# Филопсихолософия: про детский страх смерти

Андрей Андреевич Ангорский

(Только фактология, без религиозного догматизма или скатывания в мифологизацию) ... Philopsycholophy: About a Child’s Fear of Death ...

Страх смерти в форме ступора — когда мысль о собственном небытии «навсегда» буквально останавливает мышление — редко говорит о самой смерти. Скорее он говорит о том, как была прожита жизнь до этого момента. У взрослого человека такой парализующий ужас обычно означает, что жизнь воспринималась как нечто отложенное, незавершённое, будто черновик, который ещё можно будет переписать. В этом смысле страх — индикатор непрожитости. Если ребёнок боится, то для него подобные мысли естественны и еще не встроены в опыт, а взрослый, получается, так и не смог встроить собственную конечность в структуру жизни.


Важно понять, что само ощущение ужаса перед смертью — не отражение реальности, а сугубо индивидуальная конструкция. Человек пугается не «смерти как таковой», а своей мысленной модели: формулировки, образа, логической ловушки, созданной его же умом. Эта формулировка почти наверняка далека от реальности, потому что реальность смерти недоступна формулирующему сознанию по определению. Мы пугаемся не факта, а собственной попытки мыслить то, что не может быть пережито изнутри.


При этом парадокс очевиден: до момента возникновения этого самого «я», формулирующего, анализирующего, пугающегося, — его практически не существовало никогда. Не было памяти, идентичности, точки зрения. И, тем не менее, появление произошло. Сам факт этого появления редко вызывает экзистенциальный ужас, хотя логически он не менее радикален, чем исчезновение. Мы спокойно принимаем собственное «прибытие из небытия», но впадаем в ступор перед симметричным уходом.


Характерно и то, что у большинства людей нет страха перед сном, несмотря на временную утрату нити осознавания. Каждую ночь сознание обрывается, иногда без сновидений, без какого-либо «я», и это не воспринимается как катастрофа. Это показывает, что проблема не в исчезновении сознания как такового, а в особой интерпретации, которую ум придаёт именно теме смерти, нагружая её идеями необратимости и утраты контроля.


И тут становится ясно: речь идёт не столько о страхе смерти, сколько о страхе жизни. О страхе прожить её полностью — с болезнями, унижением, старением, бедностью, злобой, телесной уязвимостью, с тем, что трудно назвать «красивым», «гармоничным», «комфортным» (см. Философская рефлексия и жизненность: постоянное практическое видоизменение как обобщение высокого уровня). Мы боимся не конца, а процесса: боли, распада, мучений, ведущих к этому концу. Нам сложно принять жизнь во всей её полноте, включая её неприглядные и тяжёлые формы, и потому смерть становится удобным символом ужаса, в который сваливается всё непринятое. И тогда, в лучшем случае, человек успокаивается тем, что смерть избавляет его от всего этого ужаса, прекращает мучения.


Между тем именно в бесконечности ЖИЗНЕННЫХ проявлений содержится и выход. Всё остаётся в этом мире в определённой пластичной форме постоянной изменяемости. Жизнь не застывает, она пластична: всё находится в состоянии изменения, включая страдание. Временность — не проклятие, а условие исчезновения боли так же, как и появления радости. Ничто не удерживается навсегда, и в этом — скрытая форма спасения. Даже то, что кажется невыносимым, не обладает абсолютной устойчивостью. [В этом моём разделе уже много говорилось про темпоральные свойства, "возвратность", симметрию, изменения и их природу, другость, опосредованность и пр. аналогичные вещи.]


Эта мысль хорошо выражена в старом философском тезисе: когда есть мы — нет смерти; когда приходит смерть — нет уже нас. Здесь нет утешения, но есть строгая логика. Страх возникает только там, где есть субъект, способный бояться. Смерть не встречается с этим субъектом лицом к лицу. Столкновение существует лишь в воображении — в той самой формулировке, которая и порождает ступор.


