу. Пес старался для нее. Много ли на свете подобных ему, сделать хоть что-нибудь конкретно для "девушки Тани". Убиваться за весь мир в целом, проще и ответственности никакой. За конкретного человека еще тот головняк и масштабность хромает.
  Посидела, полюбовалась закатом и распухшей лодыжкой. Нога болела и совершенно не годилась к ходьбе. Ни потирания, ни вздыхания, ни постанывания никакого видимого лечебного эффекта не произвели. К одной напасти добавилась другая, более насущная.
  ‒ Я есть хочу, ‒ пожаловалась она псу. Ведь больше некому.
  С едой, слава Богу! никаких заминок. Вопрос закрыт максимально быстро. Пес сбегал к реке, пошустрил в воде и принес некрупную рыбу с уже обгрызенной головой, откусанным хвостом и выпотрошенным брюхом.
  Таня подозрительно посмотрела на незамысловатую сервировку. Рыба. Сырая. Выглядит совершенно не аппетитно. Но есть хочется. Истина проста как всякая истина. Либо будешь сытой, либо оставайся голодной. И никаких альтернатив в виде МЧС, капитана Немо и лампы Аладина. Тим у нее и за МЧС и за Немо и за джинна.
  Жалостливо вздохнув, осторожно взяла тушку. Блюдо отдавало водой, сыростью и тиной. С еще большей осторожностью прокусила упругую мякоть. После Тимкиного лечения, вкуса не чувствовалось совершенно, потому слегка разжевано и быстро проглочено. Насчет деликатесности вопрос открыт, а по количеству порция явно мала.
  Пес вполне с ней согласен, одна рыбина считай ни о чем. Две уже кое-что. Три не то, не сё. Четыре ‒ необходимый минимум, заткнуть ворчащие кишки. Пять ‒ лишней не будет точно. Шесть почти акуна матата!? Семь уже и акуна и матата!
  Последнюю порцию Таня доедала едва двигая челюстями. Глаза закрывались ‒ спички вставляй. Раскланивались деревья. Земля плавала, норовя выскользнуть из-под задницы. Трава ласково убаюкивала шелестом.
  Пес повалил траву и лег, оставляя место подле себя.
  ‒ Ты у меняяя... самыыыый... хороооошиий..., ‒ туманился разум и не ворочался язык. Приятная качка лишала последних сил.
  Таня завалилась набок и прижалась к спине пса.
  ‒ Тиимаа... ты... нееее... заболеееел? Горячииий...., ‒ беспокоилась она меркнущим сознанием.
  Тьма мягче перины и чище горного снега. Легче пуха одуванчика и ласковей грибного дождика. Снилось... или виделось... В великом безмолвии качались макушки высоченных деревьев, бултыхая месяц и перемешивая звезды в ночном небе. Над ней склонился... Кто? Ощутила теплое влажное дыхание...
  "Тим..."
  Кружение вальса темными небесами порождало вселенскую леность. Лень чувствовать, лень слышать, лень дышать, лень думать, лень запоминать.
  Откуда?.. Почему?.. Мужское лицо. Мужское? Не различить ни единой черточки, но если приглядеться... Если постараться... Если очень... Лень... Лень... Лень... Приветливо улыбнуться. Хотеть улыбнуться. Подумать об улыбке. Непреодолимо много... сделать хоть что-нибудь...
  "Тим..." ‒ размывались милые черты, не помнить их. Они ведь милые? Это же Тим?..
  Ни звезд. Ни месяца. Ни леса. Ни неба. Ничего. Темнота. Абсолютная. Первозданная. И в ней...
  Прикосновение. Тысячи расслабляющих покалываний побежали разнонаправленно к колену и пальцам стопы. Всколыхнули затаенное ожидание новых касаний. Непроизвольное напряжение мышц бедер откликнулось спазмом в промежности, вызвало протяжный выдох.
  Слабая попытка приоткрыть глаза... Попытка... Не более.
  Резкий прострел в поврежденной ноге. Боль ‒ вспышка. Боль ‒ всполох. Боль ‒ зарница. В щелку век увидеть... Различить. До мелких черт и подробностей. НЕЧТО. Не испугаться. Не убояться. Ведь, рядом...
  "Тим...", ‒ успокаивающая баюкающая хорошая нетрудная мысль.
  Сквозь сонную марь кратковременно обострилось восприятие. Сильные пальцы пальпировали опухлость лодыжки. Безжалостно жали и давили. Из чудовищной пасти, между крупных клыков, по кончику алого языка, скатывалась слюна и капала на кожу. Липкую влагу энергично втирали. Чувствовался каждый капилляр, каждая жилка, каждая мышца, всякий хрящик и косточка. От острой боли хотелось не сдерживаясь выть. Не кричать, не ойкать, а выть. Протяжно и долго, выгоняя глоткой слабость неутерпения. Острые когти до истечения крови впивались в голень и ступню, пронзая нервные схождения, сплетения и узлы, провоцируя боль еще большую, нисколько нетерпимую. Терпела. Не издала ни звука. Слезинка сама нашла дорогу, сбежать из уголка глаза к уху. Непрошенная сырость вызвала необыкновенную ожесточенность на себя. За непроизвольную слабость. За уступчивость. И от этого становилось совсем невмоготу.
  Боль рвалась наружу. Штурмовала новые высоты. Кто-то хитрый (а кто как не сама!), слабый и трусливый уговаривал... Нет, не сдаться. Как можно?! Уступить. Самую малость. Ничего такого. Страшного. Жалобный коротенький крик, подать знак ‒ ты страдаешь. Тебя следует пожалеть, выказать снисхождение, проявить участие. Промокнуть слезоньки, вытереть сопельки, погладить по головушке.
  Татьяна, по-мужски скрипнув зубами, до ломоты в висках стиснула зубы, сжала губы и молчала. Лишь редкие слезы (реже и реже) убегали из-под век, солить кожу, сделавшуюся сверхчувствительной.
  Момент когда боль ушла пропущен. Но так ли он важен, когда можно облегченно не вздохнуть, подумать... Только подумать все закончилось и провалиться в сон. Оставив на потом и боль, и её уход. Отпустить из памяти лики, личины и лица. События и странности воспринимать их и чувствовать. Однако... Однако, остался беспокоящий запах стороннего присутствия... Что в нем беспокоящего? Он не воспринимался ни чужим, ни чуждым.
  Утро выдалось замечательным. На небе ни облачка! Грело солнце, пахло росой и ранними цветами. Нога не болела.
  ‒ Давай еще побудем, ‒ попросила Таня. ‒ И рыбки опять хочется.
  Она обхватила пса и прижалась к лохматой шее. Обошлась без лишних слов. Отличное качество. Отменное! Не говорить лишнего и ненужного.
  
  ***
  ‒ Ну, что еще, начальник? ‒ в нетерпении качался на табуретке парень, готовый подорваться и уйти. На лице полный кисляк. Утомлен и людьми, и собой, и жизнь. ‒ Весь вскрылся. Как на духу. Зуб даю!
  ‒ Таран, ты сидел? Не сидел. Тогда с чего начальник? Зуб он дает? Не по понятиям закос. Дальше объяснять? ‒ морально топтал Климов своего неосмотрительного визави. Не терпел пустых понтов. Нет за парнем ходки, а выставляется ни дать ни взять тюремный пахан.
  Таран, он же Таранец Леонид (Лёня) Дмитриевич, возмущенно раздувал сопелки, но против ничего не сказал. Погодя, вяло изобразил готовность к продолжению неприятной ему беседы.
  ‒ Паршин где? ‒ потребовал ответа Климов.
  ‒ Откуда я знаю? ‒ округлил глаза Таран. ‒ У родни спрашивайте.
  ‒ У тебя спрашиваю, Лёня. Ты с ним корешился.
  ‒ Когда было-то? Сыч откинулся и корешение сразу кончилось, ‒ отмахнулся парень, с явным неудовольствием. Неприятно в отказники попасть, как чушкУ какому.
  ‒ А чего так? Наследство не поделили? ‒ спрашивая, Климов прибывал в слабой нервозности. Не вылез бы еще один покойник. Бог, он, троицу любит. Трое уже имеются, даже с перевыполнением. Следующая ‒ седмица. С того и нервы покусывают.
  ‒ Социальное и имущественное неравенство, ‒ названа причина краха приязненных взаимоотношений между недавними подельниками.
  ‒ Ух, ты! Не зря все-таки в школу ходил, ‒ похвалил участковый парня за эрудицию.
  ‒ Сыч на сбыте сидел, на нем все подвязки. У Гришки воровайка, погрузка-доставка. А я кто? Принеси-подай. Помоги-поддержи. Таскай-выноси. Рабсила. Не каждый раз и брали, ‒ поведал Таран подробности сотрудничества на ниве сбора металла в смолокурне брошенного монастыря.
  ‒ Учиться надо было лучше, Лёня, а не курить по туалетам и в дырку за девками подглядывать, ‒ формально попеняли металлосборщику.
  ‒ Не имел такой возможности.
  ‒ Подглядывать? Со зрением плохо?
  ‒ Учиться.
  ‒ Ума ты не имел, а не возможности.
  ‒ Жизнь так повернулась, ‒ взаправду жалел себя парень. Бедный, он несчастный.
  ‒ Мамке своей слезы в передник лить будешь, за свою нескладную жизнь, ‒ остановил Климов неуместный и ненужный ему скулеж.
  ‒ Так нету мамки. Сиротствую, ‒ тут уж жалости поменьше. Про мамку. Слово доброго по ней не скажет, поскольку и самому не перепадало. Ни слова, ни хлеба, ни догляда.
  ‒ Юродствуешь, ‒ неумолим Климов к вздохам и жалобам, до которых ему, собственно, нет печали. Дай только волю виноватить в непрухе двадцатитрехлетнего лба, замучаешься запоминать адреса, имена и явки виновных.
  ‒ Толком скажите чего надо, ‒ совсем неуютно Тарану в гостях у участкового. Будет потом каждый встречный выпытывать, чего в полицию таскали. ‒ Знаю отвечу. А про не знаю промолчу.
  ‒ Терки с кем у вас были? Не одни же вы шустрили с металлом.
  ‒ Может и были. Говорю же, Сыч рулил. У него на весах знакомый сидел. И гайцам Сыч занос сделал. Сами поймите, гражданин участковый, доебаться и до столба в чистом поле можно. А тут машина груженная. Техпаспорт, накладные на груз, путевка, не со стройки ли, выхлоп подозрительный и пошло шили-мыли-брили.
  ‒ Про это объяснять не надо. Понятные вы. Про другое давай. Крутили вы, вертели...
  ‒ Да чего там! Ходок пять сделали. К смолокурням дороги путней нету. Где едешь, а где толкаешь. И железо не грудами лежит. Пока насобираешь, пока закидаешь! Комарье со всего леса. И место такое, ходи оглядывайся.
  ‒ Чего так? Чужой кто?
  ‒ Сами мы там чужие. Вроде воруем, а хозяин укараулил и ждет предъяву выкатить за беспредел.
  "Хозяин..," ‒ повторил участковый, покивав согласно головой. Вкусное слово. Тянет шапку с макушки снять, пока её вместе с бестолковкой не смахнули.
  ‒ Я про другое, ‒ стал пояснять Климов. ‒ Ваша троица последние полгода не разлей вода. Ели, пили, спали вместе.
  ‒ Э! Начальник про спали не гони! ‒ поднялись понты у Тарана выше носа. Климов махнул рукой ‒ заткнись! Через одного ‒ коштеи и блатовые!
  ‒ Все про друг друга знаете, ‒ подводил экс-капитан к главному. ‒ За что Сыча могли прибрать? Что думаешь?
  Неожиданная пауза, послушать настенные часы и ной груженной газели, проехавшей по улице.
  ‒ Он же вроде сам... По пьяни.., ‒ оторопело вытаращился на участкового Таран.
  ‒ Вроде, ‒ сделал выразительное лицо Климов. Ничего не скажу, догадаешься.
  ‒ Так это чего?.. Его за безхозное ржавье?.. ‒ интенсивность мыслительного процесса парняги отображалась скупой мимикой. Какой процесс, такая и мимика.
  ‒ Водички попей, лишнего не волноваться.
  Таран потянулся к графину, но руку отдернул. Климов только усмехнулся дурацким приметам шконку не тершим.
  ‒ Не. Никаких терок близко не было, ‒ совладал Таран с собой, говорить внятно. ‒ Никто дорогу не заступал... И сами никому поперек не вставали...
  ‒ Терок не было, не заступали, не вставали, а Сыча..., ‒ развел руками Климов, переадресовать Тарану свое недоумение.
  ‒ Не за смолокурни, отвечаю.
  ‒ Ты про хозяина толковал, ‒ напомнил Климов о страхах парня.
  ‒ Ну, толковал. У нас в каждом дворе старики про то поминают. Ягод лишнего не бери, зверей почем зря не бей.
  ‒ Ты не про дворы и каждого, а за себя ответь.
  Таран покрутил головой, пошатался на табуретки, но внятного ничего не сказал. Не все словами выразить доступно.
  ‒ Так за что думаешь Сыча приговорили, ‒ откатил Климов разговор немного вспять.
  ‒ За бабу если только, ‒ мялся Таран делать предположения.
  ‒ Которая Катька Сизова?
  ‒ За нее. Или еще какую. Может с шоферней не поделил? Вокруг них девок, что мальков на мелководье в жару. Я в Еловой к биксе подкатил, думал в фундамент зальют. Конченные суки!
  ‒ Не связывался Сыч с шоферней. Даже не мелькал рядом. Проверено. Лично мной.
  ‒ Тогда.., ‒ Таран пожал плечами, для большей убедительности наложив на лицо отрицательную гримасу.
  ‒ С чего он в лес тогда поперся на ночь глядя? Стрелку кому забил?
  ‒ Забил. Он на все забивал, как водяры лишка дернет и подол увидит, ‒ выплеснули наболевшее. ‒ Сразу все похеру. Работа, друганы...
  ‒ Упрощаешь, Таран.
  ‒ А чего усложнять? Говорю, как есть. Он при деньгах, барин барином ходил. Бэху покупать собирался.
  ‒ Бэха не рубль стоит. Откуда-то деньги? Со сдачи вторчермета? ‒ извострился Климов. Вдруг здесь прострелит ивлевский хапок отследить.
  ‒ Он мне не докладывался.
  ‒ Понятно не докладывался и в портмоне заглядывать не позволял. Но глаза-то у тебя на месте? И мозги. В социальном и имущественном неравенстве разбираешься.
  Таран помялся, но, очевидно, склонился от его признания хуже никому не сделается, а ему зачтется. Быстрей отстанут.
  ‒ Гудрон говорил, водились у Сыча бабки.
  ‒ Гудков что ли?
  ‒ Гудков-Гудков. По пьяной лавочке Сыч лопатник расшеперил, а там двухтысячных пресс.
  Климов показал толщину в два пальца.
  ‒ Не. В четверть. Он в свои макли никого не посвящал. Приедем, пошушукается с приемщиком, лавэ сдернет, поделит. А уж честно ли пилил, одному богу теперь известно.
  ‒ И что? Ни разу не залупились? ‒ не верил Климов в молчание ягнят. За свои деньги и немой заговорит.
  ‒ Залупились как-то попервости. Он сразу в пузырь. Мало? Ищите, где больше.
  ‒ Вы и утерлись.
  Таран изобразил безразличие. Мелочь, дескать. Нормальный ход.
  ‒ А без Сыча пробовали? На пару?
  ‒ Сунулись разок по старому адресу, нас отшили. Конкретно так послали.
  ‒ А у других. Металл много где берут.
  ‒ Бензина больше сожгли, чем заработали.
  ‒ С Сычом же крутились. Пять рейсов, сам сказал. Значит был понт возиться.
  ‒ За Сыча кто-то слово молвил, ‒ вздохнул Таран непонятливости участкового. Ошибался. Климов все понимал правильно, но его интерес в другом. Не по протоколу.
  ‒ Местный или стрелецкий?
  ‒ А я знаю? Но по всему крепкая лапа. Без Сыча, с нами и разговаривать долго не стали.
  ‒ А куда сгружали?
  ‒ На Васю-Васю.
  ‒ На Васильева что ли?
  ‒ Ага. Мы значит внепонятках, с чего рамсы путают? Пургу какую-то прогнали, дескать связались с нами, теперь их в мусарню... в отдел дергают. Еще городского приплели. Которого в озере выловили.
  ‒ Тот-то саможмур? Статья пустая, ‒ играл наивного Климов, направлять разговор. ‒ Рыбалил. Сердчишко хватануло и отдуплился.
  ‒ Ага, рыбалил.... Слышь полиция. Это я арифметику плохо знаю и пишу с ошибками, а про удочку с сетью ты мне не заправляй.
  ‒ Не буду, ‒ уступил Климов. С рыбалкой Ивлева, хоть закрывай глаза, хоть отворачивайся, мудень полная. С Сычом такая же херь.
  ‒ Короче из-за той истории все. Лавочка прикрылась, ‒ парень кисло ухмыльнулся. ‒ Не просто так в иордань стрелецкого макнули.
  ‒ А вы мимо иордани не проходили? Случайно?
  ‒ Не дури, начальник! ‒ сразу полез в бутылку Таран. ‒ Мы к тому упырю ни сном ни духом, ни рылом ни ухом. В другой стороне работали. Где пересечься-то нам с ним?
  ‒ За всех говоришь?
  ‒ За себя, ‒ без раздумий ответил Таран.
  ‒ А Сыч с Гришкой?
  ‒ Сыч мог. Шустрил последнее время, да гонорился. А Грихан? Не, он полоротый. Машину в деревне иметь и крохоборничать? На стройку бы подался. Сейчас водилы нормально имеют. Командиров видите ли он не терпит. За свободное предпринимательство ратует.
  ‒ А сейчас куда делся? Не вижу последнее время в деревне. Потому и спрашиваю. Где он?
  ‒ В Стрелец собирался. Дул нашел работенку. На рынке. Может у хачиков, чьих свиней Хряпа держал на откорме.
  "Опять восточные парни, и опять Хряпа," ‒ потревожило бывшего опера. Не далее как сегодня утром, упомянутый свиновод отбыл с утра в Стрелецк. Пять лет безвылазно сидел, а тут в поликлинику отправился.
  "Подождем вернется...," ‒ наметил Климов скорый и обстоятельный разговор с односельчанином. На дурочка не съедет.
  ‒ В городе жить где-то надо.
  ‒ У тетки, ‒ с неохотой поделился информацией Таран.
  ‒ Тетку как величают?
  ‒ Грихину? Лебедева Лидия Антоновна. Она наша, рябинская. Поломойкой в торговом, в Азимуте.
  Климов черкнул строку на память, в перекидном календаре.
  ‒ Телефон её знаешь?
  ‒ Спросил кого? ‒ в недоумении Таран на запрос участкового. ‒ Не моя ж тетка.
  Телефон Климов узнал запросто, обратившись в Стрелецк по своим старым каналам.
  ‒ Прискорбно, ‒ резюмировал Климов короткий разговор с родственницей Паршина. Не объявлялся он у нее.
  "Или тетка врет, или же...," ‒ открыл Климов простор предположениям и догадкам. ‒ "... или же, где поблизости. В том же овраге, что и Сыч. Седмицу заполняет."
  Даже думать не хотелось о перспективах. Точно на Таймыр придется собираться. И не позову сердца и любви к просторам и снегам севера.
  ‒ Мы поедем, мы помчимся, на оленях утром ранним..., ‒ злился Климов на самого себя. Было за что. Нашлось и оправдание. ‒ Не разорваться же?!
   Пискнул сотовый, обозначив вызов. Подглянул номер. Отвечать, не отвечать? Старый знакомец беспокоил.
  "Тоже Таймыр обещать будет?" ‒ безосновательно высказаны подозрения в адрес звонившего.
  ‒ Здорово, Васильевич! ‒ бодро поприветствовал стрелецкий абонент. ‒ Уделишь пять минут?
  ‒ И тебе не хворать. Пять минут уделю. Как не уделить. Иначе припрешься в нашу глушь мутных мутить и мыльных мылить. Оно мне надо?
  ‒ Чего ворчишь? ‒ не убывало бодрости у собеседника. Характер такой. Что у вшивого. Чешись да скребись.
  ‒ Время тяну. Соображаю, за каким-таким понадобился. Недобрые предчувствия одолевают.
  ‒ Хе-хе-хе. Опыт не пропьешь.
  ‒ Не на что.
  ‒ Соболями займись. Песцами. Прочим мехом.
  ‒ Есть спрос? ‒ щемила шкура у Климова, ох, сейчас выдаст. Не получилось бы как в анекдоте. Здесь живет вдова Петрова? Почему же вдова? Заносите ребята.
  ‒ Организуем, ‒ заверили участкового.
  "Это да. Организуете. Заход к куму."
  ‒ Тогда добудем. Для этого звонишь? Вверенное подразделение шубами обеспечить к зиме? Форму новую ввели?
  ‒ Обижаешь. Исключительно по делу.
  ‒ Смотри-ка. Все прямо деловые и при делах.
  ‒ А как же.
  ‒ Ну, чего хотел? А то у меня куча работы.
  ‒ Кучей только говно, а работа горой!
  ‒ И гора из говна, ‒ склонен утрировать экс-капитан и довеском выдал, убавить абоненту энтузиазма. ‒ И призвание наше в нем ковыряться.
  Абонент страдания Климова пропустил. Паясничать прекратил.
  ‒ Хряпов Валентин Валерьевич, вашей стороны житель?
  ‒ Есть такой.
  ‒ Скорее уже был, ‒ не порадовали Климова.
  ‒ Подробностями поделишься? Про был.
  В который раз седмица участковому на ум пришла. Не целился, а попал.
  "Вот именно," ‒ жалел о своей прозорливости Климов.
  Само по себе известие крайне поганое. Ключевой свидетель пропажи двух... пусть будет человек, перестал свидетелем являться, перейдя в разряд покойников из которых нужного слова не вытянешь.
  "Зато красиво сопрешь," ‒ высмотрен небольшой плюс в кончине условного земляка.
  ‒ Освежевали в пятидесяти метрах от вокзала, ‒ описали мизансцену происшествия. ‒ Освежевали это не фигура речи.
  ‒ И?
  ‒ Хотелось бы разжиться фактами о житье-бытье бывшего ЗК и держателя свиноводческого хозяйства. С кем? Чем? Кому хер придерживал, кому сам подержаться давал. Ну, ты в курсе.
  Разговор пятиминутка растянулся на добрый час. Отвечал Климов с осторожность, лишнего собеседнику не открыть. Есть люди, которым не только палец в рот не кладут ‒ руку не потерять, а за спину прячут, не вводить в соблазн конечность оттяпать. Причем и правую и левую, и по самую маечку.
  "Загнанных лошадей пристреливают. Сперва загонят, а потом пристрелят. Остается выяснить о призовых гонки..," ‒ размышлял Климов и следствие интересовало его меньше всего. А вот то, что интересовало, как раз под следствие попадало. Не сам интерес, а участие. Призовой фонд, на сколько он понимал, еще не обнулили. Обнуляют к нему явно и неявно причастных.
  
  14.
  За три четверти отпуска Таня загорела, набегала, напрыгала и набрала приличествующую женской природе форму и удивительно похорошела. Теперь зеркало отражало не перепуганную заморенную мышь, но девицу выспевшую и соблазнительную. Глядя в серебристую гладь, Таня, в коем-то веке, нравилось сама себе. Редкое чувство, нисколько не присущее натурам мнительным и стеснительным. Но не только и не столько любование привлекало её. Подспудное осознание, что-то не так. Не в смысле происходит или произошло. Как раз наоборот. Не происходит и не произошло. Уподобляться куколке, которой давно пора обратиться в бабочку, но обращение затягивается или отложено на неопределенный срок. И наступит ли оно зависит от множества факторов. Услышанное слово один из них.
  После утреннего кросса и плескания в бассейне ‒ завтрак. Курятина-пятиминутка. Так она вкуснее, не выварена до резины. Обязательно с ароматным пучком зеленухи.
  ‒ Надо опять шуровать в магазин, ‒ облизав сметанную ложку, объявила Таня очередной выход за снедью. Молоко ‒ alles! Курицы ‒ одни лапы. Баранина ‒ капут. Яиц ‒ ноль без десятых. Не считать же за еду макароны?! ‒ Сходим?
  Пес одобрительно дернул ухом, выражая согласия со своим каптенармусом. Заведенным порядком пропал, вернуться через полчаса. Порция лекарств, а без нее ни дня, напоминала вкусом сырую печень, листья подорожника и корень лопуха. Ничего страшного, организм принял, Таня глазом не моргнула. В продукте, как утверждала одна реклама, только натуральные компоненты, отплевываться от них.
  ‒ Быстро обернемся, а потом на речку смотаем. Да?
  И вновь полное понимание и одобрение планов.
  Быстро не получилась. Переодевание на выход, вызвало некоторое неожиданное затруднение.
  ‒ Сел, зараза! ‒ возмутилась девушка, застегивая бюстгальтер. Jean Yu чрезмерную натяжку, возросшего объема долго не выдержит, не стоило и рисковать.
  Ни с чего обозначилась острая проблема.... Проблемища! Что надеть? Черный Lascivious виден под белым. Kiki de Montparnasse? Комплект совершенно парадный и новый, на гарнитуре болтались этикетки. Etam? Какой-то не такой. Покупала нравился, а сейчас нет. Intimissimi? В люди в таком не ходят. На блядки. А ей в магазин.
  Словом нагрянула бедность и с этим предстояло разобраться. Когда-нибудь в будущем.
  Таня натянула чистую футболку, поводила плечами. Не бултыхаются ли? Нормально. Разве только предательски выпирают соски. Напялила ставшие родными порядком вытертые шорты. Ранее свободные мешком, теперь эффектно обтягивали задницу. Несколько провоцирующе, но с чего ей переживать за психику любителей "клубнички" и хентая.
   ‒ Кому смотреть? Бабкам и дедками?
  Последний штрих расчесаться.
  ‒ Егарма какая-то! ‒ воевала она с отросшими густыми лохмами. По хорошему надо стричься. Где?
  "Тимке предложить обкусать," ‒ весело Тане. Настроение просто отличное. Организм работал несравнимо лучше отлаженных швейцарских часов.
  Прихорашивание закончилось лишением расчески нескольких зубчиков.
  ‒ Иду! Иду! Иду! ‒ кричала она заждавшемуся псу, скача вниз по ступенькам. Нога не болела, чего бы и не скакать!?
  Подхватила сумку и вылетела на солнце, весело щуриться теплу и ветру.
  ‒ Я готова! ‒ и рассмеялась глядя на сопровождение. ‒ Не могла же я неряхой пойти?!
  "А сейчас прямо ряха," ‒ покосился Тим.
  Таня одернула футболку, прикрыть разошедшийся с боку шов на шортах.
  ‒ Ходят же с драными коленями.
  "Тут не колени," ‒ хитер глаз пса. Он плотоядно облизнулся. Ам, за круглую!
  ‒ Ой, да ладно тебе!
  Гармония взаимопонимания при минимуме слов.
  Взор внимателен, слух остр, обоняние как никогда на высоте. Таня уже спокойно относилась к обострению восприятия запахов, принимая за должное, как принимают сезонную аллергию на сено, солому, котов и тополиный пух. Этим утром носовые рецепторы готовы удивлять. Стоило только выбраться за калитку...
  Пахла кровью шкурка растерзанного и недоеденного зверька. Гнила поганка. На травяную прель накладывалась медовость цветов. Хвоя перебивала сырость коры осин и берез. Ближе к платформе делалось хуже. Воняла опорожненная бутылка из-под вина. Пустая консервная банка, вылизанная на сто рядов и вымытая дождями, все одно отдавала жилами, жиром, перцем и лавровым листом. Кто-то устроил туалет и кучка приманивала мух и воняла. Запах мочи, раскисших окурков, выброшенной еды. Пах объедок чебурека, которые продавали на стрелецком вокзале. Нос не учуял и жилки говядины, свинины или баранины. Псина! Перемешанная с соей. Тух выброшенный из окна пассажирского поезда пакет с мусором. Нагретое рельсовое железо исходило мазутом. Травила округу пропитка шпал.
  ‒ Хоть бы дождь прошел! ‒ высказала Таня пожелание, смыть дождю неприятные запахи.
  Островок дикой конопли прятался у насыпи, качая макушками. Над придорожными вьюнками зудели пчелы. В пыли купались воробьи. Немилосердно жарило солнце. Бурьянное высушенное поле выглядело огромным гербарием одного растения. Прикоснись и рассыпется в прах.
  На входе в деревню подумалось и сорвалось с языка.
  ‒ Тимка, давай тебе невесту найдем?!
  "С чего вдруг?" ‒ оглянулся пес на столь радикальную смену его вольного положения. Не голову ли напекло дамочке?
  Не вдруг. Неделю назад...
  ‒ Тимка, к тебе девки ходят?! ‒ высмотрела владелица гектара отпечаток возле грядки. След четкий, глубокий, в четверо больше собачьего. А когти?! Смутно припоминалось, но это же напрягаться где и по какому случаю видела.
  Пес подошел глянуть на обнаруженную против него улику.
  ‒ Сознавайся блудень! Как звать? Сколько лет? Где прописана? ‒ лезла Таня нос к носу.
  Ааа... Эээ... Ооо... Пес демонстративно след затоптал и затер.
  ‒ Все про тебя знаю, ‒ объявлено с прицелом раскрутить на чистосердечное. Это неделю назад, а вот теперь речь за невесту.
  Во многих знаниях и не обязательно из интернета, не только многие печали, но и всякие веселые и не очень глупости.
  ‒ На сайте одном прочитала, ‒ обосновывала Таня поиск претендентки хвоста и лапы. ‒ Про вязку и прочие ваши важные дела. Один щеночек наш! ‒ заранее испытывали радость к лохматой крохе.
  "Донцову лучше читай. Тебе безвредней, другим безопасней," ‒ рекомендовали зарвавшейся в заботе и опеке хозяйке.
  ‒ Нет, я серьезно.
  Они как раз проходили по обжитой дачниками улице и Таня показала, обратить псу внимания.
  ‒ Смотри какая девочка!
  В саду под яблоней резвилась дворняга. Светлая и лохматенькая.
  "Еще и блонди!" ‒ возмущен Тим предложением.
   Красивый ошейник с бантом.
  "Вертихвостка!" ‒ уверен пес.
  Потенциальная спутница жизни трепала паралонового медведя.
  "Охотница, бля!" ‒ не одобрены кобелиные.... мужские забавы.
  Дворняга дворнягой, но статью сука не обижена. Все-таки в собаке должна преобладать волчье формообразование, а не греховность близости бегемотов и бабуинов.
  "Тоща," ‒ выкатил предьяву жених, кандидатке спать на его верблюжьем белом одеяле.
  ‒ Ничего не тоща!
  "И жопа дулькой," ‒ отговаривался пес от семейного счастья.
  ‒ Нормальная девочка!
  "И сисек нету."
  ‒ Будут щенки, будут и сиськи!
  "Не. Мне сразу по мясней," ‒ не позволил уговорить себя пес и приглушенно рыкнул. Расстояние до невесты далеко, но услышала. Бросив играться, юркнула куда-то за сарайчик.
  ‒ Грубиян ты, Тимка, каких поискать, ‒ выговорила Таня своему лохматому приятелю.
  Иди кто следом, посчитал бы у барышни не в порядке с головой. Сама с собой разговаривает. Но рядом никого и близко, за исключением квохчущих у дороги куриц, потому реплики в никуда остались без всяких комментариев от сторонних доброжелателей.
  В "Деревенском" Таня купила растительного масла. Нерафинированного. Рафинированное больше подошло заливать в машину. Она не ДВС подобным питаться. Пару кусков хозяйственного мыла, оно представлялось наиболее безопасным, натуральным. Минимум искусственных отдушек. Хлеб нынче никакой. В нем дрожжей больше, чем муки и еще разрыхлителя и белка из насекомых, не черстветь хлебобулочному изделию неделю-полторы. Пришлось отовариваться мукой на лепешки. Подумала взять форели. Рыба у них шла на ура. С костями, хрящами и жабрами. Но отказалась. К реке сходят за бесплатной и свежей. С воды да на стол. А за форелью возникнет такая блажь, до ручья пройдутся.
  Рассчитываясь с продавцом уловила удивительно знакомые нотки, отчетливо пробивавшиеся сквозь ванильный флер древнего Aoud Velvet. Запах очень живой и своеобразный. Восток дело тонкое и чувственное. Сладкие и фрукты, орехи и специи, женщины и зной.
  "Хамэле," ‒ вспомнилось Тане. Если отрешиться от букв и звуков, принять за первооснову образ...Визуализировать состояние.... Живое в живом. Малое в большом. Не инородное, а единое с носителем. Понравилось ли слово? Понравился ли запах? Понравился. Не мог не понравиться. Естественный и волнующий.
  Таня не удержалась глубоко вздохнуть. Вздох услышан.
  ‒ А что вы хотели? Дешевле не будет, ‒ посочувствовала Полька. ‒ Возьмите минтая или горбушу. Но они не очень, ‒ удивительно чистосердечно призналась продавец. ‒ Завоз не скоро. Пока остатки не раскупят.
  От приобретения Таня воздержалась.
  Будний день, а торговцев на базаре неожиданно много. С разгаром дачного сезона городских прибавилось, отсюда и рост торговли. Обратила внимание, удивительно дешева свинина. Невольно подслушала разговоры о некоем Хряпе, чью живность извели завистники вместе с хозяином и "ужасом" занимается участковый.
  ‒ Полькой он нашей занимается, вот чем, ‒ не верили в расторопность власти, раскрыть преступление по горячим следам.
  ‒ Дык и ей тожить надо время уделить. Такие сливки киснуть, ‒ похохатывал мужичок с чудным прозвищем Копченый. Маленький, сутуловатый, загорелый до цвета сургуча.
  ‒ Силенок-то хватит? Она таких, как наш Васильевич, троих укатает.
  ‒ Не укатала пока. Раз по лесу, да рямам шастает...
  ‒ Место ищет спрятаться надежней. Хи-хи! Ха-ха!
  Тим к свинине не подошел и Тане не позволил. Оттер. Ей мясо тоже ни кусочка не понравилась. И ценой, и видом хороша, а запашок отталкивающий... Не сильный, с дурной сластинкой.
  ‒ Девушка, дешевле только даром! ‒ зазывали Таню. ‒ Купите! Сами поедите и собачку свою порадуете. Истощала на буржуйских печеньках.
  ‒ Не ест он буржуйского, ‒ отказала девушка быстрее пройти.
  ‒ Вот и покормите от души. Нашинским.
  Пес недовольно загырчал, отпугнуть приставал.
  Продавали кроликов. Аккуратненькие тушки, как на подбор.
  ‒ Выбирайте! ‒ предложил торговец, откидывая край просоленной марли, лучше рассмотреть. Кошки и кошки. Нет, подмены не было, но не куплено по другой причине. Зачем тратиться, когда длинноухих в лесу полно. Довольно странное утверждение. Кто ловить будет? Но убежденность у Тани возникла, при желании найдется и деньги сэкономила.
  Неторопливо шли вдоль ряда, присматриваясь и принюхиваясь. Обонянию доверия больше, чем собственному зрению и зазывам торговцев. Они наговорят, уши опухнут, а финансы наоборот истощатся. Отличная, красиво выложенная говяжья вырезка разила пенициллином. Настырная мухота и та сторонилась. У следующего ‒ товар блеклого вида. Нездоровый слабенький мясной дух перебивался дикой химией. Вес животина нагуляла на уколах и добавках.
  ‒ А вот телятина парная! Кому телятинки?! Не мычит, не бежит, на прилавки лежит. За красоту скидка!
  Телятина пахла не луговой травой.
  "P"uclha (зд. собачина)," ‒ передернуло Таню от запаха. Трудно представить, как таким питаться.
  ‒ Цену не скину, ‒ предупредил хозяин разделанной бараньей туши, хотя Таня еще не решилась, брать ли. ‒ По полям за ними таскаться, то еще удовольствие.
  Продавец врал. Баранина непримечательная. Никто животину далеко на выпасы и выгулы не гонял. В сарае откармливали, максимум вдоль дороги выпускали.
  Глядя на первого уперся и второй. Хотя и товар у него похуже. Заветрен.
  "Да что же такое?!" ‒ готова возмутиться Таня неслыханной наглости и сговору обманывать. Жгучее желание посмотреться со стороны. Она что? Дунька с Бахеревки?
  Тим теранулся о ногу. Пошли!
  Привел в дальний край, к знакомому старику. Разрублено неумело, зато к качеству никаких претензий. И гонору поменьше. Купила семь с лишним килограмм. Ребра и заднюю часть. Печень досталась в довесок, как первому покупателю. Таня улыбнулась, когда дедок суеверно помахал полученными с первой продажи деньгами над остальным товаром, быстрее расторговаться.
  Нынче не порадовали птичники. Расшалившееся обоняние безошибочно подсказывало, тушки кур беленькие не от свежести. Выдержаны в химрастворе, сокрыть залежалость. Запах реагента вызвал кислотность и покалывание языка. Чистый же продукт моментально провоцировал обильную слюну.
  ‒ Барышня, выбирайте! Лучший товар! Зерном кормлены, родниковой водой поены, по лужку выгуляны, петухом не топтаны! ‒ нахваливал продавец. Забыл только предупредить, из Стрелецка привезены. Из магазина.
  Походив, высмотрела приемлемого качества, купить.
  В сторону копченостей Таня не глядела. И натурального копчения и химического, одинаково маскировали ужасающий исходный материал, сдобренный перцем и солью, ощущать перец и соль ничего более.
  ‒ А вот Краковская! Девушка в городе такой не достаните! Желаете попробовать? Купите и еще попросите!
  ‒ Сами пробуйте! ‒ огрызнулась Таня на приставалу. Колбасы ей хотелось. Все-таки городской человек. Колбасой вскормлен, на колбасе живет. Выдержала, прошла мимо.
  От мясных рядов свернули к молочникам. Сперва за сыром. Сыр она покупала только козий. Лопали его с Тимом на перегонки, сколько не давай ‒ мало. Вот и сейчас, пес уселся напротив продавца, вызывающего его полное доверие. Таня покупала, не торгуясь. Килограмм полторы тысячи?! Дорого. На её нынче вредный нос продукт того стоил. На фоне остальных образчик честности и порядочности производителя. Взяла сметаны. Желтой, густой, с маслянистым отливом. В последнюю очередь отправилась за молоком. Банка это святое!
  По пути присмотрелась к творогу. Белый без присутствия желтизны. Пахнет холодом, хранился в холодильнике и не один день. Слежались комочки? Не свеж и не из лучшего молока. Масло желтое и сильно пахнет пахтой? Не качественно сбито и отцежено. Ну и подсолнечного добавили. Разнообразить вкус и уронить себестоимость. Складывалась удручающая картина. За редким исключением ‒ обман. В убежденности городские не поймут. У них и не такое продается, понимать.
  ‒ Дочка, я тебе молочка оставила, ‒ обратилась к ней бабушка на правах старой знакомой. ‒ Ты всегда у меня покупаешь. Свежее, сегодня доила.
  Фраза сильно задела Таню. Обманывали. Сейчас и получается раньше. Пользовались доверчивостью. Не критично, но зачем же так в наглую, глядя в глаза. От этого еще обидней.
  Таня отрицательно мотнула головой.
  ‒ Молоко не сегодняшнее.
  ‒ Сегодняшнее, а какое еще?! ‒ ни грамма не смутилась бабулька. ‒ Говорю же, сама доила.
  Таня с осуждением глянула на старуху. В разговор никто не вмешивался, храня корпоративную этику. Кто без греха, торговлю ведет?
  ‒ Нет у вас коровы. И не доите вы. У соседки наверное берете. Или еще у кого.
  ‒ Откуда ты можешь знать! ‒ осерчала старая. Ведь правду сказали. Вслух и при всех! Грозно глянула на соседей. Не они ли проболтались?
  Остановились у невидного дядьки. Невысокий, в длинном плаще с башлыком, в каком-то дурацком прибалтийском картузе, который все время поправлял. Торговец притулился с боку, очевидно занимая чье-то не востребованное пока место. Чувствовал себя неуверенно, как человек пришедший в гости. Не по приглашению, а за компанию с приглашенным.
  ‒ Мне молока, ‒ попросила Таня, выведя старика из заторможенного созерцания.
  Тот шустро перелил товар.
  ‒ Масло вот еще. Сыр свежий, козий, ‒ предложил дядька без должной заинтересованности и настойчивости продать.
  Продукт не показался совсем. Масло родом из магазина. Воняло бумагой и фольгой. Отдавало типографской краской и подмоченным картоном испорченной упаковки. Сыр процентов на пятьдесят козий. И ничего плохого. Сделан добротно. Но ведь её пытались надуть. Выразительно глянула, заставила торговца стушеваться.
  ‒ Вы лучше свое продавайте. За чужое не стыдно будет, ‒ присоветовала она дядьке.
  Вернувшись домой и возясь с укладкой и расфасовкой, Таня с некоторой настороженностью припоминала внезапно проявившийся талант нюхача. С утра ничего особенного. Запахи и запахи. Каждодневные, обыденные. Потом тимкино лечение. Но лечение было и вчера и позавчера. С чего обостриться нюхачеству именно сегодня? Выдать и открыть столько чужих недобрых секретов. В душе не унималась, плескалась обида на себя и на людей. Она как дурочка верила на слово, той же молочнице, а её обманывали. Не денег жалко, утраченного доверия.
  Отстраниться от невеселых дум взялась за печень. Нарезала тонкие пластики, обжарить. Работа спорилась. В последнее время ей вообще многое удавалась. Стала легкой на подъем и склонной к упорству. Потерпев неудачу, не хныкала, а принималась по новой, пока не добивалась результата. Нужного результата. Перестала жить по часам, ориентируясь по собственным ощущениям. Бегающие по кругу стрелки не упорядочивали жизнь ‒ втискивали в непонятные рамки. Жить по звонку и цифрам? Для чего? Желалось иного. Свободы! Воздуха! Неба и леса!
  ‒ ...Прильнули мои руки к твоим плечам,
  Неровное дыхание, сиянье глаза
  И музыка звучит в стиле ча-ча-ча,
  Для нас!
  Ты говоришь, что любишь меня уже,
  А я растаять, знаешь ли не спешу,
  И вновь снимаю с чутких своих ушей
  Лапшу**! ‒ напевалось не очень весело, но весьма злободневно.
  На очередном движении Таня поддела пластик печени и отправила в рот. Тысячи рецепторов обжег неиспорченный температурой и приправами горьковато-сладковатый вкус. Добавил настроения, напевать громче. Она жевала кусочек и продолжала резать. Сладость сошла, и во рту держалась приятная горчинка, приправленная соленостью крови. Организм не отторг, а разум не запаниковал от неслыханного святотатства, поглощать плоть сырой. Ничего особенного, плоть и плоть. Повкусней свежевыловленной рыбы. То, что приняли тело и душа, не может быть болезнью или каким-то предосудительным отклонением от нормальности. Не может быть плохим. Многие бы с ней не согласились. Кто бы их спросил и выслушал. Еще одно приобретение. Не оглядываться. Не искать одобрения. Поступать, как знала и чувствовала. Допустила ошибку? Твоя ошибка. Достигла успеха? Твой успех. Есть за что хвалить? Хвали! Бранить? Брани. Например за излишнею доверчивость.
  
