# Моё первое дело

Аноним Рома

Прокурор направил меня в Жигунцы, сельское поселение в двадцати километрах от райцентра, чтобы я разобрался по поводу серьёзных беспорядков, произошедших там ночью.


- Надеюсь, сам разберешься, - поощрил меня Глеб Иванович.


Я заверил, что разберусь, сел в видавшую виды "Ниву" - подарок отца - и выехал. Это, в сущности, было моё первое полностью самостоятельное дело, а то всё на побегушках.


В Жигунцах меня встретили глава администрации Гладышев и участковый Литвинов - оба грузные мужчины в возрасте. Глава беспорядочно и крайне эмоционально обрисовал картину минувших событий. С его слов я понял, что неизвестные лица с разбойными намерениями прошлись по деревне, повредили электрощит администрации, проникли в медпункт, набезобразничали там, кого-то ограбили и попытались перелезть через ограду к нему в усадьбу, но не смогли.


Когда я подъезжал к Жигунцам, то на самом въезде обратил внимание на приличный особняк, защищенный высокой оградой. Впечатлили заточенные кверху пики и каменные башенки по углам. Я подумал, что если в эти башенки установить пулемёты, то выйдет настоящая крепость. Оказывается, это и была усадьба Гладышева, и в райцентр Глебу Ивановичу он сам звонил, не надеясь, что участковый справится.


Кто они, эти разбойники, и сколько их, я сведений не получил. Решил пройти по деревне, уточнить масштабы бесчинств, опросить свидетелей и пострадавших. В этой пешей прогулке меня сопровождал немногословный и тяжело пыхтящий Литвинов. Я надеялся получить значимую информацию от тех, кого ограбили. Но оказалось - мелочёвка. Утащили шляпу из прихожей. Хозяин отсыпался в комнате. Литвинов глянул неуважительно:


- А скажи-ка мне, Максим, может, ты её потерял, шляпу-то? Помнишь, хоть, в каком виде домой возвратился?


- Ты, мент, не быкуй. Сам вчера хорош был, - нагло ответил Максим, мордатый парень лет тридцати.


Я понял, что вчера в Жигунцах состоялась всеобщая пьянка. В уточняющем вопросе к Литвинову выразился учтиво:


- У вас вчера банкет состоялся?


- Да какой там банкет, - поморщился он. - На поминках пересекались.


- Кого поминали?


- Кого похоронили, того и поминали, - неохотно ответил, но потом, смягчившись, добавил: - Сироткина Николая.


В этом обходе наибольшее впечатление на меня произвела мёртвая собака, лежавшая во дворе у своей будки. Хозяин, тщедушный мужчина с рыжей бородкой, оставил труп на месте, как вещественное доказательство.


- Смотрите! - плачась, показывал он пальцем. - Вот что сделали с моим защитником, бедным Бароном.


Огромная, чёрная псина лежала на боку с высунутым языком и вылезшими из орбит глазами. Я обратил внимание на то, что она не на цепи, а изгородь не очень высокая. Значит, вполне могла перепрыгнуть на проезжую часть.


- Почему без ошейника и не в вольере? - спросил у хозяина.


- Да Барон смирный... был, - угодливо ответил рыжебородый.


И ещё я обратил внимание на то, что собака задушена, а не убита камнем, не застрелена и не зарезана ножом. И я подумал: это ж какую надо иметь отвагу и силу, чтобы разделаться с такой зверюгой. Ведь пока этот безумец её душил, она не раз могла его цапнуть.


- Что мне теперь делать? - по-прежнему плачущим голосом обратился ко мне хозяин.


- Закопать! И немедленно, - распорядился я.


А у Литвинова, когда вышли со двора, спросил, обращался ли кто-нибудь в больницу с укусами.


- У нас амбулатория, - неопределённо ответил участковый.


Побывали и в "амбулатории". Одноэтажный домик, облицованный плиткой, крыльцо со ступеньками. Вывеска "учреждения" сорвана и разбита, теперь разве что по складам можно было разобрать, что это - медпункт. Филёнчатая дверь вышиблена, замок выдран с мясом. В процедурную вроде не заходили, а в кабинете фельдшера на столе перевёрнутый горшок с цветами. Я взял горсть земли и понюхал. Ничем особенным не пахло. Повернулся к Литвинову задать очередной вопрос, и заметил усмешку на его лице. Мол, давай, Пинкертон, действуй. Усмешку сразу упрятал. Я переключил внимание на настенные шкафчики. Они остались нетронутыми, запертыми. Это тоже ввергло меня в недоумение. Что делают в подобных случаях? Взять того же забулдыгу Макса и ему подобных. Ищут наркотики и спирт. Так же непонятно, зачем разбивать и топтать вывеску. Чтобы показать презрение к "амбулатории"? Участковый своими предположениями, если они и появились, со мной не поделился.


