# Уездное вуду

Субботин Б

Сегодня утром папа́ сотворил нечто невообразимое. Он безо всякой на то причины вызвал к себе "на разговор" моего дорогого, mon cher ami Шарля. О чем они говорили, я как ни прижималась к двери кабинета, как ни вслушивалась, разобрать так и не смогла. И я, изнывая от жары и беспокойства, битый час проторчала в коридоре в обществе сонных мух и механического болвана Митрофанушки. И никто со мной даже словом не обмолвился. Когда же двери, наконец, распахнулись, оттуда вылетел серый как зола Шарль, и, даже не посмотрев в мою сторону, запрыгнул в повозку и умчал в неизвестном направлении. - Папа́, куда уехал Шарль?.. - спросила я. Папа́ поправил на плечах свой любимый желтый балахон, привезенный в незапамятные времена с Карибских островов, откашлялся в кулак и сказал: - Месье Лефевр с нами больше не работает. В понедельник пошлю человека за новым гувернером. А, точнее, гувернанткой. - Папа́, как вы могли?! - закричала я и, не дожидаясь ответа, убежала оттуда прочь и долго металась по усадьбе. Хотела заложить коня и пуститься вслед за Шарлем, догнать его и жить с ним в придорожных гостиницах, питаться черствым хлебом и пустой водой, но лишь бы с ним, с моим дорогим Шарлем, лишь бы чувствовать запах его одеколона, видеть его бледное лицо, касаться его тонких пальцев... Но Тимошка, наш конюх, сказал: - Вы, мамзель Лиза, лучше чаю попейте с баранками и успокойтесь, а то не дай бог свалитесь с лошади и помнете вашу славную прическу. И я послушалась. Точнее, нет. Сама подумала и решила - пойду на кухню и за чаем и баранками разработаю хитроумный план, как заставить папа́ передумать и вернуть mon cher ami. Ведь жизнь без него мне не мила, и даже баранки, и даже земляничное варенье из свежих запасов, и даже дымящийся чай из пузатого самовара - все пустое и серое без Шарля. Я выпила уже пару чашек и грызла пятую баранку, когда на кухню пришла Нютка. Нютку папа́ как-то увидел у кузнеца Терентия и тут же забрал в дом прислуживать, ведь Нютка уже тогда, в семь лет, была моя натуральная копия, а теперь нас и вовсе было не отличить. Если, конечно, не смотреть на платье, прическу и тому подобное. Схожестью нашей мы неоднократно пользовались, переодевались друг в дружку и разыгрывали домочадцев. - Полно вам, Елизавета Андреевна, убиваться из-за французишки энтого!.. - от Нюткиных речей всегда веяло какой-то былинностью и преданьем старины глубокой. Даже то, что она отсидела за меня добрую половину моих уроков и выучила не хуже меня французский, философию и правила этикета, никак не повлияло на ее домотканность. - Эх, Нютка, ничего-то ты не понимаешь... - Вот поедете в эту вашу Сорбонну, там таких французов по три копейки за ведро в базарный день. - Но ведь я люблю его!.. Нютка покачала головой: - Бросили бы вы это дело, Елизавета Андреевна. Нехороший он человек, этот Шарль. Не стоит ни слез ни баранок съеденных. - И ты, Нютка?! И ты?! - Ну. что вы, Елизавета Андреевна... - Да я, да я!.. - я осмотрелась, решительно отодвинула от себя блюдо с баранками и закричала, - я вообще объявляю голодовку! Я встала и зашагала в комнату, но на полпути остановилась, и резко повернула в противоположную сторону. Окна моей комнаты как раз выходили на фруктовый сад, где висели всё еще зеленые, но уже вполне аппетитные груши, да и кухонная труба выбрасывала прямо ко мне в форточку миллионы вкусных запахов. Нет, в такой обстановке я долго не продержусь. И я пошла в дальнюю фиалковую комнату, которую покойная матушка использовала в качестве кабинета или если не хотела разговаривать с папа́. Я крикнула так, чтобы слышал весь дом: - Я объявляю голодовку!.. - и хлопнула дверью. Прошло пять минут, десять. Словно никто и не слышал моего протеста! Я подумала даже открыть дверь и хлопнуть еще раз, но решила не превращать серьезную затею в фарс. Я уселась на диван и огляделась. В фиалковой комнате кроме, собственно, цветочных обоев не оказалось ничегошеньки интересного. Любимые матушкины книги папа́ перенес в общую библиотеку, даже шкафы убрал - кажется, он собирался устроить здесь не то бильярдную, не то курительную залу. Кроме дивана, совершенно пустого письменного стола и газового светильника не осталось ничего. Я посидела на диване, потом зажгла свет и проверила еще раз ящики стола. Там всё так же было пусто. Потом села обратно. Вспомнила нашу последнюю