  ***
  Столыпин заметил девушку с собакой на подходе из проулка к магазину. На девицу особого внимания не обратил. Городских в последнее время понаехало много, глаза устанут на сисястых и откормленных жемжур пялиться. Однако верный глаз охотника отметил отличную гибкость, легкость шага и фактурность мышц. Естественность. Не всякая спортсменка сравниться. Но все благообразное между строк, между делом. Мелькнуло и кануло. Взгляд зацепился за пса, что репей за шерсть. Пса он признал. Пес его тоже. Взгляд чиркнул о взгляд, разойтись.
  Не лезть девке на глаза, Столыпин задержался с мужиками возле магазина. Поздороваться, за жизнь спросить, про жизнь ответить. Собственно, шел запастись сахаром и чаем. Событие редкое, а надо же срослось встретиться со знакомцем с болот. Случайность охотник отмел. Случайность ‒ по умному продуманная и подготовленная неизбежность.
  ‒ Про Хряпу-то слыхал? Сперва хрюшек его, а потом и самого прирезали.
  ‒ Заслужил, значит, ‒ нисколько не огорчился Столыпин. Покойника не уважал. Сильно. Сойдись где, рука не дрогнула бы. Не все кто живет под солнцем, нужны на земле.
  ‒ А чего Клим говорит? ‒ с намеком обратились к старику.
  ‒ Не спрашивал, ‒ выразительно глянул охотник на любопытствующего горячих новостей.
  ‒ Странно. За Сыча по сию пору бегает вынюхивает, а с Хряпой водку пил, и дела ему нет до покойника.
  ‒ Сыч рядом прибрался, а Хряпу в городе уханькали. Не его епархия.
  ‒ Все одно не порядок. Жил человек, жил, ‒ нашелся жалельщик, безвинно ли, но убиенного.
  Старик слушал, не встревая. Пустой разговор, бабий, язык мучить.
  ‒ Это который из двух? Сыч или свинарь? ‒ всегда найдется дурной базлай невесело шутить.
  И тут Столыпин смолчал, не полез со своим мнением. Поперек оно общепринятого. О двух упомянутых, обязательно попрек.
  Через полчаса, отстояв в очереди, купил заварки и кускового рафинада. Сверх надобности приобрел бутылку водки.
  ‒ Дядь Вань, на магазинную перешел? ‒ удивилась Полька покупке охотника. Не ускользнула от нее некоторая дерганность старика.
  ‒ Не мне, ‒ оправдался Столыпин. ‒ Отдать надо. Не свою же? Добро переводить.
  Вернувшись домой, долго не находил себе места. Болтался из угла в угол, из комнаты в комнату, со двора да на двор. В огороде потоптался, в парник заглянул, на улице постоял. Не отпускало. Не отступало. Затягивая в трясину недоброго прошлого...
   ... Детишки не явились домой ни к обеду, как строго наказано им, ни к вечеру. Забеспокоился, почуяв неладное. Не замечено, не водилось за его ребятней озорства, родительскую волю переступать. Сходил к соседу, справиться дома ли их детки, попытать у тех, где его пропали.
  ‒ Они за клюквой, в рям пошли, к веретеям*, ‒ выдал секрет младший из соседских братьев, моментально спрятавшись за отца.
  Нутро оборвалось. Поганое место. Не всякий охотник пройдет. Куда же сопливым по топкому лазить?
  ‒ Запорю! ‒ грозился и мягчел духом. Не запорет. Лишь бы живы вернулись. Сколько уж люду в том краю сгинуло, счету нет.
  В ночь кинулся встречать. Звал, кликал, не получая ответа. Срывая голос, давился жгучей патокой ожиданий. В пустую потратив время, вернулся в деревню за помощью. Люди на беду отзывчивы, поднялись. До утра, сменяя друг друга, ходили. Бестолку. Ни следочка. Лес прочистили, по краю болота прошли. Стреляли, сжигая дефицитный в ту пору порох. Палили огни. Нету деток.
  ‒ Собак бы пустить, ‒ посочувствовал ему председатель лесхоза. ‒ Но сам знаешь, в топь они одни не полезут.
  Его правда. Вернее полуправда. Собаки и с человеком иной раз отказывались в рям идти. Да и не всякий туда путь знает, сунуться. А не знавши? Считай и не было. Помянуть только.
  От полнейшей безысходности, от горчайшего отчаяния, бросился к Ефимихе. Сам ли, подсказал кто, но пошел к солдатке, которую в деревне терпели за умение лечить хвори, читать заговоры, править кости, да роды принимать у баб. Ведьмой за глаза кликали, в глаза боялись и блеять обидное.
  Встретила у порога, словно ждала его прихода. Приветила неласково.
  ‒ Чего приперся?
  ‒ Дети.... На болото ушли... Второй ден нету..., ‒ заикался и сбивался Столыпин рассказать о беде.
  ‒ От меня-то чего хочешь?
  ‒ Помоги!
  ‒ В церкву со своими дружками коммунистами сходи... Молитвы вспомните... Лоб перекрестите, ‒ ярилась Ефимиха, поминая запрошлое лето. Целый митинг у нее во дворе устроили. Был и он. Не среди крикунов-агитаторов, но в сторонке. Не взбунтуй деревенские бабы, выселили бы её из дома.
  ‒ Дети ведь..., ‒ держался не показать слез. Сами заразы катились в три ручья. Не застеснялся. Чего стесняться, коли давит так, сердце лопнет. Одного потерять горе неизбывное, а тут трое!? Каково это!
  Ефимиха, хмурясь, глядела на раскисшего мужика. Его деток, она принимала у Марфы. А последнего рожать, в город повезли. Там и уморили. И мать, и ребятёнка. Пожалела. Чисто по-бабьи.
  ‒ Знаешь о чем просишь?
  ‒ Помоги! Надо, грех приму....
  ‒ Грех принять нехитрое дело.... Будет ли толк с того греха?
  ‒ Все сполню... Скажи только....
  ‒ Мне-то что...., ‒ дернула плечом Ефимиха, но посурьезнела, почернела ликом, вроде помереть собиралась от чужой беды. Ушла в дом.
  Плюхнулся на завалинку. Ноги не держали. В голове пусто, в душе будто вымерзло, раскрошилась в ледяную хрупь и осыпалось.
  Вернулась солдатка минут через пять. Вынесла колбу от керосиновой лампы.
  ‒ В рям не суйся, на краю стань, ‒ отерев подолом пыль, протянула стекло. ‒ Поманишь, как волков манят. Не ответит, плохо дело. Ответит, долг примешь, ‒ шепталась Ефимиха, утишая голос до шевеления губ.
  Схватил колбу, прижал к груди и побежал.
  ‒ Не разбей, взамен нету, ‒ не догнало его предупреждение Ефимихи.
   К болоту вышел ближе к рассвету, почти загнав себя. Как загоняет неразумный всадник верного коня. Еще пробежал бы с километр и сдох. Взял срок отдышаться. Смочить горло, зачерпнул грязи ли, воды ли и сглотнул не чувствуя вкуса.
   ‒ Ууууоооу! ‒ выдувал в стекло долгий тоскливый звук.
  Вой далеко раскатился над черными бородавками травы и жирными кляксами воды, выманивая туманную белень.
  ‒ Ууууоооу! ‒ выводил и выводил сигнал, в паузах выслушивая ответ.
  Сколько дул, не помнит. Очнулся, стоит на коленях, обронив стекло в грязь и плачет. Тихо и бесшумно. Не любит лес постороннего звуков. И болото не любит. Особенно от человека.
  Простор подернулся утренним плотным туманом. В рассветной дымке белесая кипень, наползала из глубин ряма, кралась к берегу.
  Слух резануло живым. Вроде детские голоса недалече.
  Вскочил с колен, завертел головой. Почудилось? Нет? Напрягся, казалось лапки муравья в траве услышит. Вот опять! Ближе! В какой стороне? Куда идти! Хотел крикнуть, но голоса не было. А дунуть в стекло? Вдруг испугаются воя, обратно в топь повернут. Тихонько двинулся по берегу, по границе тумана, готовый в любой момент сменить направление.
  ‒ Папка! ‒ кинулись к нему три детские фигуры. Схватил, сгреб, целовал, зарывался в родные детские макушки, плакал, не таясь более. С счастья. С отступившей прочь родительской боли.
  Ребятня трещала без умолку. Сквозь слезы, слушал их сбивчивый многоголосый рассказ.
  ‒ Мы хотели ягоды набрать..... В заготконтору снести.... Мяч купить.... У всех есть... Даже у Наськи Сорокиной. А у нас нету... А она играть не дает, жадится... А на болоте знаешь ягоды сколько?! Мы полные корзинки насобирали... А потом решил срезать путь. Домой пораньше вернутся.... Что бы ты не ругался.... И заблудились.... А потом Колька заплакал.... Дождик пошел рясный-рясный. Мы под коряжку спрятались.... Стемнело.... И еще туман.... Мы не боялись... Даже Колька.... Мы знали, ты нас найдешь.... А потом волки, как завоют-завоют.... Мы опять под коряжку спрятались, а Колька испугался и заплакал.... А потом собака к нам пришла.... Ни у кого такой не видели. Мы об нее грелись. Она нас к тебе повела... Мы шли-шли и вот ты! А собака там осталась...
  Поглядел в указанную сторону. Был там кто-то, охотничий глаз не обманешь. Был. Едва различим в оседающей туманной белени. И собакой ЭТО не было. И волком тоже.
  
  ***
  Жалобщицу Климов слушал в пол-уха. Бабка явилась к нему сразу после обеда, притащив с собой коряво исписанный тетрадный лист.
  "Хорошо ятей нет," ‒ покосился участковый на выложенное пред ним сочинение и опять уставился в окно. Ябедничать посетительница собиралась долго и обстоятельно. В деревне по другому не умеют. Это в городе слово-два и пошел. Тут целая поэма белым слогам. Куда там Тургеневу с его Охотничьими записками и Горькому с Буревестником.
  ‒... Я завсегда с собой пять банок беру. Три в рюкзачок, мне внук в городе купил... Удобная вещь. Спину не тянет и на плечах не виснет. Не китайский. Китайцы такого не шьют. Из Таиланду. Вот. Три в рюкзак ентот сую, а две в сумку, в руке несть, а вторая получается у меня свободная. Придержать, плат поправить... сумку перехватить, коли заморюсь. На землю не ставить. У нас, сам знаешь, асфальту нету.... Грязюка несусветная!
  За окном дымчатый кот скрадывал воробья. Пернатый беспечно сидел на острие крашеной штакетины. Не на солнце, в теньке. Под березовой куцей веточкой. Кот, прилагая просто удивительное мастерство стелса, крался минут пять, испытывая нервы Климова. Воробей крутил головой и опасности не видел или пренебрегал ею, надеясь на высоту. Улетать никуда не собирался.
  ‒...Только самая торговля началася, народ по рядкам пошел за покупками. Солидный покупатель, такие помногу берут. И молоко, и сметану, и творог....
  Несмотря на всю хитрость, позиция у кота не убойная. Угол атаки и высота забора не позволяли со стопроцентной гарантией говорить об успехе охотничьего предприятия.
  ‒ Рассказывайте, рассказывайте, я слушаю, ‒ сообразил Климов, бабка несколько мгновений молчит и смотрит на него. Слушатель всегда важно. Ибо не пустяками с ним делятся, а болью и обидой сердце ожегшей.
  ‒ И вот эта девка вдруг при всех заявляет, молоко у меня плохое! Раньше брала хвалила, а теперь мой товар не устраивает....
  ...Дымчатый оказался хитрее и сноровистей. Резко стартанув, прыгнул. В прыжке развернулся толкнуться задними лапами о дерево и, придав себе новое направление и ускорение, в воздухе сграбастал слетевшего с забора пернатого. Климов даже не поверил. Как так получилось?
  Бабка подсунула исписанный лист участковому. Жалобу взял, все еще прибывая под впечатлением акробатики охотника. Прочитал через строчку, отрываясь поглядеть в окно. Добычу придавили не улетит, пушили и драли, оттачивая и отрабатывая кошачьи уловки и ухватки.
  ‒ На кого жалоба? Имя, отчество, адрес?
  ‒ Так откель я знаю, как девку тую зовут. В электричке к нам приезжает со Стрелецку. В Рябинино жительствует.
  ‒ Там много кто жительствует.
  ‒ Молодая такая, современная. Кожа да кости. Ходит ляжками худющими блещет. И титьки у нее срамно торчат.
  ‒ Что девки без ляжек и титек бывают? ‒ подколол участковый старуху. Дескать, сама такой не была?
  ‒ Собака еще у ней. Волчья.
  ‒ Волкособ, ‒ подсказал Климов, догадываясь о ком ведут речь.
  ‒ Во-во. Ета она тогда на горюновского племяша кинулась?
  ‒ Когда это тогда? ‒ подивился Климов. О подобном не слышал и разговоров по деревне не велось. Полька, по роду службы и склонности характера, тоже ему не рассказывала.
  ‒ Когда ен, племяш горюновский, под поезд попал. Я же в той электричке ехала, вышла. Встала в сторонку, меня Нечаеха обещалась встретить, да запозднилась. А Генка с псом своим шел, на веревке вел. И вот проходят они мимо девки этой, а волк еённый тихо так рыкнул. Кобелюка генкин сразу хвост и поджал. Опосля курвец, со страху под поезд прыгнул и Генку с собой утянул.
  Климов в какой раз глянул в окно. Очевидно сказанное бабкой как-то зацепилось за сознание, иначе с чего ему представлять вместо кота упомянутую собаку.
  ‒ Сыч! ‒ еле прошептал Климов, но бабка услышала. Правда свое.
  ‒ Не! Сыч с ней не путался, ‒ с сознанием деревенских раскладов возразила жалобщица. ‒ Он к серьезным девкам не ходил. Все больше с шалавами нашинскими комиссарил. Вроде Надьки Пестовой или Лидуни Нифантовой. Что бы без отказу. Да и собак он с мальства боялся.
  ‒ А чего так?
  ‒ А кто знает? Может напугали когда, да мать не углядела, не отшептала молитвой, наговоренной водой не отлила. Вот и маялся потом.
  ‒ Хорошо, я вас понял, ‒ заторопился Климов спровадить старуху. ‒ Оставляйте бумагу. Свидетели-то имеются происшествию?
  ‒ Так весь базар слыхал, она меня поносила! Тока что матюгами не обложила.
  ‒ Имена нужны. Конкретика.
  ‒ Сергеич хромый который. Ивановна с Ингино. Степанида с Путейной. С Дукалисом соседствует. Мало что ли?
  ‒ Достаточно, ‒ остановил Климов словопоток, не выслушивать лишнего. ‒ Буду дело заводить, со свидетелями общаться, показания брать. Потом обвиняемую допрошу. Все по закону.
  ‒ И че присудишь? ‒ просияла ябеда.
  ‒ Штраф, ‒ легко соврал Климов. Большинству достаточно выговориться. Кровожадных мало. Поколение такое. Мечтало жить по совести и уму, в добром соседстве и взаимопомощи. Сейчас больше на связи напирают, положение и деньги.
  ‒ Во-во! Ты с ней построже! Чтобы не повадно было. И чтобы извинилась за лжу. Прилюдно. Прилюдно хаяла, прилюдно пусть звиняется! И еще надо у художника собаку забрать.
  ‒ Какую собаку?
  ‒ Генкину. Пес сбег, а художник, что с Черепнихой живет, его словил. А собака денег стоит. Как целые автомобиль. Генка хвалился, у рябининских купил псину энту треклятую, от которой смерть принял.
  Климову захотелось подергать себя за волосы, уложить скачущие мысли. То сухо их, а то прямо как в луже дождь. Не уследить.
  Бабку, сославшись на занятость, Климов выпроводил. Требовалось кое-что обдумать в тишине и уединении. Он несколько раз обыграл прыжок кота, замещая мелкого хищника собакой. Набросал на листе корявую схемку. Получалось именно так Сычу сломали спину, придав ускорение лететь. Вроде бы не слишком убедительно, притянуто. Но если бы собственными глазами не видел кошачьей охоты, ни за что не додумался бы до такого фортеля.
  Климов довольно потер ладони. Расследование продвинулось. На шажок, шажочек, но вперед! Здесь как с лавиной, пошла ‒ не остановишь. Предстояло еще выяснить, в чем Сыч с Кирсановой пересекся, дополнив компашку неудачников. Коштея со Слоном и Генкой. И художник еще походу сюда лепится.
  ‒ Разберемся, что за дама с собачкой! ‒ виделись Климову перспективы расширить собранный материал по последним делам. И соответственно после уже сделать предварительные или окончательные выводы о всех причастных к происходящему. Как знать, не Сонька ли Золотая Ручка и не Маруся ли (хо-хо-хо!) Климова, у него под боком пригрелась.
  Заскочив домой, пообедал. Полька притащила кастрюлю щей, еще не прокисли, шапкой не взялись, потому с варкой не морочился. На плитке до теплышка, вегжу только растопить, подогрел, хлеба отломил и стоя (по-лошадиному, как ругалась пассия) похлебал. Морду от жира полотенцем вытер, оставив морковный след.
  Вырядившись по всей форме, сел в жигу и отправился в Рябинино. Не к Кирсановой, на другой край. Жил там человек способный кое-что ему разъяснить. Или к чему-нибудь надоумить. Да и бабка рябининского упоминала.
  ‒ Не игнорируемое обстоятельство, ‒ заранее радовался Климов.
  
  15
  Фазенда Брагина стояла обособленно от основной застройки Рябинино. Экс-заводчик собак, забрался в самый край дачного массива, что не означало оторванности от благ цивилизации. Не на охотничьей заимке жил. Асфальт до ворот, фонари вдоль дороги, газ в каждое жилище. О Брагине Климов осторожно справился у сведущих знакомых, не вызвать ответного интереса уже к делам своим. Человек известный, не бедный, много в какие высокие двери вхожий. И по роду служебной деятельности и благодаря увлечению.
  Участковый очень надеялся узнать полезного, и если не сложить ивлевский пазл, то приблизиться к его составлению. Отсутствие результата тоже результат и все прочие невнятные бла-бла, Климова напрягали и нервировали. Профессиональная импотенция возможно не критичней физической, но тоже штука малоприятная.
  Ехал не торопясь, поглядывая в обе стороны. Двух-трехэтажные домики высокой стоимости. Миниатюрные дворцы, не прятались за высоченные глухие заборы. Все ажурное, эксклюзивное, дорогое напоказ. Ничем не прикрытое буржуинство и где-то в этом буржуинском буржуинстве канули стрелецкие мальчишы-плохиши, не оставив посмертных записок. Просим простить, не можем больше и прочее дерьмо полной ложкой.
  К месту ли вспомнились давние поиски сослуживца. Куда подевался? Кто видел? Растворился в полукилометре от дома. Родня от отчаяния к ясновидящей обращались.
  ‒ Жив! ‒ заверяла медиум, убедительно и напористо. Про ауру говорила, астрал упоминала. Много какой байды наплескала в уши. Ни погон не стеснялась, ни ответственности за ложь.
  ‒ Месяц прошел, ‒ пытались напомнить скептики о времени отсутствия.
  ‒ Жив! ‒ упиралась гадалка, или как она сама отрекомендовалась, потомственная ворожея и ведунья. Глядя в стеклянный шар и пуская по сквозняку перья и дым, видела не видимое непосвященными. ‒ Или сам прячется от бед или беда спрятала. Но живой!
  Он тогда подивился, убежденности магички в собственной правоте. А еще больше удивляли её клиенты. На сколько нужно быть дураком, обеспечивать кому-то жить припеваючи. Не бедствовала экстрасенс с людского горя и глупости.
  Рассыпав листьями по столу фотографии пропавшего приятеля, тыкала в одну из них.
  ‒ Жив!
  Ей хотели верить. В хорошее всегда хочется верить, вне зависимости сколь оправдана и уместна безоглядная вера.
  "Живчик" спокойно пролежал зиму в котловане недостроенного и брошенного гаража, в трехстах метрах от дома. Весной, объеденного крысами, бродячими котами и обклеванного птицами, нашли.
  ‒ Все хорошо жить хотят, ‒ выказал Климов понимание, не трупоедам, а медиуму. Кто бы его понял, ссылая в деревню, коровам хвосты крутить и с продавцами амуры разводить. На этой позитивной ноте настроение обрело давно утраченную заряженность на успех. Охотничье у него настроение.
  Подкатил, подрынькал в звонок сбоку широких кованых ворот. Через минуту к нему вышли.
  ‒ Слушаю вас? ‒ оглядела Климова молодая симпатичная женщина. Раньше таких обидно обзывали содержанками. Сейчас о гражданском браке толкуют.
  Климов представился и предъявил служебное удостоверение.
  ‒ Мне получить консультацию у Владимира Алексеевича.
  ‒ Договаривались? ‒ не торопились гостеприимно распахивать калитку и впускать.
  ‒ А разве обязательно? ‒ захлопнул Климов корочки и убрал. ‒ Буквально три-четыре вопроса. Надолго не задержу.
  Краснокорый мандат сыграл свою роль. В усадьбу впустили и проводили в беседку.
  ‒ Подождите здесь, ‒ попросила женщина, отправляясь пригласить владельца дома, земли, собак и длинноногой манды.
  Участковый плотоядно залюбовался крепкой фигуркой. Хороша сука!
  Поглядел по сторонам, но ничего интересного не выглядел. Ухожено и добротно. Садовые посадки, живые невысокие изгороди с намеком на английский парк, отсыпанные мелким щебнем дорожки в гранитных бордюрах.
  "Шуму больше," ‒ истолковал Климов выбор с неявным качеством.
  Двухэтажный дом. Много стекла и хорошего дерева. Крыша не из дешевых, но...
  "Не из финской черепицы, ручной формовки," ‒ подмечено существенное различие. В наследстве Кирсановой следовало досконально разобраться. Не подпадала барышня ни образом, ни подобием, кому дорогое имущество отписывают. Или тоже в гражданском браке?
  "С мужчиной или женщиной..," ‒ не исключал участковый вариативности связи. Сказывался богатый опыт общения с некоторыми индивидуумами людского общества. Удивить его трудно, но порой удивляли, заставляя ронять челюсть.
  Нахождение питомника, скрытое от сторонних глаз, угадывалось по басовитому лаю. Вольеры ландшафтной эстетикой исключены.
  "Не зоопарк и не розарий все же," ‒ согласен Климов с решением дизайнера и хозяина спрятать собак.
  Брагин появился минут через десять. Крепкий мужчина, далеко за полтинник, одет по простому. Спортивные светлые брюки, футболка без дурацких англоязычных или китайских букв. Вообще без надписей. Шел вразвалочку, манером бывшего морячка. Разглядывал и потирал синяки на руке.
  ‒ Любовь она такая.... Разная..., ‒ подосадовал собаковод и протянул ладонь поздороваться. ‒ Брагин Владимир Алексеевич. В прошлом заводчик собак.
  ‒ Климов Сергей Васильевич. В настоящем участковый.
  ‒ Чем вызван визит властей?
  ‒ У меня возникло несколько вопросов, касаемо кангалов. Поможете?
  ‒ Данной породой никогда не занимался, ‒ не стал разыгрывать Брагин ходячую википедию.
  ‒ Почему? Востребованная порода. Адекватная.
  ‒ Все породы адекватные. У адекватных хозяев. А причина... Не совсем бойцовая. Охранники отменные, а в схватке зрелищности не хватает. Массивные. И характер не очень заводной. Не взрывные. Раскачка нужна. Неохотно берут. Те, кто занимается стравливанием. Встречаются поклонники, но я не из их числа.
  ‒ По моему очень эффектно смотрятся. На собаку похожи, а не на родню гиппопотама.
  ‒ Либо денежки зарабатывать, либо на поводке выгуливать, пыль в глаза пускать.
  ‒ Скажите, Геннадий Кишин у вас пса приобрел?
  ‒ Не у меня. Я выступал в качестве... э... перекупа. Знаете, как с машинами. Тут купил, здесь продал. В Турцию мотался, попросили подобрать щенка.
  ‒ Кишин утверждал у вас купил.
  ‒ Лестно когда твое имя используют в качестве бренда потешить себялюбие и хотят на том заработать. Дивиденды ведь не только в денежном выражении отражаются. За Кишина попросили хорошие знакомые. Денег не пожадничал. Не ведаю для каких целей ему понадобился именно кангал. На мой предвзятый взгляд, сперва следовало дрессировать владельца. Но как сказал, попросили, я достал по своим связям.
  ‒ Не поделитесь кто просил?
  ‒ Даже не скажу за сколько.
  ‒ Но дорого?
  ‒ Дорого.
  ‒ Интересно, спал ли Кишин спокойно?
  Брагин реплики не понял, не проникся.
  ‒ Заплатил ли налоги..., ‒ развернул шутку Климов. ‒ По доходам ли имущество завел?
  ‒ С этим к налоговой службе, ‒ поулыбался Брагин заезженной остроте. ‒ Про хозяина вы уже слышали, а щенок от природы был наделен отменными данными. Такого редко встретишь и таких просто не продают, оставляют на развод. Я бы о щенке сказал ‒ эталон! Оставалось только его не испортить. Дрессура это не ломка характера, это воспитание. А уж кого воспитают... Тут как с детьми, но результат более предсказуем.
  ‒ Вы слышали, пес стащил хозяина под проходящий состав?
  ‒ Мне эту историю рассказали в пяти разных вариантах.
  ‒ Что могло послужить тому причиной?
  ‒ Основная, хозяин собакой не занимался. Нормальный, выдрессированный пес, без команды движения не начнет, ‒ уверен Брагин как всякий профессионал. ‒ Даже если в двух шагах от него кошки устроят свадьбу или будут раздавать парную телятину.
  ‒ А не нормальный?
  ‒ Собака, которой не занимались или занимались от случая к случаю, вполне способна проявить своеволие. Принять самостоятельное решение к неким действиям, сочтенными на текущий момент необходимыми.
  ‒ Могла испугаться другой собаки? Молодая, неопытная.
  ‒ Кангалы не из трусливых. Знаете, вековые традиции противостояния с волками не бросовый багаж. А что имелась еще собака?
  ‒ То есть варианта со второй собакой вы не слышали?
  ‒ Не довелось.
  ‒ По непроверенным данным на перроне находился волкособ.
  ‒ Не редкость, но в наших краях не встречал. Но повторюсь, у кангалов в первооснове противостояние с волками. А волкособ, он чуть крупнее, хитрее, умнее волка. Но не критично.
  ‒ Может и не волкособ, но помесь волка и собаки.
  ‒ Все одно не противник кангалу, от него бегать. Предназначение, как любят выражаться писатели, не позволит. Так что в данном случае исключено. Порода не из трусливых. Возможно что-то спровоцировало собаку начать движение без команды. Но это вопрос исключительно и только дрессуры. С владельцем я знаком бегло. Но по сложившемуся первому впечатлению, утверждают оно самое верное, ему и французскую моську не следовало бы доверить.
  ‒ Значит пес своевольничал?
  ‒ Вернее всего. Самостоятельность выбора. Кошка, загулявшая сука, укус насекомого, игривое настроение, запах алкоголя, надоедливость посторонних, некомфортное местонахождение, могли спровоцировать пса действовать без оглядки на хозяина.
  ‒ Получается, с волкособом ложный след.
  ‒ Абсолютно.
  ‒ По словам очевидца, когда псы сошлись близко, волкособ на кангала рыкнул, ‒ делился Климов новыми подробностями происшествия.
  ‒ Естественная реакция на опасность. Показать клыки. Припугнуть возможного противника. Обозначить намерения к противостоянию. Не выказать себя жертвой. Явить характер. Характер для пса важен. Не все они бойцы.
  ‒ Со стороны показалось кангал испугался.
  ‒ У вашего наблюдателя явно предвзятое отношение к турецкой породе. Или к одному из владельцев псов.
  ‒ Пожалуй, ‒ согласился Климов. Старуха буквально плевалась желчью на Кирсанову, не чествовала и покойного. ‒ А насколько приручаема собака, оказавшаяся без хозяина. Насколько она расположена, скажем так, вновь обрести нового владельца.
  ‒ Опять же сошлюсь на дрессуру. Если бывший владелец не поощрял контактность с чужими без команды, повторная адаптация к новому человеку произойдет нескоро. Если пес заменял игрушечного пупсика, которого всяк горазд безбоязненно потискать и погладить, собака легко согласится на новый контакт.
  ‒ Что же спасибо за информацию, ‒ поблагодарил экс-капитан экс-заводчика.
  ‒ Надеюсь она поможет. Кстати, если хозяин волкособа пожелает, могу по старой памяти свести с одним моим знакомцем, стравить. Чисто ради спортивного интереса, ‒ Брагин ехидно улыбнулся. ‒ Посмотреть в деле на пса от которого выбранный мною кангал заистерил и бросился на рельсы. Заодно поставили бы точку в споре Джека Лондона, одолеет ли волк-полукровка бульдога.
  ‒ Не бросился, а стянул под локомотив. Может надоел?
  ‒ Не исключено. И какую статью шьете? Умышленное, по сговору с другим лицом.... мордой? ‒ посмеялся Брагин.
  ‒ Выясняем, ‒ протянул участковый руку прощаться.
  Сомнения у Климова остались. Слон и Коштей. Из них двоих опасным был мелкий, второй. А вот на глаз, душегубом, воспринимался Слон. Весь цимес во внутреннем наполнении. Медоеды в Африке гоняют львов, а сами не крупней бобра. И опять перед глазами, словно в кино, сцена кошачьей охоты. От начала до конца, в исполнении волкособа и Сыча.
  "А собственно за что?" ‒ вскрылась карта увлекательного пасьянса страстей и смертей.
  Может с этого надо было начинать?
  "Без команды ни-ни," ‒ вспомнил Климов недавний разговор с Брагиным. Но кто-то же команду отдал? Кирсанова? Почему?
  
  ***
  Затяжной язык спуска к лугу. Травяное царство щедро украшенное донником, лядвенцем и астрогалом. Не торопиться идти. Не спешить миновать. Надышаться сладким дурманом. Сунуть нос чуть ли не в каждый цветок. Макнуть в каждую росинку. Выбрать свой, не самый красивый, не самый крупный. Знакомый по городу. На лугу он не пах пылью, выхлопными газами и асфальтом. Раскрывшийся, желто-желто яркий, лохматый, в микро капельках росы, он ничем не напоминал своего заморенного собрата из скверов и газонов. Пах горьковато-сладким.
  ‒ Я одуванчик хочу, ‒ призналась Таня и посмотрела на пса, будто спрашивала дозволения на нечто предосудительное, порицаемое и противоестественное.
  Полное недоумение Тима. На чем дело стало?
  Собственно за малым...
  Вкус...
  "Таранджи ( желто-оранжевый)."
  Тепло солнца, сладость и горечь дикого меда. Маленькая кроха счастья.
  Спокойно поваляться на животе, просматривая цветочный горизонт. Качание соцветий, пролет букашек, дерганье паутинок. Шелест и жужжание. Гудение и цвирканье. И запах! Запах! Он вызывал самый благодарный отклик, будил жадность дышать, голод жить, жажду наблюдать.
  Время перевернуться и лежа на спине, следить за полетом птицы в голубой бездне. Слушать частый стук дятла. Повторять навязчивый отсчет кукушки. Неумело свистнуть, подразнить славку.
  ‒ Знаешь как называется? ‒ спросила Таня у пса, щурясь на яркий свет дня.
  Тот колыхнул боком, выражая готовность слушать. Голова девушки покоилась на его ребрах прозевать сигнал.
  ‒ Не птица.
  Опять колыхание.
  ‒ Солнце. Зар табэ.
  Тим задержал дыхание. Объясни тарабарщину.
  ‒ Золотая сковородка.
  Собачий бок резко поднялся и медленно опал. Плохо объяснила.
  ‒ Я не знаю, откуда это знаю, ‒ пожаловалась Таня и повторила с напевными нотками в голосе. ‒ Зар табэ. Мне нравиться. А тебе?
  Пес хлопнул хвостом по траве, вспугнув шмеля.
  "Боуз," ‒ нашлось новое название полосатому летуну.
  Оставив поляну скоро поднялись на взгорок, разогреть мышцы. От спокойного шага ‒ на легкий бег. С бега на марафон, закончить его сумасшедшим спуртом. Кажется прибавь малость прыти и оторвешься от земли. Полетишь! Пусть не высоко, пусть в метре над подлеском и вымытыми дождями корневищами, но полетишь, ощущая невероятную свободу. Не удалось? Плохо выложилась. Повтори попытку. Летать это естественно. Снова неудача? Тогда тебе есть к чему стремиться!
  В изложине неприятная находка. Старый ржавый капкан, привязанный проволокой к стволу липы. Сработал исправно и жертва закончила свои дни, мучаясь в железной сомкнутой пасти. Несколько крупных костей поблизости свидетельствовали, спастись не удалось.
  Имея богатое воображение легко напридумывать лишнего.
  ‒ Тимка, осторожно носись, понял, ‒ забеспокоилась Таня с опаской рассматривая жестокую снасть.
  Пес встал на задние лапы, положив передние ей на плечи. Заверить в исполнительности.
  ‒ Слышал, что сказала? ‒ у нее уже получалось выглядеть ужасно грозной. Так бы и ходил по струнке.
  Девушку признательно лизнули в щеку, согнать не свойственную крутость.
  Спуск к ручейку. Плотное сплетение веток отсекали свет. Над руслом тихий сумрак. Приятный и сказочный.
  Черпанула в ладошки прозрачный холод.
  ‒ Тимка! ‒ делано возмутилась Таня. Пес отказывался лакать из потока, опережая, лез в черпачок её пальцев. Три или четыре раза не доносила питье до рта. Ей не жалко, но поворчать полезно, не повожать к баловству.
  Отдыхали на бережку, провожая брошенные листочки. Зеленые кораблики в погоне за волнами, отважно отправлялись в далекий путь. Пес успел сноситься и вернуться.
  ‒ Думала не дождусь, ‒ смешно кривлялась Таня. ‒ А то и вовсе лечение окончилось и я здорова!
  Тим здоровой хозяйку не считал, снимать с амбулаторного надзора.
  На вкус в лекарстве сырые яйца с добавлением мяса и нежных косточек, крапивы и подорожника.
  "Голубцы какие-то," ‒ забавна Тане рецептура снадобья.
  Окольный путь вывел к знакомому оврагу с упавшей сосной. Пес лихо вскочил на лесину и пошел вперед. Из-под сильных лапа вниз сыпалась сгнившая кора. Сам ствол ритмично покачивался, хрустел, едва заметно проседая под тяжестью хвостатого акробата.
  Таня скептически отнеслась к возможности преодолеть препятствие. Не преграда не преодолима, а собственная неуверенность и страх.
  Пес маршировал по стволу, убедить в необоснованности боязни обрушения.
  ‒ Тимка! Она свалится! ‒ пожаловалась Таня, осторожно взбираясь на ствол. Шаг. Пол-шага. Четвертинка. Все! Скудный запас отваги исчерпан до дна.
  Пес балансируя, развернулся на середине пути. Сел поджидая хозяйку.
  ‒ Упадешь! ‒ невольно вырвалось у Тани, наблюдавшей лихую эквилибристику пса.
  Тим вернулся. Подвиг, даже самый маленький требует внутренней собранности и готовности его совершить. И не важно, что послужит толчком действовать. Внешний фактор или внутренний выбор.
  ‒ Все равно я боюсь, ‒ призналась она и спрыгнула на землю.
  Лишние километры обхода компенсировали скоростью и продолжительностью бега.
  Река встретила блеском волн и теплым ветром. На гальку босой ногой не наступить, до того нагрета солнцем. Горячущая!
  ‒ Плоскостопия не будет! ‒ скинула Таня кроссовки, шорты и футболку. С разбегу, не осторожничая воды ‒ не холодна ли? бухнулась в ленный поток. Голова тут же всплыла поплавком. ‒ Класс!
  Тим обежал берег по мелководью, высматривая и вынюхивая в реке рыбу, знать заранее где и что, и только после этого устроил себе заплыв, догнать хозяйку.
  Плавала Таня на удивление хорошо. Навык детства. Когда все свободное время пропадала на реке. И потому что любила купаться, и потому что дома нетрезвая мать. Родительница уже тогда считала, главное ребенка накормить и одеть, а все остальное он сам по себе.
  Время в воде и у воды течет незаметно. И единственный критерий понять, несколько забылся и переборщил с купанием, это посинел как пуп, или захотел есть, остро и прямо вот сейчас! Первое Тане нисколько не подходило. Могла находиться в воде сутки. А вот второе начинало донимать. Кому пожаловаться?
  Пес застыл на мелководье, задрав лапу. Минута, две - резкий удар и некрупный хариус выброшен на берег. Снова атака и на этот раз крупный судак, блеснув чешуей на солнце шлепнулся на гальку.
  Таня издали наблюдала за рыбалкой. Ей нравилось смотреть за псом. Ни в одной из книжек не отмечена способность собак ловить рыбу ударом лапы. Получалось у других не ловит, а у нее Тим (а не какая-то там собака!) ловит и успешно!
  В ногу что-то ткнулось Таня отреагировал своеобразно, ударила кончиками чуть растопыренных пальцев в воду. Мягкая плоть нанизалась по вторые фаланги. Неожиданное нападение, неожиданная ответная реакция, неожиданный результат.
  Таня взвизгнула отбросив рыбу в сторону берега. Щуренок. С локоть, бухнулся на мелководье. Незадачливая рыбачка с удивлением уставилась на собственную руку. Как это? Почему?
  Пес поспешил успокоить девушку. Пронесся по берегу, забурился в воду и лизнул в нос.
  ‒ Я тоже умею! ‒ похвалилась Таня удачливости и дразнясь показала кончик языка. ‒ Мммм!
  За что сразу сбита в воду охолонуть!
  ‒ Тимка! ‒ далеко раскатился по реке возмущенный девичий возглас.
  