- А почему до сих пор никого нет? Где обслуживающий персонал? - наседал я.


- Фельдшер тут командует, Ишутин, - ответил он. - Может, на вызове. Ещё медсестра есть и, она же, санитарка. Но ей я велел пока ничего не трогать.


Вах, медобслуживание в Жигунцах явно не на высоте. В общем, обход впустую. Никто ничего не сообщил. Не слышали ночных криков, перебранки, не говоря уже о выстрелах.


- Что скажете? - не отступал я от участкового. - Вы же тут всех, как облупленных, знаете. Какие версии возникли?


Литвинов приподнял фуражку, вытер пот со лба и вздохнул на этот раз, как мне показалось, с облегчением:


- На групповуху не похоже. Всё это мог проделать один человек.


Мы дошли до края деревни и хотели уже повернуть назад к конторе, где оставили машины, но тут к нам спорым шагом подошла запыхавшаяся женщина и обратилась к участковому:


- Фёдор Матвеич, а вы на кладбище ещё не ходили?


- А что там?


- Могилу Сироткина разрыли.


Литвинов чертыхнулся, и мы поспешили на кладбище, благо оно оказалось недалеко, сразу за деревней. По пути я расспрашивал, что за человек был покойник. Литвинов отвечал с неохотой. Бывший конюх, одинокий человек, из приезжих. На вопрос, отчего умер, ответил в своей манере, неопределённо: мол, болел. Чем и как, не знал. Распоряжения о похоронах и поминках, вместе с не очень большой, но достаточной суммой денег, предусмотрительно оставил ближайшей соседке, к ней обращался и раньше.


Кладбище - неухоженное, неогороженное, заросшее кустарником и деревьями место. Скромные памятники, а то и просто деревянные кресты. Участковый уверенно торил путь, раздвигая ветки. У разрытой могилы несколько зевак разного возраста. Опрокинутый крест, крышка гроба на свежей насыпи. Но вот что меня поразило: в гробу никого не оказалось! Я с удивлением, стоя на насыпи, смотрел вниз на лежавший на дне могилы пустой гроб.


Что за хрень! Мало того, что раскопали, так ещё и утащили труп! Кому понадобился? Вспомнились какие-то дикие обряды из приключенческих фильмов. Может, некие причастные лица решили перезахоронить? Или похищение тела связано с ночными бесчинствами?


Вопросов возникло много. Ответов ни у кого из ошеломленных не меньше меня зрителей, не находилось. На всяк случай спросил, не состоял ли покойник в какой-нибудь секте. Заверили, что ни в какой секте Николай Петрович не состоял, в дурных делах не замечен. Но все отвечали как-то неуверенно. И Литвинов на этот счёт ничего не сообщил.


Спросил: кто оформлял свидетельство о смерти гражданина Сироткина. Участковый ответил, что сам и оформлял, после заключения фельдшера Ишутина. Чтобы исключить всяческие недоразумения, распорядился отвести меня к фельдшеру.


Ишутин проживал в стандартном доме, что раньше бесплатно строили для специалистов. Не успели открыть калитку, как подъехала женщина на велосипеде и сообщила Литвинову, что у неё из стойла увели тёлку. Он прилично выругался и пошёл выяснять, сказав мне напоследок: "Вы тут сами разберётесь". Я постучал в дверь. Хриплый голос разрешил войти. Хозяин сидел за неприбранным столом и, судя по его виду, похмелялся. Початая бутылка, стакан на затёртой скатерти, ломти хлеба, огурцы. Он мельком глянул на меня и предложил:


- Будешь? У меня самогон на рябине.


- Нет, спасибо, - отказался я и показал удостоверение. - Вы, наверно, не поняли: я следователь. Это вы делали заключение о смерти гражданина Сироткина?


- Да, - подтвердил он. - А что, сомнения появились?


Вид ещё тот. Наверно, тоже хорошенько поминал. Стакан отставил, помедлил, а потом вдруг разрешения попросил:


- Всё-таки позвольте опохмелиться, а то голова не соображает.


Впрочем, разрешения от меня не дождался, выпил, но закусывать не стал. Видно, лишился аппетита.


- Ладно, расскажу, как было. Потому как... не снесу этого. А выводы сами делайте.


Он даже с лица переменился. Стало ясно, что-то важное, с чем сам не разобрался, хочет сообщить.


- Я действительно определил, что Сироткин умер. Ни дыхания, ни сердцебиения. После моего заключения его довольно быстро, уже через день, похоронили. Лето на дворе, сами понимаете. Я тоже присутствовал. Все друг друга знают, принято провожать в последний путь. Ведь каждого ожидает сия процедура. И вот, уже на кладбище, когда с покойником прощались, я наклонился, чтобы поцеловать в лоб... И тут он дал мне знак.


- Какой знак? - удивлённо спросил я.