ДОПОЛНЕНИЕ ОТ ИИ:


Первое. Страх «меня не будет никогда» возникает из скрытого предположения, что индивидуальность — нечто обязано-продолжающееся. Ум молча считает себя процессом, который должен иметь будущее, иначе он «ошибочен». Но это логическая ошибка категории: индивидуальность — не объект с обязательством длиться, а событие, конфигурация условий. Мы не требуем от молнии или волны оправдываться за краткость. Требование бессмертия — это не инстинкт, а метафизическая претензия, усвоенная культурно.


Второе. Мы путаем необратимость с катастрофой. Да, смерть необратима — но необратимы и почти все значимые вещи: детство, прошлые мысли, уже сказанные слова. Необратимость сама по себе не делает событие ужасным. Ужас появляется, когда необратимость накладывают на эго-центрированную модель «я как владельца времени». Как только время мыслится не как личная собственность, а как среда, страх резко теряет силу.


Третье. Есть тонкий момент, редко осознаваемый: мысль о смерти пугает именно потому, что она пытается быть переживанием, хотя переживанием быть не может. Ум насилует себя задачей, которая логически некорректна — «представь отсутствие представления». Это похоже на попытку увидеть собственные глаза без зеркала. Возникает не знание, а когнитивный перегрев, который и переживается как экзистенциальный ужас.


Четвёртое. Часто говорят, что человек боится исчезнуть. Но если разложить страх аккуратно, видно: боятся не исчезновения, а обрыва контроля над интерпретацией. Пока я есть, я объясняю, связываю, оправдываю. Смерть — это не столько «конец», сколько конец интерпретатора. И это особенно невыносимо для ума, который привык считать смысл своей обязанностью. Отсюда и связь страха смерти с гиперрефлексией.


Пятое. Есть ещё одна асимметрия, которую редко проговаривают. Мы боимся небытия после, но совершенно равнодушны к небитию до. Это значит, что страх не онтологический, а нарративный. Он связан с историей, которую мы о себе рассказываем, и с тем, что эта история внезапно обрывается. Боится не существование, а рассказчик.


И последнее. Принятие конечности не делает жизнь «менее ценной», как часто опасаются. Напротив, только конечная форма вообще может быть формой. Бесконечность не проживается — она лишь откладывает. Конечность же делает каждый момент незаменимым, а значит — реальным. В этом смысле страх смерти часто маскирует нежелание признать, что жизнь нельзя репетировать.


Это не утешение и не рецепт. Скорее уточнение: страх смерти — не свидетельство глубины, а признак логической путаницы. Когда путаница проясняется, страх не исчезает магически, но перестаёт быть абсолютным и парализующим. Он становится просто одним из феноменов жизни — наряду с болью, радостью и тишиной.


-------------------------

English version

-------------------------


The fear of death in the form of stupor—when the thought of one’s own non-existence “forever” literally brings thinking to a halt—rarely speaks about death itself. Rather, it speaks about how life has been lived up to that point. In an adult, such paralyzing terror usually indicates that life has been perceived as something postponed, unfinished, like a draft that could still be rewritten. In this sense, fear becomes an indicator of an unlived life. When a child is afraid, such thoughts are natural and not yet integrated into experience; but when an adult is seized by them, it suggests that they have failed to integrate their own finitude into the structure of life.


It is crucial to understand that the very feeling of horror in the face of death is not a reflection of reality, but a purely individual construction. What frightens a person is not “death as such,” but their own mental model: a formulation, an image, a logical trap created by the mind itself. This formulation is almost certainly far removed from reality, because the reality of death is, by definition, inaccessible to a consciousness that formulates. We are frightened not by a fact, but by our own attempt to think what cannot be experienced from within.


At the same time, the paradox is obvious: before the emergence of this very “I”—the one that formulates, analyzes, and fears—it scarcely existed at all. There was no memory, no identity, no point of view. And yet, emergence did occur. The very fact of this appearance rarely provokes existential terror, even though, logically, it is no less radical than disappearance. We calmly accept our own “arrival from non-being,” but fall into stupor before the symmetrical departure.


It is also characteristic that most people feel no fear of falling asleep, despite the temporary loss of the thread of awareness. Every night consciousness is interrupted, sometimes without dreams, without any “self,” and this is not perceived as a catastrophe. This shows that the problem is not the disappearance of consciousness as such, but the special interpretation the mind assigns specifically to death, loading it with ideas of irreversibility and loss of control.