  
  16.
  Гостей из Стрелецка участковый ждал. Подвижек в деле Ивлева не происходило, большие люди беспокоились за большие деньги. За кого они не беспокоились, за таких как Климов. Не он, так другой. Экс-капитан с радостью бы передал эстафету, но подозревал отнимут не только погоны, но и голову. Бесполезность почти приговор в его ситуации.
  В один из дней прибыл прокурорский. Вроде как неофициально. На скромной приоре, не будоражить население.
  ‒ Светить корочкой нужно? ‒ спросили Климова забыв представиться.
   ‒ Не вижу необходимости, ‒ отказался участковый от официоза. Гостя он помнил по старым добрым временам, когда в капитанской должности заглядывал в подземелья законности.
  ‒ И я не вижу.
  По уму организовать бы поляну, покалякать в душевности и понимании. Послушать новости, новостями поделиться. Под холодный градус холодной водки. Но гостю и задушевность и водка ненадобны. Он с инспекцией. Не просиживаешь ли ты, Климов, штаны в безынициативности и непонятном спокойствии, когда высокие чины места себе не находят.
  Сели за скучный стол, даже пыли нет, Полька протерла. Участковый выложил все имеющиеся у него папки. Материалы по Ивлееву и Сычу. Хряпов не за ним, уже легче. Так справочка, жил-был. Отдельно по гражданину Кишину, угодившему стараниями собственного четвероногого питомца под грузовой состав.
  ‒ Солидно постарался, ‒ оценили творчество подконтрольного.
  ‒ Тоже в какой-то мере опер, ‒ напомнил Климов, ‒ По остаточному принципу.
  ‒ Опером ты никогда не был, ‒ отказано выездным в профессиональной принадлежности экс-капитану. ‒ Так, между ебаных крутился. Твоему-то старшему подпола дали и даже хотели куда-то в центр спихнуть. Наверху цыкнули, сидеть всем ровно и не отсвечивать. Ему в управе, тебе здесь, на свежем деревенском воздухе. Вонь проветрить. Я бы сказал повезло. Но не всем. Младший ваш, что на зону определили, отдуплился месяц назад. Видать, знакомцев встретил. А народ, сам знаешь, у нас злопамятный. За правду горой. Никиша, что всю работу тянул, в Сирии на американской бомбе взлетел. Прямо к богу. Тут в говно вляпался и там сплоховал. Видать судьба. Так что... Ваши соображения по делу, ‒ и похлопал по папкам. ‒ Бумаги повторять не обязательно, сам прочту.
  ‒ По должности соображать не положено, ‒ озлился Климов. Правда, она всегда обидная. Это вранье слаще меда. Хлебать не выхлебать. ‒ Только организовывать и способствовать раскрытию особо тяжких.
  ‒ Особо тяжкими тут и не пахнет. Дела квалифицированны несчастными случаями. Многовато. Целых три. Но что ж теперь, делать? Жизнь такая. А ты освежи память, почитай УК. Не путать одно с другим.
  ‒ Читано-перечитано.
  ‒ Обиделся?
  ‒ Обиженные в зоне, под шконкой. Огорчился.
  ‒ И чему огорчился?
  ‒ Всякому разному, на всякое разное.
  ‒ Понятно с тобой. Я бы советовал не залупаться, ‒ не выказали малейшего понимания огорчению участкового на белый свет. ‒ А то как свернули внутренней расследование, так и по новой развернем... В свете вновь открывшихся отягчающих обстоятельств.
  За гостем правда. Могли такое сотворить. И тогда не в Рябино куковать, а много полярнее, в робе с номером.
  ‒ ...Запашек пошел, восстановить тебя по успешному завершению, ‒ похлопали ивлевскую папку, понимать за что конкретно. ‒ Погоны вернуть, в тихое место определить. Бумаги слева, бумаги справа.
  ‒ Особо и не рвусь.
  ‒ А вот это правильно. И не надо. Реноме людям с чистой совестью и горячим сердцем не портить. Опять во что вляпаешься... Это ты сможешь. Вляпаться вляпаешься, показатели испортишь, а тебе чего-нибудь сломают. Каждый хорош на своем месте. Твое на свежем воздухе, вдали от городской суеты и пыли.
  ‒ Так прижился.
  ‒ А вот тут нагло врешь, ‒ не поверили Климову.
  ‒ Слушаю вас... Петр Данилович, кажется? ‒ вспомнил экс-капитан наречение гостя. Вспомнил и прозвище. Шкура. Не от фамилии произведенное.
  Климову подтолкнули дело Ивлева.
  ‒ Все что требуется, ‒ и заверили. ‒ Погоны будут.
  ‒ А остальные? ‒ сложил экс-капитан папки стопкой.
  ‒ В печку сунь. Несчастный случай. Или прибавить чего хочешь? На пересмотр вернуть? Вот это, ‒ опять толкнули дело, ‒ интересует Стрелецк. Раскручивай.
  ‒ Пока прибавить нечего, ‒ сдерживался Климов не закуситься с инспекцией по полной.
  ‒ Уже прибавлено. Напомнить сколько нолей? ‒ и добавка. Со смыслом. ‒ Не поделить на всех. Всех на них помножить.
  Вроде бы как и все. Но не все. Час мотали Климову душу и нервы, заглядывая в собранные материалы. После чего чин убыл в обратном направлении докладывать.
  "Денег нет, но вы держитесь," ‒ позлорадствовал Климов. Больше ничего не оставалось. Камнем в след бросить? Или травы развеять, дорогу возвращаться заказать.
  "Польку попросить полы помыть," ‒ еще одно решение больше с прокурорским не встречаться.
  Пот со лба не отер, звонок из Стрелецка. То же об Ивлеве хлопотали. По своему. Горячо и напористо.
  ‒ Не найдешь этих двух залупаев, самого искать будут!
  ‒ Занимаюсь, ‒ расплывчато ответил участковый.
  ‒ Блядью своей из магазухи занимаешься! Дело делай! ‒ гаркнули и сбросили звонок.
  Понятно и доходчиво. И сказать в ответ нечего. Ни один суд апелляцию не примет к рассмотрению о притеснении свобод и прав гражданина Климова на личную счастливую жизнь и карьерный рост.
  ‒ Не инопланетян же их забрали! ‒ ворчалось и хотелось с упомянутой блядью расслабиться. За сегодня все кто хотел и мог, мозги ему выели.
  ‒ Найду бабки..., ‒ зло мечтал Климов отыграться за кровопийство. И почему-то был уверен ‒ найдет! Не может не найти. Не для других. Для себя! Совсем иной стимул не отступиться и искать. Ключом к поиску могло оказаться установление, куда подевались два пьяных дружка на десяти километрах объездной дороги, отправившиеся трахать госпожу Кирсанову и волкособа.
  "Ей не понравилось и их сожрал пес, подозреваемый в тяжких телесных Сычу и смерти Кишина!" ‒ крутил ситуацию участковый. Мозги скрипели, в поисках нужных зацепок и прозеванных фактов. Добавилось странного и непонятного, но этого добра и так с избытком. И с ним и вокруг него. Тот же выход со Столыпиным в лес. С Сычем, с Кишиным. Касаемо себя любимого, сны богатые одолевают. Менделееву переодическая таблица привиделась, а ему лавэ. Тонет он в трясине купюр, царских червонцев и скифского золота.
  Первый раз проснувшись долго лежал, пялясь в потолок, слушая размеренную раздражающую капель с рукомойника и горячее сопение Польки в подушку. Сбить наваждение пристроился "ложечкой".
  ‒ Сдурел..., ‒ сонно отбивалась пассия. ‒ Вставать рано...
  ‒ Встал уже, ‒ не принят им отказ.
  Царево болото. Вокруг него все. Вокруг золота спрятанного в топи. Или как здесь говорят в ряме.
  Климов поерзал на стуле, выдернул из стопки и положил перед собой листок. Взял ручку. Снял колпачок, раскрутил, глянул стержень. Собрал. Провел ровную горизонталь...
  "Предположим Ивлев вез деньги золотишка прикупить. У кого? Как узнал? Кто навел и свел? Рябининские? Там люди почтенные, раскопками заниматься. Болото только по телевизору видели. Узнали бы про рыжье, сами справились. Зачем им Ивлев?
  Линия перечеркнута короткой вертикалью.
  Кто-то из местных? Кто в лесу, что в собственном дому. Все углы и зауголья знает. Из стариков Столыпин, Дукалис, Жигун... Ну, Власик... Пожалуй все. Те, кто помладше... Сыч с компанией у болота крутились. Чего-там вывозили. Не факт ржавый металл. Если верить рассказу Тарана, получается не только железо. На чермете пресс двухтысячных не заработаешь. Другое что-то. Вполне возможно царева казна. Сам Сыч нашел или скрысил у того, кто нашел. Как с Ивлевым снюхался? Напрямую вряд ли. Разный уровень. Ситуация принц и нищий хороша для книжки Марка Твена. По жизни не работает. А что работает? Кто? Имеется потенциальный перекуп ‒ Ивлев с деньгами. Имеется потенциальный продавец ‒ Сыч. У Паршина тетка в Стрелецке, поломойкой в Азимуте. Так себе должностенка. Не хлебная.
  Ручка чертила каракули, раскрашивая прямую и подбираясь к концу.
  Третий покойный ‒ Кишин. Человек из Стрелеца. Климов сунулся в справку, по горюновскому племяннику, прочитанную в пол-глаза. Родился... Учился... Служил... О! Работал в охранном бюро "Барс".
  Нисколько яснее не сделалось. Не хватало малости. Сунулся в интернет. Бюро "Барс". Головной офис... Телефоны... Набор кадров... Объекты охраны... Грузы транспортной компании Велес, склады РЖД, автовокзал, ТЦ Азимут...
  ‒ Так, давай назад, ‒ скомандовал Кимов сам себе вновь отправляясь в недра сети. Долго отправлял запросы. Нужных ответов не нашел. Пришлось браться за трубку.
  ‒ Константин! Наше вам с кисточкой! ‒ выставился участковый бодрячком.
  ‒ В масть встал?
  ‒ Пережитки профессии. С кем поведешься...
  ‒ Изживать надо. Работать над собой. Расти.
  ‒ Рад бы, обстановка не позволяет.
  ‒ Говори чего хотел, не просто так в ухо зудишь, ‒ посмеялись над взаимным пустословием.
  ‒ Азимут под твоей княжьей дланью?
  ‒ На Пушкарской? Новый который?
  ‒ Может и новый. Что за шарашка?
  ‒ Обычная. Такими весь город заставлен. На первом этаже Пятерочка. На втором китайское шмотье и европейские бренды от туда же. На третьем электроника. Еще частники с мелочевкой квадраты арендуют. В подвале комиссионка, ювелирная мастерская, Алкотека, музыкальный магазин. Дудки, гитары, прибамбасы к ним. В чем интерес?
  ‒ Про собачника подноготную выясняю. Случайно с жизнью счеты свел или предпосылки имелись. Неразделенная любовь, долги, конфликты на работе.
  ‒ Наслышаны о вашем Бермудском треугольнике. Трое это перебор!
  "Шестеро," ‒ поправил подсчет Климов. ‒ "Всю науку и к ним попов собирать."
  ‒ Благодарствую за информацию, ‒ выказали признательность городскому абоненту.
  ‒ Обращайтесь. Но не часто.
  Прощальные хи-хи ха-ха.
  "Ювелирка!" ‒ поднялся Климов. Успокоиться попил водицы. Водки бы жахнуть, но на работе не держит, а домой идти рано.
  Размявшись, сел на место. Думалось лучше. Спокойней.
  "И так... Что имеем... Сыч с дружками, сами или с помощью, получили доступ рыжью. О чем свидетельствует их возросшее благосостояние. Сыча точно. Действовали они через ювелирку в Азимуте или кого-то, кто в ней работает. Выйти на точку сработала цепочка Кишин ‒ тетка Паршина. Начали, как водиться с мелочей, но где-то засветились, либо каким-то образом вышли на Ивлева, человека при деньгах, ухватистого, верткого и со связями. Тот учуяв хороший навар, отправляет свою бабу и дружка в Турцию, очевидно изыскивать способ переправить золото за бугор или найти денежного коллекционера-покупателя. К месту они не прибыли. Куда делись? Куда и Слон с Коштеем... Туда же, в Турцию, летал и Брагин, калгана Кишину привез. Кстати... Кстати... Кстати... Пса могли поманить в нужный момент, избавиться от горюновского племянника. А Ивлев? Собрав деньги, свои и чужие, рванул в сторону Рябино-Рябинино. Счел дело выгодным. Такие делюги, как Ивлев на пустышку не ведутся. Это основное, комок, ядро, центр, солнце, вокруг которого завязалось все остальное. Коштей, Слон, Хряпа, исчезнувший Паршин, указывают, и деньги и золото с болота где-то под боком. И человек наложивший на них лапу тоже..."
  Климов нарисовал круг замкнув внутри исчерканную прямую. Отдельно, в пустом углу круг поменьше, подписанный Т.К.К. Кругу пририсовал собачий хвост. Художник он аховый, хуже первоклассника, но хвост вышел на загляденье. Подумав с минуту-больше, вывел маленький кружочек украсив надписью Репин. С тем, что в большом кругу более менее складно. Оставалось выяснить связь (если она была? А она должна быть) всех трех пятачков. Ни Хряпу, ни Коштея со Слоном отдельно выносить не стал, справедливо полагая все они в Круге первом.
  ‒ Солженицын, ебать колотить! ‒ полюбовался Климов на свои художества, окончательно и ясно осознавая, его интересуют только кто присел на золото. С какой стороны зайти, поиметь свой скромный гешефт.
  "И не кончить как Хряпа," ‒ существенная поправка. Без нее все остальное теряет малейший смысл.
  Было над чем долго и обстоятельно подумать, о чем тревожиться. Но все думки и тревоги подозрительно съезжали в одну сторону. Билет в Черногорию. Или иное достойное место.
  "Пожить по-людски!" ‒ мялся и жался Климов. Один шанс он уже просрал, слетев с хлебной должности, как распорядится вторым? Пословица "Кто не рискует, тот с королевою не спит", подходит уже венценосную особу во всю пользующим. Остальным не очень. Остальным ‒ не введи меня во искушение.
  "А кто у нас королева?" Адрес он в уме держал в качестве страховки. И про собаку, которую шугаются кангалы тоже. ‒ "И кто у нее король?"
  ‒ С чего начнем? ‒ больно потер Климов ухо. Боль прошла, мочка горела.
  Со смолокурен. С чего же еще.
  Подрядить в провожатые Жигуна не получилось. Егерь, услышав куда ехать, категорически отказался. Удивил самим фактом отказа и тем, как отказ мотивирован.
  ‒ Слышь, погоны. Сидел бы ты ровно. Порядок на деревни доглядывал.
  ‒ И не лез куда не просят, ‒ продолжил Климов несколько озадаченный услышанным.
  ‒ Верно мыслишь, ‒ заверил Жигун без обычного своего шутовства.
  ‒ И от кого такие советы исходят? ‒ не верилось Климову в инициативу егеря советы советовать. До этого момента они поддерживали ровные отношения. Что изменилось? В какой отрезок времени? Ответы следовало поискать. Слух недавний, с художником они чего-то не поделили? Черепниху?
  Мысль мелькнула и пропала. Не до нее пока.
  ‒ Предшественник твой умней был, ‒ Жигун от чувств и эмоций покрутил пальцем у виска. ‒ От того спокойно отбарабанил здесь сорок лет.
  ‒ Все одно помер.
  ‒ От старости, погоны, от старости. А не хапанув картечи в кишки. Улавливаешь?
  ‒ Улавливаю, ‒ согласен Климов. С очевидным не поспоришь. ‒ Чего не пулю в лоб? ‒ постучал участковый выше переносицы. На себе, конечно, не показывают, но кто предрассудкам верит в наш просвещенный век всеобщего среднего образования.
  ‒ Заслужить надо легко помереть. Так что пиздуй. Сам. Желательно ножками.
  ‒ От чего же ножками?
  ‒ Дольше времени будет пожить.
  Климов понял, не зря егерь кобенится. Не из ослиного упрямства, взыгравшего характера или какой обиды. Чистейшего, что хлебный самогон, страха.
  "Люди простые, политесов разводить не станут," ‒ ворчал Климов неудачному началу.
  На том маленькие трагедии деревни Рябино для него не закончились. Ночью отпыхтев на Польке, наслушавшись её ахов, умиротворенно лежал на спине с сигаретой во рту. Вяло подкрадывался спросить, что произошло между Жигуном и художником. Долго крался, опоздал.
  ‒ В тяжести я, Сергей Васильевич. Дитё с тобой приспала, ‒ призналась дроля экс-капитану.
  ‒ Пиздишь поди, ‒ не поверил Климов, несколько обалдев. Отчего не порадовался? Бабы нынче ловки придуриваться, замуж выскочить. Потом окажется выкидыш у нее или рожать нельзя, аборт сделает. Ребенка не заведешь, а хомут на шею наденешь.
  ‒ Зачем мне?
  ‒ Мало ли? В городе жить хочешь. Поближе к культуре. Расти духовно. Театры, музеи и ресторации посещать. Бутики новомодные.
  ‒ Не. Ты свое дело сделал, дальше я сама. Справлюсь, ‒ без всякого плача и нервов объявила Полька. Прозвучало неожиданно. Вроде бы послала.
   ‒ А алименты? ‒ настороженно отнесся Климов к отказу. Он ей, она ему. Пат выходит?
  ‒ Принесешь, захочешь, ‒ отринули меркантильность будущих отношений. А может и сами отношения отринули. Сказала же, сделал дело ‒ гуляй!
  ‒ А не принесу? ‒ провоцировал потенциальный папаша потенциальную мамашу на откровенность. Долго дерьмо внутри держать, много накопится. А так, плещи понемножку на всех и всякого.
  ‒ Пффф...., ‒ совсем не требуют с него виры и клятв.
  ‒ Это ты сейчас смелая и гордая, ‒ очень сомневался Климов бабьему геройству, тянуть лямку одиночки.
  ‒ И потом ничего не поменяется. Лет мне много. Замуж не угадаешь, а ребенок при мне будет. С мужиком не повезло, с деткой, ‒ она погладила живот, ‒ фартануло.
  Так и пролежали до утра, не сказав друг другу ни слова. Ни худого, ни доброго. Дышали врозь, смотрели порознь.
  Утром проводив Полину, Климов на десять рядов исходил комнату в коротких раздумьях. Осторожно, как бы пересиливая себя, застлал сбитую постель, все еще пахнущую бабьим сладким дурманным теплом и его трудовым потом. Застлал, будто новую страницу жизни начал. Или старую вымарал. И нет на ней ни точки, ни кавычки, ни помарки помнить, чувствовать и думать о детях и жене.
  Пожевал оставленную Полькой стряпню и спроворился собирать рюкзачишко. Взял ружье. Пистолетик служебный само собой, а неслужебный в обвес приладил. Случалось выручал. К руке приходился, ко времени и месту. Живу остаться. По нынешнему и собранного арсенала могло оказаться недостаточно. Вокруг лес, болото и золотом что не день, сильней попахивает. В чаще не только зверья полно, люди встречаются. Они, конечно, не из Красной книги, но твари редкостные. Большинство. Девятьсот девяносто девятой пробы и выше.
  Доскочив до Жигуна, со скандалом пересел в уазик. Срывая накопившуюся злость, погнал по проселку. Болтанка и тряска быстро утихомирили кипение страстей. Мат остался. От такой езды, кого только не вспомянешь, не приплетешь.
  За три часа кажется все мозги вытряс, задницу отбил и рулем версту накрутил, выбраться на нужный, давно брошенный проселок. От Еловой не поехал. Зачем светиться.
  Лес сплотнился, отсекая свет. Мнился выстрел в лобовуху, поставить точку в его расследовании. Совсем как в кино. Про бандеровцев и лесных братьев. От таких мыслей спина потом пошла, рубаха воглой сделалась. Надо же так себя накрутить. Пришлось останавливаться. Почиркать зажигалкой, успокаивая воображение. По утверждению старого сослуживца, шкура щемит, когда безносая близко подступает. Вот и сейчас, именно щемит. Спрашивать почему и с чего ‒ дурость. Чуть меньшая, сюда ему припереться. Возможно, где-то поблизости, Сыч переступил черту, расстаться с жизнью. Не повторяет ли его ошибку?
  Осмотрелся. Елки-иголки, шишки и волки... Чаща всегда полна звуков, движения. Всегда. Поймал себя на мысли, слишком уж бедно и птичьего гомона, и шелеста травы, но избыточно хруста и треска. Верховой ветер вяло качает кроны, а в омшаниках ни колыхнется. Замерло. Затаилось. Нацелилось.
  "Белки ни одной," ‒ подивился Климов. Уж этого живья в лесу всегда полно.
  Далекий серый промельк. Видел ли? Не поблазнилось ли? Напряг глаза. Опять. В другой стороне. И снова отсутствие четкой уверенности в яви. Не розыгрыш ли не морок накрученной фантазии?
  Нету ничего в лесу бесхозного.... Всему хозяин есть... Шумел ветер. Кланялась трава, стукая в жесть автомобильной двери. Скрипели кроны. Осыпалось корье и сучья.
  ‒ Двигать надо, ‒ закончил Климов с отдыхом. Двигать-то двигать, а куда? Возвращаться? Грубо помянул нехорошее нехорошим словом. Отсечь, обеднить непонятную одолевающую трусоватость, поддал газу.
  Покосивший столбик, олохмаченный мхом до макушки, очевидно означал въезд на некогда обжитую территории. Климов сбросил скорость до минимума. Волокся и буксовал не более пяти километров в час, внимательно всматриваясь в окружающий темную чащу, разрывы давних вырубок, забитых тощими березами, рябинами, лисохвостом и овсяницей. Был внимателен к кустам лещины и жимолости, не зевнуть близкой стрельбы. Обещание картечи Климов помнил. Осознавал, с какой легкостью подобные обещания реализуются.
  Дорога угадывалась плохо. Порой пропадала и приходилось ориентироваться по просвету в макушках деревьев. Иногда казалось дороги и не прокладывали вовсе, но потеря погодя обнаруживалась протиснуться и красться дальше.
  Последние серьезное препятствие ‒ ручей, преодолено с небольшого разгона. За расплывшимся грязью руслом взгорок лужка. По вершине пущен забор из тесанных плах. Часть пролетов вывалилась, часть стойко держало оборону, не пускать посторонних. На воротный столб, самих ворот нет в помине, насажен не то собачий, не то волчий череп. Челюсти стянуты колючкой, глазницы замазаны глиной. Одна из замазок выпала и череп, одноглазо и равнодушно взирал на дорогу и приблудившегося путника.
  ‒ Антураж, ‒ снял Климов на смарт колоритный объект.
  За забором брошенное жилье, низенький хозяйственный сарай с развороченной стенкой, опавшие крыши навесов и прочие развалюхи помельче. Хорошо видна часовенка. Ниже нее пресловутые смолокурни, организованные беглыми монахами из поволжского разоренного монастыря.
  ‒ Кино..., ‒ надрывал Климов глаза ничего не пропустить, не проглядеть важного. ‒ Восставших мертвяков не хватает, пейзажик оживить.
  По короткой улочке доехал до колодезного сруба. И ворот и скатное накрытие завалено внутрь.
  Посидел в машине. Хлебнул водицы. В стекла долбилось комарье и черной махрой липла мошка.
  ‒ Здрасьте вам. Обед приехал, ‒ попивал Климов, оттягивая момент выхода. Опроставши половину, полюбопытствовал. ‒ За каким хером приволокся, высиживаешь?
  За каким понятно. Стоило ли? Не любил Климов моментов мандража и менживания. Подкатывает все бросить и убраться восвояси. И чем дольше мнешься и телишься, тем сильнее мандражишь и менжуешься.
  Обдавшись из баллончика репеллентом и захватив ружье, выбрался. Дверью не хлопнул, лишнего не шуметь. Прикрыл, щелкнув замком.
  Прошелся по следам воровайки, прикидывая откуда заезжали. Не самый простой путь выбрали конспираторы. Грязи металлодобытчики намесили порядочно. Осмотрел и следы бурной деятельности "металлургов".
  Из сарая выволокли какую-то крупную железяку. Справиться, раскурочили дверной косяк и часть стены. Сквозь сумрак, простреленный светом дырявой крыши, видны подробности разорения. Из простенка повыдергивали скобы, разворотили верстак, раскидали и распинали корзины. С кузни сбросили крышу, повытягать все маломальски ценное. Неприятно смотреть, как одни подвергали поруганию труд других. Не малый труд. Ручками! Ручками справлено. Век простояло.
  Потоптавшись, пощелкал смартфоном и отправился к самим смолокурням. Насыпуха вскрыта, котел для закладки корчей вытянут. Корчаги для сбора побиты. Под ногами хрупко от глиняных осколков. Свежих. Сколько лет прошло, а запах смолы и скипидара не выветрился и перешибает все прочие. Даже пролитую соляру.
  Заглянул в провал, настороженно ожидая увидеть останки Коштея и Слона. Обманулся.
  ‒ Обидно, парни, ‒ произнес Климов на отсутствие тел. ‒ Речь заготовил, а вас нету. Куда подевались?
  В конюшне смотреть нечего, чисто, как под метелку. Над входом, на притолоке опять углядел череп. Клыкастые жевала стянуты сыромятиной с кольцом.
  ‒ Чудили люди, ‒ дополнил Климов коллекцию кадрами, поспрашивать сведущих людей, от чего сей оберег.
  Не хотел, но свернул к часовне. Черная, будто от горя. Покосившаяся. Сиротливая. Брошенная. Вера многое дает и многого требует. Не всякий готов к служению. А иным и не дано. Видимость одна.
  Трава примята. Местами в рыжих помарках. В лист лопуха будто налито. Климов взвел ружейные курки, а шага не сделал. Глянуть бы кто спасался. На крыльце клочья волосяницы и грязи. Дверь изнутри притворена, но не закрыта. Так ему важно кто? Совсем не важно. Именно. Важно только, что важно. Ему.
  ‒ Мне, ‒ согласился Климов с собой, оправдать робость лезть в часовню. Тем и успокоился.
  Первая значимая находка в курне. За порогом, в углу, разбитый ящик. Оружейный. Промасленная бумага высохла в ломкую корку.
  Присел. Перевернул. Прочитал надпись на латинице. Ceska zbrojovka. Дерево в приличной сохранности. Вскрыли недавно. Молодчина. Нашел. Куда дели содержимое? Надо ли оповещать Стрелецк? Бить в набат, рапортовать? Заикнись про оружие и нагрянут сюда уже не бывшие коллеги и начальники, а структуры повыше, с которыми связываться себе дороже. Начнется вавилонское столпотворение пополам с Содомом и Гоморрой.
  "Лес тишину любит, " ‒ гундел Столыпин. Правильно гундел.
  ‒ Если Сыча за оружие списали, надо сворачиваться, ‒ оглядывался Климов на часовенку. ‒ И следовать заветом Жигуна, сидеть ровно-ровно.
  Но ведь "если"!? Слух режет. И в Черногорию охота. Жить мечтой тяжко. Мечты существуют их воплощать. Ни на кого не оглядываясь, ни на что не взирая.
  "Допустим нарыли оружейку времен гражданской," ‒ рассуждал Климов. ‒ " Куда сплавили? В Стрелецк. Город большой, дураков много. Но оружие такое дело. На один-два древних ствола не обратят внимания, закроют глаза. А за ящик либо буквально глаза закроют, либо просто закроют. Тут кто вперед и на кого нарвешься.
  Пришлось вспоминать навыки следака. Всякой примятой травине поклониться, всякую тропку угадать. Не примечательное осмотреть, примечательное пощупать. Круг поисков сужался не благодаря реанимированным навыкам Холмса и Пинкертона. Безалаберности компании Сыча. Окурок бросили, смятую сигаретную пачку втоптали, фантик от жевачки на сучок нанизали. Деревце сломили без нужды. Насрано? Тоже улика.
  Климов от усердия взмок, но расстегнуться-распоясаться никакой возможности. Вокруг него облако комарья и мошки. "Дайте миру шанс" ‒ просили музыканты. Летучим тварям и просить не надо, сами возьмут и реализуют. В начале отмахивался, потом перестал. По хорошему разозлился. Но не на летучую голодную братию, не на доморощенных старателей, на себя. Способен еще на что-то старый мудак. Не только штаны протирать в кабинете, да продавщице из сельпо титьки мять, но и въебывать. То есть работать с полной самоотдачей.
  За час круг поисков значительно сузился. Обогнув навес поленницы, спустился к ручью. Перебрался по рукотворному мостку. По нарубленным и накиданным стволам с ветками. Как в сказке, ног не замочив. Сервис. Дальше тропка неприметная, не ищи и не найдешь. Опетляв черемуховый околок, привела к краю овражка, заросшего ивняком и лопухами. Уходила вниз. Сверху видны редкие очаги растительности, кучки перелопаченной земли, и большой расстеленный кусок брезента.
  Поозиравшись, поосмотревшись, Климов спустился к раскопкам.
  "Шлиманы сраные!" ‒ оскользнул он на влажной траве. Шлепнулся на задницу, проехал с метр. Цепляясь за ивовый побег встал. Едва удержался не упасть вторично. Вбивая каблуки в мягкий грунт, достиг овражного дна. В нетерпении освободив завязку, откинул край ткани. Кости. Человеческие. Старые. Дернул и содрал брезент, осмотреть весь накрытый раскоп.
  Подивился некоторой аккуратности вскрышных работ. Действовали основательно. Пройдя участок на пол-штыка, снимали второй слой. Имелось небольшое сито просеивать грунт. Вытащил из припрятанного в траве мешка лопату. Выбрал место копать. С землей выворотил ребра. Пошевелил носком обуви. Копнул еще. В срезе, среди костей блеснул обрывок цепочки и маленький серебряный крестик. Подобрал. Сдул грязь. Католический. Следом выудил крест наградной, с переплетенными CS посередине. Не поленился еще пару лопат откинуть. Пуговицы. Пряжка с хвостом истлевшего ремня. Кокарда. Вершина успеха ‒ нижняя челюсть с золотым мостом. Еще раз глянул на раскоп последнего упокоения.
  ‒ Соратники Гашека, ‒ вспомнился Климову рассказ Анны Германовны про рейд штабс-капитана Рудова.
  Доморощенные археологи (Сыч и Паршин, а кто еще?) выискивали в братской могиле зубные драгметаллы, монеты, награды и оружие, торгануть коллекционерам. По всему успешно, раз не забросили.
  ‒ Не сходится, ‒ нисколько не удовлетворен находкой Климов. ‒ Масштаб мелок. Сколько Ивлев увел, всей Чехию со Словакией зубы вставить и удалить можно.
  Экс-капитан был горожанином в пятом поколении, но даже он отметил некоторую настороженность окружения. Ни заливистых птичьих голосов, ни мелькания лесной мелочи вроде бурундуков, ласок, белок. Огляделся. Ни на одном из земельных отвалов ни единого следочка. За исключением. Всегда ведь есть исключение. Было и здесь.
  "Медвежий?" ‒ сделал Климов пару шагов рассмотреть и сфотографировать. При приближении высказанный вариант его не устроил. Слишком крупен.
  ‒ Не иначе Хозяин, ‒ сказано им вслух, чисто с психологической целью.
  "Проговаривайте свои страхи и тогда их станет меньше," ‒ представлял Климов харю профессионального психолога. Старые опера имеют свое предвзятое мнение. Герои ничего не боятся, только немного побздёхивают. По собственным ощущениям Климова у него два раза по немного. Если не считать часовню, в которую он однозначно не полезет. От своих заявлений не поступало, а посторонние и есть посторонние, беспокоиться о них.
  ‒ Все мы персть и тлен, ‒ попрощался Климов с упокоенными наследниками Гуса и Жижки.
  С внутренним облегчением забрался за руль. Поерзал по сиденью, побарабанил по рулевой оплетке. Глянул в зеркала. Не на свою рожу, а нет ли кого сзади.
  ‒ Фильмов насмотрелся? ‒ подколол Климов собственный страх. Посмеяться бы, да мандраж не отпускал. Верно сказал Таран, такое ощущение в чужую квартиру залез, а хозяин в соседней комнате и зайдет в любой момент предъяву выкатить.
  Повернул зажигание. Двигатель слабо почихал, не желая заводиться.
  ‒ Ну, ебическая сила! Этого говна не хватало! ‒ растерялся участковый непостижимому отказу исправной техники. Спина неприятно мокла, задергалось сердчишко, остановиться в солидарность с заглохшим движком.
  Пошурудил ключом, потоптал педали.
  ‒ Но-но, руина! Без шуток мне. Прекращай, давай. Дел полно!
  Не с третьего раза, но двигатель все же отмер, а сердце продолжило стучать, сбавив в такте со ста восьмидесяти до сотки.
  Климов отер рукой пот. Перекрестился по басурмански.
  ‒ Поехали что ли.
  Проделав обратный путь до половины, свернул к шиханам. Место дикое, малохоженое, даже охотниками. Где-то в той стороне, со слов Жигуна брошенный скит. Решил взобраться повыше, глянуть с высоты куда править и стоит ли с поездкой связываться. Неровен час сдохнет машинешка, а ножками топать ого-го как далеко.
  "Дрон бы арендовать," ‒ виделся Климову самый легкий выход. Где взять? У кого? Чтобы без лишних вопросов. Коптеров ни у егеря ни у лесника не было. Опять же запускать, выдать свой интерес. ‒ "Обмозгуем на досуге," ‒ не отказался экс-капитан от идеи применения передовых технологий подглядывания и подсматривания.
  Резервом осмотреться с вертолета. Полетать над лесом и болотом. Снова запинка. Вертолетчиков у него знакомых нет и знакомцев знакомых с вертолетчиками не имелось тоже. И должностенка у него теперь такая, посулить нечего. Разве соболей пообещать. И постращать нечем. Опять же палево и конкретное. Одни спросят подробностей, другие могут не спрашивая в топь засунуть. В гости к парням. Они сейчас поди раков кормят, если конечно раки в ряме водятся.
  ‒ Голосую за членистоногих, ‒ ничуть не переживал Климов за пропавших. И люди дерьмо и хлопоты из-за них. В болото ему не хотелось. Хотелось навязчиво и остро в винно-фруктовую Черногорию.
  ‒ Далась она тебе, ‒ ворчал участковый на дурацкую мечтательность. ‒ Чем Рябино хуже? Такая же дыра. Только краевая. А Черногория эта ‒ европейская.
  Слабовато как-то. Малоубедительно, согласиться. Климов и не согласился.
  Набултыхавшись по ухабам до симптомов морской болезни, оставил уазик. Не развалился бы. Хер бы с машиной, сам вот-вот рассыплется или сдохнет в нагретой жаркой кабине.
  ‒ Для здоровья полезно, пешком передвигаться, ‒ напутствовал поход участковый, но уделил время жевануть - попить. Подумать.
   ‒ Дурень думкой богатеет, ‒ сыпал Климов хлебные крошки на колени, откусывая бутерброд и поглядывая на облепивших лобовое стекло букашек. Кровь! Кровь! Добыча! Вот оно, счастье, жрать до отвала.
  ‒ А я?.. А у тебя Сергей свет Васильевич все впереди... Думаешь?.. Сто пудов!... Ну-ну... Не нукай, езжать то куда?.. Туда... Куда туда?.. Где солнце и море... В Черногории и море имеется?.. Наверное...
  Такой донельзя странный диалог с собой в прикуску с салом. Утверждают восемьдесят пять процентов людей имеют психические отклонения. Так может это у оставшихся с головой не все в порядке, раз их всего пятнадцать?
  ‒ Хватит жрать, философ. Психологию будем осваивать в Подгорице. Это ближе Рио-де-Жанейро, но подальше рябинского кладбища.
  Климов отряхнул штаны, вытер жирные руки о колени. Сгреб пожитки и вышел.
  По лесу из него ходок средненький. Сколь не старался, легкого пути не выбрал. Уже через час, проклял себя за ружье и рюкзак. Нет в машине оставить. Теперь казалось с каждым шагом тяжести на плечах прибавлялось. Тащил не хиленький вещмешок, а куль с сахарным песком и не ружьишко однозарядку ‒ баловство и видимость, а лиственничную пешню. Но, как говориться, взял ‒ не выбросишь. Потом не найти. Рюкзак бог с ним. Ружьишко-то подотчетное. Вещдок.
  Поднялся в гору одним дыхом. Устало опустился на траву. Цыкатили кузнечики, мелькнула веретеница... Разулся, морщась прелому портяночному запаху.
  ‒ Живоеды! ‒ ругался и махался Климов на насекомых, освежаясь водой. От кровососущих не спасало обилие нанесенного на кожу и одежду репеллента. Как Столыпин с летучей заразой в лесу справляется? Ни солнце, ни тень им не помеха.
  Разморило. Клонило завалиться дремануть. Жим двумя глазами. Часа на два.
  ‒ В Черногории поспим, как доберемся, ‒ не позволил Климов взять слабости верх.
  Хлебнул водицы и пошагал, оттягивая плечи рюкзаком и стукая ружьем побоку.
  Меньше всего рассчитывал наткнуться в такой глуши на человека. Выбрался на вылизанный старым пожаром безлесый взгорок и встретил. Художник, набросав на холст несколько карандашных линий и мазков, разглядывал прилегающее пространство в хороший армейский бинокль. Постороннего внятно слышал. Впрочем, визитер не крался, топал медведем.
  "А чего ожидал? Стрельбы по македонски, по движущейся мишени?" ‒ запыхался Климов щемиться в долгий подъем.
  ‒ Необычный способ любоваться пейзажем, ‒ произнес участковый, подойдя достаточно близко к крепкому мужчине, армейской выправки. Явно не из топтавших плац, но бродивших в разгрузке, по долам, по горам и пустыням, по сопредельным с Родиной, и не только, территориям. Выполняя деликатные поручения командования и правительства.
  ‒ Когда нет вдохновения, сойдет любой.
  ‒ Еще водка помогает, ‒ пошутил Климов избитым советом. Водка от всего помогает. А от чего не помогает, с тем к Господу Богу обращаются.
  ‒ Я не экспрессионист, ‒ отшутились ответно и находчиво.
  ‒ А что так?
  ‒ Вы про экспрессионизм? ‒ не отрывался передвижник от наблюдений за лесом.
  ‒ И про него и про вдохновение.
  ‒ Не юг и не экватор, холстины пятнать желтым и золотым. А вдохновение особа капризная и ветреная. Баба. То круглое не кругло, то квадратное не квадратно, то длинное не достает, то короткое не вмещается.
  ‒ Абсент не попробовали?
  ‒ Давеча. У Дукалиса. На песни тянет и блудить.
  ‒ Кокаину со спиртиком? Матросики в семнадцатом году дернули, из Авроры пальнули и Зимний взяли. Впечатлений всем хватило. До сих пор отрыгивается.
  ‒ Еще что присоветуете служителю высокого искусства, запечатлевать краткие мгновения бытия?
  ‒ Самогонки на травах от Анны Германовны.
  ‒ Вкусно, но леность и ничегонеделанье обостряется, ‒ посмеялся художник, наконец отрываясь от окуляров. ‒ Мир кажется совершенным, его менять. Следовательно низвергает творчество до праздной созерцательности.
  ‒ После нее лодырничаете и в красноречие впадаете?
  ‒ А тож!
  ‒ Как достали?
  ‒ Военная тайна!
  ‒ Климов Сергей Васильевич, ‒ представился участковый.
  ‒ Алексей Владиславович Пименов, ‒ раскланялись в ответ. На рукопожатие сэкономили оба. Ни стеснительности, ни неловкости, не испытали.
  ‒ Позволите воспользоваться вашей техникой? ‒ спросил Климов. Захватить оптику он не подумал. У самого нет, у егеря только выклянчить. Сколько времени и ног сэкономил бы.
  ‒ Пожалуйста, ‒ отдали бинокль. ‒ Не поиски ли злосчастного гелендвагена завели вас в края удаленные от очагов и крыш?
  ‒ Откуда такие подозрительные подозрения? ‒ шутействовал Климов, наводя резкость видеть дальше и четче.
  ‒ В одной деревне проживаем. О вашем интересе к дорогой машине и двум парням, знают в каждом дворе, собачьей конуре и курятнике. Поговаривают, сбежали с пол-тонной золота. И ищут их за миллионное вознаграждение. Вы деньги зажали, а часть и вовсе неприлично профукали.
  ‒ С пол-тонной? Это хорошо, ‒ восхитился Климов людской фантазии. Еще и не такое придумают. ‒ А где золото взяли? И почему пол-тонны?
  ‒ На Царевом болоте. Грузоподъемность у гелика хиленькая. Всего шестьсот пятьдесят килограмм. Не сдюжит техника тонну вести.
  ‒ Надо же.... А кто поговаривает?
  ‒ Вы меня умиляете! ‒ закатил глаза Пименов. ‒ У вас рядом на подушке целое информбюро.
  ‒ Ну-да, ну-да. А про миллион врут, ‒ Климов аж на мыски поднялся лучше разглядеть попавший в обзор объект. Пес кирсановский!
  ‒ Не уж-то два? ‒ хохотно подозрительно беззаботному художнику.
  Пес мелькнул в буйном подлеске. Еще больше удивила Климова, женская фигура. Колыхнулись низкие ветки, девушка выступила из-за молодых черемух. Немного враскоряку скакнула через мшелую коряжину и пропала в зарослях ольшаника. Одета легкомысленно, и вела себя свободно. Возможно померещилась. Увидев пса, хозяйку просто придумал.
  ‒ Чем увлеклись? ‒ пытался говорить с ним художник, поправляя холст на треножнике.
  ‒ Продавщицей. Мы же из одной деревни, ‒ прислушался Климов к возне. Стоять спиной к малознакомым людям, искушать проведение, проверить готовность встретить неожиданности.
  ‒ Хочу выразить свою огромную благодарность, ‒ нисколько не кривил душой Пименов.
  ‒ И за что?
  ‒ С начала вашего романа с барышней из супермаркета, мои отношения с госпожой Черепневой отошли на второй план и перестали занимать жителей Рябино и ближайших окрестностей, вплоть до пригорода Стрелецка.
  "Спросить что ли?" - подумалось экс-капитану выяснить о терках художника с Жигуном. На потом отложил. ‒ "Место больно неподходящее интимные разговоры вести."
  Сколько не водил оптикой, пес и девушка в поле зрения больше не попались, подтвердить предположение ‒ шли к болоту. Удивила легкость снаряжения путешествовать. Апеллировать к сентенции: бабы - дуры! не признавать очевидного. От жилья отошли далеко и живы! Комарьем не закусаны, мошкой не загрызены, слепнями не изжалены.
  Климов вернул Пименову бинокль. Техника армейская, буржуйская и крайне дорогая. Для художника не предмет первой необходимости.
  "Конкурент?" ‒ помнилась участковому собственноручно начертанная схема из трех кругов.
  ‒ Надеюсь с пользой провели досмотр здешних красот? ‒ убрал Пименов оптику в футляр.
  ‒ Вне всякого сомнения, ‒ согласился Климов, как раз раздумывая о пользе увиденного.
  ‒ Рад оказать услугу.
  ‒ Часто на натуры выходите? ‒ решил порасспрашивать Климов, воспользовавшись случаем.
  ‒ По погоде. Стараюсь не пропускать. Как сказал великий Репин...
  Опять собственноручно нарисованный кружок на памяти у Климова.
  ‒ ...Милое сердцу захолустье. В золоте берез, багрянце осин, бусинах рябин и изумрудном обрамлении елей.
  ‒ Про болото ничего не говорил?
  ‒ Неа. Не уважал.
  ‒ Может попало на глаза, что-нибудь примечательное? ‒ продолжал допытываться участковый. Вдруг да обронит золотое слово.
  ‒ Гелендваген? ‒ сделался не улыбчивым улыбчивый Пименов. Можно понять. Расспросов никто не любит.
  ‒ Было бы здорово.
  ‒ Такого точно нет, а остального сколько угодно. Лес достаточно примечателен, нечто выделить или обособить.
  ‒ Задранный, но не съеденный кабан. Или медведь дохлый, ‒ перечислил Климов, подглядывая за художником в пол-глаза, не соврет ли отвечая.
  ‒ Я не охотник. Подобными вещами не интересуюсь, поскольку натюрмортов не пишу, ‒ не соврал Пименов.
  "Или соврал," ‒ усомнился Климов верить мнимому односельчанину.
  ‒ Свежие кострища, люди посторонние? ‒ дана участковым наводка.
  ‒ Сам посторонний.
  ‒ Я о тех, кто не ведом или уклоняется от встречи. Я, вот, не уклоняюсь, ‒ глупо похвалился Климов. То, что глупо, сам понял. В лесу ведь.
  ‒ Эдак завернули! Писательством не балуетесь?
  ‒ В основном продавщицами. А вы?
  ‒ Борзыми щенками, ‒ полон показного раскаяния Пименов.
  ‒ Не походите на Тяпкина-Ляпкина и род занятий не из судейских. Кстати... Как собачка поживает?
  ‒ Отличный пес, не чета хозяину.
  ‒ Знавали покойного господина Кишина?
  ‒ Бог миловал!
  ‒ Выходит знавали, бога благодарите, ‒ подметил Климов художнику двусмысленность слов.
  ‒ Собачку-то отберете?
  ‒ Подержите пока. Объявятся наследники, тогда решим.
  ‒ С ними. Или с вами?
  ‒ Любопытная постановка вопроса, знаете ли.
  Свернув скатившийся в пустое балабольство разговор, Климов попрощался. Цепкий глаз не миновали несколько странностей. Треножник стоял. Рамка с полотном наличествовала. Но ни карандашей, ни кистей, ни красок запечатлеть мимолетный миг красоты, не увидел. Набросок на холсте нарисован не сегодня. И не вчера, и даже не неделю назад. Видно без всякой искусствоведческой экспертизы. Требовалось разобраться. Но не сейчас.
  "А когда?" ‒ не нравилось Климову проволочка. ‒ "Как только, так сразу, " ‒ одернул себя экс-капитан. Самое простое звякнуть в Стрелецк. ‒ "На связи не разорись!"
  Напрыгавшись в уазике по бездорожью и добравшись до дому, Климов, не разуваясь, протопал к холодильнику. Выудил неполную бутылку водки ‒ меньше половины, и отпил пяток глотков. Сбить запредельную усталость. Плюхнулся за стол. Достать заедки поленился вставать, ноги гудели. Насобирал на палец с клеенки хлебных крошек, тем и закусил. Прокрутил в памяти хронологический калейдоскоп событий и людей. Не дня последнего, но всех дней от даты обнаружения Ивлева.
  "Куда лезу?" ‒ подивился сам себе и допил остатки спиртного. Не морщась и не кривясь. Выглыкал, облизнул губы.
  Не он первый и не он последний воспрошать: "Камо гредеши?" И так же отказался объяснять и объясняться. Возможно за полной ненадобностью каких-либо объяснений. Все понятно и без них. И много легче.
  Отсидев с полчаса, поднялся. Больше водки в доме не обнаружилось и Климов, пожевав хлеба и колбасы, облупив её как банан, не раздеваясь, завалился спать. Приснилось опять тонул. На этот раз не в купюрах и царских червонцах, а в зловонной жиже. Его могла спасти Полина. Но кто она ему и кто он ей? Нет, правда, кто? На самые важные вопросы ответов никогда не находилось и не находится. Или на них неудобно и боязно отвечать.
  