- Как бы подморгнул. Правда, я подумал, что померещилось. Да, потом на поминках я много выпил. Вернулся домой, и на меня навалилось беспокойство: а вдруг Сироткин не окончательно умер? Это ж какой грех, я на себя взвалил: заживо, с моей подачи похоронили живого человека. Сон как рукой сняло. В полночь сел на кровать, выпил для храбрости... нет, пожалуй, для бодрости, и пошёл на кладбище с лопатой. Ещё не до конца раскопал могилу, как услышал звуки, странные какие-то, утробные. Но крышку гроба без инструмента открыть не смог. "Щас, Николай Петрович, подожди немного" - пообещал покойнику, и побежал домой за гвоздодёром...


Ишутин остановился, приложил руку к груди.


- Ой, мутит... Когда вернулся, крышка была отброшена, а гроб пуст. Значит, он сам, не дождавшись меня, выбрался. Фонарик мой сел. Я, ничего не соображая, не веря себе, наклонился...


- Ну? - подогнал я.


- И соскользнул вниз. Там в могиле уснул. В самом гробу.


Фельдшер примолк, тяжело задышал и опять потянулся к стакану.


- Можно ещё немного?..


Запойный мужик! Но я, чтобы получить от него больше информации, не стал возражать. Ишутин ещё выпил. Я сидел и раздумывал. Рассказ о воскресшем покойнике требовал дальнейшего расследования. Конечно, сразу стукнула мысль: так вот кто в деревне бесчинствовал! По времени совпадало. Опрашиваемые утверждали: всё произошло во второй половине ночи. И пока нет других версий. Я побарабанил пальцами по столу и спросил:


- А вы знаете, что ваш мертвяк натворил?


- Откуда я могу знать? - вопросом на вопрос ответил фельдшер. - Я отсыпался. А что он натворил?


- Всё крушил, что на пути попадалось.


- Это не он, - замотал головой. - Петрович человек тихий, мирный. Никто на него не жаловался.


Понятно. Свою вину хочет приуменьшить.


- Больше некому, - наседал я, для острастки перейдя на "ты". - Он твою "амбулаторию" разворотил. Может, у тебя с ним тёрки были?


- Да ну, какие там тёрки, - возразил Ишутин. - Сироткин ко мне не обращался никогда... Хотя да, - припомнил и добавил с неохотой: - Недавно заходил.


- Когда именно?


- Недели две назад. Я куда-то спешил... к неходячему больному. Отделался шуткой-прибауткой. Петрович, говорю, если ты утром встанешь, и у тебя ничего не болит, то считай, что ты - труп. Вот же, идиот, накаркал...


- По поводу чего он обращался?


- Не знаю. Больше не беспокоил.


- А с вашим главой что Сироткин не поделил? - продолжал я разматывать бечёвку. - Он и к нему ломился. Железные прутья изгороди пытался разогнуть. Он что, богатырь? Илья Муромец?


- С виду нет. Хотя конюхом быть, это знаете... тоже силу надо иметь. С Виталием Борисовичем, да, конфликтовал, но давным-давно. Когда приватизация началась, повздорили они. Сироткин хотел сохранить работу и остаться при лошадях. Нет, всех распродали. Гладышев принимал участие. Да и сам Николай Петрович, в итоге, кобылу выкупил. Самую, пожалуй, бесполезную - старую, беззубую. Мужики смеялись. Она через год сдохла.


- Барона знаешь? - ещё спросил я, вспомнив кличку задушенной собаки. Её оскаленная морда всё ещё стояла у меня перед глазами.


- Барона? Какого барона? - не мог припомнить Ишутин, и я эту тему развивать не стал.


- А с Максом что он не поделил?


- С каким Максом? С Волковым, что ли?


- Твой мертвец шляпу у него стащил.


Вообще-то сущая безделица, но мне непонятно, почему труп похитил именно шляпу. За широкими полями прятать своё лицо?


- У Максима? А, понял! - Фельдшер порозовел. Самогонка на рябине, видно, подействовала. - Это ж его шляпа, Петровича-то. Как же, был свидетелем. Николай Петрович ездил в город, а когда вылез из маршрутки возле магазина, к нему и прицепился Максимка. О, Петрович, у тебя обнова, дай примерить! Сорвал с головы шляпу, надел на свою дурную башку и стал выёживаться перед своими друзьями: "А ну-к скажите, на кого я похож" - А один из пристебал ляпнул: "На американского ковбоя!" Так и остался в шляпе, не отдал Петровичу.


- А что тот?


- Молча пошёл дальше.


- Теперь вернул, - кивнул я. - Много же, однако, накопилось у Сироткина обид на своих земляков.


- Он терпел. Я же говорю - тихий он, смирный.


- Видно, в гробу терпение лопнуло, - довольно иронически сделал я заключение, но Ишутин, похмелившись, ожил, заговорил свободно и, как ни странно, принял всерьёз мою реплику, даже попытался обосновать.


