# Фронтовая записка

Каролина Андреевна Быкова

Это было в период битвы за Кавказ. В сорок втором, после побывки меня отправили прямиком в кровавое пекло. Лето стояло невыносимо жаркое, но терять было нечего. Из родных никого у меня не осталось, а после Гражданской, которую я прошел будучи юнцом, ни жены не хотелось, ни детей. Да и вряд ли кто осудил бы меня за это нежелание. После всего, что пришлось повидать мне в то время, стали страшные вещи твориться с головой. Ни одной спокойной и тихой ночи не было, чтоб не проснулся я посреди сна весь в холодном поту и с до жути дрожащими пальцами. Все годы до Отечественной казалось, будто я свихнулся на фронте.

Каждую ночь видел точно наяву, как бегу я по лесу, один-одинёшенек, с винтовкой в слабых и покалеченных руках, хромаю, а позади целая куча белых гонится за мной. Бах! Наступил на мину.

Чувство, словно тело разрывает на тысячу кусков, а затем просыпаешься. И так по кругу ежедневно. Невыносимо.

Стихли все крики красных и белых, звуки взрывов и пулеметов в голове только тогда, когда снова вернулся туда. Обратно на передовую. Даже несколько дней на побывке или в госпитале казались каторгой. Наверное, все ужасы войны стали для меня зависимостью, без которых не мог я прожить ни часа.

На Кавказе сразу меня с подкреплением выбросили в самое пекло битвы. Около окопа, среди мяса и крови, я встретил старого знакомого - Степаныча. Знакомы мы были еще с юношества, а позже вместе отправились на фронт, но воевали в разных точках. Удивительно успокоило меня присутствие знакомой рожи Степаныча. Его загоревшиеся глаза, будто он увидел не меня, а самого Иисуса, тут же помогли прийти в себя и собраться с силами.

Черт его знает, как мы смогли выбраться оттуда живыми, еще и перебив большинство фрицев. Помощь подоспела вовремя, и мы смогли пробраться в тыл, все покалеченные, но главное - живые.

До землянок тащил меня странный паренек, совсем малой еще. Я едва был в сознании, но его твердый, взрослый взгляд запомнился мне надолго. Уж не знаю, сколько часов я проспал тогда, но как только открыл глаза, снова увидел того мальца. Невысокого роста, тощий, с узкими глазами и черными сальными волосами, прилипшими к узкому лбу. Подумалось мне, что он китаец, но разницы я всё равно не понимал меж ними, поэтому и не стал спрашивать.

-Спасибо, юнец, дотащил ж меня здорового. И как только управился, хилый ты совсем... Как звать? - Я прокашлялся от пыли в локоть грязной гимнастерки и протянул руку на пожатие. Однако прежде чем малец успел ответить, беседу нашу прервал командир.

-Шиной его зовём, водит полуторку уж больно хорошо. Он и не против, правда же? - Командир громко засмеялся, пока мы отдавали честь и слушали его. Мужик он был неплохой, но перебарщивал иногда с болтовнёй. Мог даже и с фрицами начать трепаться по-русски, пока рожи набивал чертям, а они ни слова могли не понимать.

Как узнал я позже, Шина в самом деле японец. Мать японка, а батька у него кавказец. Хоть и родился у нас, а всё равно назвали странным именем. То ли Шин, то ли Шинс или как-то схоже, никто и не интересовался, все только Шиной кликали.

Быстро я поладил с Шиной: он оказался мастером сидеть за баранкой, так еще и стрелял метко, когда особенно надо было. Начали всё время проводить втроем: я, Степаныч и Шина. За время, пока не видался со Степанычем, понял я, каким он внутри гнилым был, а ведь раньше мне думалось, что эти мысли случайны и глупы. Сколько ж мы прошли с ним - одному Богу известно!