  17.
  Старый выгор скатился к заросшему осотом и тростником бурсовнику. В бочаге шумно возился выводок уток. Бестолковая мелочь гонялась за матерью и охотно отвлекалась на всякую ерунду. Будь то проплывшая ветка, принесенный ветром лист липы, некстати вынырнувший жук-плавунец.
  Выйдя на берег, потешные крохи, переваливались при ходьбе, болтали крохотными головенками. Крякали и вертели клювами по сторонам. Им все любопытно и до всего дело. Появление лупатой стрекозы вызвало у них нездоровый ажиотаж. Еще больше оживились прогудевшему здоровенному шершню.
  Осторожно, не всполошить утиное семейство, скользнули за стену камыша. Отступили по кочкарнику к редким сосенкам.
  ‒ И что там? ‒ вглядывалась Таня в неохватную ширь болота. Фантастическая картина травы, воды, редких островков, черных деревьев завораживала и притягивала. Пес смотрел безотрывно в даль, в одну точку. И оттуда, будто повинуясь гипнотической силе взгляда наползал туман. Низко. Медленно. Едва заметно. Он неторопливо поглощал пространство. Набирал мощь, вскинуться на берег девятым валом. Таня честно пыталась угадать, что в тумане прячется. Напрягала глаза, вдыхала ветер.
  "Muushd (болотная местность)."
  Сложная композиция прели и влаги, распалась на многие компоненты.
  "Woulgrou (дикая трава), woo (древесина), fiign (птицы), gravi (мертвечина), niis (живые цветы), p"okxa (сырость), squnga (запах рыбы), neek (склад) с оттенком sieed (мрачный)," ‒ все это мелькнуло коротким слайдами, осознать смысл и не запомнить. Точнее спрятать обратно в память. Не там, где хранилось до момента узнавания, а ближе, легче определять.
  Таня покосилась на пса. Тот еще некоторое время приманивал туман, затем поднялся идти, в десять шагов ускорившись до сумасшедшего бега.
  Бег до неспособности дышать. Бег до судорог в мышцах. Бег превозмогая себя. Бег выжечь из тела хвори, с души мусор. Бег... остановиться в восхищении ‒ вот Я!
  ‒ Смотри сколько малины! ‒ обрадовалась Таня диким колючим зарослям, находу обирая красные мелкие ягоды. Протянула псу. Шершавистый язык смахнул угощение. Тим тряхнул головой.
  ‒ И ничего не кислая! Почти спелая! ‒ заверили вредноту.
  Впервые в жизни попробовала настоящей родниковой воды. Студеной, чуть ли не со льдом. Ломило зубы, перехватывало горло, но оторваться немыслимо. Напившись, стояла отдыхиваясь, подставляя лицо солнечным лучам, робко пробивающимся сквозь густые кроны и от того не желтых и золотых, а зеленых и салатовых. Приметила змейку ‒ ужа или гадючку, но не испугалась, а проследила за стремительным движением гибкого тела, подавляя необъяснимый плотоядный порыв, схватить лесную скромницу. Рот полнился слюной и голодно ворчал живот.
  Припекало. С каждым часом становилось жарче, задерживаться. Хотелось к реке. К шуму воды, плеску, блеску перекатов, к отмели с подросшей рыбной молодью, к омуту, где вольно скользили ленивые вкусные голавли. Но до реки еще бежать и бежать.
   Разыгравшаяся на поляне трагедия, оставила много следов. Поваленная трава, сломленные кусты, елочка, потерявшая ветки аж до макушки. Но это все второстепенно. Вторично. Кровь. Кажется нет ни пяди не залитой кровью. Чье-то пиршество удалось. Разодранная плоть. Обглоданные кости. Мухи и букашки ползали по ошметкам кишок и внутренностей. Олененок послужил отменной закуской. Волчья пара знатно погуляла.
  ‒ Тимка.... Он же маленький совсем...., ‒ тряслись губы у Тани и глаза застила соленая и горькая слеза. Жалость подкатывала к горлу всхлипом. Вот-вот начнет глотать сопли.
  Пес подошел к падали.
  ‒ Тима нельзя, ‒ почти рыдала девушка, бросаясь удержать питомца.
  Пес глянул на хозяйку.
  "С ума сошла, буду объедки подбирать!"
  Но Тани не до этого. Ей жалко. Очень жалко. Всех жалко...
  ‒ Пойдем..., ‒ позвала растроганная девушка, покинуть место свидетельства успеха и фатальной неудачи.
  Пес не стал упрямится. Урок преподан, а вот контрольная позже.
  Бег по нарастающей. Войти в ритм. Почувствовать шаг, выровнять дыхание, освободиться от ненужных мыслей. Сосредоточиться. Быть готовой...
  Опять они у злосчастного оврага. Пес вспрыгнул на ствол и стремительно понесся вперед.
  ‒ Тимка! ‒ попробовал Таня остановить неслуха. Куда там! Мелькнул серой молнией и пропал.
  ‒ Ау!!‒ донесся до её слуха собачий визг боли.
  Сделалось жарко! Стало нечем дышать. В памяти ржавая железная пасть капкана и разбитые кости. Кровяной метрономом застучал в висках, отсчитывая мгновения беды. Вскочила на ствол и не обращая внимания на трещавшую и раскачивающую на каждом шаге опору, на осыпающуюся гниль коры и сбитые сучья, не пошла ‒ побежала, не опасаясь падения. Нет времени и мыслей чего-то опасаться. Тим! Ему больно! Ему плохо! Помочь ему сможет только она. Никто больше! Она поможет! Разожмет стальные челюсти, потащит на себе...
  Сердце заходилось в бешеном ритме, ускоряясь и ускоряя и без того скорый шаг.
  Двенадцать широких крыжей ног это много или мало? Мало если говорить о расстоянии, и безобразно много торопиться помочь. А собственный страх? Кому до него есть дело?
  Мелькнув белкой, Таня проломилась сквозь заросли боярки на буйно поросшую медуницей прогалину. Бросилась к псу. Ощупывать, осматривать, убедится все в порядке. Все ли с ним хорошо.
  Силы иссякли внезапно. Таня опустилась рядом с псом, уткнулась в колени и заплакала. Горько. Как плачут люди напуганные возможной потерей. Пес сунулся в лицо. Таня отстранилась, глупо стесняясь слез. Быть слабой ‒ выдать свои страхи и чувства. Не сдержать эмоций.
  Пес положил голову на отставленный Танин локоть, терпеливо дожидаясь когда плач и всхлипывания утихнут. Он не торопил. Ждал. Дышал теплом в ухо. Она все поймет. Ведь поймет же? Прежде понимала. Всегда.
  Не выдержала обняла. Плакать не в крепкое мужское плечо, но в лохматую собачью шкуру.
  ‒ Знаешь как испугалась! Все проклятые капканы! ‒ пожаловалась она Тиму, немного успокоившись.
  Пес лизнул хозяйку в нос.
  ‒ Кроме тебя, у меня никого нет, ‒ призналась она.
  Глаза в глаза, донести не высказанное. Принять сокровенное, сокровенным поделиться...
  Голубая дымка нежности и окрыленности....
  Изумрудный муар преданности и теплоты...
  Пес отлучился на минуту.
  ‒ Не буду больше принимать твои лекарство! Обманщик! ‒ пригрозила Таня ему вслед.
  Досталось ей не снадобье...
  "Голдастэ... (букет цветов)" ‒ посветлела девушка.
  Пес отгрыз цветущий кокушник, принести ей. В знак извинений. Он не прав. Не совсем чтобы совсем. Немного. Меньше малого. А то и этого нет.
  ‒ Спасибо, ‒ поблагодарила она и покраснела. Цветы ей дарили очень давно.
  До реки буквально рядом. Шли размеренным шагом, то выходя на залитые жаром и солнцем поляны и прогалины, то укрывались от зноя в тени берез и сосен. Таня несколько раз с удовольствием нюхала цветы, глубоко зарываясь лицом, пачкая в пыльцу щеки и скулы. Когда убирала пес весело болтал высунутым языком. Таких здоровских веснушек в округе ни у кого!
  
  ***
  Климову потребовалось два дня кабинетной сидячей работы, пяток чистых листов с ручкой и десяток звонков в Стрелецк, более менее, как ему казалось, увязать все концы. Все сходилось к одному. Музейное золото умыкнутое у Советской власти и припрятанное на Царевом болоте, вылежав свой срок, проявило природный магнетизм. Большие деньги, нездоровая движуха, покойники. Все как в хороших и захватывающих книжках. Нет плохих, нет хороших, ни дел, ни героев, есть счастливчики. Климов желал им стать. Можно в Рябино, а лучше в Черногории. Навязчивая идейка, сродни Рио-де-Жанейро пресловутого литературного персонажа. Персонажу приходилось легче. Знал к кому подступиться за своим миллионом. А он? Он пока в неведенье. Ни разу не повод теряться и сидеть сложа руки.
  Интуиция надрывалась верещала сидеть ровно, дышать тихо, ни за что не хвататься, головой не вертеть. Забить и забыть! Поступить следуя совету никак не получится. Во-первых, все-таки охота в Черногорию. Во-вторых, давят из Стрелецка. Выражаясь шахматным жаргоном ‒ вилка! Ситуация, в которой лучше радеть за себя, чем пыхтеть для других. Этим он и займется. Не завтра, а прямо сейчас. Не дожидаясь, когда пройдет пять или десять минут. Или минует час. Альтернатива? Ни-ка-кой!
  ‒ С Кирсановой еще бы разок встретиться, ‒ подвигали тощенькую папочку. Фактически пустая. Но повод встречи имелся. Жалоба. Не серьезно как-то на фоне дел, тел и перспектив.
  "На болото сперва сгоняю," ‒ наметил Климов, проверить место прогулок собачницы. ‒ "Вряд ли ромашки-лютики в гербарий собирала."
  Участкового передернуло от воспоминаний нездоровой активности кровососущих. Как она с голыми ляжками? Оооох!
  Начал с визита домой к Жигуну. Приходу участкового нисколько не обрадовались. Егерь прибывая в отходняке, глотал воду и к разговорам был не расположен. И по настроению, и по состоянию, и по предубежденности.
  ‒ Чего тебе? Сказано, никуда не поведу.
  ‒ Ты вроде за дочурку хлопотал? Нет?
  ‒ Шла бы ты власть, куда шла! ‒ выказал Жигун участковому полную не заинтересованность в покровительстве пристроить чадо в хорошее место.
  ‒ Тревожащий знак, когда пособник и добровольный помощник меняет ориентацию, ‒ удручала Климова непоколебимая несговорчивость "Ватсона".
  ‒ Один раз не пидорас, ‒ совсем уж охамел отказник впадать в крайность.
  ‒ Ты так думаешь?
  ‒ Что тебе с того, о чем я думаю и про что? Сытнее жизнь сделается?
  ‒ Может и сделается.
  ‒ Не задерживаю, ‒ указали участковому выметаться.
  "Легко хочешь спрыгнуть, друг любезный," ‒ искал Климов возможность прижать егеря и заполучить в проводники.
  ‒ До задержания еще дойдет, гражданин Жигун. Скажи-ка мне, что за рельсы в твоем дворе свалены. Откуда?
  С ответом потянули, взвесить и осознать. Быстрее будет удовлетворить неофициальное любопытство участкового, чем играть в партизана.
  ‒ Подвал решил перекрыть. По случаю достал.
  ‒ Кто случай устроил? Поезда пешком не пойдут? По шпалам, блядь! По шпалам, блядь! По шпалам?**
  ‒ Железнодорожники у Еловой узкоколейку разбирают. Мешает им строиться, ‒ сжато объяснил Жигун.
  ‒ Не слышал о такой, ‒ не унимался Климов.
  ‒ В войну торф возили с болота. Потом бросили. Путь демонтируют. За ненадобностью.
  ‒ Давно? ‒ мысль уже убежала далеко вперед.
  "Не болото, а пуп земли," ‒ радовался Климов нечаянной зацепке.
  ‒ Со вчерашнего, ‒ озадачила егеря перемена в участковом. Будто меда лизнул.
  "Или у Польки," ‒ оговорили экс-капитана.
  Обдумать постигшее просветление и провести изыскания, Климов срочно вернулся к себе. Результаты мозгового штурма обнадеживали. Ширина рельсового пути семьсот пятьдесят миллиметров. Встречается и шестьсот и девятьсот и метр. Высота рельсы, если верить гуглу (а кто ему не верит?) от сто пятидесяти двух до ста девяносто двух. У гелика клиренс двести сорок один, а разворот шин полтора метра! Под собой пропустит как делать нечего! Шпала два семьсот пятьдесят! Вряд ли надвое резали экономить. Леса в округе тьма! Перегнать машину по железке могли запросто. И не хлопотно и не так далеко.
  Порыв зафрахтовать егерский уаз попридержал. Не к чему светиться. Во времена сплошной телефонизации, лучше не рисковать. Увидят, да тот же Жигун, не спроста бастует, кому не следует отзвонят.
  "И будут отслеживать не в армейский бинокль, а через оптический прицел," ‒ раздумывал Климов, как поступить. ‒ "Приветят пулей в лысину, до начала переговоров, объяснить о горячем желании и всемерном содействии легализовать неучтенные доходы."
  Немного поразмыслив, в расхаживании и метании, отзвонил в Стрелецк. В обоих случаях железно пообещал.
  ‒ Сочтемся. Не последний день живем.
  В обмен на обещание пришло несколько файлов. Распечатал и в прозрачную папочку сложил. Подержал на ладони. Гоже идти к Столыпину, договариваться.
  Старик уперся не дослушав. Нет и все!
  ‒ Я официально обращаюсь. Как представитель закона, ‒ пояснил Климов, не торопясь форсировать события. Зря ли со Стрелецком разговаривал, посулы раздавал?
  ‒ Другого ищи.
  ‒ Отсутствуют или не соответствуют требованиям выполнения особо важного задания, по розыску пропавших людей.
  Дед смерил участкового презрительным взглядом.
  ‒ Ты для начала обмундирование надень, представься по все форме, удостоверение полицайское покажи, а потом официальничай и про розыск трынди.
  Климов демонстративно громко выдохнул.
  ‒ А выряжусь, согласишься?
  ‒ Нет. К другим обращайся.
  ‒ Власик дохлый номер. Жигуна если только на закорках тащить, как Машеньку медведь. Тяжеловата будет Машка. Остаешься ты, из местных хорошо окрестные леса знающий.
  ‒ Сказано тебе ‒ нет! Али травки присоветовать, слух поправить? Комара за версту услышишь!
  ‒ Я не ругаться пришел. Давай с тобой по хорошему, старый. Не надо, не просил бы. Поможешь, должен буду, ‒ предложил Климов ответную благодарность за содействие.
  ‒ Обойдусь, ‒ махнул рукой Столыпин, посчитав разговор завершенным. У Климова иное мнение. Правильное.
  ‒ Ты может и обойдешься, а вот Варвара Максимовна, правнучка твоя нет.
  Испытывающий взгляд готов прожечь в Климове дыру.
  ‒ Она у тебя оказывается активистка и феминистка. Из тех, кто голые титьки телевизионщикам показывает. Вроде бы за гендерное равенство подобным образом ратуют. За равные права с мужиками. Какие им еще нахрен права? Ни рожать, ни варить, ни работать не желают, а все им принеси-подай. И еще мало будет. К чему речь? Дело на нее завели. Ознакомься, ‒ Климов протянул Столыпину папку с вложенными листами. ‒ Специально для тебя добыл. Чувствовал, пригодится. Дело, конечно, не только на нее, но и на нее тоже. За нарушение общественного порядка, правил морали и этики. А если прокуратура докажет рядом школа была или детсад, то за растление малолетних притянут. Паровозом не пойдет, но и прицепом мало приятного. Посадить может и не посадят, а из универа турнут. Учится она на кого? На юриста. А кто они? Считай МВД. Мы конечно не ФСБ, контора скромнее, но и у нас память долгая. Пока все в раскачке ‒ свидетели, показания, опросы, допросы ‒ можно разойтись полюбовно. При должном умении и главное хотении, вполне на лавке отсидится в свидетелях. Если иметь нужных людей, некрасивые истории в нужное русло повернуть. У тебя имеются? И помни сейчас не прошлый век. Мзду соболями не берут. Деньгами. Соболей в лесу не хватит, мзду собрать. А вот у меня такие люди знакомые имеются и не один. Должны мне. А я тебе буду должен.
  Старик сердито забрал листы и почти с вытянутой руки, дальнозорок на старости лет сделался, пробежал глазами. Исходя из текста не врал полиция, влипла Варька. Что с дитя хотеть, ежели ни разу отцовского ремня не попробовала. Все уговаривали, педагоги, блядь!
  ‒ На чем порешим, старче? Возьмешь меня в должники? Или мне подождать, пока сам придешь? День-два в запасе имеется. Надо мной не каплет, а вот над тобой....
  Столыпин поглядел куда-то за спину Климову. Тот не оглянулся. Не повелся на развод. Старик и не думал затевать бузу. На небо смотрел. На горизонт, по которому краешком крались черные облачка. Натянет дождя. Не плохо бы. Сушь какая стоит. Да и легче в лесу в дождь. Следов меньше остается.
  ‒ С утра приходи, ‒ согласился дед.
  ‒ Бегать, искать тебя не придется? ‒ усомнился Климов в благонадежности проводника.
  ‒ Стар, я бегать.
  
  18
  Отпуск показался не длиннее декады. Дни промелькнули, обгоняя друг друга. Счастье вообще в категории извечной недостаточности. У кого избыток? Не встречаются такие!
  За три дня до окончания срока законного отдыха, не долго мучаясь, Таня позвонила Ирэн. Она перебрала всех коллег и на удивление поняла и приняла, взбалмошная дива вызывает у нее наименьшее отторжение. Не смотря на показную распущенность и скандальное фрондерство общественному мнению. Ежу понятно она играла, но чего не отнять, старалась выглядеть естественной и достоверной в мелочах.
   ‒ Алло! Ира, здравствуй. Это Кирсанова беспокоит. Можно тебя попросить написать за меня заявление. На месяц. Без содержания. Ничего не случилось. Олегу Васильевичу скажи... придумай что-нибудь. Очень надо. Замуж... Пусть будет замуж. Украли в гарем Сулеймана Великого вместо Хюрем, сгодиться? Ладно... Спасибо... Ир! Ир! Подожди! Напиши до сентября... Если понадоблюсь, позвоните. Хорошо? Все-все! Пока!.. Кого поцеловать? А! Поцелую! До свидание.
  Таня покосилась на присутствующего при разговоре Тима.
  ‒ Нам и тут хорошо! ‒ обняла она пса, чмокнула в ухо. Обещала ведь.
  Традиционная утренняя порция лекарства. Не просто пережеванная ‒ отрыгнутая. Кисло-мясной привкус сдобрен корешком. Никаких фу! и капризных гримас, отобразить несъедобность снадобья.
  Mok"on raw (кислый). Не совсем верно, но близко.
  Проглочено с мимикой египетского сфинкса. Эмоции... Они лишние. Будут мешать...
  Глаза в глаза... Поэты нагло врут... Они ничего не выражают... Черное пятно зрачка реагирующее на освещенность и боль, окруженное цветной радужкой... И все! Даже иридодиагностика признана лженаукой. Гм... Все... Смотря кому глядеть...
  Взгляд против взгляда...
  Сбоку звенит пчела. Не отвлекаться!
  Серая птаха крутиться рядом, долбит крошки и поглядывает проскочить на кухню. Не отвлекаться!
  Юркая ящерка, обманувшись неподвижностью, цепляясь крохотными коготками, вскарабкалась на коленку, облюбовав место греться. Не отвлекаться!..
  Синий всполох уязвимости и ранимости.
  Голубая дымка нежности и окрыленности...
  Изумрудный муар преданности и теплоты...
  Зеленый флер восхищения и влюбленности...
  Малахитовые искры страсти и боли...
  Золотой блеск воли и отчужденности...
  Оранжевые протуберанцы превосходства и подавления...
  Красный пожар гнева и неприязни...
  Темно-бардовое зарево презрения и отвращения...
  Черная бездна господства и вседозволенности...
  Веко пса едва заметно дернулось. Татьяна среагировала. Лизнула собачий нос и обхватила за шею.
  ‒ Ты поддался!
  Такие вот хитрые гляделки. Существует множество видов огранки алмаза. Требуется безупречный, добиться истинного блеска и чистоты!
  Дела сделаны, ни одной причины оставаться взаперти в четырех стенах дома.
  ‒ Тимка, айда купаться! ‒ позвали пса. А что бассейн, на который потрачено столько сил и здоровья? Тесен, скушен и стерилен.
  Лето буянило красками и запахами. Тане нравился любой лес. Утренний ‒ бодрящий скотч летучей прохлады, нежного тепла и света, росы и сонных цветов.
  Нравился лес дневной, затканный солнечными нитями чудного узора, залитый звуками, наполненный медовыми сквозняками. В такой час хорошо любоваться бабочками ‒ беззаботными путешественницами. Угадывать птиц по расцветке оперения: дрозды, клёсты, овсянки, славки... Различать по пению: синички, веретенники, чибисы... Высматривать по полету: беркуты, луни, скопы, сапсаны... Заворожено вслушиваться в лягушачью ругань с воды. Наблюдать ленивое движения рыб, греющих спины у самой поверхности. Их торчащие над волнами плавники. Упиваться возможностью смотреть, слышать, вдыхать, осязать...
  Ей нравился лес вечерний, утопающий в сумраке, полный темного движения. Красота его особенная, не повторимая, манящая выйти за дверь, убежать за порог, за калитку. Прокрасться под тяжелые еловые лапы. Затаиться и слушать.
  А ночь? Она никогда не подозревала насколько примечателен лес ночью. Далеко ухнет птица. Тяжко пискнет зверушка. Легкие шаги пронесутся по-над травью. На макушках деревьев разместятся звезды, обозначить путь ладье месяца. Он плывет медленно-медленно, окуная вёселки света в прогалины, опушки и долони. Брызгая и плеща водой озер, рек, ручьев, мочажин.
  А если дождь?! Тихий и робкий, после чего лес похож на невесту на выданье, обсыпанная серебром преданного. Или наоборот, пройдет шумный и буйный ливень с грозой. Когда могучие стволы заслоняют и укрывают от ярости разбушевавшихся небес. Просверки молний слепят, а гром тяжелым гулом катит по раменью и печорам, колоколами бухает в изложины, овраги и поляны, шипит и вспухает пузырями на открытой воде.
  И еще лес горазд на нечаянные встречи. Заберешься где и тропинки не угадывается ‒ глушь, а попадется кто-то. Вот и сегодня столкнулись с пожилым мужчиной. Коротко остриженный, широкоплечий, даже громоздкий. Седую бородку и усы украшением лица не назовешь. На сгибе локтя грибника корзинка со скудным сбором. Тихая охота не задалась, порадоваться собственной удачливостью.
  ‒ Не боишься одна-то, в глуши? ‒ ехидненько улыбаясь, заступали Тане путь. Вряд ли хотели обидеть, скорее попугать. Встречаются особи, чувствуют себя хорошо, мелочно досаждая другим. Возможно подобная шутка проходила не раз, доставляя шутнику малое удовольствие. Но не нынче.
  ‒ Боюсь, конечно, ‒ согласилась Таня и не думая сторониться в заросли крапивы. Скорее всего на это и рассчитывали. С голыми ляжками по крапивным зарослям не наскачешь.
  Внутри ярким цветком распускалась тихая ярость и готовность решительно, без промедления, действовать. Должно быть что-то прочиталось с её лица и мужчина в изумлении подался на шаг назад. Помотался по белу свету, научился безошибочно определять породу хищников, не впадающих в грех человеколюбия. И хотя взгляду представлялась обычная голоногая девушка, наитием обычной она совсем не воспринималась. Поджарая. Свойство присущее спортивным мужикам. Загорелая. С крепкими небольшими титьками, держать которые лифчик не обязателен. Но более всего поражали глаза. С желтоватым звериным отливом, замечательно различать ночью и ничего не упустить днем.
  Мужчина непроизвольно сунул руку в корзинку к ножу. В тылу у него раздался низкий предупредительный рык. Грибник в опаске оглянулся. Здоровый пес явно не дружелюбен. Не считает ни другом, ни достойным дружбы и мирного сосуществования, ни человеком вообще, дружбой одаривать. И еще. Девушка сделала шаг вперед. Маленькая стая, а неприятности сулит ему большие.
  ‒ Мир! ‒ вымученно улыбнулся мужчина, вставая в пол-оборота. Но видеть пса и девушку одновременно не получалось.
  ‒ А если нет? ‒ не соглашалась Таня. Она чувствовала в себе горячую клокочущую силу, не позволяющую вот так сразу, убрать клыки и когти.
  "Унять слюну," ‒ странное выражение, если отделить его от соответствующих ощущений. А если не отделять? Нарастал голод. Не желудочная сосущая пустота, не нытье не заполненных кишок, но жажда решить проблему кровью. С её стороны только так.
  ‒ Нижайше прошу, сударыня, ‒ грибник сошел в крапиву, полную комарья и оводов, пропустить девушку пройти.
  ‒ Если только просите. Нижайше, ‒ помедлила Таня проследовать дальше. Мир её не устраивал. Не было к нему стремления и необходимости в нем не было.
  Выйти из боевого запала помог короткий бег к реке и прохладная волна. Окончательную точку поставил удар острогой пальцев в воду, пронизать крупную щуку, затаившуюся в тростнике мелководья.
  
  ***
  Грядущее возвращение нисколько не радовало. Татьяна по городу не соскучилась. Ни по уличной сутолоке, ни по бензиновой вони, чувствующейся особенно остро, ни по давке в маршрутке, в компании замученных, затурканных, издерганных и пахнущих, чем только можно и нельзя. Собственный двор, некогда казавшийся уютным и обустроенным, вызывал горячее желание развернуться и уйти. И никогда! Никогда не возвращаться. Собаки, кошки, мусор, хлам, гвалт.... Мерзкое ощущение повсеместной и поголовной чумазости и зачумленности.
  Поднявшись в притихшую квартиру, Татьяна глубоко вдохнула. Ощутите разницу! Не вздохнула, преисполненная противоречивых и метущих душу чувств, а втянула воздух носом. Безжизненный запах пыли, нежилого и брошенного.
  Уронив пустую сумку под вешалку, закрыв дверь на замок, отчего давно отвыкла, побродила по комнате. Здесь от потолка до пола все чужое. Диван скрипуч, ковер только запинаться. Черное око телевизора незряче пялится в никуда. Люстра раздражает блеском. Книги наводят скуку. Пустой холодильник неразборчиво всеяден. О том, что продуктов нет, не подумала. Открыла шкаф. Гречка, рис с жучками, макароны всевозможных фасовок и марок. В другом тушенка, рыбные консервы и подсолнечное масло. Ничего маломальски съедобного.
  Зашла в ванную, поморщилась от вони стирального порошка. Кусок лавандового мыла сунула в целлофановый пакет и сбросила в мусорное ведро. Тошнотворно химический запах вызывал желание чихать и чесаться. Ей понадобился час свыкнуться с мыслью, находиться в кирпичной ловушке. Раньше это воспринималось домом. Раньше. Не теперь. Предстояло как-то обживаться в собственной квартире. Обживаться нисколько не хотелось. Мучиться в замкнутом, тесном, почти безвоздушном, пространстве, провоцируясь кусать и царапать. Как поступает котенок, когда ему что-то или кто-то надоедает. А Татьяне уже надоело. Её собственное обиталище. Двор. Улица. Город.
  ‒ Господи... ‒ уперлась она лбом в косяк кухонной двери.
  Терпеть пять бесконечно и невыносимо долгих дней, немыслимо! Пять дней в чужом и чуждом ей мире. Воняющем, грохочущем, в тесноте и без Тима. И от того на душе особенно черно и невообразимо пусто.
  Заставила себя умыться. Посмотрелась в зеркало. Пободалась с собой взглядом. Никаких радуг счастья и восторга. Чернющая бездна затаенного. Упрятанного. Не выдать, не показать.
  Успокоиться, полистала немногочисленные фотографии в телефоне. Кто же предполагал так припечет. Дом... Сад... Грядки... Тим в бассейне... Тим с сумкой... Тим лакает молоко... Редкое селфи. Морда к морде. Оба счастливы.
  "Морда к морде," ‒ Таня поджала губу прикусить. Ужасно хотелось поныть, поплакать. Кому? Некому. Отпадает. И слезы, и нытьё.
  Пережить, переболеть потерей, легла спать. Просто и без затей. Сняла одежду и легла. Притерпелась к матрасу. От одеяла и подушки отказалась. Отрешилась от звуков двора, долетающих через пластиковое окно. Их много, но они... они пусты. Все равно что слушать лузганье семечек.
  Сборы к выходу на работу вызвали неожиданные затруднения. С удовольствием носимое до отпуска вызывало искреннее недоумение. Ни джинсы-стрейч, ни юбки, ни блузки, ни прочая одежка не ложилась ни на тело, ни на душу. Первая примерка... И полное фиаско! Чувствовала себя завядшей. Засушенной! За чем ей такое счастье, когда внутри, не смотря на хандру, ощущала себя с утреца вполне сносно. Не сонной мухой на морозном окне точно. Пришлось залезать в закрома. У каждой приличной женщины, и неприличной тоже, этих закромов в каждом углу наберется по два-три.
  Извлекла коробки, где дожидались нОски: Marc Opolo, Desigual, Stella McCartne, Giorgio Armani...
  ‒ Жизнь слишком коротка, прятаться от нее, ‒ вздыхал отчим и заваливал дарами.
  Пока училась, дальновидно наряжалась попроще. Не вызывать зависть у соседок по университету. Остальное приберегала. Выслушивать охи и ахи, комментарии про цвет, фасон и ткань, не хватит никакого терпения. О цене упорно молчала. Пожалуй, в упорстве не разглашать стоимость "фирмы", превзошла бы именитых разведчиков.
  В предпоследний её приезд и в последний, отчим, созвонившись с одной из своих близких знакомых, отправил в Крестовый поход по бутикам.
  ‒ Не люблю передоверять, но сама понимаешь в женскую примерочную мне путь закрыт.
  Предоставленное финансирование не ограничивалось. Надо? Нравится? Подходит? Модно? Престижно? Радует глаз? Берите!
  Знакомая отчима легко переплюнула милую крестную и добрую фею Золушки.
  И вот нынче накопленные богатства легкой рукой извлечены, подвергнуть пересмотру и примерке. Управилась за двадцать минут. Платье дополнило кольцо и кулон. Они изначально куплены в комплект. Единственное чего Татьяна не сделала, не прикоснулась к духам. Не последовала традиции, подчеркнуть индивидуальность обладательницы дорогих нарядов, не менее дорогими ароматами. По причине необычной. Для нее содержимое колбочек, бутылочек, флакончиков, скляночек воняло. Вонял Киллиан, вонял Диор, вонял Касаморати, воняла Шанель, воняла остальная парфюмерная братия. Имитирующее и мертвое ‒ фальшиво и не могло быть хорошим и хорошо восприниматься. Косметику, некогда любовно расставленную по полочкам, разложенную по коробочкам сгребла в сумку. Существует единственный правильный принцип выглядеть и пахнуть сногсшибательно. Правильно жри!
  Появление Татьяны в "родном" отделе вызвало настоящий фурор. Загорелая, подтянутая, осанистая, она напоминала одну из особ, рекламирующих нижнее белье на обложках Космополитен, Максима и передвигающихся по подиуму вихляя задницами, с той разницей, походка у нее не в пример лучше. Задница впрочем тоже.
  Первым свое восхищение вернувшейся коллегой выразил Дядя Ванин.
  ‒ Эдак объездили! Красота! Вся его? ‒ и показал ладонь от сих до сих высоты.
  ‒ И грязная попа? ‒ фрондирующая Ирэн, красовалась в футболке с красочной надписью SiutWalk (шалава)
  ‒ И не чищенные зубки, ‒ дополнил Дядя Ванин. Уступать феминистке он не собирался.‒ Сразу видно, жизнь покатила! При деньгах, мужском догляде и управлении.
  Татьяна и не думала краснеть. Во-первых сквозь хороший загар не видно, а во вторых сказано от чистого сердца, с пониманием подлинных ценностей жизни. Без наигранности или желания уязвить. Она и в правду в последнее время чувствовала себя беспримерно счастливой. С небольшой поправкой. До возвращения в город.
  У каждого свое виденье счастья. Порой остается удивляться людской зашоренности и шаблонности мыслить. Втискиваться в раз и навсегда выдуманные эталоны. Соответствовать самим, подгонять под них других и безжалостно критиковать расхождение в мелочах.
  ‒ В Турцию ездили? ‒ сунулась с расспросами неизменно вежливая гиена. ‒ Или довольствовалась Таиландом? ‒ с видом знатока и эксперта уточнила блюститель порядка среди трудящихся отдела.
  В понимание Алены Павловны, Таиланд ‒ задворки мира, страна третьего сорта. Мотаются туда люди бедные, собравшие средства на отдых по знакомым и залезшие в большие кредиты. Турция... Турция это цивилизация. Дорогущие и престижные отели, шмотки и умопомрачительные курортные романы. И не понятно, что более всего привлекало женское сердце, стремиться в южное причерноморье. Отдых, поправка здоровья, тяга утолить непомерное тщеславие или подчиненность зову неудовлетворенной похоти.
  ‒ Не угадали, ‒ не стало обманывать Татьяна, но и делиться правдой не торопилась. В пору удивляться. Нисколько не стушевалась перед Палковной. Пол-года назад ‒ меньше ‒ посчитала бы лестным такое внимание. Поэтому рассказ о проведенном летнем отдыхе остался вне разговора.
  ‒ Испания! ‒ выдала Ирэн свой вариант. Очутиться на солнечном перенейском взморье, давняя мечта дивы. При условии, осуществить её за счет спонсорской поддержки козлов и гондонов. Даже не возражала залететь. Естественно от итальянца, земляка Рокко Сиффреди*, а не спонсора.
  ‒ Это тебе, ‒ выставила Таня пред Ирэн черную блестящую коробку "Aoud Velvet", изъятую из собственных запасов. Восточный аромат! Летучие тиаре, иланг-иланг, цветы апельсина в оттенках уда. Плотные ваниль и сандал. Пьер Монталь великий мастер провоцировать порочные страсти.
  ‒ Вау! ‒ бережно взяла подарок Ирэн, обнюхать благоухающий целлофан, тонкой кожей обтягивающий красивый картон. И никаких комментариев. Вау! Емкое слово не включенное в словарь героини "Двенадцати стульев", отобразило всю палитру нахлынувших на феминистку чувств.
  Целлофан сорван, коробка вскрыта. Воздух сделался приторным. Ложка сахара это не сладко. Это... Брррр! Татьяна сдержалась не портить диве впечатления.
  Неслыханная щедрость коллеги подтвердила подозрения коллектива. За долгим отсутствием скрывался весьма состоятельный мужчина. Первую скрипку играла конечно гиена. Интернет ей в помощь.
  ‒ Татьяна Кирилловна, если не ошибаюсь, на вас модель из коллекции Bottega Veneta?
  ‒ Да, ‒ старалась Татьяна держаться краткости. Любые подробности, самые маломальские, это надолго, утомительно и неприятно.
  Но во сто крат неприятней Алене Павловне. Платье за триста тысяч вряд ли можно назвать рабочим вариантом или повседневной одеждой.
  ‒ Вам очень идет, ‒ польстили спровоцировать похвальбу обретения и детали к ней.
  ‒ Я тоже так подумала.
  ‒ Мне больше импонирует Balenciaga, ‒ хитрила гиена. На открытом в смартфоне сайте, название бренда на две строчки выше Bottega. Футболку за восемьдесят тысяч из её отдела вряд ли кто позволит приобрести. Впрочем, платье за треть миллиона, позволили.
  Что на Татьяну нашло, ответить с едва скрываемым превосходством. Наверное злость.
  ‒ Под Loro Piana у меня туфель не нашлось.
  Гиена предпочла свернуть неправильный разговор. Но остались другие, чье любопытство не насытилось. Не унимались расспрашивать исподволь и вскользь. Татьяна не посчитала необходимым отвечать или как-то комментировать намеки коллег о счастливой жизни за чужой счет, на лазурном берегу райских далей. Неразговорчивость обитательницы аляски постепенно переориентировала интерес отдела на обсуждение бархатного сезона и место его замечательного проведения. Большинству никаких далеких выездов, вылетов и заплывов не грозило, но высказывались все, с апломбом и уверенностью, со дня на день отбывающих на Феррадуру в Испанию, Банву Филиппин и Сэнди Лейн Барбадоса. Отчего говорено много пустого, старушечьего, откровенно неумного и завистливого. И это без учета прискорбного незнания нахождения на карте вышеперечисленных эдемских кущей.
  Получив от гиены задание, Татьяна без раскачки, погрузилась в работу. Отличная и единственная возможность самоисключиться из пустого и порожнего. Надоевшим с первым открытым завистливым ртом.
  ‒ Кирсанова, ‒ фамильничала Ирэн, подсев рядом на свободный стул. ‒ Колись, кто он!
  ‒ Он это кто?
  ‒ Вот и я спрашиваю, кто тот счастливчик, заполучить всю тебя?
  ‒ Нашелся.
  ‒ Не потеряется?
  Бывает же такое, не подумаешь, а получится. Татьяна многозначительно показала кольцо на пальце. Всем можно притворяться и ей выходит не воспрещено. Старый верный трюк. Я вам ничего не скажу, но вы вольны предполагать и угадывать. Предполагали и угадывали.
  ‒ Помолвка была? ‒ фантазировала Ирэн с горящими глазами. ‒ Где? Ну, колись! Кирсанова!
  Татьяна прикрыла губы ладонью в знак молчания.
  ‒ Ну, мне-то скажи! Я заявление за тебя писала. Начальника уламывала! ‒ канючила Ирэн, снедаемая непомерным любопытством. Счастье всегда незаслужено попадает в чужие руки. А в собственные? Дырявые что ли они? Не ловят, а поймают не держат и отпускают.
  Отчим говорил Татьяне, даешь повод или повода не будет, люди придумают сами. Потому как, либо воображают себя на твоем месте и зависть их белая, либо обугливаются в осознании твоей недосягаемости и зависть их чернее и марче сажи. В любом случае движет ими зависть и этого не изменить.
  ‒ Не велено рассказывать, ‒ снята ответственность за упорное молчание.
  ‒ Мне-то можно! ‒ привели довольно странный аргумент, быть посвященной в интимные тайны.
  ‒ Не-ве-ле-но! ‒ не уступила Татьяна.
  Дива обижено нахмурилась.
  И опять... будто кто ворожил. Пакет куда сгребла косметику и пожалела выбросить пригодился. Знаете, как бывает, уверен вещь ненужная и никогда не пригодится, но... новая, красивая и жалко.
  Татьяна подала пакет диве.
  ‒ Посмотри, пока не раздала.
  Очень верный ход. Тайлерановский.
  Ирэн заглянула в содержимое.
  ‒ Танька! Сдурела!? ‒ задохнулась она от возмущения и восторга.
  Баночки, тюбички, бутылясики... Праймеры, консилеры, тональные основы, туши, карандаши для губ, пудры, румяна, помады, блестки, бальзамы, бронзеры, хайлайтеры, палетки и маникюрный набор.
  ‒ Мне сейчас не актуально? ‒ заверила Татьяна коллегу, таращившую от удивления глаза. Зингер!? Шестнадцать предметов! Пилочки, щипчики... Как это может сделаться не актуальным. Как? С чего?
  ‒ А ты у кого маник делаешь? ‒ отследила Ирэн пальчики дарительницы счастья.
  Татьяна сперва не поняла и в некотором недоумении возрилась на собственные руки. Ногти приняли удлиненную, слегка выпуклую форму, извострились клыкообразно, отливали матово-розовым. Кутикулы аккуратные. Ни заусенец, ни эрозии не наблюдалось.
  ‒ Рядом с домом, ‒ находчиво придумала Татьяна. Не бог весть какая фантазия, зато скорая и правдоподобная.
  ‒ В салоне? Как называется? ‒ допытывалась Ирэн. Её собственные ноготочки... За что, собственно, она уплатила вчера деньги? За результат или за факт посещения и проведения процедуры?
  ‒ Обычная парикмахерская, ‒ застеснялась Татьяна быть уличенной в обмане. Она даже примерно не знала, где в её квартале делают маникюр, обходилась самообслуживанием.
  ‒ У тебя свой мастер? Дашь телефон? А то у меня вон копыта какие! ‒ Ирэн показала левую руку. Видно над ней работали с тщанием. Результат и близко несравним, хотя к Татьяниным ногтям не притрагивались ни пилкой, ни полиролью, ни лаковой кистью. Ухоженные ногти Ирэн безнадежно проигрывали "дикарям" отпускницы.
  ‒ Так хожу. Когда время есть, ‒ отбоярилась Татьяна от передачи несуществующего телефона несуществующего мастера несуществующего салона. Насколько помнила, феминистка жила в другом конце города, организоваться на поездку в её края. Немного беспокоила Галюня. Не вмешивалась, но подслушивала их разговор в оба уха. Гесс жила ближе и могла подъехать.
  Ирэн отвлекли звонком и она шепнув ‒ мой мерин (что-то новенькое!), уметелила в коридор общаться с неким Николя. Татьяна в любопытстве и подозрительности провела ногтем по полированной поверхности стола и царапнула уголок клавиатуры. В обеих случаях оставался четкий глубокий не след ‒ рез.
  Заявился хмурый и задерганный Дрозд. Ходом поздоровался и уединился в своем аквариуме. Сумбурно рылся в бумагах. Перекладывал с угла на угол и обратно. Читал, подписывал, убирал. Куда-то нервно звонил и даже ругался, без души и запала. За ним следили. Нервничая и не отвлекаясь. У некоторых недобрые предчувствия аверсивной ситуации. Ой, что будет, что будет?!
  ‒ Опять с Катериной поцапался, ‒ заговорщицки сообщила Галюня ввести аляску в курс последних событий в ближайшем круге. ‒ У них все серьезно, ‒ завидовали и гордились влюбленными, которые тешутся бранясь.
  Татьяне собственно безразличны сторонние для неё отношения. По причине ‒ они сторонние. И люди и отношения. Посему никакой инициативы развивать тему "лав стори" не выказано, не сподвигнуть соседку к дальнейшему освещению всех перипетий конфликта и замирения.
  Покончив воевать с бумагами и папками, отзвонившись и повеселев, Олег Васильевич выбрался в народ, народ озадачить.
  ‒ Вы очень кстати, Татьяна Кирилловна. Решили все свои проблемы? ‒ раскланялся начальник с аляской, рассматривая подчиненную, как выражалась Ирэн, блядским глазом.
  ‒ Да. Все замечательно, ‒ ответила Татьяна не прекращая работать.
  ‒ Рад за вас, ‒ выдана соответствующая моменту фраза, обратиться уже ко всем. ‒ Не забыли? Начало сентября!
  ‒ В школу пойдем? ‒ заряжена Ирэн эпатировать и пикировать на любую тему. Разница изучать букварь или Основы куннилингуса никакой. И там и там буквы на бумаге. Каждодневное прибывание в образе и настроении "я конченая сука и этим горда", накладывало свой отпечаток. За такое поведение Дядя Ванин обзывал диву дурой, но не вслух. Достаточно мудр, обижать грубостью ни чем и ни кем не удовлетворенную женщину. Не поймет. Сделается хуже.
  ‒ На стадион, драгоценная Ирина Викторовна. На стадион, ‒ говорил и светлел ликом Дрозд. Всякая власть ‒ насилие. Всякое насилие ‒ в удовольствие.
  Коллектив тяжко и дружно вздохнул дурацкой задумке руководства. Тяжелее только вздыхали встречая известие о городском майском субботнике.
  ‒ Традиция, ‒ объявлено вызвать новый дружный вздох. Высказано и предупреждение. ‒ Явка всем без исключения! Вас, уважаемая Алена Павловна, тоже касается.
  Предупреждение показное. Гиена не придет. Проигнорирует. До этого ни разу не удосужилась явиться. Позвонит в последний момент, наплетет с три короба и не явится. Никаких мер воздействия предпринято не будет. Ни моральных, ни материальных, ни общественных.
  ‒ Олег Васильевич! Личный вопрос, ‒ готова Ирэн продолжать изощряться в острословии. ‒ Модэлль Либера допингом считается?
  Ничего не понимающий начальник возрился на феминистку.
  ‒ А Джес или Эскапел?
  О чем ты? Дива лишь строила невинные глазки. Не дождавшись пояснений, перевел взгляд на Гоар, потом на Алену Павловну, за подсказкой.
  ‒ К чему клоните Ирина Викторовна?
  ‒ Бухать начала, ‒ подал голос Дядя Ванин с мужской половины, удостоиться очаровательной людоедской улыбки фемины.
  ‒ Противозачаточные допингом не считаются или считаются? ‒ со взглядом невинным и чистым спросила дива отсталое руководство. ‒ А то потом результаты аннулируете. Как WADA Сочи.
  ‒ Не аннулируем. А поберечься стоит, ‒ попробовал шутить Олег Васильевич. Ранее нещадно битый в диспутах и дискуссиях с женским полом, выводы надлежащие не сделал и потому язык не укоротил, уклониться от словесной дуэли.
  Ирэн только этого и надо, втянуть в разговор.
  ‒ Вау! Это угроза или обещание?
  ‒ Перспективы, ‒ улыбнулся наивный Олег Васильевич.
  ‒ На... ‒ Ирэн показала безымянный палец, подразумевая скорое замужество. ‒ Или на..., ‒ оттопырен средний. ‒ Или на полезное с приятным? ‒ предъявлены миру и средний и безымянный.
  ‒ Выбор предоставится, ‒ закончило начальство, озаренное догадкой. В борьбе "словес изящных", безнадежно вторичен.
  ‒ Запишите меня первой, ‒ вызвалась дива добровольцем.
  Какими плюшками завлекают подчиненных на спортивное мероприятие, кроме уговоров и намеков на материальное поощрение? Конечно же дополнительными выходными!
  ‒ За выполнение норматива и первенство в дисциплине ‒ безоговорочный отгул! ‒ щедро сулил Олег Васильевич неспортивному коллективу. ‒ Пять дисциплин, пять отгулов! В одни руки!
  Хитрил конечно. Раздавая обещания ничем не рисковал. В норматив никто не укладывался. Даже он, будучи весьма спортивным мужчиной, не все требуемые спортивные высоты покорял.
  ‒ А смешанные единоборства будут? ‒ посчитала Ирэн не исчерпанной и нераскрытой тему состязаний.
  ‒ Введем. Исключительно для вас Ирочка.
  ‒ Какие? ‒ изображала феминистка радость. К спорту она относилась не лучше, чем к противоположному полу.
  ‒ Бушидо! Ваще зачетная групповуха! ‒ подмигнул Дядя Ванин баламутке.
  Ирэн изобразила на лице алчную томность.
  "Я только за!" ‒ отдан голос фемины. Групповухе. Не бушидо.
  ‒ А можно не приходить? ‒ желала Гоар косясь на Алену Павловну. ‒ У меня одеть нечего.
  ‒ Любите вы девки наряжаться, ‒ обреченно вздохнул Дядя Ванин на заявление барахольщицы.
  ‒ А чего наряжаться? Трусики, бусики и готово, ‒ парировала Ирэн наезд старикана.
  ‒ Так и придешь?
  ‒ В бусиках? ‒ неймется диве зубатиться. Ей хоть с кем, но чтобы по её.
  ‒ Угу.
  ‒ Приду! ‒ обещано Дяди Ванину.
  Дуэль подчиненных Дрозд терпеливо переждал, позволить Ирэн немного выговориться. Авось заткнется.
  − Уважительной причиной не явки считается только беременность на поздних сроках! - разъяснил руководитель уклонистке. Повадишь и будешь состязаться сам с собой. Занятие чуть продуктивней онанизма.
  Отказ приправлен страстным спичем о спаянности коллектива, единстве целей и результативности общих усилий. Ярко, но до невозможного оторвано от повседневности.
  В прошлом году Татьяна впервые приняла участие в соревнованиях. Посчитала поможет ей проявиться и сойтись с новыми коллегами. Проявить себя не удалось, она была аутсайдером во всех дисциплинах, как и не получилось втереться и стать своей в обществе красивых и более спортивных. Нынешнее щедрое предложение привносило в грядущее спортивное мероприятие личную заинтересованность участия и победы.
  Самый длинный день, он показался именно таким, закончился. Огромное желание бежать без оглядки подчинено и взнуздано. Шагом. От бедра. По рекомендации старого рязановского кино. Домой Татьяна возвращалась пешком. Заставить себя влезть в переполненную маршрутку выше всякого терпения. Человеческого и ангельского. Заодно завернула в магазин, купить хлеба и бараньих ребер. Они ей больше понравились. Если не усердствовать с жаркой или попросту сварить, подержав в кипятке минут десять. Нормальная еда. Даже Тим не ворчал. Она вспомнила пса с особой теплотой и без ненужной слезливости. Как вспоминают дорогих и близких, с которыми расстались на время и встреча уже не за горами. И ради нее, встречи, можно потерпеть и треп о маникюре, и сплетни о Катерине, и лисьи заходы гиены, и завистливые шепотки коллег, и никчемную визуальную бедность городского окружения, и дурные запахи. Человеческое общество всегда пахло дурно, поскольку в большинстве случаев сам человек дурен. И внешне и внутренне.
  Мужчина подкашливал, фонил водочным свежаком и возбужден. В голосе наигранная чрезмерная агрессивность. Он изо всех сил изображал особь, которую следует бояться. Роль совершенно не его плана. Возможно пудель сподобится исторгнуть львиный рык, но львом от этого не сделается. Выпивоха тужился демонстрировать решимость крушить, грызть и рвать, вне всяких рамок закона и морали.
  ‒ Не ссыкливо... кха-кха... по темени шляться? ‒ преградили Татьяне дорогу в арку двора. Темновато. Народу спасти-помочь ни человечка. За спиной редко-редко жикнут, проезжая машины, полосуя сумерки слабыми фарами.
  ‒ Вообще-то я гуляю... И не ссыкливо, ‒ не воспринята серьезной исходящая от мужика угроза. Распознать в грозном льве брехливого пуделя ничего сложного не представляло.
  ‒ А чего так? Кха-кха... Веришь в людей? ‒ не пропускал мужчина выбранную в жертву. Она ему подходила. Как жертва. Не рыпнеться, выслушает! Никуда не денется!
  Какой мерой меряете, такой и вам... Не тот случай дядя. Не тот.
  Ему показалось девушка вдохнула кричать о помощи. Пусть поорет. Повозмущается. Поапеллирует к совести и чести. Поплачет. Они же не могут не разводить сырости, когда им как следует прижмут хвост.
  Мужчину разочаровали.
  ‒ В людей? Не очень, ‒ нисколько не обманывала Татьяна. Слова не нашлось обозвать... обозначить героя из подворотни. Впрочем... Эхлил (хер).
  ‒ А людям? Кха-кха...
  ‒ Ряженые, ‒ отмечено качество отказать в доверии. Не откровение, но выстраданная правда. Нескончаемый карнавал "одежд павлиньих и надменных поз..."** Не согласные есть?
  ‒ И потому... кха... вся... кха... такая...
  Какая такая не пояснил, но очевидно оценил очень низко. Выглядеть самому статусом выше.
  Выпивоха умышленно накручивал себя. Ввязаться в ссору и непременно выиграть. Хотел скандала. Хотел свидетелей его безоговорочного триумфа. Хотел грязи и слез. О последствиях не думал. Кто о них думает, подловив в темноте хрупкую барышню. Собственное превосходство горячило кровь. Он мужчина! Он умен! Он прав! Он лев и царь!
  ‒ Вот чего вы хотите? А? Кха-кха... От жизни? От нас? Почему вам... Кха-кха... все не так? Кха-кха..., ‒ трудно дышал человек, не успевая говорить. Накопилось, наболело, накипело...
  ‒ Все чего-нибудь хотят, ‒ не торопилась Татьяна завершать никчемный ненужный ей разговор. Домой совершенно не тянуло. Там тихо. Мертво. Здесь хоть какая-то жизнь или её подобие.
  ‒ Речь не обо всех! Кха-кха! О вас! Кха... О вашей сучьей породе... Кха-кха... Которая сучья и еще кха-кха... Мы вам должны! Я должен! ‒ в возмущение мужчина повысил голос. До крика подняться недалеко. Но ему не закричать. Дыхания не хватает. Всякое усилие сбивалось кашлем. От чего злости прибавлялось, прибегнуть к энергичному жестикулированию. Отличное подспорье бедности аргументации.
   Татьяна наблюдала, пробудить немного сочувствия к своему экспрессивному и трепливому пленителю. Ни единого отклика в душе... Но обязательно ли сочувствовать в подобных обстоятельствах? Стокгольмский синдром? Или какой он там?
  ‒ У вас с легкими не хорошо. Ближайшая аптека на параллельной улице. Понадобятся бронхолитики. И разберитесь со своей родней. Кто-то вас сильно не любит, обсыпать одежду цветочной пыльцой. Аллергия, знаете ли вы, ничего хорошего астматикам не сулит.
  Мужчина хотел сказать ей что-то грубое и обидное, но легкие с задержкой втянули воздух. Его шатнуло и он едва не упал.
  ‒ Всего хорошего, ‒ попрощалась Татьяна, проходя мимо мужчины во двор.
  ‒ Кха! Кха! ‒ захлебнулся ответом астматик. ‒ Хэээээ...., ‒ с трудом вдохнул и кашель повторился. ‒ Кха... Кха...
  Ей подумалось, в аптеку он не успевает.
  