- Так, а что? Душа у него была добрая, безгрешная, но когда покинула тело, то оное осталось без душевного присмотра и пустилось во все тяжкие. Тут ещё надо разобраться, что к чему.


Будто выгораживал себя. Я рассердился и сказал для острастки: - Суд разберётся!


С тем и вышел. Что толку слушать бредни опьяневшего мужика?


Позади полдень. В деревне тихо. Но предчувствие зубодробительных событий не покидало меня. Что там ещё замышляет этот зомбак? Так я теперь называл, а как прикажете называть оживший труп. Что у него на уме? Он ведь и до главы ещё не добрался. Но там крепость. Ограду взорвёт? Где ему взрывчатку взять. Разве что подкоп сделает.


Была мысль доложить Глебу Ивановичу об обстановке. Но что я ему скажу? Попрошу группу захвата? Смешно. Ничего еще не ясно. Одни предположения. Вот что этот хмырь сейчас делает? Отдыхает, сил набирается? И я решил зайти в его логово.


Мне подсказали, где жил Сироткин. Дом стоял в коротком переулке и выглядел скромнее, чем у других. Забор из штакетин, калитка открывается свободно. Дверь в дом тоже оказалась незапертой. Всё просто, скромно и - никого. Телевизор и зеркало до сих пор под полотенцами. На стене, по старой моде, деревянная рамка с самыми, видимо, ценными фотографиями. Широкоплечий мужчина держит под уздцы крупную лошадь. Надо полагать, сам Сироткин и приобретённая им кобыла. На другом фото белобрысая девчонка с симпатичной мордашкой. Улыбается во весь рот. Ещё одна фотка и вовсе удивительная. Сироткин на броне современного танка. Он что - танкист? Или всё-таки конюх?


- Вы что тут делаете? - в дверях появилась женщина.


Оказалась соседка, Марфа Семёновна, про неё я уже слышал из разных уст. Показал удостоверение. Она не очень удивилась моему появлению, уже знала о ночных событиях. Но мой вопрос вверг её в изумление.


- Хозяин, случаем, не появлялся?


Онемев, смотрела на меня.


- Гроб пустой, - пояснил я. - Ожил ваш Сироткин. И есть предположение, что это именно он ночью, как фантомас, разбушевался.


Она, ожив, поглядела на меня глазами обиженной овечки.


- Зачем вы напраслину на Николая Петровича возводите? Он хороший человек, душевный.


Опять про душу. Но я не стал повторять отмазку Ишутина. Тем паче, что у самой Марфы с душой всё в порядке. Она радушно предложила мне отобедать, зная, что я приезжий и с утра мыкаюсь по их деревне. Как-то неловко было принять её предложение, и я отказался, заверив, что не проголодался.


- Ну, хоть чайку попейте! - не отступала она. - От поминок блины остались, кутья опять же. Не бойтесь, всё ещё свежее, в холодильнике сохранённое. Вот и вы помянете хорошего человека.


Что-то не прельщало меня есть "кутью" и поминать зомбака, но она угадала: я действительно был голоден. Так что начай согласился. Но прежде попросил хозяйку допустить меня ко всем помещениям и постройкам. Где-то же должен Сироткин прятаться! Она, охая и повторяя, что он замечательный человек, меня сопровождала. Ничего я не нашёл, только время зря потратил. Между прочим, в сарае много сена, и у меня появилось желание потыкать вилами, но я воздержался от этого искушения.


На чаепитие пригласила к себе. Чистенько всё, аккуратно. Множество предметов религиозного культа, проще сказать, икон и иконок - в углу и над столом, правда, все дешёвые, на бумаге или картоне.


От "кутьи" я отказался, а блины с творогом и изюмом, подогретые на сливочном масле, оказались вкусные. Я уплетал их только так. Однако и за чаем продолжал расспрашивать хлебосольную и словоохотливую Марфу Семёновну. Выяснил, что да, на фотках запечатлён сам Сироткин, и спросил, почему на танке.


- Он раньше объездчиком танков при танковом заводе был, - пояснила она. - Когда уволился, городскую квартиру продал, а здесь дом купил.


- Объездчиком танков? - удивился я.


- Ну, или испытателем, как они там называются.


- А девчонка на фото кто?


- Внучка. На похороны не приезжала. Никто ей не сообщил. Ой, нехорошо всё получилось. Катюша приедет, а дедушки уже нет. Только и останется что на могилку схо... - Марфа Семёновна запнулась, с ужасом припомнив, что гроб пустой. - Всё-таки я в толк никак не возьму. Выходит, Николая Петровича ещё живого похоронили?


- Выходит. А чем он болел? - уточнил я.


- У него рана на ноге воспалилась. Но ни к кому не обращался. Я ему примочки из лопухов делала.