At this point it becomes clear that the issue is not so much a fear of death as a fear of life. A fear of living it fully—with illness, humiliation, aging, poverty, malice, bodily vulnerability, with everything that is difficult to call “beautiful,” “harmonious,” or “comfortable” (see my essay here: 'Philosophical Reflection and Vitality: Continuous Practical Transformation as a High-Level Generalization'). We are afraid not of the end, but of the process: pain, decay, suffering that leads to that end. It is difficult for us to accept life in its entirety, including its ugly and heavy forms, and therefore death becomes a convenient symbol of horror into which everything unaccepted is projected. In the best case, a person then consoles themselves with the thought that death will free them from all this horror, will put an end to suffering.


Meanwhile, it is precisely in the infinity of LIVED manifestations that an exit is contained. Everything remains in this world in a certain plastic form of constant change. Life does not congeal; it is plastic: everything exists in a state of transformation, including suffering. Temporality is not a curse, but the condition for the disappearance of pain just as much as for the emergence of joy. Nothing is held forever, and in this lies a hidden form of salvation. Even what seems unbearable does not possess absolute stability.

[In this section, much has already been said about temporal properties, “returnability,” symmetry, change and its nature, otherness, mediation, and similar notions.]


This idea is well expressed in an old philosophical thesis: when we are, death is not; when death comes, we are no longer. There is no consolation here, but there is strict logic. Fear arises only where there is a subject capable of fear. Death does not encounter this subject face to face. The collision exists only in imagination—in that very formulation which gives rise to stupor.


ADDITION FROM THE AI


First. The fear “I will never exist again” arises from a hidden assumption that individuality is something obliged to continue. The mind silently treats itself as a process that must have a future, otherwise it is somehow “mistaken.” But this is a category error: individuality is not an object with an obligation to endure, but an event, a configuration of conditions. We do not demand that a lightning bolt or a wave justify its brevity. The demand for immortality is not an instinct, but a metaphysical claim absorbed culturally.


Second. We confuse irreversibility with catastrophe. Yes, death is irreversible—but so are almost all meaningful things: childhood, past thoughts, words already spoken. Irreversibility in itself does not make an event terrifying. Terror appears when irreversibility is imposed upon an ego-centered model of the “self as owner of time.” As soon as time is conceived not as personal property but as a medium, fear sharply loses its force.


Third. There is a subtle point that is rarely recognized: the thought of death terrifies precisely because it attempts to be an experience, even though it cannot be one. The mind forces itself into a logically incorrect task—“imagine the absence of imagination.” It is like trying to see one’s own eyes without a mirror. What arises is not knowledge, but cognitive overload, which is experienced as existential horror.


Fourth. It is often said that a person fears disappearing. But if the fear is carefully unpacked, it becomes clear that what is feared is not disappearance itself, but the loss of control over interpretation. As long as I exist, I explain, connect, justify. Death is not so much an “end” as the end of the interpreter. And this is especially unbearable for a mind accustomed to treating meaning as its responsibility. Hence the link between the fear of death and hyper-reflection.


Fifth. There is another asymmetry that is rarely articulated. We fear non-being after, but are completely indifferent to non-being before. This means the fear is not ontological, but narrative. It is connected to the story we tell about ourselves, and to the fact that this story is abruptly interrupted. It is not existence that fears, but the narrator.


Finally. Accepting finitude does not make life “less valuable,” as is often feared. On the contrary, only a finite form can be a form at all. Infinity is not lived—it only postpones. Finitude, by contrast, makes each moment irreplaceable, and therefore real. In this sense, the fear of death often masks an unwillingness to admit that life cannot be rehearsed.


This is not consolation and not a recipe. It is rather a clarification: the fear of death is not evidence of depth, but a sign of logical confusion. When that confusion is clarified, the fear does not disappear magically, but it ceases to be absolute and paralyzing. It becomes simply one phenomenon of life—alongside pain, joy, and silence.


Andrey A. Angorsky