  19.
  В приоткрытом окне гудел заблудившийся шмель и Татьяна затаенно слушала его сердитый бас. Она оторвалась от работы, внимать прекрасной мелодии полета, приправленной скромной сладостью цветов с газона. Мотивчик не блещет разнообразием, две-три нотки, но сколько в нем до мельчайшего выверенных обертонов гармонии.
  Долго не послушаешь. Чудесные вибрации крылышек перекрыл чавкающий звук насыщения. Альбина Сергеевна с удовольствием поглощала сдобную слоеную конструкцию. На солидном ломте хлеба, пласт колбасы в оспинах жира, накрытый сантиметровым слоем мааздама, поверх него толща масла и персиковый джем. Придавлено поджаристой горбушкой, обсыпанной кунжутом и подсолнечником. В кулинарное счастье страстно и охотно вгрызались зубы. Отличимо щелкают семена, хрустит корка, чвякает джем и масло, скрипит сыр, соль и карамельный сахар царапают эмаль зубов. Урчит желудок, наполняясь соком. Свистит дыхание и хлюпает обильная слюна. Попытка Татьяны задержать дыхание запоздала. В хлеб явно переложили дрожжей и разрыхлителя. В колбасе из натуральных продуктов только жировые крошки, лошадиные дозы крахмала, гидролизированных растительных белков, инозиата, гуанилата, мононатрия глутомата и мТГ(микробная трансглютаминаза). В сливочное масло подмешано растительное и еще какая-то дрянь, никакого отношения к еде не имеющая. Молочных жиров ноль! Сыр.... Безопасней грызть цемент, пропитанный машинной отработкой... Самым безобидным оказался джем. Не из персиков, по утверждению надписи на банке, но честного яблочного пюре. Плюс ароматизаторы. Идентичные натуральным. Вроде этилпропионата и этилмальтола.
  Не сдержав отвращения, Татьяна тряхнула головой прогнать наваждение. Пока отвлекалась на чавканье, разобиженный музыкант улетел, оставив окно пустым.
  Можно погрешить ‒ мир меняется. Если вдуматься, с чего бы? Какие причины, условия, обстоятельства ему изменяться? Не разом, кардинально и не лавиной, а самую малость. Не приходит на ум? Нет таковых причин. Значит твориться что-то другое. И это другое настораживало гораздо сильней, чем изменяйся мир взаправду. За весь мир отвечать не впряжешься. А за себя? За себя будешь отвечать? За способности разглядеть, услышать, обонять, осязать неведомое доселе. Определять то, чего раньше не определялось, но определяется теперь. Анализировать, интерпретировать, доходить до смысла и сути. Не мир, но я! Не лозунг и не девиз. Признание себя. Откровение.
  Жизнь затевая пакостить, доведет задуманное до конца. К вечеру, слить смог с облаков, зарядил хороший дождь и сорвал Татьяне пешую прогулку. Жалко платье, жалко новых туфель, жалко неизрасходованного времени. Потому, простояв на остановке без малого сорок минут и пропустив несколько битком набитых маршруток, отважилась втиснулась в переполненный транспорт. Садо-маза чистой воды. Круговорот пассажиров от входа к выходу, прибил её к влюбленной парочке. Молодые люди не могли расстаться, мешая входящим и выходящим. Девушка липла к симпатичному брюнету, терлась носом о его щеку и шею, дозволяя себя тискать и поглаживать. Татьяна, отвлечься от тошнотворного амбрэ феромонов человеческой плоти, погрузилась угадывать духи, обильно нанесенные любвеобильной пассией на кожу и одежду.
  "Сандал," ‒ легко распознавался аромат. ‒ " Иланг-Иланг.... Дикий виноград..."
  Слой ниже...
  "Перец..." ‒ немного не гармонизировал с предыдущими компонентами. Эдакое бунтарство. Непокорность. Готовность идти против всех назло всем. Сделано так специально или же парфюмера подвел талант, но пожалуй, пряности слишком уж терпки, а цветочные смеси слишком цветочны, что ли. Нечто похожее происходит, когда в слаженный оркестр попадает негодящий музыкант. Или когда к виртуозу присоседятся посредственности. Что поделать, гармония редко достижима и еще реже получается её долго удерживать. В сложных ароматах, особенно. Татьяна находила духи неоправданно мужественными, бездумно пользоваться женщине. Все равно, как юной леди переодеться в мужской костюм, дать шороху.
  "Ты то, что ты ешь," ‒ очень вежливы медики, не слишком расстраивать и пугать пациентов.
  "Ты то, чем пахнешь! Человек это вместилище непрерывных биохимических процессов разложения, усвоения и утилизации, ‒ лепечут нутрицевты, но кто их слушает. А пахла парочка. Многими печалями не отделаешься. Ему интенсивно колют антибиотики. Она... у нее шестой партнер за истекшие сутки.
  ‒ Чего вылупилась? ‒ с вызовом фыркнула девица на Татьяну.
  Поставлен вопрос, ответ на который изначально не требовалось получить.
  ‒ Вылупилась чего? ‒ не отставала девица, расхрабрившись безмолвием оппонентки.
  Парень попробовал повернуться. Посмотреть, с кем пассия собралась разосраться в общественном месте, демонстративно игнорируя примолкшую публику. Чужие проблемы это чужие проблемы, встревать и оказаться вовлеченными.
  ‒ Что стряслось-то?
  ‒ А чего она? Пялится?
  Татьяна прошла отличную школу. Была хорошей и прилежной ученице. Не сачковала. Взгляд её изменился, отяжелел, затемнел. Видеть не скандалистку, не жертву, но добычу. Глупо пищащую и трепыхающуюся привлечь внимание и не успеть надежно спрятаться.
  Над пупком сделалось горячо и плотно, будто внутрь набралось расплавленного металла.
  Девица собиралась ругаться дальше, но волна непроизвольного лютого страха буквально сковала разум. Она беззвучно задергала ртом, не в силах ни закрыть его, ни произнести лишнего слова. Попыталась отвернутся, у нее не получилось. Снова и снова возвращалась встретиться взглядом с Татьяной. Видеть, в черных зрачках плещется хищные золото.
  Неожиданно девица всхлипнула.
  ‒ Ты чего, зая? ‒ не понял парень резкую деградацию боевого настроения подружки. Шею чуть не вывернул, разглядеть причину всхлипывания и слез.
  ‒ Я.... она..., ‒ не справлялась с эмоциями девица. Шарахнулась к выходу и выскочила из маршрутки в закрывающиеся двери. Получив свободу, парень обернулся объясниться с обидчицей. Лучше бы этого не делал. Объяснения не понадобились.
  ‒ Извините, ‒ промямлил защитник плакс и торопливо двинулся к дверям, сойти.
  Татьяна не снизошла ответить. Зыркнула научено и отпустила с миром.
  Ей досаждала необходимость терпеть навязанное общество. Острее чувствовать и воспринимать, не значит преисполняться вселенского понимания и любови к живущим рядом. К униженным и оскорбленным. К унижателям и оскорбителям. О любви вовсе говорить не приходится. Закрывать на многое глаза предстояло терпеливо учиться. Иначе мир, в котором летают бабочки от цветка к цветку, навсегда растеряет и бабочек, и цветы. Их не увидеть в фокусе черного и золотого.
  За все приходится платить. Большинству не по нраву вмененное "приходится". Меньшинству "платить". Редким единицам и то и другое. Татьяна оказалась среди таковых. Осознано.
  
  ***
  ‒ Тимка, ты бы знал, как мне там паршиво! ‒ пожаловалась Таня, обнимая пса.
  Её поняли. Тепло подышали в ухо, втолкнули в рот сладкий корешок, подсластить жизнь, лизнули в нос. Посидев минутку в обнимашках, пожевав корешок, Таня признала.
  ‒ Уже лучше, ‒ и повторила держась нос к носу с псом. ‒ Теперь лучше!
  Трогательную встречу, прокомментировал кто-то из рябинских дачников. Не дед еще, но на вид изъезжен и заморен. То ли баба не кормила, то ли работа укатала, то ли по совокупности всего вместе взятого.
  ‒ Мужика заведи и лижись с ним! ‒ задохнулся возмущением и негодованием праведный зритель.
  ‒ Пес лучше, ‒ не оглянулась Татьяна на поборника норм морали. ‒ Гавкает меньше.
  Тим издал низкий гортанный рык, от которого даже у нее, привыкшей к его выходкам, мурашки по коже и непреодолимое желание закрыть глаза. Собственную смерть, заслужена она или нет, не всякий примет не отвернув лица.
  Домой шли вместе. Пес тащивший тяжеленную сумку и девушка. Им не тесно на узкой тропе. Их шаг в ритм. И случись повернуть голову на объект внимания, поворачивали дружно.
  По приходу, Татьяна налила псу молока. Не поставила на пол, а уместила на колени. С удовольствием смотрела, как питомец лакает. Не гладила и не притрагивалась.
  "Тиму не нравится," ‒ любовалась она псом.
  Дел много. Дом, огород, сад, но рассовав снедь в холодильник и шкафчики, быстро переоделась в походное.
  ‒ Пробежимся? ‒ предложила она. Её поддержали всунув в рот лекарство. Когда успел обернуться добыть?
  ‒ Даже съедобно! ‒ удивилась Татьяна. Вкусом сот с медом и личинками. На языке ощущалось шевеление длинных телец. Хрустели что жареные семечки.
  "Козинак" съеден набегу.
  За пять бездеятельных дней сил накоплено немало, сжечь их в стремительном кроссе. Ломиться через подлесок, сигать через павшие стволы, кусты и колючую малину. Сайгачить вверх по руслу ручья, успевая не набрать в кроссовки воды.
  Их поджидала река. Тянуло сыростью, плескались волны и рыба. Встречал мелко-галечный, прогретый солнцем берег, губой оттопыренный в течение. Прошедшие на неделе дожди, немного подняли уровень, но вода уже осветлела, спокойна, медлительна и величава. Даже на перекатах. Лишь на пороге прыгали и скакали частые горбики, опушенные брызгами и расцвеченные радугами. В черных яминах плавные водовороты, кружить ветки и листья. До другого берега метров десять-пятнадцать. Берег не очень крут и порос ивняком и травой.
  ‒ Здесь мы не были, ‒ осмотрелась Татьяна. Ей нравилось буквально все. Лес, галечный губа, река и компаньон. На рыбака притихшего на противоположном берегу, отреагировала спокойно. Ловит и ловит.
  Напиться. Не просто, а зачерпнуть мальков. Пить с ладоней, скашивая взгляд на мечущиеся хрусталики. Повеселиться суете, пообещать выпустить и обещание не выполнить.
  Татьяна посмотрела на пса. Видел ли он её забаву? Стыдно ей? Если да, то почему? Если нет, опять же почему? Самокопание увлекательнейшее занятие. Можно ему посвятить всю жизнь и так не до чего не докопать и больше ни на что не сподобиться.
  Пес завершив обег пляжика, сунулся в воду.
  ‒ Тимка! Меня подожди! ‒ заторопилась Татьяна не отстать. У них негласное соревнование.
  Сбросив обувь, шорты и футболку, осталась топлес. Без раскачки вошла в воду. Не парное молочко, но все одно здорово!
  
  ***
  В такую даль Петр Николаевич забрался впервые. Случилось заделаться ему в одночасье заядлым рыбаком. Со слов жены попросту рехнуться, пропадать у воды все свободное время. Ни грядками, коих у его многочисленного семейства добрых десять соток, ни хозяйством ‒ бройлерами на откорме, ни садом ‒ под полусотню стволов и кустов, он не занимался. Отказался, предупредив родню, под их дудку плясать не будет. Т.е. полоть, копать и сеять. Посвятит себя исключительно любимой рыбной ловле. Нравилось ему сидеть на бережку и на удочки и спиннинг, по обстоятельствам и условиям, вываживать из речных и озерных глубин рыбку. Разную. Жадностью не хворал, мелочь и молодь отпускал, до сетей, садков, морд и перемётов не опускался. Все что требовалось ему для счастья рыбацкая длинномерная снасть, раскладной стульчик, не холодить и не мокнуть заднице и не нажить простатита, плюс "тормозок" ‒ котомка со снедью. Сколько скандалов из-за увлечения пережил, сколько обид и упреков выслушал. Несть им числа! Но мужчина слово сказал и менять его не пристало ни под жизненным, ни под бабьим давлением.
  На берег безымянной речки... Наверное, где-то и кем-то она умно обозвана. К примеру, Дальняя. Топать до нее от Еловой добрых четыре часа. Или Рыбная, подчеркнуть разнообразие и богатство речных промысловых ресурсов. Или Чистая, в виду высочайшего качества воды. Или Говорунья. Это название нравилось Петру Николаевичу больше остальных. Ему уже слышался плеск течения в перекатах и порогах, шум быстрины и шлепанье в бережок. Но на данный ответственный день, речка для него оставалась безымянной.
  Отправился он в даль дальнюю ради личного интереса. Краем ухо подслушал, по малолюдности места и чистоты воды, берут здесь знающие и удачливые рыбаки тайменя. Брех то пустой, слух ли, загорелось Петру Николаевичу проверить самолично, поскольку до сего дня, за весь рыболовецкий стаж, желанную рыбину поймать не сподобился. Отчего счастье его рыбацкое казалось неполным. И вот нынче, пользуясь отличной погодой, душевным настроем, забрался он в такие дебри, что обратно, раньше, чем к полуночи, не вернуться.
  ‒ Было бы с чем, ‒ давал он себе установку на добычливость.
  Долго высматривал место расположиться. Река, налитая дождями, удивительно спокойна. Побарахтавшись на пороге, катила неторопливо прозрачные холодной воды. Со своего места он прекрасно просматривал выше по течению галечный бережок и еще выше, черноту омутовых ям, в которых течения, кажется, и вовсе отсутствовало.
  Развернув снасти, решил проверить клев. Привычно поплевав на крючки, закинул обе лесы.
  ‒ Ну-с, пробуем. Ловись не башмак, а судак! Не в мясоед, а в святой пост, с мой рост! ‒ сел стульчик, заворожено отслеживая качание и подергивание поплавков.
  Первым попался хороший окунь.
  ‒ Эдакий беспокойный, ‒ цепко держал Петр Николаевич в руках трепыхающуюся рыбку. Обычная, а приятно. Задаток на удачу.
  Следующий вылов ‒ щуренок. Подумав решил оставить.
  ‒ Не маленький, на блестяшку глупую вестись, ‒ выговаривал он рыбине за неосмотрительность хватать наживку. ‒ Гонял бы себе плотву. Нет же, деликатесов ему подавай. Получил?
  Дальше поклевка шла шустрее и за каких-то пять минут снял двоих хариусов, чему очень порадовался. Первая добыча для тайменя. Следом играючи зацепил пяток карасей и фартануло лещика заудил. Петр Николаевич даже плащ скинул, что делал крайне редко. И от комарья и от сырости спасал. Какое комарье! Какая сырость! Рыбалка пошла!
  "Пора!" ‒ настроился он на заветную ловлю. Приготовил спиннинг с толстой лесой и блесной "Таймень 777" взахлеб рекомендованный многими таймешатниками. Сделал проводку вверх по течение и под снос. Хитрый гад не среагировал на обманку. Ни куснул ни обнюхал, засранец! Решил соблазнить речного хищника белой искусственной мышью, где поток потише. Для тайменя самый раз! Осень в разгаре. Зима грядет. Наедать рыбе запасы. Жирок нагуливать. Тот же эффект. Не взял, паразит такой!
  Посомневавшись, Петр Николаевич заменил мышь на воблера. То же непростая снасть. Сербская ручная работа Николы Косича. Ха-ха, почти тезка. Он Николаевич, а серб Никола.
  День набирал силу. Теплело. Бережок обдувало ветерком, сгоняя надоедливую мошку и комарье. Ивы макали в воду поникшие ветки. Хорошо...
  Было...
  На галечный берег выскочил пес и за ним, немного отставая, вылетела девица. Кобель, больно крупен для суки, обежал пляжик. Девица с жадностью напилась с рук, зачерпнув в пригоршни воды.
  Закончив с обходом, пес зашел в реку.
  ‒ Тимка! Меня подожди!
  Девица сошвырнула с ног обувь, стянула шорты, сбросила футболку и не прикрыв титьки, сунулась в воду. Причем успела глянуть в сторону онемевшего от возмущения рыбака.
  ‒ Что б вас мошка закусала! ‒ рассердился Петр Николаевич на непрошенных купальщиков. Другого места не нашли?
  Он уже представлял какой гам эти двоя устроят. Лай, бабий визг. Рыбу распугают, воду взбаламутят. Какой таймень, плотвы не наловишь, коту дать. Следя за приманкой, не прозевать поклевку, краем глаза зрил нарушителей рыбацкой идиллии. Пока что ни визгу девчачьего, ни дурного собачьего бреха не разносилось по речной округе.
  Девка, чего не отнять, ладная. В журналах такие по десятку страниц занимают. То боком, то задом, то передом. Заныла душа о внуке. Выбрал Алешка себе корову, сразу и не угадаешь, чего жрет, в двери не проходить. А у старшего сына? Худей сосновой иголки. Не жена, сплошная экономия.
  Привлек внимание пес. Застыл в воде. Ударил лапой. С тучей брызг выбил на берег крупного "окуневича".
  Петр Николаевич от неожиданности едва спиннинг не обронил. Поблазнилось что ли? Нет, не поблазнилось. Вон она, рыба, бьется на мелких камнях!
  Следующий удар лапы подбросил вверх голавлика, ловко перехватил в пасть, отнести, приобщить к первой добыче.
  Горе-таймешатник ошалело пялился на удачливого конкурента. Ни спиннинга ему не потребовалось, ни наживки, ни сербского, ручной работы, воблера. Зашел в воду, лапой махнул и наловил.
  "На хвост бы еще удил, как в сказке," ‒ чего скрывать, завидовал рыбак псу. Ой, завидовал!
  Но сказка ждала дальше. Девица пройдя через перекат, выбрала течение спокойнее. Застыла на какое-то мгновение и ударила острой рукой в воду, рывком отбросить свою добычу на береговую гальку.
  "Он!" ‒ оборвалось в груди у любителя запрещенной рыбалки, стоило различить у рыбы коричневую спину, светлые бока и темные пятна.
  ‒ Не может того быть! ‒ отказывался Петр Николаевич верить собственным глазам.
  Специально для него... Вторым номером программы... Девка, словно играючи, выхватила из воды тайменя, крупней первого. Подняла за шкирку нашкодившим котенком. Рыбина напрасно трепыхала хвостом, вырваться.
  ‒ А как она называется? ‒ обратилась она неведомо к кому, рассмотрев добычу.
  Форменное издевательство!
  Петр Николаевич сильно расстроился и от того, быстро свернув снасти и упаковав улов, поплелся домой. О рыбацком фиаско никому не обмолвился. Как говориться, завидовал молча.
  