Ну, средневековье! Заживо гниют, но обращаться ни к кому не желают. Хотя... учитывая состояние медицины. Теперь я уже выстроил цепь вероятных событий: укус той самой псины, что бегала без цепи, вирусное заражение, беспонтовое обращение к фельдшеру, мутации... Но надо ещё копать. Всего лишь подходящая к случаю версия.

- Так, значит, воскрес? - всё никак не могла она успокоиться. - А я знаю, почему.


- И почему?


- Не исповедался. Я в райцентр звонила, но до батюшки так и не дозвонилась, всё на выезде да на выезде. Сами подумайте, что оставалось делать небесным силам, когда Николай Петрович предстал перед ними. Куда дальше отправить? Не в геенну же огненную. Вот и отправили опять к нам, чтобы, как подобает, закончил свой земной путь.


Признаться, меня шокировала её версия. Однако текущая практика подсказала опровержение этим мистическим фантазиям.


- Скорее всего, это ваш пьянчуга фельдшер, ошибся, - возразил я. - А ваш безучастный участковый подмахнул свидетельство о смерти.


Она замахала руками.


- Да что вы такое говорите! Фёдор Матвеич ещё какой участливый! Таких поискать. А Василий Андреич не пьющий! Его все уважают. Он днём и ночью к больным пешком ходит.


- Но вчера-то, факт, набрался.


- Ну да, на поминках крепко выпил. Положено по чуть-чуть, но наши мужики разошлись. Каждый тост счёл нужным высказать. А мой муж встал и говорит: давайте заодно помянем Александру Ивановну. Её уже год как нет с нами... Про фельдшерицу вспомнил. Ну, тут-то Василия Андреича и повело...


- Все у вас замечательные, Марфа Семёновна. А знаете почему? - я сделал паузу. - Потому что вы сами добрая.


- Да ну вас! - Она смутилась. - Я говорю, как есть. Вы-то наших людей не знаете. Вот, взять, опять же, Николая Петровича. Ведь Катюша... не настоящая внучка! А названая им. Он с ней познакомился, когда три года назад ездил в райцентр на спартакиаду. Там в кои-то веки проводились конные скачки. А Катюше тоже хотелось на лошадок посмотреть. Билет ей купил. Потом она стала к нам приезжать. Хорошая девочка, я с ней подружилась.


Я вышел взбодрённый. Может, правда, вокруг сплошь хорошие люди. Но... вспомнил, зачем я здесь, и стал прикидывать, где мог в настоящий момент прятаться виновник ночных бесчинств. Бог знает, что у него на уме, может, и ума уже нет. Но я должен пресечь любые возможные действия. За тем и послан Глебом Ивановичем. Расшибусь, а найду, кем бы Сироткин ни оказался: маньяком, зомби или воскресшим мстителем. Он мог и в лесу отдыхать. Зачем ему, полумёртвому, хоромы, перина. Ничего не ощущает, боли не чувствует. Сырая земля вполне устроит. А вот со всеми ли обидчиками расправился - это вопрос.


Ночь обещала стать тревожной.


В лесочке, ближнем к кладбищу, я никого не нашёл и не встретил. Попадались ядовитые грибы и всякий хлам - пустые бутылки, полиэтиленовые мешки. Заглянул заодно на кладбище. Все разошлись, а гроб по-прежнему пустовал.


Мои откровения с Марфой Семёновной дали о себе знать: вся деревня наполнилась слухами. Даже потерявшуюся тёлку приписали на счёт зомбака. А один мужик вдруг онемел. В буквальном смысле лишился дара речи. И это, заодно, отнесли к злодеяниям бывшего конюха. Заговорили, что он колдун. А колдуны так просто не умирают. Их надо хоронить особым способом. В белых тапочках. Но онемевший мужик тоже хорош. Он не последовал совету "о мёртвых или хорошо, или ничего", и назвал Сироткина тёмной лошадкой. Куда-то пропал участковый. Тоже остерегается? Что он не поделил с конюхом? Этой информации я не раздобыл.


Зато ближе к вечеру получил дополнительные сведения от водителя молоковоза Гены. Он вернулся из рейса и вот что рассказал. Молоко с фермы повёз по более короткой лесной дороге. И когда ехал в сторону райцентра, то впереди увидел одиноко бредущего человека, ну и притормозил, подвезти. Однако путник шарахнулся в кусты. Гена подумал, что грибник, и проехал мимо. За ужином же, услышав от жены последние известия о восставшем из гроба, хлопнул себя по лбу: то был Сироткин! В тёмной шляпе, в сером похоронном костюме.


После разговора с Геной я понял, что здесь мне больше ловить некого и надо поспешать в райцентр. Самый главный обидчик Сироткина находится там. Надо упредить расправу. Но, может, по названной внучке соскучился? - успокаивал я себя. В любом случае надо ехать.