встречу с mon cher ami Шарлем. Мы ходили с ним по липовой аллее, он украдкой касался моей руки и говорил по-французски как же чудесны мои изящные пальчики. После этого я, кажется, уснула, потому что разбудил меня тихий, но настойчивый стук в дверь. Это оказалась Катрин, моя старшая сестра: - Как ты себя чувствуешь, Лизонька, друг мой? - Très bien, Катрин, всё хорошо. Катрин принесла с собой венский стул из библиотеки, поставила его посреди комнаты и уселась, шурша юбками: - Присоединяюсь к твоей голодовке!.. - улыбнулась она, - батюшка перегнул палку, не дал даже попрощаться с беднягой Шарлем. - Ну что ты, Катрин, у тебя же свадьба, тебе надо готовиться!.. Сестра обручилось с Алексеем Муратовым, младшим сыном наших соседей. Хотя заветную дату еще не назначили, подготовка уже вовсю бурлила, и Катрин целыми днями то листала столичные журналы с платьями, то ездила в оранжерею в поисках особого вида роз, то примеряла воздушные ткани в лавке у купца Волкова. Но на мои реплики Катрин махнула рукой: - Ах, пустое!.. Не могу же я бросить любимую сестрицу одну наедине с голодом. Вдвоем протестовать было, конечно, гораздо веселее. Мы обсудили несправедливость папа́ и последние новости уезда, я выстрадала как сильно я уже соскучилась по mon cher ami, Катрин рассказала, что Лёшенька, мой будущий зять, клятвенно обещал ей не ввязываться больше в дуэли и не лезть на рожон по пустякам. Когда за окном стемнело, пришла Нютка и принесла матрацы и белье для нас двоих и соломенный тюфяк для себя. Спросила, не хотим ли мы вернутся в комнаты в свои мягкие перины. Когда мы категорически отказались, Нютка постелила нам троим на полу, и мы улеглись спать. Папа́ так и не удостоил нашу голодовку вниманием.   *** Я проснулась среди ночи от странного стука. Стук шел с западной стороны, от пруда. Будто тарахтела очередная механическая поделка папа́, или кто-то ритмично бил в барабан. Катрин и Нютка спали без задних ног. Я зажгла газовый фонарь, завернулась в одеяло и на цыпочках вышла из фиалковой комнаты. В коридорах усадьбы было темно и тихо, и даже мои босые шаги по паркету грохотали на весь дом. Никакого стука, кроме моего взволнованного сердца, тут не раздавалось. Я даже на мгновение решила, будто странный звук мне приснился, но вспомнила - из всей усадьбы только окна маминого кабинета выходили на пруд. Я прокралась на улицу и, оставив фонарь на крыльце чтобы не привлекать внимания, босиком побежала к пруду, с трудом удерживая на плечах непослушное одеяло. Стук становился все громче и громче, и вскоре я начала различать еще и еле слышное бормотание или пение. У ивника я сбавила ход и осторожно скользнула внутрь куста, решив, что оттуда я смогу всё рассмотреть и при этом остаться незамеченной. На берегу горел небольшой костер, пламя отражалось в водной глади и бросало на темные деревья причудливые алые отблики. Спиной ко мне у костра стояла фигура в плаще, голова скрыта под капюшоном. Я не могла понять ни кто это был, ни даже мужчина это или женщина. Человек в плаще бормотал что-то под нос и бил в барабан, удары складывались в причудливый ритм, какого я никогда в жизни не слышала. Я словно завороженная вслушивалась в странную музыку, и в голове сами собой вырисовывались образы потных черных тел, извивающихся в танце вокруг костра, и таинственного незнакомца в высоком цилиндре, стоящего в тени и курящего сигару. Я тряхнула головой, и наваждение развеялось. На берегу всё так же стояли двое - человек в плаще и я. Вдруг человек перестал играть, и воцарилась полная тишина. Я боялась даже дышать. Сердце стукнула раз, другой. Лишь бы он не услышал этих ударов!.. А человек наклонился и извлек откуда-то клетку, в которой забеспокоилась птица. Человек сунул туда руку и поднял над головой черного петуха. И снова запел или забормотал свою странную песню. Бьющаяся у него в руках птица, монотонное пение, от всего этого меня замутило, хотелось убежать спрятаться, но еще больше хотелось узнать, что же тут происходит. В руке человека блеснул нож, коротко свистнул воздух, и петух замолк. Во все стороны брызнула темная кровь. Я вскрикнула и тут же зажала рот руками, но было поздно. Человек в плаще насторожился и стал поворачиваться на звук. Мне необычайно испугалась увидеть его лицо, а тем более окатить своей кровью берег, как тот петух. И я со всех ног, не разбирая дороги, помчала к дому. По кустам, по крапиве, спотыкаясь о корни деревьев. Я вбежала в фиалковую комнату, упала на свою постель, накрылась с головой одеялом и вскоре, несмотря на волнение и уже дававший о себе знать голод, уснула.   *** Утром я встала первой и буквально изнывала, так хотелось рассказать сестре об увиденном. Я оделась, подошла к окну на пруд. Солнце уже вовсю жарило, и сонные мухи ползали по подоконнику. Пруда за кустами ивы видно не было, да и в целом на улице не происходило вообще ничего. Мне опять вспомнился мрачный Шарль, mon cher Шарль. Как папа́ не предоставил ему даже элементарной самоходной повозки, бедняге пришлось трястись в конной Бог знает сколько времени. "Хочется омлет с копченой грудинкой, - проскочила будто бы чужая мысль, - и кофию со сливками". Я сглотнула. Есть уже действительно хотелось, но нельзя поддаваться. Вдруг по коридорам забегали, и какие-то шаги быстро приблизились к нашей двери. - Барышни!.. - в дверь стучал запыханный конюх Тимошка. Я подошла и приоткрыла дверь. За моей спиной зашевелилась Катрин и Нютка. - Что тебе? - Младшего Муратова на охоте застрелили! С номера не вовремя сошел! - Подожди... Алексея?.. - Его. Позади меня я услышала громкий стон, и что-то с шелестом повалилось на пол. Я повернулась. Катрин, белая как мел, лежала без чувств, а Нютка силилась ее поднять с паркета. Я кинулась к ним: - Нютка, бегом за нюхательной солью! Тимофей, зови папу! Слуги убежали. Я опустилась на колени рядом с сестрой и усадила ее. Кожа у неё была холодная, а дышала она редко и неглубоко. Мысли о ночных барабанах, голодовке и даже о Шарле как-то моментально улетучились из головы. Катрин нуждалась во мне как никогда.   Весь день до вечера и всю ночь до утра я не отходила от сестры. Сидела рядом, силой вливала в нее куриный бульон, не выпускала из рук нюхательную соль и еще один раз применила ее, когда Катрин заглянула в свой гардероб в поисках черного платья и увидела подвенечное. Утром папа́ сам отвез нас в церковь на своей лучшей паровой машине с самым мягким ходом. При этом не сводил с Катрин глаз и непрерывно твердил: - Держись, Катенька, держись!.. Мне даже пришлось одернуть его: - Папа́, следите за дорогой!.. - Да-да, конечно... В соседнюю Покровскую церковь с ее извилистыми барочными интерьерами и высокими окнами мы частенько ездили на службу. Садились с сестрой в коляску, Тимошка разогревал котел механического коня, и когда пар начинал валить из ушей по утреннему туману мы плыли в Муратовское село, будто бы сами сделаны из пара. Мы всё пытались рассмотреть сцены райской жизни, нарисованные внутри высокого купола, и при этом не задирать слишком уж голову. Вернее, я пыталась, а Катрин всё больше строила глазки Лешке покойному. Все на этой дороге напоминала и о этих поездках, и о том, как Катрин и Лешка выезжали вдвоем на конные прогулки, и как Лешку вот на том холме между двух дубов ранили на дуэли, и Катрин потом два месяца не отходила от его постели и меняла бинты на боку. Из-за чего была дуэль? Да из-за неё и была, из-за Катрин. Какой-то офицер на мазурке в доме Ухтомских отпустил скабрезность в ее адрес, а Лешка услышал. Едва его бок зажил, Лешка попросил руки Катрин. Там и попросил - на холме между двух дубов. Взгляд Катрин тоже скользил по пейзажу, а на лице, даже под черной вуалью, отражалась неимоверная мука. Каждое воспоминание, каждая кочка, с которой Алеша читал ей стихи - словно острый нож в сердце. И вдруг - ровно напротив дубов - ее лицо словно опустело, мука и вообще всякое выражение с него сошло. Будто с нами ехал не живой человек, а всего лишь его оболочка. Я крепко сжала ее руку, но сестра этого словно и не почувствовала. Я позвала, но она не реагировала. - Papa, nous avons un problème! - крикнула я. - Что-то не так! Папа́ резко затормозил, выскочил с водительского сиденья и подбежал к Катрин. Откинул вуаль, потряс ее за плечи. Ничего. - Дай черную сумку из багажника! Я бросилась назад повозки, распахнула багажный сундук. Там лежал черный бархатный мешок, которого я раньше никогда не видела. Я схватила его и сунула отцу в руку. Он вытащил оттуда длинную трубку, прикурил ее от спички, втянул в себя дым и выдохнул его в лицо Катрин. Катрин закашлялась, ее щеки тут же порозовели и в глаза вернулся блеск. - Держись, дочка, - папа́ усадил ее вертикально и поправил вуаль, - если хочешь, можем вернуться домой... Катрин еле слышно, но непреклонно сказала: - Нет.   