  
  20.
  Осенний день. Не солнечный, но теплый. В небе сизая хмурость и взбитый крем облаков. На спортивной площадке собрались к двум часам. Полчаса дополнительно дождаться разгильдяев и опоздунов.
  Чем хорош любительский спорт? Зашкаливающей демократичностью. Расслабуха полнейшая. Можно спокойно курить, не спешно потягивать пивко и рассуждать об экономике страны, в свете растущей дороговизны на рынке недвижимости, наглости автопрома, задиристости доллара и евро. Пройтись нелестно по центральной власти, проутюжить местную, погрызть вышестоящую на местах. Ну и так, почесать языки о всяких житейских мелочах.
  Первая соревновательная дисциплина ‒ бег. Раздельно мужчины и женщины, на сто метров. Потом по два победителя состязаются в смешанном забеге. Прыжки в длину с разбега ‒ третья. Толкание ядра и финишем ‒ подтягивание. Победитель в каждом старте премировался тысячей из общественного фонда и оговоренным отгулом. Чемпион объявлялся подсчетом завоеванных первых мест и получал три тысячи от мэрии. Все-таки не зря руководство столько времени штаны в верхах просиживало, пусть и в заднем ряду, невидимое и неслышимое.
  Брызнул дождик. Не совсем беда, но легкая морось, намочить асфальт и подпортить и без того кислое настроение. Поскольку старты проходили в рабочее время, мероприятие можно тянуть, а можно и ускорить, по раньше сбежать домой. Большинство откровенно ратовало за ускорение и "по домам".
  ‒ Час позора и свободны! ‒ поторапливал Дядя Ванин резиньщиков, слоняющихся вдоль беговой дорожки.
  Еще пятнадцать минут окончательно сорганизоваться начинать.
  − Забег для дам и не дам! - скомандовал Олег Васильевич под смешки и переглядки этих самых "не дам".
  − Что и нагибаться? - выглядела Ирэн наивней наивной, озорно поблескивая глазками на "козлов".
  − Обязательно, − лыбились Ленчик и Димыч. - Спорт дело такое.... Зрелищное.
  − А может я стоя хочу? - придерживалась Ирэн амплуа полной оторвы.
  − Нужно не только о себе думать, − посмеивалась сильная половина над прекрасной.
  Девушки приняли положение "на старт" и мужики сошлись во мнении, в их шарашке работают изумительные фрау и фрейлин.
  ‒ Слева кубатуры маловато, ‒ разглядывал Дядя Ванин молодых участниц. Ирэн и Таню. В соревнованиях он не участвовал по древности ‒ почти палтус, и легкой хромоты. Потому приставлен давать отмашку и фиксировать результаты участников.
  ‒ Так нормально? ‒ выгнулась Ирэн весенней кошкой.
  ‒ Смотри, не из того пистолета выстрелю, ‒ пригрозил Дядя Ванин шебутной диве под общий хохот. ‒ Покрупнее калибром.
  ‒ А попадешь? ‒ Ирэн погладила себя по ягодице. ‒ В мишень? Или объёмней поищешь?
  ‒ Не боись! Ворошиловский стрелок! ‒ гордо заявил старикан. ‒ Призер в трех позициях!
  ‒ Это каких же? ‒ прямо интересно-интересно диве в чем коллега отличился.
  ‒ Лежа, стоя и вприсядку.
  В гривуазную пикировку пришлось вмешаться Олегу Васильевичу. До конца дня не уймутся языки о зубы тереть.
  К немалому удивлению присутствующих, первой на стометровке ‒ Татьяна. Не оставила и призрачных шансов соперницам. Победа далась легко. Никакого вдохновения, преодоления и надрыва, физического и эмоционального. Приземленно и меркантильно. Ей нужны дни. И они у нее будут! Надо обставит и Шакерри Ричардсон, и Элейн Томпсон.
  ‒ Четыре секунд в минус! ‒ огласил судья своеобразный рекорд. ‒ Двенадцать и не копейкой больше!
  В забеге у мужчин главенствовало начальство. Димыч и Ленчик жилы не рвали, трезво оценив шансы на успех. Плелись нога об ногу.
  ‒ Покажем класс? ‒ подзуживал Татьяну Дрозд. Разгоряченный, улыбчивый, он светился неподдельным торжеством. Альфа, он альфа во всем. На работе, в быту и в спорте.
  Результат совместного старта получился разочаровывающим для извечного чемпиона отдела. Олега Васильевича обставили! Никакой интриги. Ни смены лидера на дистанции, ни сумасшедшего спурта плечо в плечо. Ни финиша ноздря в ноздрю. Бежал отставшим, глотая пыль.
  Финишируя Дрозд, буквально, захлебывался надышаться. Татьяна лишь покрылась легким румянцем и немного сбросить неизрасходованный и избыточный адреналин, попрыгала на мысочках.
  "Два!" ‒ продолжен внутренний счет отгулам. Нужным... Необходимым ей дням. Не победам. Победы полная ерунда! Корм себялюбию.
  ‒ Вот как надо хотеть! ‒ объявил Дядя Ванин, вписывая результат в графленый от руки лист.
  ‒ Я может тоже хочу! ‒ пожаловалась Ирэн.
  ‒ Плохо хочешь! ‒ обвинил Дядя Ванин "прекрасную курву" в нерадении чемпионствовать и первенствовать.
  ‒ Чуть не сдох, ‒ пожаловался Димыч рефери. Выглядел он инфартником перед новым кризом. Бледный, губы синие. Пронизан дрожью и слабостью.
  Устроили перекур, подготовиться к следующему состязанию.
  − Олег Васильевич, давайте все-таки борьбу введем, - с серьезным видом хохмил Дядя Ванин. - Женщины бросают вызов мужчинам, а мужчины бросают им.... Чего-нибудь да бросают.
  − Чего бросают? - уточнила Галюня, замотивированная подняться с последней строчки. Раньше за ней не водилось желание свято следовать строфе Теннисона: "Бороться и искать, найти и не сдаваться." Но теперь, когда последние оказались первыми, а предпоследние сместились в самый низ, сделалось актуальным встать под стяги борьбы.
  − Известно чего... противника. Прижимают его лопатками к ковру...
  − А целовать будут? - влезла Гоар. Она крепко поцапалась с мужем, устроившим домашнее восстание Спартака. Ей желалось стороннего мужского внимания, поднять самооценку и самоутвердиться. Она и без мужа прекрасно проживет. И его жалкой зарплаты, которую ни на что не хватает. И его квартиры, где не развернуться. И его машины ‒ беспородной жучки. Как ладу не назови все одно жучка! И без его дачи ‒ конуре на курьих ножках. В лесу с комарами, а не на берегу Адриатики, где прибой, волны и золото пляжей.
  − Сколько угодно, − пообещал Ленчик.
  ‒ А куда? ‒ облизывалась Ирэн в предвкушении. ‒ В губки? ‒ и поддернула брючки, резче обозначить складочку в промежности.
  Татьяна в балагане не участвовала. Уподобившись литературному Филипе Ривере, нацеленному добыть для Революции деньги, выколачивая их на ринге из соперников, барышня настроилась взять призовые днями. С деньгами вопрос не столь остр. Она девушка рачительная и бережливая, приданным обеспеченная. Потому отгулы имели для нее исключительную значимость. Сбежать к Тимке. В лес, к реке! Подальше! От душного города и абсолютно ненужных ей людей. Жующих и ругающихся. Воняющих болезнями и сожранной едой. Чувство острой асоциальности её не угнетало, скорее радовало и поощряло дистанцироваться, отдаляться, воспринимать себя чище, выше, НЕ с НИМИ. Ни с кем из НИХ!
  − Вот до чего доводит курение, − подосадовал Олег Васильевич и демонстративно выбросил полупустую пачку. Бросить курить пытался давно и безуспешно. Сейчас предоставился прекрасный и удобный повод, обозначить виновного. Обидно проигрывать серой мышке. Правда, ныне подчиненную так не назовешь. Формой не соответствовала. Про внутреннюю наполненность надо посмотреть. Дрозд весьма заинтересованно поглядывал на прыткую коллегу. Контраст между вчера и сегодня разителен. Преображение радовало глаз и будило низменный аппетит донжуанства.
  "Мужика завела," ‒ согласился он с шепотками в отделе. Поскольку бойцом он не являлся, характером жидковат, Олег Васильевич не торопился с павлиньими танцами, не попасть в острую и конфликтную ситуацию. В жизни не бывает все гладко. Надо лишь укараулить, когда гладко не будет и подставить крепкое мужское плечо. Утешить и пригреть. Пока можно приглядеться к Гоар. Не пропадать бабе, изнывающей дурью досадить собственному мужику. Дядя Ванин сказал бы, не дал Бог яиц, нехер примерять носить, но увлечен дразнить диву.
  ‒ Давайте на интерес сгоняем! ‒ предложил Димыч, перевести любительство в проффи.
  ‒ Два круга! ‒ моментально поддержал Олег Васильевич своего подчиненного. Он готов рискнуть.
  ‒ Гоните бабки! ‒ потребовал Дядя Ванин с соучастников. ‒ По тысяче! В фонд победителя.
  Дистанцию Татьяна одолела, можно сказать, шутя. Отрыв между нею и, выложившимся до колик в боку и высохших легких, начальником, составил больше четверти круга. Дрозд буквально падал, растратив силы, в отчаянной попытке не обойти, но не отстать позорно от подчиненной. Программа минимум безнадежно провалена. Пятьдесят метров!
  ‒ Танька, я всегда за тебя болел! ‒ объявил Дядя Ванин, отмечая в протоколе результат.
  ‒ А давайте задом наперед! ‒ не унимался Димыч. Кожей ощущал, сейчас ему фортанет! Раньше ‒ нет, а теперь ‒ да!
  ‒ Тоже за деньги? ‒ готова поучаствовать Галюня. Успех вчерашнего аутсайдера заразителен. Мнилось перетянуть на себя удачливость и везение. Доказать всем и этой... она тоже... согласно авторитета Дяди Ванина "не пальцем деланная". Но в её случае существовал риск, и значительный, услышать переосмысление расхожей фразы. Лучше бы пальцем.
  ‒ В зад? Только за бабки, ‒ согласился довольный Дядя Ванин с лисьей ухмылкой. Сегодня он в ударе говорить сальности и двусмысленности. Король гривуаза! Признать чьи-то достоинства, подчеркнуть собственные недостатки, а то и ограниченность.
  ‒ Все целуют победителя! ‒ предложил Олег Васильевич свою награду.
  ‒ Отгул! ‒ категорически потребовала Татьяна. Выиграть она выиграет, а целоваться увольте!
  Выхлоп начальника насыщен урезой, ферментом вырабатываемым Helicobacter pylori, свидетельствующей о язве желудка. Касаемо остальных... В выдохе Димыча чувствуется ацетон. Будущий Сорос раскармливал дошираками диабет. В сладковато-медовом шлейфе Гоар меньше духов и больше признака отита. Запах ржаного хлеба предполагал начальное развитие Альцгеймера у Альбины Сергеевны. У Дяди Ванина отчетливая уриновая нотка почечной недостаточности. Дрожжевой запах Галюни сигнализировал о назревающем раке. Рыбные флюиды Люси о вагинальной инфекции. И так почти у всех и каждого.
  ‒ Татьяна Кирилловна, вы меня неприятно поразили своей непомерной меркантильностью! ‒ возмутился Олег Васильевич столь приземленным запросом подчиненной.
  ‒ Самоотдача выше! ‒ вроде бы пошутила Татьяна.
  Бег не состоялся ввиду разногласий среди участников. Зажали деньги. И отгул.
  Перешли в сектор для прыжков. Татьяна ‒ ей нужны дни. Дрозд ‒ доказать, он все еще цезарь! Галюня билась не скатиться на вакантное место аляски. Пусть видят, она получше некоторых. Для подобных ей, ориентир не быть последней, без ломки выбиться в первые. Ирэн ‒ дальше красоваться. Гоар подражала диве. Люся Андреевна чтобы отстали. Альбине Сергеевне все равно. Раз пришла, почему бы не прыгнуть. Димыч сачковал, Ленчик составлял ему верную компанию.
  Песочная яма не тоже самое, что край оврага или берег ручья. Кости не переломаешь, синяков не набьешь, только задницу замараешь, да засоришь обувь.
  Пять двадцать, без криков, стонов, ужимок изуверской физиономии. Дальше лучшей попытки начальника на целый метр. Татьяна даже хмыкнула. Вот бы по бревну пробежать. Тут она вообще вне конкуренции. Обставит влегкую.
  − Танюша, ты талант! - похвалил Ленчик бесспорную победительницу сегодняшнего дня. - Даешь Олимпиаду!
  ‒ Как вам наша примадонна? ‒ собрала Аля Сергеевна в сторонке кружок по интересам.
  ‒ Костюмчик наверное не из дешевеньких, ‒ сдержано завидовал Люся.
  ‒ Ну, если носить на работу Bottega Veneta, ‒ изобразила Гоар задаваку. ‒ Грешно опускаться до пикинского ширпотреба.
  ‒ Сейчас китайцы чего хочешь нашьют, ‒ текла ядом Галюня, ‒ От фримы не отличишь, а стоит копейки. Такие же в Карнавале на Уинской продаются. Сама видела. Хотела купить, размер не подошел.
  Конечно все понимали, ничего Галюня не видела и говорит в ней недобрая зависть, но дружить против кого-то, значит придерживаться определенного правила. Все на одного! Один за всех из другой оперы.
  Татьяна разговор слышала. Не смущения, ни чувства протеста, ни желания оправдаться не испытывала ни малейшего. Она здесь для чего? Вот на этом и следует сосредоточиться. А чужой треп трепом и останется.
  Очередной сюрприз произошел в секторе толкания ядра. Результаты считали один к двум. Если девушка толкала ядро на три метра, мужчине победить необходимы шесть и не меньше.
  Одиннадцать метров начальника воспринимались запредельными пока за снаряд не взялась звезда нынешних соревнований. Она себя не заводила и не настраивала. Вошла в круг и сделала предложенную работу. В нее не верили. Все-таки совсем не женский вид спорта. Не верил даже Дядя Ванин, не смотря на весь свой показной оптимизм и задор. Женщины сомневались (а некоторые яро желали), сможет ли коллега вообще вытолкнуть ядро из круга. В прошлом году не смогла. Ойкнула и уранила под ноги. Но разбуженная стихия горячила кровь, жгла в подреберье, требуя выхода. Выход нашелся. Чистые двенадцать десять! Без надрыва. Без громкого Ха! Без всяких страдальческих мин и прочей фигни, обозначить беспредельные усилия и беспрецедентную заряженность на успех.
  Чужой рекорд мускулистому Олегу Васильевичу не покорился. Он постарался. Даже превзошел самого себя во второй попытке. Одиннадцать двадцать три. Начальство чувствовало себя обкраденным. Обобранным до последней нитки. Морально растоптанным. Лавровый венок дается тяжело, еще тяжелее утрачивается.
  Все устали. Нашутились, наговорились, набегались, напрыгались, надоели друг другу, даже больше, чем за рабочую неделю.
  ‒ Кто-нибудь умеет делать массаж? ‒ крутилась неуемная Ирэн. Быть вне круга всеобщего внимания для нее невозможно.
  ‒ Внутриматочный? ‒ уточнил Дядя Ванин, готовый оказать заказанную помощь.
  ‒ Классический, ‒ попросила Ирэн, но и от предложенного не отказалась бы.
  ‒ Не наш профиль.
  ‒ А еще какой умеете?
  ‒ Тантрический, ‒ на серьезных щах выдал старый циник. ‒ Нефритового жезла.
  ‒ На нерегулируемом перекрестке со страпоном что ли? ‒ возмутилась Ирэн неслыханной экзотике.
  Оба ржали на зависть окружению. Называется, повстречала гадюка ужика. Выясняли у кого длинней, а победила у кого глубже.
  ‒ Что малэ, что старэ, ‒ попеняла Аля Сергеевна неуемному похабному веселью.
  Табором перекочевали к турникам.
  ‒ Участвуют все. Пенсионеры и предпенсионеры тоже, ‒ сердито командовал Олег Васильевич. Настроение его заметно деградировало. Он перестал шутить, поник и увял. Перегорел. Сокрушительное низвержение с высот Олимпа. Полное торжество "vagina". Сграбастала все плюшки без очевидной борьбы. Без крови, пота и мозолей. Держится в стороне, поглядывает на часы, будто торопится. На нее косятся коллеги-мужчины. Бурно перешептываются коллеги-женщины. С вопросами и поздравлениями никто сильно не лезет. Это только птичий двор изумлялся преображению гадкого утенка в прекрасного лебедя. У людей все много сложней и одновременно проще. Признать чей-то успех, подтвердить свое поражение. Вся тонкость на кого навесить вину?
  Большинство фемин просто болталось на турнике. Ирэн пришлось помогать спуститься и Дядя Ванин охотно ссадил легкоатлетку на землю, подержавшись за мягкости, упругости и складочку промежности.
  ‒ Удивите нас, ‒ пожелал Дрозд, со скрытой толикой надежды, чудеса закончились. − Утрите нам нос!
  ‒ Подсадить? ‒ вызвался Ленчик, вдохновленный примером Дяди Ванина, бесстыже и прилюдно облапавшего Ирэн.
  ‒ Я сама! ‒ очень-очень поспешно отказалась Татьяна и дабы доброволец не исполнил задуманного без её разрешения, легко подпрыгнула, ухватилась за перекладину и выполнила первое подтягивание.
  Энергия кипела в мышцах нескончаемым потоком. Разыгрывался финал "Мексиканца".
  ‒ Считай! ‒ требовал Ривера, повергнув чемпиона на пол ринга.
  Один... Два... Три... Момент триумфа Революции!
  ‒ Четыре... Пять... Шесть..., ‒ дирижировал Дядя Ванин симфонию победы.
  Свис - подъем. Свис - подъем. Израсходовать генерацию внутреннего реактора. Иначе.... Иначе.... Татьяна не знала что случится, но страшилась, как страшатся дети известную им сказку. Лучше не думать, а выжать из себя сколько возможно! И накинуть сверху. До невозможного.
  ‒ ...Сорок пять! ‒ не считал, орал Дядя Ванин. ‒ Танька, в армию загребут! Сорок шесть.... Сорок семь... Хорош говорю! ‒ согнали чемпионку с турника угрозой хлопка по заднице.
  − Мда...., − развел руками Олег Васильевич. Состязаться с подчиненной только позориться. Двадцать один его прошлогодний рекорд. За истекшее время в форме не прибавил. Если только складок на пузе наел. ‒ Поражения закаляют, ‒ поднял он руки, признавая фиаско и утешая себя, нисколько не утешаясь.
  ‒ А выход силой могешь? ‒ подначил Дядя Ванин и в распаленном азарте продемонстрировал умение. Легко выполнив армейское упражнение пять раз, вызвав восторг у Ирэн.
  ‒ Не такой вы и старый, ‒ подмигнула баламутка, надув губы. Дескать, обманывали наивную няшку.
  ‒ Я не старый. Я морщинистый и то не всегда, а когда не надо, ‒ поправил алкоэксперт, щуря хитрый глаз, удивительно легко вгоняя нестеснительную Ирэн в краску смущения.
  Олег Васильевич за идею ухватился.
  ‒ Сколько у Татьяны Кирилловны отгулов набралось? Пять? Еще пять для ровности счета, если переплюнет господина Ваневского!
  ‒ А если не переплюнет? ‒ обрадовалась Галюня спустить с небес вознесшуюся звезду. ‒ Списать очки!
  Не хитра подстава, не понять. О людях нужно думать, как о людях. Не прибегая к елочным украшательствам и бенгальскому огню придать блеск и фееричность не блестящему и не фееричному. Держитесь золотой середины, советовали обремененные мудростью. Что делать не обремененным, когда о людской породе не то чтобы плохо говорить ‒ думать тошно и рядом находиться.
  Слово сказано, слово услышано! На счете десять Дядя Ванин довольно сказал.
  ‒ Танька слазь, ради бога! Мне стыдно. Я ведь служил. Первенство по полку брал.
  Осенний старт принес Татьяне десять дней отгулов и пятнадцать тысяч рублей премий и выигрыша.
  − С чемпиона торт! - потребовал Димыч, придумав запросто сэкономить на ужине.
  − Лучше бутылку, − вставил Дядя Ванин. ‒ А еще лучше ‒ две! Литровых!
  − На работе пить нельзя! ‒ пошутил невеселый начальник, не выглядеть растоптанной гусеницей.
  ‒ А мы не на работе, а вместо нее! ‒ готов ответ у Дяди Ванина на глупейший запрет.
  − В Хрустальном Тереме еще неделю будут скидки! - присоветовала Гоар потратить призовые. ‒ Я там Rove de Sisa купила. Пахнут обалденно! ‒ и помахала перед собой, вызвать волну волшебного аромата.
  Духи ей не шли. И не потому, что выдуманы Паоло Теренци воспеть святость материнского подвига (где Гоар и где материнство?) малоизвестной египтянки. Волшебные ароматы востока слишком нежны и чувственны, скрасить или спрятать мещанскую душевную скудность женщины. Желтым фонарем не заменить луны, хотя света будет не в пример больше и включится по желанию.
  Татьяна не стала упираться и тратить время и нервы на отговорки. Не отговоришься. Зашли в кафе, где Ленчик смешно пытался за ней ухаживать. Выбрал место, отодвинул и предложил стул, подал меню и подозвал официантку.
  Из заказа она не смогла проглотить ни куска, а лишь попросила стакан минеральной воды без газа.
  ‒ Ох, Танька, доведут тебя диеты до цугундера. ‒ погрозил ей Дядя Ванин, изловчившись намахнуть коньяку. Который в кофе по пять капель для пикантности и аромата. Намахнул далеко не по пять. По регламенту спиртные напитки, и коньяки в том числе, не продавались. Ему продали. А еще успел пошептаться и похихикать с баристой, обменяться с ней телефонами.
  ‒ Это куда? ‒ не оставила Ирэн без внимания слова "не всегда морщинистого". Ей привычно изумлять и поражать, вводить в краску и не краснеть. Жизненное кредо запросто не сменишь.
  ‒ Это на что! ‒ налил он баламутке мужскую дозу. Ведь за равные права борется, бедняжка. Вот они. Сто пятьдесят. Без закуски и толкача.
  Оказывается, не смотря на свою браваду и безбашенность, Ирэн пить не умеет. Закашлялась со второго глотка. И какие ей права и равноправие после этого?
  Кто-то ушел быстро, заглотив причитающийся кусок, кто-то задержался потратить незанятое время. О чемпионке забыли и просто трепались, плохо слушая друг друга. В сущности им не о чем говорить, тратиться задушевностью, которой и без трат огромнейший дефицит.
  У Татьяны сидеть в кафе свои причины. Сглаживание и налаживание отношений с коллегами к ним не относятся ни коим образом. Ей совсем не хотелось домой. В крови все еще гонял горячий расплав энергии. Наверное потому, при расставании, она отнекалась от конвоя в лице Ленчика и отправилась домой пешком, пропуская редкие в поздний час пустые маршрутки.
  Тепло, сумеречно и прорва времени вынужденного одиночества. Как в таком случае не забрести в знакомую аллею, подальше от смрада асфальта и мертвого неона.
  Тонкая полоска лунного света, пробивающаяся сквозь увядшие, осыпающиеся листьями, кроны, ложилась нитью Ариадны. Нервной, прерывистой, истончающейся, путающейся в ветках и мокнувшей в лужицах. Темнота нисколько не мешала видеть. Человека стоящего за толстым старым тополем, Татьяна различала отчетливо. Он переминался, тискал через карман эрегированный член, цокал пуговицей по пряжке ремня. Вонял сочащимся эякулятом, давно не менянным бельем, кошатиной и полным набором дешевой столовки. Пережаренный лук, болтушка из муки, именуемая подливом, горелая котлета и раскисшая перловка.
  Не сбилась с шага, не изменила маршрута, не повернула назад. Шла и шла. Кровь в жилах становилась горячей и упруже. Голова с неимоверной скоростью и точностью просчитывала и отсеивала ненужные, нерабочие варианты встречи. Это происходило с ней и одновременно с кем-то другим, собранными сейчас в единое и неделимое. Что же до караулившего в ночи, он нервно дергался, искал мужества и находил его не в собственном "Я", а во вне. В беззащитной девичьей хрупкой фигуре, бредущей в ночных сумерках пустой аллеи. Более чем достаточно. Он воспринимал себя зверем. Умным и сильным. Не хитрым. Хитрость нужна слабым и немощным, выживать. Он не выживал. Охотился. На себе подобных. Только такая охота доставляла радость, ввергала в экстаз. Скрадывая добычу, не кидаться на первую попавшуюся, довольствоваться подвернувшейся, а позволить выбрать. Лучшую. Властвовать над плотью! Ощущать её податливость, покорность. Слушать всхлипы, стоны и мольбы. Подчинять, пачкать обильной слюной и спермой. О, он умеет подчинять! Добиваться своего одним лишь видом, одним лишь голосом. У него отлично поставлен голос. С хрипотцой, с придыхом, с железной скоргочущей ноткой. Идеальный голос хищника. Идеальное тело зверя!
  Как только девушка поравнялась с тополем, таившийся ожил.
  ‒ Не так быстро! ‒ рыкнули и попробовали схватить жертву.
  В последний момент, словно играя с опасностью, Татьяна подала плечо чуть вперед, уходя от захвата, а затем с полу-шагом, немного развернувшись, но не глядя, отмахнулась назад. Огонь крови болезненно отдался в кончиках пальцев. Рука обрела скорость ветра, вес камня и остроту булата. На короткое мгновение. Нанести и протянуть удар вниз.
  Мужчина ожидал чего угодно. Испуганного ойка, крика, призыва о помощи, попытки убежать, но не удара.
  ‒ Ахм..., ‒ задохнулся он собственным возмущением. Затем запоздало сознал, не может дышать. В недоумении с силой втянул в легкие обильную кровь из располосованной глотки и поймал в ладони собственные покромсанные внутренности.
  Татьяна не побежала, спасаясь от опасности. Постояла, глянула скоро ли пойдет дождь. Стряхнула с пальцев густеющую влагу. Прислушалась к затихающей возне и всхлипам. Спокойно удалилась по лунной дорожке до улицы. Свернула к остановке. Прошагала в неоновых переливах и свете бегущих фар два квартала. Срезала угол, через арку, оказаться в собственном дворе.
  ‒ Вся в слезах и губной помаде
  Перепачканное лицоооо! ‒ задорно орали под гитару подростки.
  Поднялась в квартиру. Только когда за спиной захлопнулась дверь, позволила себе вздрогнуть. Постояв в темноте, не разуваясь проследовала в ванную, посмотреться в зеркало. Разглядеть? Убедиться? Увериться? Нет, попытаться вспомнить странное слово. Именно сейчас. Может все дело в нем? В слове? В имени? Наверное это было имя. Обязательно оно... Не вспомнила. Очевидно, потому что из черной глубины не показалась имя произнесшая.
  Дыхнуть, вздыбить челку. Посмотреть зубы. Что могло с ними произойти, проявить интерес к прикусу резцов и клыков. Глянуть на руку. Под ногтями бардовые полоски чужой крови, кусок прилипшей плоти и синтетические нитки с одежды. Поднесла к носу, глубоко втянула человеческий запах. Мерзкий. Гадкий. Слащавый. Был ли напавший вообще человеком? Было ли в нем хоть что-то человеческое? Память мгновенно откатила назад... На базаре. Мясо. Свинина. Отдавала сладким.
  Осторожно лизнула самый кончик. Даже зажмурилась. Кровь перенасыщенная гормонами. Такая дрянь!
  Открыла воду и тщательно вымыла руки. Не удовлетворившись результатом, скинула кроссовки, стянула носки и постирала в холодной воде, вонзая в неповинную ткань острые ногти. Никакого раскаяния или отчаяния. Её больше волновала неотмытая вонь чужой крови из-под собственных ногтей. Это было столь важно и значимо, что остались без ответа извечные и избыточные человеческие вопросы. Кто виноват? И что делать?
  
  ***
  Громче обычного стук в дверь, обозначить сейчас войдут.
  ‒ Здрасьте вам, товарисч старший капитан полиции, ‒ произнес вошедший с первым шагом через порог кабинета. Вид имел глянцево-журнальный. Загорел, улыбчив и доволен жизнью.
  ‒ Явился-таки никакой нам не товарисч, младший капитан, ‒ отплатили той же монетой. Подначивать друг друга несуществующими званиями вошло в традицию. Отсюда не майор, а старший капитан. Не старший лейтенант, а младший капитан.
  ‒ Соскучился по службе, ‒ не стеснялся врать подчиненный, протягивая ладонь.
  Рукопожатие ‒ мужское, крепкое и искренней ‒ состоялось.
  ‒ Чисто негра африканская, ‒ позавидовали отпускнику.
  ‒ Испанская, ‒ похвалился младший темной бронзой благородного загара.
  ‒ Ох! Ох! Ох! Скажите пожалуйста, ‒ возмутился майор цветущему образу "негры".
  ‒ Не скажу, ‒ отказано старшему.
  Старший, он действительно старший по возрасту, по мудрости отраженной в седине и морщинах, в легкой сутулости от прожитых лет. И естественно звездами на погонах.
  ‒ А вот на это? ‒ средней полноты папочка проехала по столу на край к младшему.
  Тот без вопросов ‒ не время им, и возражений ‒ с чего бы, отпуск закончился, папку взял и открыл. После увиденной первой фотографии выразился весьма емко.
  ‒ Охуеть!
  ‒ Вы, товарисч бывший отпускник, дальше полистайте, не постесняйтесь. Еще не так охуеете, ‒ жестом подбодрили не тянуть с ознакомлением следственных материалов.
  В течении десяти минут только и слышно шелест страниц и тасовка вложенных фотографий.
  ‒ И как вам, Андрей Романович, материальчик?
  ‒ Мы эту суку два года искали, ‒ с нескрываемым злом произнес младший.
  ‒ Кто-то расторопней оказался. Пока мы жопу парили, макушки чесали, эту тварь выпасли и кончили.
  ‒ Думаешь выследили?
  ‒ На случайную встречу непохоже. Он же по девкам специализировался.
  ‒ Специалист, блядь! ‒ перло младшего ругаться от переизбытка эмоций.
  ‒ Как его! Красота! Эксперты предполагают орудием возмездия послужила тэкко-каги. Штука такая, вроде перчатки с длинными острыми когтями.
  ‒ Местный Логан, ‒ нисколько не осуждает мстителя младший. Ни на волосину.
  ‒ Кто?
  ‒ Человек-росомаха. Когти у него из руки вылазили.
  ‒ Во-во. Наш случай. Еще бы фамилию этого Логана узнать. И местонахождение.
  Младший задумался. Старший продолжал говорить.
  ‒ Помнишь Сергеева? Мужа третьей жертвы? Обещал найти и кончить.
  ‒ Слишком хитро для дальнобойщика. Поймал бы, под заднее колесо положил или на цепи протащил километров сто, ‒ младший долистал папку, но не закрыл. ‒ К тому же, сидеть за такую тварь ему непозволительно. На нем двое малых остались. ‒ Еще раз проглядел фотографии. Не отказал себе в злорадном удовольствии. ‒ Получается на тринадцатой жертве, Боровой Глеб Юрьевич, погорел. Свидетели имеются?
  ‒ Вот и займись. И свидетелями, и подозреваемыми, и всем прочим. Сопутствующим, параллельным, перпендикулярным, под лежащим и над стоящим.
  ‒ Нельзя же так, товарищ старший капитан! Сразу мордой об стол, ‒ пожалобился Андрей свет Романович, но бесценную папочку не вернул. Случится встретиться с местным Логаном, наперво ему руку пожмет. Спасибо скажет от чистого сердца. По закону, Боровому пожизненное на государственных харчах или горчичники и душ Шарко в дурке, а так по людски поступили. Что заработал, то и получил. Жаль один раз, а не двенадцать.
  ‒ Только мордой и только об стол, ‒ с фальшивым сочувствие повздыхали над нелегкой судьбинушкой младшего. Договаривали уже без всякого снисхождения. ‒ А то скоро народ и без нас обходиться начнет. Вершить возмездие и справедливость. Или Логана твоего попросит город... среду обитания чище сделать.
  ‒ А мы его за это в кутузку?
  ‒ С этим вопросом в прокуратуру. Даст добро, в штат приму и стол накрою.
  
  
  21.
  Первым в многочасовом нудном лесном марше сдался Климов.
  ‒ Это ты, Матвеич, привычный по буреломам шастать. А я человек городской, мне под жопу транспорт нужен. При возможности в сортир бы на машине ездил. Жилплощадь не позволяет, ‒ скинув рюкзак под ноги, участковый плюхнулся сверху. Вымотался крепко, но решительности нисколько не растерял. Взялся? Доводи до конца. Или вовсе не берись. Не худшее жизненное правило, в нашем непостоянном и издерганном мире.
  Климов отцепил с пояса фляжку и, подержав воду во рту, сделал два длинных глотка. Покосился на охотника. Силен старинушка! Семижильный!
  ‒ Любопытно мне, кто к этому из местных причастен, ‒ то ли спрашивал, то ли рассуждал участковый, потягивая прохладную водицу.
  Столыпин слушал, но отмалчивался. За весь путь не проронил ни слова. И сейчас не находил повода нарушать молчание. Не подряжался лясы точить.
  ‒ Э, брось, старый. Я же срисовал тебя тогда в лесу. У кабана. И про мишку ты умолчал. Хотя сразу догадался, чья работа. Понять бы для чего такие художества? Народ попугать или себя повеселить? А что? Хозяин! Суров, но справедлив. Честно, не твои проказы? Сказывали, дед твой, большой умелец был тень на плетень наводить, ‒ еще хлебок в сухую глотку, продолжить. ‒ Ладно, как говориться в чужой монастырь со своим уставом не суются. А у вас дополнительно не суются в лес и особенно на болото. Я бы и не совался и не ходил, но денежки ивлевские кто-то пригрел. Парни вот пропали. Из города давят, виноватых спрашивают. Того гляди нагрянут с большой выездной ревизией и начнутся маски-шоу. Мордой в пол ронять, протоколы составлять, дела заводить. Так, что давай кумекать, как при таких поганых перспективах, сохранить здешний статус кво, на взаимовыгодных условиях.
  Дед глянул исподлобья на говорливую власть. Хитрит погонник. Вроде обо всех печется, а все в свой закокор* подгребает.
  ‒ Богу божье, кесарю кесарево, и нам сколь нибудь. На хлеб и икорку, ‒ задекларировал Климов дележку никого не обидеть. ‒ А думать придется. Ненароком не задеть, не потревожить лишних. Девку с собакой...
  Охотник невольно дернулся, Климов дерганье углядел.
  ‒ ...Ты, Матвеич, за ружьишко-то не цепляйся, ‒ ловко выудил участковый припрятанный пистолет. ‒ Не ты один такой умный да ушлый. Шмаль эта не зарегистрирована к твоему сведенью. Но дуэлировать с тобой не хотелось бы. Кровь ляжет, сложно договариваться будет. По слухам и фактам, где-то здесь, на болоте, золото музейное схоронено. То ли в отшельническом скиту, то ли в старообрядческом скрыте. Ни на одной карте не обозначенном. Ни вездесущий Гугл, ни пронырливый Яндекс со звездного неба не просматривают. Тю-тю! Есть у меня такое опасение, поправь если ошибаюсь, хозяин у презренного металла уже имеется, ‒ весьма правдоподобно заливал Климов. ‒ На золотишко не претендую, а вот ивлевскими денежками желательно поделиться. Со мной. Скажу даже почему. Время одиночек умерло вместе с Жулем Верном. Сейчас повсеместно бригадный подряд или по старому артельно. Смотрел Бригаду? Посмотри, все поймешь.
  ‒ Говоришь долго. И много, ‒ не выдержал старик трепа.
  ‒ От волнения Матвеич. От мандража. В друзья ведь не запишут? Верно, не запишут. Погоны и должность на мне. Во враги бы не угодить. Или вовсе в лишние. Знаешь в чем разница? С врагом еще сядут рядиться. А лишних в землицу роняют. Или вон, в болото ваше. Лишние они и есть лишние. Что в Рябино, что в Рябинино, что в Стрелецке.
  ‒ Видно с грехами у тебя перебор. Красиво щебечешь, ‒ муторно Столыпину слушать собачий брех участкового.
  ‒ Перебор, Матвеич, как есть перебор. В рай не пустят. Придется самому организовывать. На земле. Среди родных березок и осинок. Варьку твою отмажу. Кирсанову с собакой с крючка сниму. За парней договорюсь, кому ответ за них держать. А держать придется. Дураки не сами по себе в деревне торчали. И спрашивать будут те, от которых ни полиция, ни ружьишко не помогут. Всю родню в тайгу не увезешь. Не нужно в тайге ни золото, ни деньги. И собака всех не перепугает и не перекусает. Спустят с нее и девки шкуры на унты. Так что скажешь?
  ‒ Ничего, ‒ с каждым словом участкового смурнел и смурнел старик. Противней, чем смотреть на гадючью линьку. Шкура-то смениться, а как была тварь так и останется. Тоже и с участковым. Таких только в расход. Без статьи и жалости. Иуды. Все продадут. И всех. И манить не придется. Сами придут.
  ‒ Значит, двигаемся дальше искать. Думаю найдутся. И ответы, и хозяин ваш, что на притужальнике держит, таких вот молчунов и скрытчиков.
  Климов вернул фляжку на пояс и поднялся продолжить нелегкий путь.
  ‒ Не боишься, нос свой совать? Куда не следует? ‒ заговорил старик отвлечь участкового. Рано или поздно усталость свое возьмет. Ртом шамкнет, картечи полную варежку хватанет. До сыту. Искал бы свои деньги или золото ‒ счастье в руки, а к девке не лез. Девка по раскладу много ценнее золота и купюр.
  ‒ Боюсь, конечно, ‒ нисколько не врал Климов о собственных неприятных и тревожащих ощущениях. Но на этом правда кончалась и начиналась "лепня". ‒ Потому у меня на электронной почте файл дежурит один замечательный. С приостановленной отправкой адресату. Не вернусь к сроку, не удалю, и уйдет к нужным людям. Они сообразят им распорядиться. Поверь, Матвеич. Я не за правду. Я за грОши. О собственном благополучии пекусь. Нахер мне ваше Рябино-Рябинино? Сяду на самолетик или пароходик и ту-ту отсюда подальше, ‒ без утайки признался искатель легкого достатка. А чего скрываться? Надо сразу обозначить шкурный интерес. Откровенные барыги понятнее идейных дураков, подставляющихся под пули за идеалы и лозунги.
  Старик только рукой махнул, закругляться с речью.
  Может и растут, где-то такие леса ходить посвистывать, но не в здешних краях. И не тайга еще, краем только зацепили, а сил сожгли до китайской границы добежать и вернуться хватит. Особо трудно проходимых мест охотник не выбирал. Лишь спросил участкового.
  ‒ Тебя по скорее или полегче?
  ‒ Познавательней. С выходом на еловскую брошенную людьми и властью узкоколейку.
  Вот и топали не жалея ног.
  Через два часа примерно, выбрались к заказанному месту.
  ‒ О чем и толковал, ‒ указал Климов на приметный след от колес. Там ржавчина с рельса стерта, тут трава в насыпь вмята, на гнилине протектор оставлен. Дожди не замыли, ветра не выдули. Все как и предполагал. Машина встала на шпалы и покатила куда-то в лесную глушь, ближе к болоту. ‒ Вряд ли немец понадобился торф возить.
  Участковый достал смарт и сделал несколько крупных снимков. Снял окружающую панораму.
  ‒ Пошли, Матвеич, дальше ‒ позвал Климов. ‒ Признаюсь, имеются некоторые обстоятельства... одно-то уж точно, мне суетиться. Объявилось, неделя не прошла, ‒ шелушились слова, что кедровая шишка в цапках у белки. Залетела участковому в голову идея перетянуть Столыпина на свою сторону. Ну или смягчить противостояние. Тем более, была у того, в далеком прошлом, какая-то история с детьми. ‒ Ребёночка мы с Полинкой приспали. И чем я крохе обеспечу счастливое детство? Погонами? Его же вырастить надо, выучить и пристроить, где светлей, теплей и сытней. Да что я тебе рассказываю? Сам знаешь! Твои-то все из деревни в город подались. Ты, вон, до сей поры Варьку учишь.
  Климов старался выглядеть искренним. Такие люди, как Столыпин, жизнь повидавшие, лещей от нее получившие, фальшь с первой буквы угадывают, а то и на вздох. Воздуха хватанул, еще звука не издал, а поймут ‒ брешешь.
  ‒ Вот и подумалось мне выйти на нужных людей. Не с пустыми руками. Не на дурачка рот разинуть, дайте! Помочь, за долю. Я хоть сижу в вашем захолустье, вас охраняю, но связи остались. Вот с твоей Варькой случилось неприятность, а ничего. Обойдется. Может слово за меня в нужный момент замолвишь. Нет? Против не скажешь, тоже не мало, ‒ во всю торговался Климов. За весь лесной путь, впервые сработала чуйка на опасность. Кто-то отслеживал их походный ордер.
  "Добро, оно хозяйского догляду требует," ‒ иронизировал Климов представляя, как художник пялится на них в свой армейский бинокль. Участковый повел плечами лучше ощутить под курткой тяжесть броника. Хиловата защита, но какая есть. Все не с пузом, прикрытым одной лишь штурмовкой, под пулю попасть.
  Теперь шли не разговаривая. Кончились разговоры. Зудело комарье. Мошка цеплялась за сетку накомарника, пролезть в швы и складки. На открытом месте припекало солнце, сгоняя богатый пот со спины.
  ‒ Мозоль натер что ли? Плетешься? ‒ посмеялся участковый над спутником умерившим прыть хода.
  Лес, измельчав до чахлого сосняка, расступился внезапно, отпустил на поросшую осотом и камышом долонь*. Справа порушенная древняя постройка. Ни крыши ни окон. Дверь к входу приставлена.
  ‒ Неужто машину в болото скинули? ‒ возмутился Климов, вставая на рельс увидеть дальше. Нехоженый кочковатый простор, редкие сосны и белесая мга.
  Рядом, шагов с сорока, глухо тумкнул выстрел и пуля вынесла рябинскому пинкертону мозги. Старик и не понял ничего. Раз! и лег человек покойником.
  ‒ Ты, дед, полегче-полегче, ‒ вышел из укрытия Пименов. ‒ Пальнешь из своей берданки и нет служителя прекрасного искусства живописи. Пейзажиста, а временами и баталиста.
  Художник подошел обыскать убитого. Наперво телефон отключил, затем обзвонил хитрым прибором одежду, выискивая спрятанные жучки. Собрал огнестрел, содрал броник. Трофеи складывал в свою котомку.
  ‒ Таких только как белку ‒ в глаз. Вернее будет, ‒ посоветовал мнущемуся Столыпину.
  Затем ухватив ловчее за шиворот потащил к краю болота.
  ‒ Отъелся паразит с Полькиной стряпни.
  Вытряхнув из одежки, тело не в рям столкнул, в сырость притопил. Навалял сверху тростника и двукисточника. Не на виду и зверью, и рыбью, и червью легче добираться, сожрать. Полицейские тряпки смотал в тугой узел и сунул в запасенный полиэтиленовый пакет, сжечь в другом месте.
  Вернулся к старику. Заговорил.
  ‒ Только на первый взгляд долг кажется невелик, ‒ осматривался Пименов, не обронил ли чего. Не наследил ли лишнего. ‒ А на самом деле за каждого, за кого вкупился. За каждого! Да процент, вовремя в долг предложили. Ведь вовремя, старче?
  Столыпин согласно кивнул. Грех отказываться.
  ‒ И не снять его никаким чудесным образом. И перед образами не отмолить, и поклонами не отбить. Только отработать. Я, вот, сегодня еще немного скостил..., ‒ медленней потекла речь и глаза подернулись муаром прошлого...
  
  ...Капитан зажег слабый свет. На столе: лист бумаги подать рапорт об отставке; шариковая ручка его писать; початая литровая бутылка водки, яснее излагать; граненый стакан, контролировать ясность. Собственную отставку утвердить ‒ табельное оружие.
  Если хоть какой-то смысл в происходящем? Непременно. Двадцать человек, откомандированных на смерть. Родина, приказ, присяга и все такое, великое и обязательное, чем можно гордиться. Но не теперь. Не в этот распрекрасный отрезок времени.
  Запрокинул бутылку сделать добрый глоток. Запекло, но не согрело и градус не охмелил. Мало? Добавил. Пил пока не сперло дыхание.
  ‒ Сука! ‒ выругался капитан на все сразу. И на алкоголь, и на не способность осилить в должном количестве спиртное, и на не приходящий хмель, и все остальное, чего коснулась мысль. Болезненная и жгущая. Его парней бросили в пекло, как бросают подачку стае шакалов, чем-нибудь занять на время. Современный способ жертвоприношения. Во имя чего? Не Родины, точно. Она не причем. Для стратегии ‒ мелко. Для тактики неоднозначно и очень спорно. Но их отправили, а он не сумел помешать.
  ‒ И даже возглавить! ‒ последовал глоток за глотком. Дёргано и часто.
  Двадцать человек. Не много. В масштабах войны сущий мизер. Но вот загвоздка. Это его парни! Пока мурыжили в штабе с написанием рапортов и представлений на внеочередные звания и поощрения, ребят загрузили в вертушку. Никто кроме нас! Хороший повод, сжечь двадцать жизней на алтаре неочевидной победы. Война все спишет. Чужие дурости прикроют посмертными наградными листами, красивой речью и расцветят воинским салютом в молчаливое синие небо.
  Вновь присосался к бутылке. Теплая водка изумительна противна. Как собственно и окружающая обстановка. Как собственная жизнь и беспомощность. Противны люди, легко жертвующие себе подобными. Получается, сам из их числа. Потому как здесь, а парни там! Потому что не смог? Чего именно? Теперь это мало важно, чего не смог. Лучше думать о том, что сможет.
  Покосился на оружие.
  "Легко..."
  Откуда в палатке взялся посторонний, капитан проворонил. Запрокинул голову удобней пить, опустил после десятка глотков и вот он, напротив.
  ‒ Ты кто такой вообще? Мозгоправ? ‒ зарычал капитан, моментально вскипев. Ему только задушевных разговоров не хватает. Лить слезы, вытирать сопли, жаловаться и скулить.
  ‒ Долг примешь? ‒ задал непонятный гость вопрос безразличным голосом. Вопрос еще непонятней гостя.
  ‒ Какой к хуям долг? ‒ вызверился капитан, скармливая гневу всего себя без остатка.
  ‒ За парней.
  ‒ За кого? Ах, ты, ебань тыловая! ‒ ярость попытки вскочить и сцепиться, погасил удар в челюсть. Почти аут. Был бы рефери досчитал до девяти. Раз пять.
  Пока капитан мотал хмельной башкой, согнать муть, человек распотрошил обойму, выщелкнул патрон из ствола и вылил остатки водки в стакан. Подал капитану.
  ‒ Еще раз и в последний. Долг примешь? За парней? Время поджимает.
  Рука? Можно ли увиденное назвать рукой. И как назвать? Капитан тряхнул головой. Иногда хмель не мешает думать. Редко, но помогает принять невообразимое и невозможное. Уцепиться за него. Время, действительно, поджимает. Переспрашивать, выяснять и разглядывать.
  Капитан забрал водку у Анубиса... Святого Христофора. Легче как-то. Не вникать, не воспринимать себя спятившим. Христофор, так Христофор. С ним проще. Свой.
  ‒ Приму, ‒ отдано согласие, а содержимое стакана опрокинуто в глотку.
  ‒ Крестик свой давай, ‒ потребовал гость.
  ‒ Зачем?
  ‒ На белую горячку не грешить.
  Отдать, капитан сорвал с шеи нательный крест.
  ‒ Если наебал. Я тебя и в раю и в аду сыщу! ‒ бесцветным голосом цедились бесцветные безвкусные слова. И бесполезные, надо понимать.
  ‒ Договорились. Семьдесят два часа форы, начать поиски.
  Парни вернулись через сорок восемь. Пораненные, измученные, голодные, но живые. Все двадцать.
  ‒ Велено передать, лично в руки, ‒ протянули капитану нательный крест.
  ‒ Как оно было? ‒ он очень постарался не зажмуриться от воспоминаний недавней встречи. Водочный вкус из протянутого стакана и двое суток спустя все еще стоял во рту. Будто впитался.
   ‒ Лучше не спрашивай. Такое и в американском фуфле не показывают. Роту не меньше под разделку пустили. Будто по мясному прилавку возвращались. Ох и живодеры в ГРУ! Сказал бы нелюди, да за нас старались.
  ‒ Согласен, ‒ кивнул капитан, пряча крест в карман. Как теперь носить? Руки тряслись. Самого потряхивало. Память ярко зациклила момент передачи ему стакана... Нелюдью? Пусть так.
  ‒ Служит кто? ‒ неправильно считана мимика крестополучателя.
  ‒ Вроде того.
  ‒ Сведешь? Проставиться надо. Думали все, отвоевались, ‒ счастливо улыбался боец.
  ‒ Если согласится, ‒ справедливо усомнился капитан....
  
  ...Лес пах скорым дождем. На небе ни облачка, но ветер подсказывал, непременно будет.
  ‒ Не думай, старый, я не пугаю и взыскивать с тебя не уполномочен, ‒ заверил Пименов встревоженного охотника. ‒ Но не получилось бы так, не расплатившись, в новые долги залезть. Дадут ли только?
  ‒ Делать-то что? ‒ спросил старик. Верно сказано, долг не спишется. Не в банке брал. И не у соседа одалживался.
  ‒ Ты же охотник? Вот и досматривай лишнему зверью, двуногому и безрогому, где ни попадя крутиться. К кому не следует лезть. Беспокойство от них, никому не нужное, ‒ собрался уходить Пименов.
  Старик его понял. Ничего сложного понять.
  ‒ Еще чего спросишь? ‒ обстучал Пименов с берц налипший мох и траву.
  Столыпин лишь мотнул головой.
  ‒ Тогда бывай, дед, ‒ попрощались с охотником, оставляя в одиночестве. Хотя какое одиночество в лесу?
  