Как назло моя лайба не захотела заводиться. Проезжавший мимо тракторист дёрнул и завёл. Я поблагодарил, а он сказал: "Что ж вы нас покидаете?" - очевидно, видя во мне защиту и опору. А ведь и вправду, я хоть вооружён.


За допсведениями завернул к Марфе Семёновне. Прикинул, что она мне не всё рассказала - нет, не скрывала, я сам заторопился и ушёл. Во всяком случае, адрес Кати, приёмной внучки конюха, должна подсказать. И я не ошибся.


- Как же знаю. В общежитии проживает, учится в колледже. Да вот, на бумаге всё написано.


Она подала тетрадный лист.


- Николай Петрович, когда ему плохо стало, завещание мне высказал, а потом я с его слов записала, а он расписался. Только не знаю, имеет ли оно силу.


Она вздохнула.


- Я вам ещё далеко не всё рассказала. Подумала, что не нужны эти бабские пересуды. Но слушайте! В последний раз Катюша приезжала к нам с месяц назад, незадолго до того, как Николай Петрович слёг. Его дома не оказалось, и она ко мне. Вижу, девочка вся не в себе, дрожит, плачет...


Замолкла, губы кусает. Я подогнал взглядом.


- Изнасиловали её.


- Кто изнасиловал? Говорила?


- Как же, знаю. Игорем зовут, сын прокурора.


- Что?! - вскричал я. - Сын Глеба Ивановича?


Я почему удивился. Знал Игоря, наши родители хорошо знакомы, мой отец тоже раньше работал в прокуратуре. Я не намного старше Игорька, мы изредка общались. Наверно, девчонка собралась под венец с ним идти, а он, что называется, поматросил и бросил.


Больше мне от Марфы Семёновны ничего не надо было. Я выбежал от неё. Лечу! Всё ясно. Вот кто главный обидчик Сироткина.


Короткой лесной дорогой поехал в райцентр. Крутил баранку и думал об Игоре, о его откровениях. Да, природа поднесла отличный подарок родителям. Высокий, стройный, голубые глаза с поволокой, тёмные, слегка вьющиеся волосы - красавец! Не то, что я, хотя тоже не замухрышка, но особого успеха у девушек не имел. А у Игорька с ними нет проблем. "Сами на шею вешаются", - с улыбкой говорил он, - что ж мне не пользоваться". И вот нашлась та, которой он захотел воспользоваться без её согласия.


Скорей, подгонял себя. Только бы лайба не подвела. И моя лошадка, как раз, не подвела. Другая неприятность случилась. Хотя водитель Гена и говорил, что дорога одна, оказалось их много - уходивших неведомо куда, в другие деревеньки, хутора, летние базы. Поди, разберись!


В общем, поплутал изрядно, и в райцентр уже добрался за полночь. Проезжая мимо двухэтажного общежития, притормозил. Здесь обитатели укладывались спать поздно. Во многих комнатах горел свет, играла музыка. Мне подсказали, в какой комнате живёт Гурьянова Катя. Не застал. В комнате девушка - но не она, не Катя. Совсем не схожа с той, что видел на фото. Спросил, где находится Екатерина Гурьянова.


- В больнице, - ответила сожительница. - Её парня порезали.


Первая мысль: не успел! Следом подумал: она об Игоре, что ли? Но какой же он её парень? Он насильник! И почему именно порезали? Сироткин не имел ни холодного, ни горячего оружия.


Расспрашивать не стал, толком не знает. Помчался в больницу, благо она единственная у нас и совсем рядом. Когда подъезжал, с площадки выехал лимузин шефа, Глеба Ивановича. Ясно, приезжал к сыну. В палату к Игорю меня не пустили. У входа сидел отчасти знакомый мне сержант... не помню фамилии. Я присел рядом.


- Изуродовали парня, - сказал он. - Скальп сняли.


- Но... живой?


- Пока живой, - кивнул он. - Кто-то подкараулил у входа в усадьбу отца и набросился. Ищут урода. Говорят, что это месть Глебу Ивановичу. Объявили план-перехват.


- Ну и зря говорят, - пробормотал я. - А ты-то зачем тут сидишь?


- Велели. Мало ли.


- Слушай, - не отступал я, - к Игорю девчонка ломанулась, где она?


- В палате. Сказала, что невеста. Доктор на пять минут дозволил. Уж так рвалась!


Не успел подробно расспросить, как из палаты вышла она, Катя. Правда, я её опять не узнал. Там, на снимке девочка, недозрелый подросток, а тут явилась девушка - милая, симпатичная, хотя и с опухшим, заплаканным лицом. Она прошла мимо нас к лестнице. Я не сразу сообразил, что делать, лишь через полминуты встал и последовал за ней. Катя сидела неподалёку от входа - на скамейке, под фонарём.