Отправили всех нас в самую мясорубку. Полуторку быстро подорвали фрицы, так что Шина, едва успевший выскочить и пробежать несколько футов, поплёлся за нами. Доползли до края окопа, быстро заняв позиции. Думать-то некогда было. Пристрелят фашисты, да и ладно. Дело у нас одно: защитить родную землю.

Мы со Степанычем не такие юркие и меткие, как Шина, но стреляли как могли: ситуация тяжелая была, затяжная битва намечалась.

Не знал я, сколько времени прошло с момента, как мы доползли до этого окопа, но солнце несколько раз успело скрыться за горизонтом. От общего котла ни крошки не осталось, сгорел он вместе с полуторкой, а в окопе делили буханку на целую дюжину. Шина пытался отдать последние крошки мне, как до этого отдавал я свои ему. Хотелось мне тогда отругать его, мол, сам тощий и едва на ногах стоит, а еду мне отдает, но внутри мрачное предчувствие появилось. Точно на секунду прочитал я на лице Шины, что съеденный кусок черствой буханки не пригодится ему.

Так и случилось. Больно тихо было в нашу сторону, пока я начал возиться с дряхлым пулеметом. Шина как почувствовал неладное и прыгнул на меня сбоку. Прикрикнуть захотелось на юнца за такое, но я быстро заметил сквозную в его гимнастерке. Защитил меня юный японец, а я и не успел ничего сказать ему, даже имя спросить, чтобы похоронить по-человечески. Прямо в сердце гады выстрелили! Положил я тогда рядом тощее тельце Шины и прикрыл глаза с подступающими слезами, растерев слезы с грязью. Каюсь, полюбил я его, всем сердцем полюбил как никого до этого. Ни семьи у меня не было дома, ни жены, ни детей, один только Степаныч, прятавший от меня находки из пайков и подставляющий мою тушу вместо своей под пули фрицев. Один Шина как сын родной мне стал, преданный малый и до боли простодушный. Лучше бы я подставился и спас его!

Вся жизнь у него была впереди, совсем ведь молодым пошел он добровольцем. Не сдержался я тогда, во всю глотку заорал и ударил себя по щекам. Некогда было и помянуть Шину. Задвинул я его тельце поближе к себе, к стенке окопа, чтоб никто не растоптал и не изуродовал до похорон, а после ринулся к пулемету. Фрицы не ждали, пока мы вдоволь погорюем над родными, топтали всех, бессердечные. И поклялся я себе тогда, что не помру, пока все фашисты не окажутся глубоко под русской землей, сожранные нашими червями.

Появилась еще одна цель у меня: отомстить за того, кто последние крошки отдавал мне.

Хоть и поговорить нормально не могли с ним, учили его с детства другому языку, на ломаном едва говорил, но всё понимал. Стрелял я во врагов и вспоминал, как тащил меня тощий Шина на своем горбу, осмысленный и уверенный взгляд его вспоминал, и когда Степаныч кликал его узкоглазым и подозрительным. Ох, да какое ж дело, как он выглядел, если Родина-мать одна у нас! За время, проведенное на фронте, успел я повидать всяких народов, богата ведь наша страна и людьми. Главное, что цель у нас у всех была единая - отстоять матушку-землю! И цели этой хватило, чтобы стать родными, одним народом быть.


-


Чудом божьим стало то, что выбрался я живым оттуда. По сей день верю, что это Шина с того света продолжил помогать мне, снова и снова жертвовать собой ради меня, чтобы я жил и смог написать о произошедшем.

Как стихли последние стоны побежденных фашистов на той земле, я все силы растерял и свалился на колени рядом с Шиной. Глаза ему прикрыл, личико худенькое вытер своей гимнастеркой и поцеловал в лоб. Бережно я его нес и не мог иначе. К семье всегда ведь со всей любовью и сердечным трепетом относятся. После захоронил я Шину под одним единственным деревцем в тех местах, сделал ему могилку небольшую и навсегда запомнил как сына родного. Позже и Степаныч пропал, а через несколько лет узнал я, что он заделался полицаем у фашистов, и расстреляли его ещё до нашей победы.