  ***
  Забрались далеко, за реку, за дикий, не хоженый ни зверьми ни людьми, вековой бурелом. Пробились, протиснулись, пролезли, проскользнули, просочились. Дух первооткрывательства гнал вперед и не позволял медлить или остановиться. Открытия таились буквально в двух шагах, оставалось только шаги сделать.
  У овражного старого осыпня, наткнулись на волчье логово. Татьяна с удивлением возрилась на волчат, сбившихся в кучу и испугано поскуливавших. Волчица встречала вторженцев грозным изваянием. Не молодая. Со шрамами схваток и охот на морде и груди. Это последний её выводок, поздний и потому беспредельно дорогой. Он трудно ей дался, трудно выхаживался и вываживался.
  ‒ Какие миленькие! ‒ восхитилась девушка и бездумно потянулась приласкать волчонка. Тощеватого и шустрого. Волчонок виновато повизгивал от страха, дергал ушками и поджимал тонкий, с травину, хвостик. Его постоянно выталкивали из общей сутолоки и не пускали обратно. Волчицу Татьяна не боялась. И потому что с ней Тим и потому что чувствовала некое незаявленное родство. Не полоти и крови, но духа!
  Лезть и трогать дикого зверя спорная вольность. Но скулеж щенка будоражил все дозволяющую покровительственность и как не странно неутоленное материнство. Пискун слаб и скорее всего сдохнет. Никто не поделится с ним ни местом под материнским брюхом, ни куском редкой добычи. Все сам! Не можешь? В природе нет такого понятия не могу. Что-то не мочь не позволительная роскошь, которую не позволят.
  Пес сделал шаг вперед, не дать тронуть заморыша. Таня поняла пса извратно.
  ‒ Тим, не надо! ‒ заступилась девушка за щенка. Ей так показалось.
  Волчица наблюдала и не двигалась с места. Морда хищника обрела горестное выражение. В волчьих глазах застыла материнская печаль и слеза. Пес наклонил голову, глядеть исподлобья.
  ‒ Пожалуйста! ‒ просила Таня.
  Тим не выражал агрессии, не рыкал, не дыбил шерсть, не скалился, не давил своим фирменным взглядом, но лучше бы нечто подобное происходило, верно прочитать его намерения.
  ‒ Тима!
   Ответом ей спокойное дыхание хладнокровного и расчетливого убийцы. Не того Тима которого знала. Другого. Таня хлюпнула потекшим от жалости и чувств носом. Щемило за ребрами, разливалось болью. Просить бесполезно. Пес не послушается. Волки и собаки извечно враждебны. Так ли? Или она что-то упускает затуманенным слезой взором.
  Сделал ли Тим шаг, шатнулся ли, обозначить намерение шагнуть или всему этому только предполагалось произойти....
  Взрывным жаром полыхнуло внутри. Прошлось огненной волной снизу к горлу. Сердце выровняло ритм, дыхание успокоилось, мысли освободились от давления чувств и мусора цивилизованности.
  ‒ Не смей! ‒ приказала Татьяна псу.
  Эхо, до этого робкое и притихшее, с удовольствием повторило рычащие и хриплые звуки. Услышать всем!
  Взгляд во взгляд. Без подготовки, прелюдий и прочей ерунды. Черное к черному. Золото к золоту. Без уступок. Без лизания. Без игры. На характер. На нерв. На слабо. На способность стоять на своем и выстоять.
  Тим отступил. Не из покорности. От внутреннего понимания ненужности и вредности далее обострять ситуацию. Архитектура взаимоотношений слишком непрочна, полагаться на незыблемость. Это не воздушные замки и не цитадели из песка. Все прозрачней, призрачней, тоньше и хрупче.
  Татьяна дотянулась до волчонка, погладить. Потрепать уши, пройтись от носа до хвоста рукой, щедро делясь лаской. Боль выстрелила в кончики пальцев, растворилась в ладони теплом. От её соприкосновения шерсть на щенке трещала разрядами, искрила коротенькими молниями, обретала инеевую серебристость. Кроха благодарно ткнулся в ладонь холодным мокрым носом и лизнул пальцы шершавистым влажным язычком.
  Полная анархия чувств. Нежности, жалости, желания поделиться всем, что имеешь за душой. Пусть даже малым. Совсем крохотным. Уберечь, защитить, не обидеть и не позволить обижать. Не конкретно этого серого заморыша на трясущихся лапках, а всех, кто в защите нуждается. В Татьяне говорили хищник и мать. Голос матери громче и властней, ослушаться его, перечить ему.
  Происходящее скоротечно уложиться в минуту. Порыв ветра согнал морок и нет ничего засвидетельствовать случившееся. Только помнить. Было.
  Отпустив волчонка, Татьяна позвала Тима.
  ‒ Пойдем лучше купаться!
  Пес ожег волчицу взглядом, опустить той морду к земле, и последовал за девушкой.
  
  
  22.
  Успех на стадионе имел для Татьяны своеобразные последствия. Гиена, пропустившая занимательное мероприятие, наслушавшись сногсшибательных новостей, правдоподобно сокрушалась.
  ‒ Жаль не смогла прийти.
  Сказано тоном олимпийца, чьим отсутствием воспользовались выскочки и бездарности, подвергнуть сомнению устоявшееся превосходство.
  ‒ За отгулы повторю хоть завтра, ‒ пресекла Татьяна всякие сослагательные суесловия. Неприязнь к гиене принимала острую форму. Причиной тому запах. Отталкивающий, мерзкий и непонятный.
  Коллектив не очень понял, зачем дразнить дракона? Впрочем, всего лишь гиену. Не самую крупную.
  Алена Павловна плохо воспринимала эскапады в свой адрес. А тут непросто слова, вызов брошенный возгордившейся соплячкой, вознесенной на вершину успеха случайностью. На Олимпе всегда тесно, пускать туда лишних.
  ‒ Я спрошу у Олега Васильевича, ‒ припугнула гиена посмотреть, так ли боевита аляска, как хочет выставиться.
  ‒ Всегда пожалуйста, ‒ перемежёвывала Татьяна работу и диалог. Работа важнее. Её выходные не должны омрачаться долгами.
  Алена Павловна довольствовалась достигнутой условной договоренностью. Переключила внимание на отдел. Прошерстить реакцию подопечных...
  Аля давилась очередным бутербродом. Люся выписывала адреса и телефоны гинекологов. Гоар рылась в документах., изображая занятость и усердие. Ирэн пялилась в монитор. Галюна... А! Пустышка....
  Заострять или проявлять интерес к конфликту никто не думал. Смелости не хватило и воображения представить возможность подобного. Или не считали, сказанное вызовом. Не вызов, преамбула вызову. Таков вывод гиены. Для Татьяны скорее обозначение границ. Размежевание, отделиться от неприятного и ненужного общения. Так себе попытка. Все равно что отвернутся от мусорного бака. Из вида пропал, но вонь содержимого никуда не делась. И не денется, как это не огорчительно. Но ведь это пока? Надеяться или верить? Подымаем планку до веры.
  Дождавшись когда Татьяна отлучится, гиена решила провести краткий блиц.
  ‒ Что вы скажите про нашу красавицу, ‒ отвлекла Алена Павловна женскую половину отдела. Узнать мнение, прощупать ситуацию и настроения. Сколько из них готовы заглядывать в рот новой диве. И дива ли она, беспокоиться.
  За долгую конторскую жизнь Алена Павловна твердо усвоила, люди подвержены влиянию. Они не в состоянии обойтись без сторонней опеки. Почему? Движение это жизнь, а флюгерность всего лишь удобное условие движению совершаться. Удобства любят все! И ветер, послушный флюгер поворачивать. И сам флюгер, без особых раздумий куда и зачем менять положение. И хозяин флюгера, не слышать лишнего скрипа. Двум ветрам не поделить крышу, сколько не старайся.
  ‒ Только хорошее, ‒ откликнулся Дядя Ванин, хотя и не должен лезть в бабьи дела и разговоры.
  ‒ А кроме? ‒ очень не по доброму настроена гиена к тихоне. К бывшей тихоне.
  Как в хорошей пьесе. Народ безмолвствовал....
  Участники состязаний, из тех, кто помоложе, вдохновленные Таниными успехами, а еще больше её физической формой, перестали поглощать печенье, таскать из дома бутерброды и булочки из буфета, пить чай со сладостями. Согласовано перешли на молоко с сухариками.
  − Тань, а какое ты молоко пьешь? Скольки процентное? Обезжиренное? А творог можно? − пытали по очереди Гоар и Ирэн, решив привести свои фигуры к божественному совершенству. Галюня вопросов не задавала, но ответы к сведенью принимала. Даже что-то конспектировала.
  − Обычное. Коровье. Домашнее, ‒ скупилась Татьяна на подробности. Молочку покупала в Рябино и не всякую. Теперь удавалось без особых затруднений выбирать. Достаточно положиться на собственное обоняние, а не на заверения продавцов.
  − Домашнее? А где берешь? В Фермерских продуктах?
  Татьяна несколько раз заходила в названный магазин. При впечатляющем богатстве ассортимента, очень скромный выбор пригодного для нее.
  ‒ Или в супермаркете? В каком?
  − У себя, на даче. Неподалеку базарчик, местные бабушки торгуют, ‒ с неохотой, уже предчувствуя бесконечные расспросы, открылась Татьяна. Раньше бы с радостью похвасталась наличием недвижимости в престижном месте. Сейчас подобное, попросту неприятно. Будто впускаешь в дом постороннего. Мало войдет, полезет высказывать предпочтения и желания переиначить по своему, переделать под себя, игнорируя хозяев.
  − У тебя есть дача? ‒ с каким-то недоверием произнесла Галюня, преодолев обиды.
  Никто и не вспомнил, однажды коллега с аляски рассказывала о своем владении. Пыталась рассказать.
  − В Рябинино, ‒ постаралась Татьяна говорить буднично, не раздразнить любопытства. Куда там!
  Галюня прекратила болтать ложечкой в чашке и стало вдруг тихо. Оказывается не все сюрпризы от Кирсановой закончились.
  − В Рябино? ‒ тут же переспросила гиена, выказать свое безапелляционное мнение. ‒ У моих знакомых там дом. Глушь несусветная. Лес и комарье. И болото.
  − В Рябинино, − добила землевладелица притихший отдел. И гиену заодно. Её особенно.
  Рейтинг Кирсановой Татьяны Кирилловны стремительно пополз вверх, подобно температуре в перегретом котле.
  ‒ А купаться есть где? ‒ любопытно Гоар. Её поездка к морю нынче сорвалась. Оказывается ссориться с дураком мужем очень накладно.
  Врать противно. И собственно, почему она должна врать?
  ‒ В бассейне, возле дома, ‒ придерживалась Татьяна лаконичности. И все-таки не удержалась. ‒ Или в лесу в озерах. В реке неподалеку.
  Спросили бы почему, призналась бы ‒ места больше! И осталась непонятой. Подразумевая не место, географическую точку. Свободу! Свободы больше! Не быть привязанной, иметь выбор и пользоваться им.
  Атмосфера в помещении нисколько не остыла, а только раскалилась.
  ‒ А голой? ‒ свои закидоны у Ирэн.
  ‒ Это ближе к шиханам. Там галечный плес, ‒ говорила Татьяна, припоминая собственную выходку. Ночью-то кто увидит?
  ‒ Кирсанова! ‒ вытаращила глаза дива. ‒ Пригласишь? ‒ Ирэн мгновенно просчитала потенциал близкого знакомства с рябининской дачницей. ‒ На шашлыки.
  ‒ Сейчас не совсем удобно, ‒ постаралась корректно отказать Татьяна, ненароком подбросив новую тему для пересудов. А почему собственно? Что еще имеется такого, держать в секрете от родного коллектива? Не поделиться с ними сокровенным.
  От дальнейших расспросов спасло начальство. В коем веке его стремительное появление оказалось крайне своевременным и необходимым. Олег Васильевич коротким спичем из серии "к нам едет ревизор", отвлек стаю Алены Павловна и её саму от жительницы аляски. На некоторое время. Позже о ней вспомнят, спохватятся, возобновят избитую игру в вопросы-ответы. Их будет ждать разочарование. Она ничего не расскажет о своей жизни, в который удивительно много неоднозначного, вариативного. Выбирать, но с выбором в коем веке не мучиться, радуясь ‒ теперь так! Вместо любимого ананаса целенаправленно покупать пучок лука и ткнув в соль, съедаться с нитевидными корешками, луковичками, зелеными перьями и семенными шишками. Сладкий пахучий апельсин из солнечного Марокко заменить головкой чеснока, жадно её схрумкать, сглатывая жгучий сок, разбавленный обильной слюной. Не утерпеть до конца варки и считать мясо готовым к употреблению через пять минут кипения. Набежавшую в тарелку кровь при разделки не выплеснуть, а чуть помедлив, выпить одним глотком и не утолившись, слизнуть алые разводья со дна. Совсем разлюбить конфеты, булочки и йогурты, предпочитая молоко, сырые яйца и хрящики с ребер. Блаженствовать по полчаса под холодным душем и нисколько не мерзнуть. Дать отставку шампуням и гелям. Драть кожу мочалом, добиваясь гораздо лучшей чистоты, нежели прибегая к пенящимся средствам из бутылей и баночек. Не пялиться в телевизор, щелкая каналами в поисках интересного, а открыв окно, влезть на подоконник, мурлыкать мелодию и любоваться луной, чувствуя с ней неразделимое родство. Кровь от крови. Плоть от плоти. Дух к духу.
  Все это имело место быть, происходить и ни в малой степени не отражалось на душевном равновесии. Как раз происходящее равновесие в бытие и поддерживало. Меняя предпочтения, привычки и вкусы.
  
  ***
  Прежде Татьяна возвращалась в город на четырех часовой электричке. Затем отъезд сместился на последнюю. Отправляясь на платформу, она втайне надеялась опоздать. Или еще лучше электричка не придет и она вернется в дом. Где тепло, где всякий угол родной, где ждет Тим. Пес провожал её только до начала тропы. Через лесок Татьяна шла одна.
  ‒ Долгие проводы, долгая сырость, ‒ утверждала и обманывала она себя, изредка, но допуская сырость разводить.
  Сев в вагон, почти не отрываясь смотрела на убегающую платформу, столбы, деревья. Слушала стук колес. Нудный отсчет времени расставания. Остро и болезненно ощущала наваливающуюся тоску и уныние. Предательство по отношению к себе труднопереносимо.
  ‒ Когда же это кончится? ‒ взывало из глубин раздерганной души. Уповать и верить... Когда-нибудь.
  Осень щедра на золото и увядание. Но нет в ней обреченности, только светлая грусть по уходящему теплу, такая же бездонная как синь над головой, вода в спокойной реке, белесая дымка, затянувшая бескрайний рям. Хочется остановиться, замереть, довидеть. Вглядеться в багрянец осин и позолоту берез, жухлость папоротника, сиротские прутики лещины, неяркость поздних цветов и серебристую напыль инея. Отведать кислой смородины, терпкости рябины, вяжущей горечи калины. Вслушаться в тоску журавлей, в плач лебединого прощания. Осень... Она грядет. Она уже рядом. Предвещая приход ледком на мелководье и дождиком с примесью снега.
  Шли недели, скрашенные выездными выходными. Жизнь обрела устойчивую полосатость. Яркая двухдневная и белая пятидневка. Белая это не цвет. Отсутствие цвета. Пять безвкусных, пресных, пустых дней. Ощущать некую, обостряющуюся неуспокоенность и неустроенность. Быть с теми и там, где не совпадают причины радоваться и поводы горевать. Если раньше Татьяна огорчалась чувству одиночества, не вовлеченности в людской круг, то теперь желала обособиться от коллег, соседей, прохожих, знакомых и незнакомых. Терпела их. Ради двух коротких дней. После нескончаемых пяти.
  Поездки в Рябинино сделались подлинной радостью. Такую не купить, не надумать, а заполучив ни на что не променять. Каждое возвращение в город ‒ преодолением себя. Ломка. С нарастающим ощущением ненужности маленького подвига расставаться. К Татьяне все чаще приходили сны, полные движения и свободы. Когда обнимаешься с небесами, смотришь в глаза солнцу, трешься щекой об облака, тыкаешь в кнопки звезд, набрать заветный номер и держишься изо всех сил за луну, как за спасательный круг. Остается лишь выяснить, надо ли спасаться? Возможно ли спастись? Не упущены ли сроки и когда им край?
  Полнолуние непременно окрашивались грезами самки, выспевшей вынашивать потомство. Острая чувственность и ослепляющая страсть насыщали до последней клеточки, волоска, складочки. Кипели в каждой капле пота, наполняли вены и капилляры.
  После одного из таких снов, полежав в сбитой постели, с порочной мечтательностью объявлено.
  ‒ Блядь, ты, Танька! ‒ и перейдя к сладким потягушкам, добавлено. ‒ Еще какая!
  Грубо и содержательно. Полностью соответствовать ускользающим вслед за ночью ощущениям. Вдохновленная ожидаемость повторения. Всякому свой рай, свое искушение и свое яблоко искушению непременно поддаться.
  Отошло, облетело богатство осени. Насыпало платины предзимья. Изумрудные оттенки на белом выглядят чудачеством. Природа хороший фокусник. У нее никогда не бывает в ладонях пусто. Если в правой колючая зелень и белёна холода, то в правой обязательно алое на серебре.
  ...Охота поставлена по всем канонам жанра. Загонщик упорно гнал добычу. Добыча упорно убегала. Забойщик выбирал позицию. В качестве забойщика ‒ Татьяна. Иная роль ей не отводилась, ввиду скромности скоростных физических данных и опыта гонки. Точка схождения усилий и устремлений всех участвующих сторон ‒ обрывистый берег подмерзшей реки. Успеет преследуемый проскочить, спасен. Догонит загонщик... Опередит забойщик... Время ли загадывать об окончании охоты, когда она в самом разгаре и далека от своего финала.
  Ускоряясь на открытых участках, олень прытко проскакивал опушки и поляны. Высоко, подобрав ноги, перемахивал через валежины и павшие стволы. Перелетал изложины и небольшие овражки. Русла ручьев и нитки родников. Не замочив копыт, преодолевал озерца. Разбивая тонкий лед, затруднял преследование. Он держал темп, изредка позволяя терять в разделяющем расстоянии, взять роздых, и запросто восстанавливал прежнюю безопасную дистанцию. За ним скорость и выносливость. В игре в догонялки он далеко не новичок. Не впервой уводить за собой охотников и волчьи стаи от самок и потомства. Теперь задача много легче. Преследователь один. Мнилось даже остановиться и принять на рога. Сдерживало от безрассудства некое чувство неоправданности искушаться схваткой. Избыточность риска вступить в противоборство со странным преследователем. Потому рассудительно принят привычный способ отделаться. Только бег. Добраться до обрывистого речного берега и перемахнуть незамерзший поток. Нехитрый план и вполне реальный. Осуществить его, выбран окружной путь. Он легче, ровней, давно разведан и исхожен, и на нем никаких неожиданностей не подстережет.
  Загонщик не напирал на жертву. Не хватал за "штаны". Не пугал рыком, подстегнуть жечь и транжирить силы. Задача в другом. Олень не интересовал, как добыча совсем. Будь иначе, давно бы лакомился нутряным жиром и лакал теплую кровь, выедал ливер. Только наивные и дураки думают, в добыче самое ценное плоть. В ней все ценное. Взятие следа, гон, успешный прыжок накрыть, умение быстро задавить, выбрать жирный кусок. Таков порядок и такова очередность. Сегодня же за ним только погоня. Остальное на забойщике.
  Кто бы объяснил Татьяне во что ввязалась. Что делает? Для чего? С какой целью и что хочет получить в результате отчаянной гонки по заснеженному лесу. Причем это был не просто бег, с полной самоотдачей, а именно охота, где всякое движение, дыхание, мысли под жестким контролем. Рачительно израсходовать ровно столько сил, сколько необходимо и еще немного сэкономить, иметь небольшой резерв. Дышать размерено, не позволяя ни избытка, ни недостаточности. Не отвлекаться на постороннее. Сознание работало холодно и четко. Гораздо выверенней и четче той ночи, когда на нее напали в аллее. Сейчас нападать готовилась она и как знать, не те же чувства обуревают ею, что и незадачливого охотника, вонявшего эякулятом. Об этом потом... позже.. по окончанию... А сейчас.... Стараясь не выдать присутствия, забегала с подветренней стороны. Ловко нырнула в изложину. Бежать не по самому дну, где многовато снега, а по склону, от белого покрова свободного или неглубокого. Устремленность добычи прочитана и понята, прибавить прыти не опоздать.
  От внутренней перенасыщенности, ей вдруг отчаянно захотелось закричать, почувствовать, увидеть как среагирует жертва. Как запаникует, задергается, собьется с легкого шага. Начнет метаться и искать новое спасение. Глупо? Глупо. Но желается. До спазм в глотке. Знакомая мягкая боль настойчиво давила в пальцах, напоминая не отвлекаться на мечты и фантазии. Больше собранности. Больше!
  Татьяна ускорила бег, поднырнула под обрушенную грозой старую сосну и прибавила еще. Лучше быть на шаг раньше, чем на пядь позже.
  Разбивая рыхлый снег, выбралась на закатную сторону взгорка, оставаться вне поля зрения. Набрала скорость, не проваливаться на длинном снежном языке спуска. Обежала поляну, обогнула колючие прутья малинника. Ломиться сквозь них, выдать себя хрустом и треском сухих стеблей. Взяла чуть правее, не засветиться и надбавила в скорости. Прыжком ввысь и вдаль, ширкнулась задом, преодолела павший ствол. Становилось жарко. Скинула куртку и наддала в беге, отыграть растраченные время.
  Обычное утро началось с привычной пробежки. С веселым барахтаньем в снегу и ненасытности к согревающему холоду. Такое бывает? Случается. А потом... Потом возникло желание поменять цвета. Добавить алого. Он здоровски смотрится на белом. С чего вдруг? Не вдруг. Обжигающий запах. Запах снега... Запах мороза... Запах шерсти... Запах горячего дыхания... Запах пота... А теперь еще запах крови... Из лопающихся капилляров альвеол в легких оленя. Все это она чувствовала. Даже чувствовала вкус плоти, еще не попавшей на зуб и язык.
  Финал, как у всякой удачной охоты, закономерен. На подходе к цели олень наддал в скорости, нагнетая энергию в мышцы, выложиться в заключительном прыжке. Пять... четыре... три... Быстроног даже всхрапнул от чрезмерных усилий.
  Все закончилось на два. Сбоку, из-за дерева, мелькнула тень, накрыть пустой темнотой в двух шагах от спасения. Рогатая голова, отлетев, гулко стукнулась о ствол березы, забрызгала белую кору и снег алым. Безглавое тело кувыркнулось и упало на самый край обрыва. Медленно скатывалось упасть. На прибрежный лед и в черную воду, через шейный срез, хлестала кровь.
  Тим оттянул тушу не потерять добычу.
  ‒ Хр... хр... хр..., ‒ хрипело в груди у забойщика.
  ‒ Хр... хр... хр..., ‒ вырывались хрипы из пасти пса.
  "Смотри на дело рук своих," ‒ взывают праведники к совестливым и добрым, ужасаться.
  Она не была ни совестливой, ни доброй. И не ужасалась деянию. Она забойщик. Кровь и внутренности ее. Как заведено.
  Подошла к оленю, опустилась на колени. Сказать бы путались мысли. Не было никаких мыслей. Кричали и буйствовали чувства? Не кричали и не буйствовали. Черное и золотое. Весь мир заключен в двухцветность.
  Пес сунулся к кровоточащей ране, лакнул и повернулся к Татьяне. Время принимать лекарства, девочка. Время принимать лекарства.
  Кто я? Ситуация, как с экзаменационным билетом, который учил и забыл. Только все гораздо сложнее. Отвечать придется в любом случае. И неправильный ответ зачтется так же, как и правильный. И жить будешь по тому, который дашь. Сама себе. Разницы нет никакой между правдой и ложь, пугал поэт и бард. Не в устрашение, а в осознание. Либо по правде, либо по лжи, но жить придется. Осталось выбрать. Или угадать. Но лучше знать наверное. Выбрать.
  Вселенная погасила свет. Не мешать с ответом и не лезть с подсказками.
  
  
  23.
  Новый Год не заслужено главный праздник. Праздник, в котором от праздника давно ничего не осталось. Плановое мероприятие под звон курантов, речь на фоне крепостных стен, стрельбы шампанским, искрения китайских фейерверков и радостных криков ура! Отличный повод выпустить пар, разрядиться, стряхнуть и встряхнуться и не единой мысли - праздновать. За громкими и заряженными позитивом красивыми фразами и не менее красивым действом, пустота. Слова ничего не выражают, направлены в никуда и никому не предназначены. У разгуляев отсутствует (вырезано, отмерло, атрофировалось) понимание и осознание общности жизненных путей-дорог. Нет доброй зависимости друг от друга и нет признательности за эту зависимость. Собирается не род, не клан, не фамилия, не дружина, не землячество. Празднующие. В идеале, те, кто вас не замечает и не точит зуб, не злословит и не давится завистью. Увеселительное событие живота, но не души. Календарная традиция, ритуал, утративший подлинную суть. Патриархальность не всегда обязательно плохо, а нововведения не всегда однозначно и обязательно хороши.
  Следуя новомодным веяниям, собрались отделом гулять корпоратив. Не отставать от повсеместно принятого и заведенного. Татьяна отказалась и её отказ никого не расстроил. Однако начальник банально подкупил её, подписав с барского плеча неделю без содержания, при условии явки на празднование. Ей осознано не желалось проводить время с людьми чужими и неблизкими. Все равно что обниматься с манекеном. Заставлять, себя преодолевать барьер. Стоит оно того? Но как любят в последнее время давить избитым суесловием, за все приходится платить. За хорошее в нашей жизни обязательно. Эпоха повальной, повсеместно и подушной меркантильности. Татьяна согласилась. Неделя это замечательно много.
  Недалеко от городского центра, на Карпинского, арендовали кафе. Небольшое и по своему уютное. Зал украшала обязательная искусственная елка. Потолок облеплен звездочками и снежинками на нитях серебряного дождя. По стенам гирлянды, бегущие огни, плакаты и плакатики с цитатами, за скудостью ума и воображения, надерганные из интернета и составленные отнюдь не гениями. Обеспокоились пригласить и Деда Мороза. Дорогого, бестолкового и абсолютно не праздничного. Бонусом ‒ Снегурка, ни статью, ни манерами, ни умом не блиставшая. Сериальная актриска, с грехом пополам выученная хлопать ресницами, оживить бедность монологов и диалогов, сценическую непонятную суетность и сценарную пустотность. Мало? А вы хотели за смешные деньги Раневскую, Быстрицкую или Касаткину?
  Накрыт длинный стол. Расставлены тарелки и бокалы, разложены ножи и вилки, подсунуты именные конвертики. Электрические свечи придают колорит старины. Собраны из всех углов стулья. Полыхает псевдо-камин, смягчить лютость уличной предпраздничной стужи в целых пятнадцать градусов.
  К музыке приставлен Димыч, начать праздничный вечер с мезозойского хита Аварии "Новогодняя".
  ‒ Новый Год к нам мчится!
  Скоро все случится.., ‒ надрывались и дребезжали динамики колонок.
  Недружно, в треть голоса, подпевали. Всем мечталось маленьких чудес и приятных ожидаемых неожиданностей. Новых хороших встреч и надежд, сбывшихся на зло и во благо.
  Дамы ‒ блистательны и неотразимы. Мужчины ‒ джентльмены и кавалеры. Одалиски на вечер и халифы на коэльевские одиннадцать минут. Из новогодних костюмов только венецианские маски, пережившие не один праздник и перешедшие в разряд обыденной атрибутики. Может так и должно быть? Что за маской прятать? Кому? Диего де ла Вега, который Зорро? Уильяму Лэмпарду ‒ Зорро No2? Розалинде из Летучей Мыши? Фёдору Палинскому ‒ Мистеру Иксу? Минди Маккриди ‒ Убивашке? Мир оскудел на героев и безумства добрых страстей.
  В прошлом году Татьяна очень стеснялась торжественной части (неторжественной тоже), но ждала когда о ней вспомнят. О ней спохватились и все-таки вспомнили, всучив новогоднюю копеечную безделушку и совершенно тощенький потертый конвертик с денежкой. Нынче награждение обставлялось тоньше и сложней. В том не было особой интриги, многослойной, изощренной, многоходовой. Пасынки Борджиа утратили навыки тонкого искусства влиять и добиваться, неизменно прибывая вне видимости. Дергать нужные нити, выделывать марионеткам сложные па и антраша. Гамлету не избежать короны, Джульетте не умереть девственной и чистой, Дездемоне овдоветь и жить счастливо с Грациано. Связь времен истончилась до примитивизма мысли и предсказуемости подстав. Откровенно тягостно тратить время на людей, выбивающихся из сил выставить себя, кем не являлись и в малой, самой ничтожной, доле. Прискорбно, ты в опасном месте, в компании шифрующихся дураков, затеявших дурость, провалить собственную конспирацию.
  То, что над ней вскоре обидно подшутят, Татьяна легко догадалась. Конечно тут же, протянут дружескую руку, утешить и погладить. Мы, мол, ничего такого и не думали. Сделают добрыми лица и всучат утешительный приз. Надо видеть гиену. Читать её порхания, ловить выжидательные взгляды. Ответить? Пресечь? Устроить контр-игру? Вывернуть ситуацию в свою пользу? Мерзко это... Все равно что пить из залапанного стакана. Или с горла и твоя очередь последняя, собирать чужие слюни. Противно. Очень. Особенно когда в легкой доступности столько секретов и секретиков, выйти триумфатором из любой схватки с любой хитрой махбал (зд. пиз..ой).
  Новогодний торт Альбины Сергеевны не испечен дома "на голом энтузиазме", а куплен в захудалой кулинарии и лишь дооформлен жутко невкусным кремом, опять же покупным и, судя по тошнотворной кислотности, просроченным. В мясном рагу, столь щедро приправленном зеленью и специями, использовано заветренное и на сто рядов вымороженное мясо из холодильника, а не доставленное со слов Гора с рынка, по специальному заказу и заказ сделан за месяц вперед.
  Чафан Алены Павловны состоит из овощей, потерявших всякую полезность и вкус. Выращены плохо, хранились где ни попадя и скорее всего не свои, а взяты в магазине в корзине уценёнки и некондиции. Говядина в салате... не бывает такой говядины.
  Дорогущая водка привезенная родней Ленчика от куда-то из-за бугра, разлита в подворотне Стрелецка и Татьяна могла с уверенностью подсказать в какой именно. Как-то гуляла мимо. Не станут буржуи ронять марку таким похабным спиртом. Не умеют такой производить.
   Не смотря на славу ловеласа и повесы, на казанове ни единой молекулы запаха противоположного пола. Его не собирали, не наряжали, не целовали, желая хорошо провести праздник. В его жизни нет женщины. Не было.
  Коньяк Димыча содержал мало от винограда, но много от чернослива, паров ванили и слава Всевышнему, качественного спиртного. Бутылки блестели звездами, буквами КВВК и именитыми названиями, вводя во искушение неумеренного возлияния.
  Сам горе-инвестор потерт и поношен. Закамуфлировать бедность, обвешался мишурой и обсыпался конфетти, ассоциирующихся с псориазом и перхотью. От несостоявшегося финансового гения, пахнет старьем и гнильем. Помоечный запах промышляющего по свалкам. Пополнять кошелек можно сдавая стекло и бытовой цветной металл.
  Олег Васильевич верен, изображать карточного джокера. Порой начальствующая должность это не признание заслуг и опыта, ущербность воспитания. Его условия приняли - он джокер! В некоторых играх шестерка бьет туза. В иных десятка приносит десять очков, а валет только два! Людям свойственно вводить правила, в надежде кто-то будет их соблюдать. Из приличий. Тоже ведь кое-где приняты. Он руководил, давал советы, расточал похвалы и комплементы, заряжал позитивом. Его вмешательства способствовали краткосрочным турбулентностям и по факту ничего не изменили. След на воде. Добытое им по большому блату в мэрии вино удивляло живописными этикетками и вычурной готикой букв. Покойный отчим, называл сие мурцовкой. Подразумевая некую жидкость, чем-то закрашенную. Тогда Татьяна его не понимала. Но сейчас....
  Дядя Ванин... Физическую боль можно заглушить уколами, таблетками, самовнушением и медитациями. Он заливал алкоголем. Временно успешно. Сегодня он отглажен, чист, бодр и многообещающе фонит гормонами кобеля, понимающего с кем ими щедро поделиться.
  Ирэн... Неумеха и лентяйка. Её крабовый салат на салат не походил и крабов не содержал. Одета в облегающее мини, неудобное, тесное и вульгарное. Подаренные духи не налила только что в трусы. Дива много шутила, много и с вызовом некрасиво пила, и много курила. Казалось бы гулящая во плоти! Но! Гулёна и женщина-вамп не имела мужчины минимум два месяца. Татьяна даже захотелось принюхаться, верно ли? Сдержалась. Ложь порой имеет приятный оттенок.
  Альбина Сергеевна.... Её отогнали от домашней плиты и кастрюль, переодели в чистый халат, где-то подкрасили, что-то подмазали и вытолкнули на гулянку, забыв отобрать домашние шлепки. Она терпелива с окружающими, как всякая многодетная мать. Больше молчания, скорее отстанут.
  Гоар. Один в одни побитая собака. Не выдать побитости, сверх меры и нужды воодушевлена зажигать до упада, не понятно что празднуя. Новый год или житейские неудачи. Поражения терпят не во время жарких сражений, а до. Ввязавшись в них без всяких шансов выиграть и не имея представления, как победный шанс организовать.
  Пусть мне будет хуже, но я так хочу! Не плохой и не хороший девиз. Но ты уже определись чего именно хочешь. Но это же... это же ограничить себя, сковать маневренность, урезать свободы! Как горевал поэт: "Что мне делать с проклятою бабой?" Сам слуга высокого слога прекрасно знал что и имел четверых детей и еще троих про запас.
  Галюня. Она... Она... Добрый ли знак не уметь сказать о человеке, с которым ежедневно встречаешься на работе. Сидит перед тобой, говорит, ходит, и ничего?
  Рисунок на коврике для компьютерной мыши...
  Аппликация на ширме в кукольном театре...
  Неясная тень на стене от предмета без углов и граней...
  Духи Галюни особенная история. Cocaine Франка Боклета. Крайне важна мера в употреблении. Откуда в Галюне такое? Может на расстоянии трех метров индольные ноты действительно читаются возвышено-цветочными, но вблизи, так сказать на вытянутую руку, пробивается явственный фекальный оттенок спорного ингредиента.
  Вы то, чем вы пахнете. В данном случае Галюня. Это уже не столько заумь биохимии, сколько психология социализации.
  Алена Павловна блистала. Откликалась на все, подобно флюгеру при переменном ветре и участвовала во всем. Успевала шутить, пить вино, присматривать за коллегами, оказываться вовремя и где нужней. Классика успеха, быть в нужное время в нужном месте. Воспринималась Татьяной сдержано негативно. Играло ли роль личное? Играло. А кроме этого... За мускусом "Kirke" нечто знакомое и в тоже время неуловимое. Темное пятно на темном. Его не видно, но оно есть!
  От Люси разит тёчной сучищей, которой срочно требуется кобель. И судя по выпитому ‒ любой породы, звания и чина, способный спариваться. Порок входил в стадию зависимости. Не получив дозы, начиналась ломка. Она вся напоказ, вся в предложении. Только предложить нечего, да и спрос невелик. Метаться по жизни, не значит жить.
   Праздник, а столько лжи в актерах и декорациях! Татьяна специально подсела к живым цветам, немного нивелировать посторонние запахи. Цветы, пусть и повядшие, единственные кто не врали и не пытались. Вот она обратная сторона вхожести за кулисы и в гримерки без приглашения и с черного входа.
  Татьяне вдруг стало понятно, отчего люди много пьют на подобных гулянках. Притупить восприятие неестественности. Заглушить эхо пустоты душ и залов собираться.
  Под пляс и смех отзвучали:
  Жека...
  ‒ День и ночь - твой женский каприз,
  Хочешь бей последний сервиз!
  День и ночь - послушай, услышь!
  Я знаю, ты простишь !..
  (Несколько наивно, но весело. Жаль сервиза нет под рукой)
  
  Настасья Самбурская...
  ‒ Непочата рюмка на столе
  И любовь на сердце притаилась.
  А его рука уже на моём бедре
  И по наклонной всё покатилось!
  (Дамы, особенно две, зажигали.)
  
  Стас Михайлов...
  ‒ ...Летит по небу, сквозь облака,
  Летит по небу ‒ белая стая!
  Летит по небу, ищет меня,
  Найдет меня, любовь моя, знаю!
  Найдет меня, любовь моя, знаю!..
  (Удивительно или как раз НЕ удивительно. Никто никого не ищет)
  
  Волга-Волга...
  ‒ Держу тебя за талию,
  За поручни любви.
  Глаза твои усталые
  Мне шепчут: Позови...
  (Не мешало бы обозначить место держания липкой лентой. Во избежания недоразумений)
  
  Некоторые ‒ опять две ‒ орали до посинения Високосный Год...
  
  ‒ ...Мы могли бы служить в разведке!
  Мы могли бы сниматься в кино...
  и
  ‒ ...посреди огней вечерних и гудков машин,
  Мчится тихий огонек моей души!
  