Голова опущена, плечи содрогаются. Ясно, что никого видеть не хочет. И всё же подсел к ней. Объяснил, что я только что из Жигунцов. Она приподняла голову. Но что дальше? Сообщить, что дедушка умер? Этого ещё не хватало! Да, может, он и сейчас живее всех живых. Ничего не придумал и спросил, что обычно спрашивают:


- Как Игорь? Врачи что говорят?


- Обещают, будет жить.


Всё-таки мне было странно, что она за насильника так переживает. Напиши заявление - и на Игорька дело возбудят. Ей семнадцать - ещё несовершеннолетняя, не шутки. И папа прокурор не поможет, при общей-то огласке. Так что предстояла бы Игорьку, если б не простила, дорога из больничной палаты в тюремную больничку.


Между тем, Катя или догадалась, или и раньше знала, что я следователь, но вдруг не то, что о заявлении речь завела, а наоборот, объявила себя виновной. Так и сказала с надрывом в голосе:


- Сама виновата! Своим видом, нарядами, ужимками соблазняла... но и не хотела, не хотела так... в лесопосадке... среди бродячих псов. - И после паузы: - Это ведь из-за меня на него напали?


Ну да, нашлись защитники. Только не знакомые парни из общежития, как она подумала. И вот тут меня повело. Я вспомнил, что я тоже парень "на выданье", то есть холостой, имеющий собственное жильё (однокомнатную квартиру), какую-никакую машину, и положил ей руку на плечо. Вроде успокаивая, но сознавал ведь, что не только это... с симпатией к ней, с желанием. Даже приобнял. Но одумался!


- Катя, может, тебя до общаги довезти?


- Нет, нет, - отказалась она. - Я дождусь, когда Игорь очнётся.


Тут я вспомнил, каким образом она "прорвалась" в палату к Игорю. Значит, до сих пор мнит себя невестой? Пожалуй, теперь, какой бы он из больницы не вышел, будет за ним ухаживать. В женской логике трудно разобраться, да я и не пытался. Попрощался и сел в машину. Надо ехать в Жигунцы. Хрен знает, что ещё может натворить её названный дедушка, находясь в зомбическом состоянии. Скорее всего, вороватый глава Гладышев, на очереди. Может, ещё кто. Не осведомлён.


Я опять оседлал свою лошадку. Но, проезжая мимо пятиэтажки, где проживал (отделившись от родителей) остановился. Решил зайти. Ночь, темно, ещё опять в лесу заплутаю. Сразу в холодильник полез, перекусил малость. Что-то меня сильно повело. Прилёг отдохнуть. Засыпая, думал, какой отчёт предоставлю Глебу Ивановичу. Не придумал. И заснуть не мог. Где сейчас мстительный, неуправляемый зомбак? Добрался ли до деревни? Выбрал очередную жертву?


Вдруг в дверь заскребли, застучали. Кого несёт среди ночи? Открывать не хотелось. Меж тем стуки усилились, потом раздался грохот упавшей двери. Шаги в коридоре. Вот он, зомби! Я для него теперь главная угроза. Куртка на вешалке и пистолет в кармане. Не успеть, не достать. Несколько громких, трудных шагов в мою сторону. Сутулая фигура в шляпе. Тёмные провалы глаз. Руки - крючья, тянет ко мне. Бежать? Куда? Прыгать с пятого этажа? А-а-а! Я сделал единственное, что мог - проснулся! Тихо, мёртвая тишина. Весь в поту. Лучше б не ложился.


За окном - уже светло. Надо ехать. А то, в самом деле, приключится ещё одно несчастье. Накинул куртку, теперь вооружён. Когда спускался по лестнице, руку в карман сунул, нащупал ствол. А вдруг сон вещий? Может, подкарауливает в подъезде. Переусердствовал. Никого.


Поехал по уже знакомой, разведанной лесной дороге. Свирепо крутил баранку. От сна оставались неприятные чувства. Опасения, страх перед неизвестным, неприязнь к зомбаку. Но опять же: вот что я взъелся? Может, это не он бедного Игоря изуродовал. И вдруг отчётливо сообразил: это он! У него свой почерк, ни на что не похожий. Он разбирается с обидчиками по минималке. Да, да! В здании управы электрощит разбил - лишил управления. В медпункте вывеску растоптал - презрение, у Макса шляпу забрал - но ведь свою же. Игорька не придушил, как собаку, а лишь, по выражению сержанта, "скальп содрал". То есть, тем самым обезобразил и лишил привлекательности. Теперь Игорь, выписавшись из больницы, поневоле будет вынужден заняться своим внутренним содержанием.


Почему-то от этого вывода в виновности бывшего танкиста, а впоследствии конюха, мне не полегчало. Ну, да это всё эмоции.


По дороге я никого не встретил и не обогнал. Жигунцы близко. Я вдруг по невольному инстинкту свернул на кладбище. И сразу за деревьями заметил там, где могила Сироткина, чью-то фигуру. Пригляделся - да это ж фельдшер Ишутин!