  Скакать устали, визжать надоело, объявили итоги конкурса "Лучший салат года". Поскольку угощение домашнего производства входило в расписание праздника, Татьяне пришлось готовить. Не прибегая к подсказкам интернета, многочисленным кулинарным шоу знаменитостей и толстых поварских книг, соорудила овощной салат. Сама выбирал овощи, зелень к нему. Секрет известно всегда в деталях. Выбирала то, что с чистой совестью отнесла к дарам земли. Салат не выглядел каким-то особенным или нарядным. Обыкновенен, повседневен. Зато необыкновенно спелые, ровными кружочками и дольками, помидоры и перцы. Огурчики соломкой. Отличная петрушка и укроп веточками и россыпью. Политы соком лука, чеснока и обсыпаны легкой пыльцой чили. Заправлен не майонезом, а деревенским подсолнечным маслом, исходить обалденным ароматом. Салат не объявлен чемпионом, не вошел даже в тройку призеров. Но сожрали его первым. Дядя Ванин закусывал водочку, а Олег Васильевич коньячок. Девочки стройнили фигуры, поскольку еще помнили, им на талии не наплевать. Даже гиена, столь подробно и вдохновенно рассказавшая о своем замечательном чафане, предпочла скромное Танино блюдо прочим шедеврам кулинарии, включая собственный.
  На корпоратив Татьяна нарядилась неприлично дорого. Даже по меркам приученной к роскоши столицы, служившей начинающим грешникам греховным ориентиром. С ног до головы и под и над ‒ Tom Ford. За исключением туфель. Туфли Bottega Veneta. Соответствует ли бриллиант оправе? Достойна ли оправа бриллианта? Ответ утвердительный.
  Она почти ничего не ела, безобидная яблочная долька и глоток газированной минералки, выдаваемой ею за шампанское. Пить воду закрашенную концентратом, заряженную углекислотой и крепленую спиртом, сомнительное удовольствие. Но некотором шло. И шло здорово.
  Конкурс окончен. Победитель назначен. Ура крикнуто. Танцы! Здорово!? Не очень.
  К Татьяне бочком подобралась Альбина Сергеевна. Затеять разговор, который вроде бы просто разговор.
  ‒ Чего дичишься? Прошлый год ни одного танца не пропускала, ‒ слава Богу не пыталась доверительно заглядывать в лицо. Дескать, от доброты и широты сердца беспокоится.
  ‒ Прошлый год в прошлом.
  ‒ И молчишь все время, ‒ в общем-то и не слушали Татьяну. Подсели исторгать и давить словесами.
  ‒ Молчать полезно.
  ‒ Голодом морить себя так же полезно? Или иная причина? ‒ копнули глубже. Верно с подсказки.
  ‒ Сыта, ‒ до предела ужат ответ Татьяны сердобольной мамаше.
  ‒ Чем именно?
  Ох, как неожиданно и хитро?! Татьяна даже зыркнула на гиену. Вальсировала и не при делах. Но почему-то всегда лицом в её сторону. Контроль наше все!
  ‒ Вам списком?
  ‒ Девонька, со всеми не перекусаешься, ‒ высказана мудрость беззубых и слабочелюстных кусаться.
  ‒ А всем не наулыбаешься, ‒ в тон продолжено Татьяной.
  ‒ Когда праздник кончится..., - по расписанию и сюжету следует замечательный вздох. Не во всякой драме услышишь.
  ‒ Новый Год?
  ‒ Ты прекрасно понимаешь о чем я. Когда он закончится, а праздники всегда заканчиваются, уж поверь мне, не боишься вернуться туда, откуда выползла?
  Прозвучало по женски завистливо и зло. Не предостеречь, а напомнить и напугать. Но не хватило заряда. Отсутствовало личное авторство, верно передать нужную интонацию. Удар мастера не состоялся.
  "Все-таки гиена," ‒ решила Татьяна. К чему старухе самой заводить склоку? Жили ведь мирно. Всех отношений ‒ поздоровались-попрощались.
  ‒ За меня переживаете? ‒ последовало уточнение столь занимательным речам.
  Обитательницу аляски внимательно, оценивающе оглядели. Желали потрогать, убедиться в материальности, но воздержались.
  ‒ Знаешь, жизнь не конфета все время сладко сосать, ‒ попробовали задеть Татьяну. Из уст взрослой тетки прозвучало особенно грязно. Но зато от себя.
  Грязно и ответили.
  ‒ Я сорт сменю, ‒ успокоили многодетную мать семейства.
  Согласились на ничью, расстаться на нейтральной ноте.
  Желающих поговорить чуть ли не очередность. Татьяна просидела в одиночестве лишь одну песню. Как только Афина закончила:
  ‒ Я его целую! Я понимаю!
  Пропадаю я! Я пропадаю!
  Все что было не было, не для меня!
  Я его люблю, пропадаю я!..** ‒ прилипла Люся.
  ‒ Выглядишь словно вытянула счастливый лотерейный билет.
  ‒ Возмущает, ‒ терялась способность спокойно и трезво переносить словесные выпады. Не на это ли сделан расчет? Не испортить жизнь, так испоганить настроение, которое и без того не лучшее.
  ‒ Беспокоит, ‒ призналась Люся.
  Женщина напоминала Татьяне кошелек с мелочью.
  Копейка рубль бережет? Не тут случай. Из собранных "копеек" "рубль" не наберешь. Люди не накопительный вклад, приумножаться. Скорее склонны размениваться. На копейки. И копейки получать взамен.
  ‒ Могу посоветовать не беспокоиться, ‒ готова Татьяна восхищаться проведенной гиеной коллективизацией и мобилизацией. Все у сохи и под ружьем.
  ‒ А я посоветую не слишком выделываться. Поверь моему опыту, как прилипло, так и отвалиться, ‒ прозвучало не намного чище алиной "конфеты".
  ‒ Отказываюсь от твоего опыта.
  ‒ Удивляешь, ‒ не одобрили ответов и поведения обитательницы аляски.
  ‒ Новый год все-таки. Удивлять и удивляться.
  "Если сейчас притащится Палковна, уйду," ‒ положен Татьяной зарок. Из обязательных к исполнению.
  Не подошла, продолжая свой замысловатый танец, расставлять линию давления. Трудно быть богом, утверждали братья-фантасты. С ними невозможно не согласиться. Смертным ничего нельзя поручить, не контролируя.
  Совершив далекий заход, подсела Галюня. Милая коллега, явно приняла сверх привычного. Не по недомыслию, не в доброй компании за компанию, не из пристрастия к горячительному. Спустить себя с поводка. Открыть кингстоны, и прежде чем затонуть, обварить вонючим паром перегретого нутра.
  ‒ Знаешь, Кирсанова, я тебя ненавижу! ‒ выплеснула Галюня черную откровенность. Слова не хмельной бред, не злой розыгрыш, говорила от души. Той её части, в которую берегутся пускать посторонних и редко заглядывают сами. Не понравится.
  ‒ Сама придумала? Или Палковна надоумила? ‒ понятна Татьяне обиженность соседки.
  Понятна и гиена, настроенная не допустить сомнений и разброда ‒ она предводитель. Не вожак. Вожак ведет. В бой, на смерть, к победе. Предводитель указывает, не трогаясь с высокого места. Распоряжается. Играет, толкая пешки вперед, создавая выигрышные ему позиции. По необходимости жертвует, победу ускорить.
  ‒ Сама! ‒ гордилась Галюня резкостью собственных слов. Своей дерзостью и лихостью! "В флибустьерском, синем дальнем море, бригантина поднимает паруса**". Ей уже слышны крики чаек, виден грозовой горизонт, и сладко сосет под ложечкой. Я - молодец!
  Действительно сама? Татьяна едва заметно дернула носом. В индольном шлейфе "Cocaine" мускусный слой "Rirke" гиены. Вряд ли они целовались и тискались. Татьяна едва не хихикнула представленной картинке. Что вы, что вы! Делились девичьим и сокровенным. Общались накоротке.
  ‒ Наверное это навсегда! ‒ собиралась девушка непримиримо враждовать. От имени обделенных и обманутых? От имени гиены? От не умения проигрывать. Никто не желает оказаться аутсайдером. Падшим должен быть непременно кто-то другой. В иерархии жития, важно стоять выше. На голову. На полголовы. На высоту каблука. На толщину подметки.
  Татьяне не любопытны переживания Галюни, сколько в них собственного, а сколько привнесенного. Тот, кто громко поет с чужого голоса, не имеет собственного. Ни петь, ни сипеть. Первопричина неприязненности ‒ всепроникающая зависть. Очень мелкая и пакостливая, потому как не наскрести на большую. Зависть к ненависти приравнять трудно, при всем желании. Скажи Татьяне подобное гиена, возможно что-то и ворохнулось в душе. Но гиена не скажет, предпочитая подталкивать к глупости и дурости убогих умишком, резервируя за собой роль наблюдателя, с правом выбора стороны конфликта. Утешать или поддерживать.
  Ожидания Татьяны оправдались. Охота началась и выбор за ней, чем встречать свору.
  ‒ Не могу тебе запретить, ‒ ответила Татьяна. Почему эта фраза? Болезненная и дразнящая. Обостряющая ситуацию и не предназначенная ссору нивелировать. Нет желания разойтись миром, как с Алей. Другое. Глубже. Нарастающий отклик из глубины. Как тогда в аллее и на охоте. Подобно, но все же иначе.
  ‒ Кто ты такая, мне запрещать? ‒ Галюня сделалась пунцовой. В уголку рта кипела розовая слюна. Не от крови. Свеклы из чафана.
  ‒ Сама хотела бы знать, ‒ смотрела Татьяна на коллегу убойной чернотой. ‒ Не подскажешь!?
  ‒ Ты... ты... ты..., ‒ быстро сдувалась оппонирующая скандалистка. Долго соображала ответить и не сообразила. Не хватило позаимствованной изворотливости и собственной смелости. Череп и кости. В флибустьерском синем дальнем море.... Пиратский фрегат черпал обеими бортами волны страха и уверенно тонул.
  Димыч, вырвавшись из круга, выкрутил громкость музыки на полную.
  ‒ ...Ой, мама кто эта? Ой, мама, кто эта?
  Вся из сусального золята, золята!?...**
  Услышать постороннему уху разговор двух девиц физически невозможно. Воркуют однако. О насущном и трепетном.
  ‒ Не знаешь? ‒ не оставила Татьяна в покое скукожившегося бретера. ‒ Или стесняешься?
  ‒ Еще чего? ‒ брыкалась Галюня, не выглядеть совсем беспомощной овцой. ‒ У меня тоже есть... И получше твоего!.. Воображаешь тут!.. ‒ не говорила, бросалась словами. Плацебо утешиться, но не излечиться. Пустышка не способная заполнить пустоту.
  В споре, в ссоре, в драке обязательна мотивация, давить по полной, без жалости и без сожаления. Сожалеет пусть проигравший. Найдет о чем.
  Короткий резкий не вдох ‒ шморг носом. О! Секретов все больше и каких!
  ‒ Лучше это твой палец левой руки? Мммм! Два!? Три?!! ‒ покачала Татьяна головой. Жестокость не в её характере. Но уступать.... Не нынче. Когда гиена ходит кругами, а Ленчик ждет команды сменить терпящую фиаско коллегу. Едва дернула ноздрями, выхватить миленькую подробность. ‒ Не вкусно, кофе запила?
  Галюня осталась сидеть с открытым ртом.... Будто её поймали прилюдно за неприличным занятием. О котором только что откровенно поведали со всеми нюансами.
  ‒ Девочки о чем сплетничаете? ‒ подвалила к ним Ирэн, розовая и запыхавшаяся. ‒ О мальчиках?
  ‒ О мальчиках-с-пальчиках, ‒ подкорректировал Татьяна направление перемывания косточек.
  ‒ И какой с такого толк? ‒ отмахивалась Ирэн ладошками. Не-не-не-не-не! Не мой калибр!
  ‒ Спроси у неё, ‒ кивнула Татьяна в сторону окончательно потухшей коллеги.
  Разговаривать с Галюней для суфражистки мелко и пресно.
  ‒ Выпьем за настоящих жеребцов! ‒ принялась дива разливать в бокалы пузырьковый напиток, выдаваемый за шампанское. ‒ Жалко с выбором у нас не густо. Вот у компьютерщиков на третьем этаже, ассортимент!!!
  От нее несло мужским лапаньем, серьезным поцелуем и активизировавшейся секрецией. Слюнной, потовой и вагинальной.
  "Дядя Ванин..," ‒ удержалась обитательница аляски разоблачить жадину и гулену. Поскольку и лапанье и поцелуй от местного. Своего. За что же хвалить соседских?
  ‒ Определенно нас пригласили не в скудерию Феррари, ‒ поддакнула Татьяна, обозревая состав танц-пола.
  Олег Павлович вальсировал Люси, время от времени заглядывая в декольте. Дама, ему старательно мешала, тесно прижимаясь. Тело к телу совершенно не просматриваемая дистанция.
  Димыч таскал Снегурочку. Они перешептывались ушко в ушко, и довольно ржали. Ленчик кружил гиену, слушал и поглядывал в сторону Татьяны и Ирэн.
  ‒ Гляди-гляди, Кирсанова! На старуху повелся! Герпетолог хренов. А она! Прямо цветет и пахнет, карга старая, ‒ хихикала Ирэн и отсалютовала бокалом, расплескав содержимое на стол. ‒ Палковну на палку!
  Странный запах от Алены Павловны вызывал нездоровое любопытство. Знакомый, но закрытый узнаванию.
  ‒ Геронтофил, ‒ поправила Татьяна суфражистку с определением склонности отделовского казановы.
  ‒ А какая разница? ‒ зажмурив один глаз для верности и держа бутылку двумя руками, целилась дива долить в бокал.
  ‒ Да никакой!
  То, о чем шептали Ленчику, Татьяна могла практически пересказать слово в слово. Но зачем? И кому? Грубо, грязно и глупо. Это об разговоре. Её больше донимал запах. Уродство как и красота имеет свою притягательность.
  Дядя Ванин допаивал Деда Мороза. С последней стопкой и тостом, за тех кто в танке, белобородый и краснокафтанный опрокинулся на спину, сблеванув излишки спиртного.
  ‒ Все! Замерз, ‒ развел руками мужчина, склоняясь над потерянным собутыльником. ‒ Смотри Снегурку уведут.
  Бородатый булькнул переполненной глоткой.
  ‒ Ну-ка! ‒ Дядя Ванин перевернул Мороза на бок, не захлебнуться бедолаге рвотными массами. Покойник к первому числу под пластмассовой елкой, так себе подарочек.
  От шампанского Татьяна не отказалась, но и не пила. Ирэн приложилась к горлышку, поддерживая емкость за дно.
  ‒ Его можно и язвенникам и трезвенникам. И даже беременным! ‒ произнесла дива, срыгнув воздух. Суфражистка уверено подбиралась к границе подконтрольности действия и слов. За ней полная нирвана! Не помнить и не соображать!
  Галюня, оказавшись не при деле, тихонько уползла из-за стола. Естественно и исключительно по уважительным делам. В дамскую комнату.
  ‒ Чего это с нашей Ассоль? ‒ не поняла Ирэн демарш коллеги, не пить с ними. Хотела ввернуть про плаванье под красными парусами, но упустила мысль.
  ‒ Ты прямолинейна, как столб, ‒ укорила Татьяна. Почему, собственно, не добавить празднику немного многослойности, разнонаправленности и пикантной неразберихи.
  ‒ Она что?... ‒ округлились глаза у хмельной дивы, вспомнившей разрядность кому пить дозволено. ‒ С икрой?
  Татьяна красноречиво молчала. Не требуется подтверждение уже напридуманному.
  ‒ Ты сейчас серьезно? Про нее? Ааа?! Она и накрасилась мало... И мечет соленое... Вот тихоня! ‒ понесло Ирэн козырять наблюдательностью и разоблачать тихушницу.
  Сбить её, Татьяна подняла свой бокал.
  ‒ И кто папа? ‒ не могла успокоиться дива. Такое событие! Такое событие! Или это пузырьки шампанского кружат голову. Виват, гусары!
  Бокал налит и испит армейским методом влива.
  ‒ Обрати внимание на Ленчика, ‒ легонько и заговорщицки толкнули диву в бок.
  ‒ Нахер он мне нужен, ‒ потеряла хмельная Ирэн нить разговора.
  ‒ А мы разве о тебе говорили?
  Добавить пузырьков и ясность ума поразительная!
  ‒ Точно! Вот козел! ‒ возмутилась Ирэн, скрестив кривые факты и кособокие домыслы.
  Дурить людей легко. Но что секрет для Ирэн, не секрет для Татьяны. Человеческий запах выдает тайны во всех подробностях без принуждения и лжи. Быть матерью Галюне не грозило до скончания века. И совсем не потому что у нее в любовниках три пальца левой руки.
  Музыка! Опять про то как все случится. Кто? С кем? Бр....
  Ирэн ускакала покорять и блистать на танцполе. Человек отчаянно прожигал дни, не представляя, чем их заполнить. Не слишком задумываясь. Их еще достаточно, скаредно считать и задумываться.
  Не корпоратив, а кабинет психологической разгрузки. Оставив Деда Мороза спать в ватном сугробе, к Татьяне подсел Дядя Ванин. Он достаточно трезв, внятно мыслить и говорить. Перекрикивая орущую музыку, произнес.
  ‒ Скучно здесь.
  Замысловато упрятанный вопрос. Что ты тут делаешь? К Татьяне мужчина относился не по-отечески, не по-приятельски, не менторски ‒ благожелательно. Как человек понимающий, его время свершать и добиваться прошло, теперь пора других. Задекларированная смена поколений. Он не в восторге от тех, кто его сменит. Лихо отплясывающие и орущие, не внушали доверия. Они вообще ничего не внушали. Картинки на стене. Объем отсутствует. Плоские фигуры отбрасывают тени. Их пространство безнадежно двумерно. Татьяна неожиданно выпала из их числа. Ему интересно. Историю про гадкого утенка хорошо рассказывать детям. Из детства он вышел в пятилетнем возрасте, угодив в сиротский интернат. Ни одного лебедя не встречал, не знал и не жил. Но не терял надежду. Должна же быть за душой пусть завалящая, но порядочная мечта.
  ‒ Кому-то весело, ‒ перенаправила Таня внимание мужчины на гапак-денс.
  ‒ Почему-то охотней говорим о других и прячемся за других. Примеряем чужую жизнь на себя, свою уступив моли и пыли, ‒ как-то замудрено произнес Дядя Ванин. Других слов не нашел. Или продемонстрировал еще один верный способ прятаться. Рассуждать правильно и о высоком.
  ‒ Безопасней. Вопросов меньше, ‒ перечислила Татьяна не очевидные преимущества театрализации бытия. Игра в игре.
  ‒ А чего опасаться?
  ‒ Людей, Иван Иванович. Лю-дей!
  ‒ Блядей, ‒ передразнил её мужчина, прекрасно понимая собеседницу.
  ‒ Зачем же оскор...блять, ‒ открыто матюгаться Татьяна не решилась. Отец... отчим... отец ворчал, но маякнуть нашла способ.
  ‒ Вправил тебе мозги? ‒ щурится мужчина спровоцировать откровенность.
  ‒ Кто-то же должен был. Раз у самой ума не хватило.
  ‒ Хоть честно. Не то что эти...
  ‒ Невыгодно и тяжело быть честным.
  ‒ Ох, Танька, тяжело! Ох, тяжело! ‒ вздыхал Ваневский и смотрел на гиену.
  ‒ Легко только на кладбище, ‒ пробилась заумь у Татьяны. Для самой неожиданно получилось.
  ‒ Детей роди. О кладбище она рассуждает! Это я могу о нем говорить.
  ‒ Так и вы родите, ‒ сьехидничала Татьяна. Тестостерон у мужика только что из носа не капал. Известно на кого.
  ‒ Займусь погодя, ‒ пообещал Ваневский. ‒ Как проблюется.
  Звезда танц-пола рванула в сторону туалета. Не успевая, подставила под приглушенное буээээ!!! ладошки.
  Дружественный однораундовый спарринг завершился на хорошей ноте. Никто никому не плакался, не лез в душу, не открывал свою. Не требовал понимания и (только честно) не хотел понимать другого. Никто никого жизни не учил.
  ‒ Музыка по заявкам..., ‒ тыкал кнопки Димыч. ‒ О! Поехали!
  После паузы колонки хрипло выдали...
  ‒ ...Потеряв стесненье пляшет
  И руками миру машет!
  
  Пьяная Наташа
  На столе танцует!
  Пьяная Наташа
  Всех вокруг целует!
  
  Пьяная Наташа
  Гонит все ненастья!
  Пьяная Наташа
  Хочет счастья!.. **
  
  Пока одна звезда пугала фаянсового друга съеденным и выпитым, зажглась другая. Блистать и ослеплять!
  Туфли улетели под елку. Нет пилона, притащен стул взобраться. Я памятник воздвиг себе... Пьедестал точно! Подол поддернут вверх и...
  ‒ ...Пьяная Наташа
  На столе...
  (На стуле! На стуле!)
  ‒ ...танцует!
  Пьяная Наташа
  Всех вокруг целует!
  
  Пьяная Наташа
  Гонит все ненастья!
  Пьяная Наташа
  Хочет счастья!..
   Стрелка на колготках имелась. Нижнее белье очень кружевное наличествовало. Зона бикини не эпилирована. Давно.
  Безобразие гиена прекратила, но не раньше, чем оно выдало полный драйв. Приличия? Приличия соблюдены. Никаких селфи на память и комментариев про запал петарды.
  ‒ Дерни за веревочку, дверь и откроется, ‒ веселил Димыч ангажированную Снегурку. Они обо всем договорились и выжидали момента договор исполнить, по взаимному согласию к взаимному удовольствию.
  Олег Павлович под визг и смех, загнал возбужденных и хохочущих коллег за стол. Подали горячее. Под гуляш и котлеты налили в бокалы, рюмки, стаканы и даже в вазу. По-очереди произносили хорошие слова. Татьяна чувствовала неловкость за неискренность говорящих. Они врали ей, врали другим, врали себе. Запах лжи не выветривался, но накапливался, становился гуще и ядовитей. Подобный туману, стекающему в низину. Очевидно же, собрались и говорят те, кому, собственно, и собираться и говорить противопоказано. Не торопиться выставить на обозрение не самые замечательные свойства характера и воспитания. Приберечь для иного случая и момента, времени и места. Прожить мирно именно этот день или только вечер, не объявив войны.
  "Не хвататься за ножи и вилки," ‒ Татьяна посмотрела на ногти правой руки. Ей и не к чему.
  От излишеств в выпивке, начальник путался мыслью и речью. Его несло и он наливался спиртным, не ощущая вкуса. Организм реагировал на яд остро, но с каждой опрокинутой порцией ответная реакция замедлялась и запаздывала. Олег Васильевич рисковал очнуться на завтра со страшенной головной болью и ужасным отходняком. Но это же завтра!
  Награждали за лучший новогодний наряд. Димыч искренне радовался получив конвертик. Безделушку морозика передарил Снегурки.
  ‒ Держи красноголового!
  Актриска ржала до падения со стула. Потом уже ржали над ней!
  Орали ура! И С Новым Годом! И С новым счастьем! Всем добра! Чокнулись звонко и в край.
  Вернулась посвежевшая Ирэн, организовать свой собственный конкурс новогодних стихов.
  ‒ Здравствуй ... ха-ха-ха! Дедушка Мороз... ха-ха-ха! ‒ держался декламатор за Гоар. Та стихов не знала и хохотала за компанию.
  Борода из... ха-ха-ха!.. ваты!
  Ты подарки... ха-ха-ха!.. принес!
  Пидорас... ха-ха-ха!.. горбатый... ха-ха-ха!
  Чистая победа за неимением соперников. Что сказать? Кругом бесталанность и старухня!
  Врубили музыку, поднять народ с пригретых мест. Татьяна осталась за столом, разглядывая через наполненный водой бокал раздувшиеся фигуры людей. Они ведь на самом деле такие....
  Выбрала пару. Дядя Ванин и Ирэн неумолимо двигались к предосудительному сближению. Их танец ветвистая кривая тропка, заманить далеко-далеко... Чувства? Какие чувства у пофигиста и фемины, запутавшейся в жизни, что рыба в сетях? Зов естества. Здорового, вложенного в подкорку природой.
  Татьяна отчетливо выделяла из сонма запахов и помойки ароматов, фейерверки феромонов. Двое обменивались дыханием и соприкосновениями. Когда Ирэн склонила голову на плечо Ванину, её приобняли за область определенно талией не являющейся. Назревала буря, перед которой не дано устоять. Они и не будут. В одной сказке, девочку унесло далеко-далеко. К Изумрудному городу, в объятья Железного Дровосека. Как далеко окажется ЭТА девочка? Будет ли город Изумрудным, а у дровосека обнаружится живое сердце? Не ей отвечать на вопросы. Не ей отвечать за ответы.
  Подлез Ленчик. Сел не рядом, с угла. Заглядывать в лицо. Татьяна остро почувствовала его отталкивающий запах. Невообразимая мешанина мятной жвачки, копченой горбуши, водочного свежака, подкрепленный вонью пота, мужского выдохшегося парфюма и липкости женских духов. Коллега пах проституткой, пользованной и неухоженной. Из дешевок, выглядевших дорого, но обходящихся клиентам в сущие гроши. Что показательно, в вони не пробивается ни молекулы обозначить порочного вожделения женщины. Удивительная охолощенность страхом, безволием и недобрым любопытством.
  ‒ Можно с тобой пообщаться? ‒ обратился Ленчик, изображая на тусклом фейсе рыбью улыбку. Не всем мужчинам идет улыбаться. Некоторые, прибегая к столь неоднозначной мимике, откровенно выглядят деревенскими дурачками, пришедшими за цацкой. Почему-то уверенные ‒ дадут.
  ‒ О чем? ‒ выглядывала Татьяна в танцующих гиену. Алена Павловна наблюдала в пол-глаза из-за плеча болтающегося Олега Васильевича.
  ‒ Чем будешь занята сегодня вечером? После корпоратива? Новый год! Время исполнения хотелок.
  Ему самому нравился придуманный тонкий заход. Игра смыслов и слов. Донжуанство намеков и ухищрений.
  Она отвлеклась на гиену и совершенно зря. Ладонь Ленчика легла ей на колено, бесстыже сдвинуться выше.
  ‒ Убери руки, шар (шакал)! ‒ вскочила Татьяна с места. Сознание упреждающе выбросило фантом ощущений произошедшего в парке и в лесу. Удержать вспухший огненный взрыв, не стравить буйную энергию в кровь. Закололо в пальцах, горло готово исторгнуть рык... Подкупает ощущение, можешь все! Карать, миловать и не обременяться милосердием. Всесилие обойдется дорогой ценой, но платить не ей. Разве не здорово? Пробовать жизнь на плоть, кровь и волю. Чужие плоть и кровь. Воля своя. Стиснутая обручами никчемных табу и беззубых запретов. Надо справиться. Сейчас. Принудить, упросить, загнать в клетку. Подождать. Отложить. Придержать. Не уступить самой себе.
  Он (шар! шар!) помог ей. Отчаянно испугавшись собственной выходки. Последствий. Жалобы, сплетни, порицание и совсем не думал о смерти. Не видел её в упор! Злодей не может выглядеть смешным, но он выглядел. Милый, удачу целуют в губы, а не кусают за задницу! Сказать ‒ Я смог! А не удивляться ‒ я умудрился.
  Быстро собралась и не слушая уговоры Ирэн и Ванина, впрочем не слишком настойчивые, ушла. Заплатив таксисту вдвое, наскоро заскочила домой, схватила давно приготовленную сумку и умчалась на вокзал. Татьяна не бежала от обид и нереализованного гнева. Она возвращалась. К кому? Ответ на поверхности, но еще недостаточно сил или мужества признаться в том. Она признает! В конце концов, щенки рожденные слепыми, обретают зрячесть. Обретет. Хочет обрести. Не может позволить себе дальше тыкаться в углы и не видеть. Быть той, кем не хочет оставаться.
  В вагоне не так много народу. Оглядывая попутчиков, легко их читала. Легче, чем рекламный буклет. Люди не богаты содержанием, зачитываться в упоении. Не все, но...
  ...Двое, миловидная девица и симпатичный парень, они друзья. Перешептываются, неумело маскируя мысли. Собираются совершить глупость и стать любовниками. Для них сама глупость важнее тайны, тайну (или глупость) разделить. Есть границы, которые лучше не переходить, как бы не стремился к тому, кем бы не подталкивался, чем бы не провоцировался. Потери будут безвозвратны и замены утрате не отыскать. У них разная химия. Они не умеют дышать в унисон. Одним воздухом. Не проживают день и ночь вместе, единым мигом. Их шаг разный, а значит и дороги разные. Им за лучшее, поставить в отношениях точку. Пришпилить, не позволить развиться. Не всякий посев дает добрые всходы. Содеянное не обернется во благо.
  Старик у окна. Провожает мелькание огней поворотом головы. Долгая старость всегда пахнет шаблонно. Горьким не разделенным куском, не сказанным добрым словом, неласковой пустотой непрощения и прощания, расставанием без встреч и объятий. Пайку одиночества грызть самому. Его ли выбор? Или удобная покорность обстоятельствам, когда изменить их не хватает не мужества, но желания.
  Супружеская пара. Они надоели друг другу настолько, что даже праздник не в силах вернуть к ним ощущения общности. Отрешены и замкнуты. Он смотрит в АиФ, она смотрит в смартфон. Сколько им еще сосуществовать во времени и тесном пространстве? Год? Два? Пока не вырастут дети? Возможно судьба смилостивится, не терпеть столь долго. Счастье это бремя. Не всякое крыло выдержит долго лететь.
  Устало дремлет железнодорожник, пригревшись у электропечи. У него полная сумка мандаринов, конфет и много чего для ребятни. Самое сокровенное, завернуто в шелестящий целлофан и спрятано за пазухой. Духи. Аромат не слишком изыскан и навязчив. Легкие персик, яблоко, слива, корица. Чуть весомей роза, жасмин, герань... Плотно мед, ваниль, опопанакс...Farbidden games? Запрещенные игры? Выбрал из только ему одному понятных соображений. Запах нравится, значит понравится и ей. Для которой и за которую выбор сделан.
  Подвыпившая компашка. Четверо. Две девчонки и двое парней. Надувшись отвратного дешевого пива, наскакавшись на дискотеке, натискавшись и нацеловавшись в темных углах, они излишне возбуждены, сомневаться и бояться. Татьяна видит заинтересованные взгляды девчонок. Их копулины еще красноречивей. Парни готовы начать "движ", выступить инициаторами неких отношений, заряженных на трах. Близостью это не назвать. Не испачкать доброе слово.
  Молодой человек, везет большущий букет. Розы. Цветы многослойно обернуты газетами, не побить морозом. Сохранить свежими, соответствовать торжественному моменту вручения. Парень украдкой улыбается, очевидно представляя грядущую встречу. Однако в нем тонко присутствуют сомнения. Будет ли он встречен, как загадал? Судя по оттопыренному внутреннему карману, там нечто способствовать душевному приему. И все же....сомнения есть сомнения. Теребить и терзать.
  "Кольцо," ‒ загадала Татьяна и ей стало свободней от собственной внутренней спертости, зажатости, скованности.
  ‒ Рябинино! ‒ прохрипел динамик, предворяя торможение и открытие дверей. На платформу Татьяна вышла одна.
  Снег морозно захрустел под каблучками быстрых сапожек. Ветер задирался и бросался колкими льдистыми снежинками. Судя по облакам и тусклому месяцу, метель решила отметить Новый Год раньше и громче других.
  Пес ждал у начала тропы. Чуть сбоку от желтого пятна единственного на всю округу тускло горевшего фонаря.
  ‒ Тим! ‒ позвала она, помахав рукой.
  Шаг навстречу. Пес подобрался, зарычал. В глазах прорезалось золото неприязни, разлилось аурой отторжения. Краткий миг и он растворился в темноте неуловимым призраком.
  ‒ Тим? ‒ остановилась Татьяна в растерянности. Сделалось тревожно.
  Глубоко вздохнула, втянув воздух носом. С той легкостью что читала других, нашла и причину не проходящего всю дорогу беспокойства. Она пахла чужим! Притащила вонь с собой! В её личный храм! В их дом!
  Ветер взял высокую ноту, издевательски выть в лицо.
  ‒ Ууууууу!..
  Как в детстве закрыть глаза? Отдалиться от дурного. Не выйдет. Она не станет ничего подобного делать. Выросла.
  Татьяна пробивалась к дому, не чувствуя холода и колкого снега. Она вообще ничего не чувствовала, кроме горчайшей злости! Она воняла этим....
  Раздевалась на ходу. Пальто, платье, колготки... Бюстгальтер и трусы стаскивала стоя под струями душа, холодными даже для нее, к холоду прекрасно приспособленной. Не намыленной мочалкой терла до ссадин место цапанья пьяного дурака. Затем включила парную, выгнать потом остаточные неуступчивые запахи. Долго, почти болезненно ощущая, неподатливое очищение кожи.
  Не одеваясь поднялась на второй этаж. Свет не включила. Зачем ей свет? Что не видеть? Душа хрипела, сердце ломилось из клетки ребер. Не хватало воздуха и темноты. Вроде бы не много? Но где взять недостающую малость? Как обрести?
  Замерла укутавшись в мрак. Минута... Две... Вглядывалась в темный провал зеркала. Понять, кого в действительности показывает хитрая муть. Оправдано ли полагаться на ответы равнодушного холодного стекла с изнанкой амальгамы? Можно ли доверять ему? Насколько?
  Больно запульсировали виски... В окружающий мир, в его черноту, прорывались, продирались луна, звук и запах. Все это присутствовало прежде, но сейчас многократно. Непостижимыми и невероятными палитрами тысяч полутонов и оттенков. Миллионами нот и обертонов. Чудовищными гаммами мощи и тонкими реверберациями актав и тональностей. Всеми разновидностями синестезии, хеморецепции и фонопсии.
  Радуги запахов образовывались нескончаемыми формами цепочек, многогранников и пирамид. Но наиболее нежные и доверительные имели самую нехитрую формулу. Свет разбивался на ряды спектра, выстраивался и вытягивался в нити нотных станов, звучал неповторимой симфонией цвета. Сполохи звуков переливались немыслимыми мешанинами сияющих красок, вплетались в удивительный узор окружающего пространства, насколько его можно было охватить взглядом, слухом, обонянием. А охватить требовалось многое и далеко. Блицкриг мира! Рейх Луны! Желтый квадрат супрематизма. Граница дозволенного. Граница допустимого. Граница узилища, где нет стен, и нет тяжести оков. Место, где сам себе страж и сам себе узник. Судья и палач.
  ‒ Тейя..., ‒ реакция на серебро плеснувшее в зеркало.
  Слипшиеся губы произнесли слово необычно. Вначале что-то среднее между ф и т, верно передав важное и полу-выдох полу-стон просьбы. Так просят мать о прощении, вернувшись после неоправданно долгого отсутствия. Не отрекаясь от вины, но принимая её до фотона.
  Серебро меркло, четче выделить некий абрис. Фигуру столь отличную от всего виденного, казаться ей чужеродной и одновременно узнаваемой.
  В зеркале не могло отражаться то, что наблюдала Татьяна. Однако отражалась. Не расплывчатой невнятностью, не угадать, но немыслимой детальностью и подробностями. Подчеркнуть, видимое не является ни плодом разыгравшегося воображения, ни хитрым зрительным обманом.
  ‒ КИЕН...
  Момент полного узнавания.... Скольким он дался тяжело, вынудив ретироваться, утратив мужество. Сколько не приняли себя, посчитав происходящее наваждением, бредом, мороком, болезненной игрой разума. Сколько испугались жить по правде, не с миром, но с самим собой. Сколько отступились, поскольку отступиться проще. Она не из них.
  Татьяна спустилась в ночь, на крыльцо. Снежные ветряные языки мели колючим холодом и мелким льдом, затолкать, загнать обратно в дом. Замерзшие кристаллы воды, попадая на распаленную кожу, таяли, делая холод обжигающе нестерпимым.
  Подняла лицо к Тейе. Ничто не помеха её увидеть. Жадно, ненасытно, вдыхала морозное безумство, приправленное серебром небесного сияния. Как дышат задыхающиеся люди. Ей тесно в подлунном мире. Ей тесно в самой себе.
  Где-то в беснующейся ночи скрывался и пропадал Тим. Ею слышим хруст снега и высмотрена игра снежинок в серебристой шерсти.
  ‒ Ничего не было... И не могло быть, ‒ спускаясь по ступеням, Татьяна говорила отрывисто и быстро, опередить обращение в истинность. ‒ Я знаю кто ТЫ!.. И помню кто Я!.. И зачем!...
  
  
  Эпилог.
  Сквозь бушующую метель, глухой ельник и черный пихтач, по высоченным нАметям, бегут два зверя. Крупный ‒ гошен (самец), и чуть меньше, неуемным сателлитом ‒ онса (самка). Киен уверенно таранит толстый снежный покров, прокладывая дорогу в нехоженую глушь. Он ведёт.
  Не смотря на трудности пути и непогоду, онса забегает вперед и, подкараулив спутника, прыгает, сбивает с шага, пытается свалить. Её зубы оставляют прокусы на его шее и плечах. Гошен не уклоняется от атак, не отвечает оскалом или грозным рыком, не проявляет недовольства, лишь отталкивает, продолжая упорный бег. Онса легче и снежный наст хорошо её держит, а ветер ей не помеха. Мелькнув в елошнике, коротко разогнавшись, ловко оттолкнулась от дерева, пролететь по дуге и упасть сбоку сверху. Впиться в незащищенный загривок. Гошен тут же кувыркнулся, вывернулся из захвата и подмял приставучую онсу. Та, оттолкнувшись лапами, заскользила по спрессованному ветром и солнцем снегу, убежать. Гошен бросился преследовать и провалился, зарылся в сугроб, почти утонул. Онса радостно визгнула, кинулась к нему и больно, до крови прокусила ухо. Он её не тронул, не ответил грубой силой. Тряхнул головой, сгоняя боль, разбрасывая алые капли. В глазах полыхали красные отблески ярости и страсти. Он подождет. Терпения ему не занимать.
  Неуемная онса вновь заложила большой крюк, спряталась за деревья, укрылась в пихтовых ветвях. Он её чувствовал. Её трудно не чувствовать. Но не предпринял ничего, избежать засады. Держа темп, таранил снег и ветер, не отклоняясь от выбранной дороги.
  Укараулив хитрый прыжок, сбил в снег, навалился примять, притиснуть. Попытка вывернуться пресечена. Резкий удар онсы лапами освободиться ни к чему не привел. Самка яростно вилась змеей, выкручиваясь из-под самца. Выгибалась, вертелась, скалилась и выпускала когти, щелкала зубами. Он уворачивался, он пропускал удары, но не отвечал, не отвлекался на такие мелочи любви. Силы далеко не равны. Она притомилась, замерев под ним, хитро лизнула в морду, ожидая схожего ответа. И на эту уловку он не поддался. Дуэль взглядов. Она одуряюще пахла. Гошен вызывал у нее жгучее желание подчиниться. Она не подчиниться! Глаза самца ответили ей пожаром чувств. Он уловил момент.
  Перекатил и жестко придавил онсу, вцепившись в загривок. Та, извиваясь и задыхаясь в захвате, прогнула спину, заскребла когтями, выкарябываясь на волю. Не позволил, не упустил, лишь тепло дышал в шею успокаивая. Онса жалобно заскулила. Она так не хочет! Зато хочет он! Киен растолкал задние лапы самки в стороны. Она попыталась поджаться, не позволить прикоснуться к себе. Опоздала. Взвизгнула, роняя на снег влагу разгорающегося желания и кровь первого соития. Гошен не пожалел её. Поступил как поступают с суками. Его движения сделались жесткими и ритмичным. Только семя пресыщенное энергией, приживется в её лоне. Только здоровое лоно выносит крепкое жизнеспособное потомство. Все сущее живет ради будущего. Ради него терпит, любит, бережет, страдает и гибнет.
  Потом они отдыхали рядом. Он спокоен и щурится на непогоду, лениво подбирает застывшую ледышками её кровь. Онса, прикрытая крепким телом гошена от сумасшедшего ветра, плотно заряженного снегом, возится, не ведая покой, пристроиться поудобней. Обнюхивает его. Ей нравится запах. Запах силы и надежности. Она прижимается к нему. Лижет морду, ответно получить влажные ласки. Устраивается нос к носу, вдыхать его выдох и слышать, как он дышит ею. Просовывает кончик языка ему в пасть. Осязать рецепторами его вкус, а ему её. Отслеживать дерганье от соприкосновений и дергаться самой. Дрожать, впитывая обильную слюну своего самца.
  Возбужденная, нетерпеливая, онса ложится на спину, извивается и болтает лапами. Дразнится. Что же ты? Я вся такая чувственная, ранимая, недоласканая, доверчивая, податливая, нежная-снежная, няшная-домашняя.
  Киен пытается быть спокоен. Стоит поддаться, повестись на её игру и все перемениться. У нее острые зубы и не менее острые когти. Она ловка и сильна, и не столь беззащитна, как выставляется. Но можно ли противиться зову? Противиться бурлящей энергии в крови? От вида и запаха онсы в жилах сильней закипает страсть. От гормонов тяжелеет голова. Все чувства... да что там! весь мир уходит на второй план. Глаза застит кровавой пеленой. Спаривание это всего лишь форма насилия. Обоюдного. Каждой из участвующих сторон, тем или иным способом добиться, забрать свое. Как бы это не выглядело, вульгарно или романтично, но агрессор ничуть не в лучшем положении, чем жертва. Нельзя ничего получить не отдав. Забрать не пожертвовав. Белые простыни снега... Музыка ветра и покровА света... Его хрипы.... Её томный визг...
  Онсе мало. Она слишком долго ждала своего часа. Забралась сверху и нежно покусывает уши зверя. Трется о его шею, прижимается щека к щеке, дышит в затылок. Он лижет и глотает снег испачканный кровью и секретом её лона.
  Заждавшись внимания, онса переворачивается, оседлав неумелым наездником задом наперед. Свесившись, сует морду ему в горячее подбрюшье. Под её шальным языком мышцы паха гошена дергаются и сокращаются, пресекая дыхание. В этой игре нет ограничений и ей нов вкус его семени.
  Настойчивость вознаграждена. Сбежать и дразниться не удалось. Она оказалась вмурована в снег, быть взятой. Ненасытно и сильно.
  Метель не унималась, набирая силу. Пара киен бежали дальше. Через дикий лес, малые опушки, овражные провалы. Преодолевая крутые спуски и затяжные подъемы, выгари и вековые лиственничники. По мостам рек и ледяным гладям озер. Вместе, рядом. Бок-о-бок...
  Случайно вышли на едва заметный, зализанный ветром, след кабана. Онса яростно кинулась догонять. Подмяв здоровенного секача, живого рвала зубами и глотала куски мяса. Слушала истошный визг терзаемой жертвы. Гошен ей не мешал. Её добыча, её право.
  К концу третьего дня, вышли к занесенному по крышу домику. На крохотном блюде поляны легкий всхолмок, догадаться ‒ добрались. Непогода берегла от сторонних взглядов и ушей, поднимая в воздух стену снега и воя в ледяные валторны. Никому не подслушать голоса, не подглядеть в окна.
  Бухнула дверь и женская обнаженная фигура выскочила в ревущую метель.
  ‒ Тимка, так здорово! ‒ смеялась Таня, убегая прочь, быть застигнутой, подхваченной на руки, затисканной, зацелованной. Подброшенной кверху и пойманной в крепкие руки. Полное счастье визжать и болтать ногами. Обнимать за шею. И не сдерживаться ни в чем. Ни в желаниях, ни в страсти, ни в счастливых криках.
  ‒ Хочу здесь! Здесь! ‒ горячо шептала она, роняя себя и его в сугроб.
  Кто спорит с женщиной о её прихотях и предпочтениях?
  Очевидно, так и рождаются легенды и страшные сказки. Глухая чаща, лютый холод, заброшенная изба, голоса мужчины и женщины. Оттуда же и страшный зверь, летящий по чащобе с обнаженной ведьмой на спине. Злой мороз, ураганный ветер, ночь без звезд, луны и облаков.... Мир иной реальности. Истинной....
  ...Татьяна проснулась посветлу. Морозное утро встретило поразительной тишиной, бледно розовеющей причудливыми узорами на стекле. В зеркале полно серебра и света. Под ним большущая сумка. В разошедшемся замке угол денежного брикета из пятитысячных купюр. На завитке рамы, на изящном гайтане, поблескивает колечко белого золота, расцвеченного искрами бесподобных адуляров. Но и сумка и колечко всего лишь декорации, меленькие незначительные штришки и дополнения к важному.
  Ладошки скользнули вдоль тела, сойтись над лобком.
  ‒ И что ты натворил? ‒ спросила сквозь счастливую улыбку. Она знает, Тим слышит. Терпеливо ждет внизу её пробуждения. Он сейчас весь в этом важном ожидании.
  Под ладошками, внутри её, четыре маленькие, совсем крохотулички, пульсирующие точки. Они уже живут её кровью, питаются её соками, дышат её воздухом и появятся на свет с её криком. Она знает про них все, что следует знать настоящей онсу. Знает про себя, знает про Тима. Плохо это или хорошо? Не хорошо и не плохо, но помогает поступать в соответствии. Она ‒ КИЕН!
  ‒ Иди, ‒ говорит она в тишину, быть услышанной. ‒ Иди! Я справлюсь.
  
  ***
  Деций Дестунис. "Дети Луны".
  "...За правило онса приносит доголи (двойню). Всего у сложившейся пары рождается не более четырех потомков. Девочки значительно слабей мальчиков и потому часто не выживают, не смотря на повышенное внимание и уход. Старший и младшая первого рождения, всегда носят имена родителей...
  ...Поскольку значение имеет только женская линия, особенную ценность у киен представляют онсы самостоятельно прошедшие Пробуждение и уважительно величаемые атэке*. Новички окружены особым бережением соплеменников. Потомство нового рода, иногда его называют Восстановленным, предпочтительней для брачных союзов. Свежая кровь помогает не выродиться. Больше шансов на рождение здорового солб (потомства)....
  ...До трех лет малыши находятся исключительно и только под надзором матери-атэке. Отцы исключаются из присутствия и участия начального воспитания. Их нахождение рядом с наследниками считается необязательным и даже вредным. По достижению потомством трехлетнего возраста мать проводит над ними обряд Приобщения. Открыть способности прибывать во всех трех ипостасях: животного, человека и Киен. Неспособных убивают или подбрасывают людям. Неудачи довольно часты, иначе бы киен давно возобладали в мире. И хотя все мы в равной степени гошены и онсы, и лишенные дара и им обладающие, ущербных Киен не считают равными себе...
  ...В состоявшихся парах и роду, в судьбе детей решающее слово за киен-матерью. Сохранившая и в вырастившая четверых наследников у киен величается арэфе*. Авторитет её непререкаем и неоспариваем...."
  
  
  
  Комментарии
  Стихи и строчки помеченные (**) автору не принадлежат и являются цитатами.
  В тексте использованы слова из языка фарси и Nasalo - искусственного ольфакторного языка Сиссель Толаас.
  Untermenschen ‒ (нем.) унтерменши. Недолюди.
  "Der Russe mub sterben, damit wir leben!" ‒ Русский должен умереть, что бы жили мы. Надпись на школьной доске в Брянской области в 1941г.
  Mallt-y-Nos ‒ персонаж Дикой Охоты. Старуха с развивающимися длинными седыми волосами.
  Жемжура - вертлявая проворливая женщина.
  Ятра - тестикулы.
  Жида - внешне схожая с еврейкой.
  Алодь - поляна, ровное место.
  Вадья - озерцо в болоте, окошко в трясине.
  Кумка - жарг. Женский половой орган.
  Крутить юлу - лебезить, угодничать.
  Ляг - не просыхающая лужа.
  Чичер - холодная ветреная погода.
  Ёрик - низкорослый кустарник, малорослый уродливый лес.
  Колюжи - Ямы заполненная водой.
  Раменье - дремучий еловый лес.
  Щечить - зд. добывать тайно, воровски.
  Зазвона - важная. От зазвонистый - важный.
  Скрыни - сундук, ларь.
  Крошница - плетеные корзинки.
  Сельница колобец подавать ‒ большая миска под круглый пирог.
  Римминг - стимуляция ануса языком, вызвать сексуальное возбуждение.
  Весло - жарг. Ложка.
  Дунька из Бахеревки - барышня со странностями.
  Саж - хлев.
  Запас - мужской половой орган.
  Плюшка - архаич. Кофта или пальто из плюша.
  С выволом - зимняя забава ямщиков, уронить пассажиров в снег. Бадаран - колодцы, окошки в болотистых местах.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"