Приблизившись, увидел, что он лопатой плашмя оглаживает холмик из земли и глины. На шее болтается эта медицинская штука, стетоскоп. Заметив меня, выпрямился, посмотрел трезвым взглядом.


- Всё. Захоронил.


- Кого захоронил? - довольно нелепо спросил я.


- Ясно, кого... Сироткина Николая Петровича.


Я тормознул, не зная, что мне делать. Ишутин же поднял крест и с силой воткнул в холмик, подсыпал земли. Пока он это проделывал я стоял истукан истуканом. Почему-то припомнились мистические откровения Марфы Семёновны, и я подумал: "Ну вот, опять туда отправили, без исповеди и отпевания".


Ишутин спрятал лопату в чехол, как будто собирался везти её в общественном транспорте. Тут я прореагировал:


- Может, подвезти?


- Не откажусь, устал.


Он вытащил из кармана медицинскую салфетку и обтёр руки.


- А место в багажнике есть? - указал на тачку. В ней верёвки, инструмент.


- Найдётся.


Погрузили, и я сел за руль. Однако Ишутин попросил минутку подождать. Отправился вдоль аллеи и остановился, застыл. Понятно, к жене наведался. Постоял у памятника и перекрестился. Это меня тоже удивило. Совсем не похож он на верующего, богобоязненного человека. Наконец, поехали. Улицы деревни ещё были пусты. Солнце красным краешком выглянуло из дальней рощи.


- Может, зайдёшь? - теперь уже он начал мне тыкать. - Помянем человека.


И тут я окончательно выпал из транса, вспомнил, что я следователь. В конце концов, я должен иметь полное представление о деле. Даже протокол о факте окончательной смерти Сироткина не мешало бы составить. Поэтому согласился зайти.


Ишутин рассказал. Ночью кто-то заскрёб по стеклу. Он поднялся и увидел в окне бывшего конюха. Шляпа по самые глаза, пустота в них. Преодолевая страх, вышел. Сироткин протянул лопату. Видимо, взял в сарае. Что-то промычал неразборчиво и показал в сторону кладбища. Был истощён, и едва мог передвигаться. Пришлось посадить в тачку.


- На кладбище он совсем обессилил, - кратко, нехотя поведал Ишутин. - Вид - у мертвеца краше бывает. Я помог ему опуститься в могилу. Он лёг, руки на груди сложил. Я удостоверился, что он умер и стал закапывать.


- А вдруг опять оживёт?


- Нет, в этот раз не должен, - без тени сомнения возразил Ишутин. - Ни дыхания, ни сердцебиения.


У него по-прежнему висел на груди стетоскоп.


- В тот раз тоже ни дыхания, ни сердцебиения, - напомнил я.


- А в этот раз и желания жить не осталось. Всё, что мог, совершил. Давай всё-таки выпьем за его упокой. Хороший был человек до того, как умер.


Ага, а потом, когда душа отлетела, пошёл вразнос. Это я уже от фельдшера слышал. Однако припомнил также утверждение Марфы Семёновны, что если хорошего человека не отпели, то не примут в царствие небесное. Короче, запутавшись, я забыл отказаться от выпивки за упокой. А Ишутин уже делал необходимые приготовления. Достал бутылку, рюмки...


- Я же за рулём, - спохватившись, сказал я.


- Да мы по чуть-чуть. Мне тоже на работу надо, - убедил он. - Уже справлялись, что со мной.


Потом мы выпили повторно. Ишутин сказал, что за покойника так положено: чётное число. Я проглотил, и тут же подумал, что этим он меня на свою сторону склонил. Формально дата смерти Сироткина сохранилась прежней, трехдневной давности, а кто безобразничал, осталось подвешенным в воздухе.


Потом фельдшер пошёл на работу, а я поехал домой. Ну, прежде заглянул в администрацию, доложить о результатах. Участковый отсутствовал. А глава, Гладышев, по-прежнему имел бледный вид. Я приободрил. Сказал, что вопрос решён и для беспокойства причин нет.


- Большое спасибо! - расшаркался он. - Глебу Ивановичу передайте привет. Пусть на охоту приезжает. Будем рады. У нас много коз расплодилось.


- Домашних? - зачем-то уточнил я.


- Почему домашних, диких, - поправил он.


Больше ничего не сказал. Но мне было ясно, что Глебу Ивановичу сейчас не до охоты.


Так закончилось моё первое самостоятельное дело. Оно не стало успешным. Но и неуспешным тоже. Ни взысканий, ни поощрений я не получил. Вот только один затык. Было возбуждено уголовное дело о причинении травм, опасных для жизни, Игорю Т., сыну прокурора. Разумеется, поручили опытному следователю. Оно до сих пор в производстве. Как бы не схлопотать статью за сокрытие преступника.