В Покровской деревне собралось почти все село, все хотели попрощаться с Алексеем. Впереди Внутри в черной широкополой шляпе царила Евдокия Ильинична, матрона семейства Муратовых, барыня с большой буквы Б. Она выстраивала крестьян по росту, венки по цвету, а священников по благообразию. Едва увидав Катрин, она подлетела к ней как огромная черная медуза, троекратно поцеловала и утянула с собой в пучину бурной жизнедеятельности. Я же пристроилась к селянкам, стараясь выбрать подходящую мне по росту группу. Селянки еле слышно переговаривались и замолкали, едва взор Евдокии Ильиничны обращался в их сторону. Разговор этот меня весьма заинтересовал, и я навострила слух. Одна из селянок возмущенно шептала: - Не по-православному это - на второй день хоронить! - Это чтоб инспектор из губернии доехать не успел, - отвечали ей со знанием дела. - Да что ей какой-то инспектор!.. - Что - ни что, а за братоубийственную дуэль... - А Алешку разве не на охоте застрелили?.. - Да не было никакой охоты! Стрелялись они в лесу с Игнатом. Охоту барыня потом организовала чтоб всё шито-крыто было, и чтоб старшенького ее на каторгу не отправили в кандалах. Тут Евдокия Ильинична повернулась, словно учуяла, что о ней говорят, и обвела суровым взглядом женскую половину храма. Селянки спрятали взгляд, да и я тоже уставилась в пол, лишь бы черная медуза не ужалила. За Катрин при этом я совершенно не переживала - Евдокия Ильинична держала ее при себе и оберегала, как хрустальную вазу. Окружила ее таким водоворотом суеты, что Катрин полностью растворилась в нем и не чувствовала себя никак, ведь не обладала более ни волей, ни самосознанием. И в ее случае это не так уж и плохо. Когда все, по мнению медузы, было готово, она повернулась к настоятелю и величаво кивнула. И после этого кивка в церкви все смолкло, ничто не шуршало, не разговаривало и даже не дышало. Врата раскрылись, и мужчины внесли Алешин гроб. Катрин опять побледнела и затрепетала, но Евдокия Ильинична прижала ее к себе могучей рукой. Первыми гроб несли Михаил Владимирович, отец семейства, и Игнат, Лешин старший брат. Выглядели оба удручающе. Муратов-пэр повесил нос так, что с него едва не падало пенсне. По красным щекам стекали слезы, а коньяком разило за версту. Игнат же прятал глаза и мельтешил, пытался убежать от гроба, и всем было очевидно - роковой выстрел произвел именно он, будь то охота или дуэль. Гроб поставили перед амвоном, дьяк начал читать молитвы, и вдруг на весь храм раздался истошный крик: - Что ж вы делаете!.. Он ведь живой!.. Кричала Катрин. Сколько медуза ни бросала на нее гневных взглядов, как ни дергала за руку, Катрин не унималась: - Лешенька жив! Живых не отпевают! Прекратите! Мы с папа́ подскочили, ухватили ее за плечи и вывели из церкви. На улице мы усадили ее в самоходную коляску и помчали домой. Сперва Катрин вырывалась, но едва маковки Покровского храма исчезли за холмом, притихла. Дома она самостоятельно вышла из коляски и вечером даже спустилась к ужину. Платье на ней было нежно-голубое, в котором она принимала Лешино предложение. Мы с папа́ переглянулись, но так и не спросили, почему Катрин сняла траур. Но поела она хорошо, несколько раз даже улыбалась, и мы решили, что кризис миновал.   *** Среди ночи Катрин постучала в мою комнату. Сперва мне не хотелось вылезать из постели, но ее крик "Что ж вы делаете!" всё еще звенел в ушах, и я открыла. Катрин стояла в брючном костюме для верховой езды, в руках держала две лопаты, а выражение лица было непреклонное. - Пойдем спасать Алёшу, - сказала она. Я моргнула. - Одевайся, - повторила она, - пойдем Алёшу спасать! - Но Катрин, Алёшенька умер!.. - сказала я как маленькому ребенку. - Я знаю, - кивнула она. - Мы его оживим! Моя бедная сестра, она окончательно рехнулась от горя! Я протянула руку и погладила ее по голове. Ничего, увезем тебя в Италию на воды, будешь гулять, дышать морским воздухом, глядишь и отпустит со временем. Катрин убрала мою руку: - Разве ты не знаешь, что наш батюшка колдун?.. - спокойно сказала она. Я хотела ответить "нет", но в памяти сразу всплыли косые взгляды в нашу сторону деревенских, странные карибские фигурки сушеных как изюм "людей" и ночные барабаны на озере. А ведь папа́ вполне мог быть тем самым незнакомцем в капюшоне!.. Силуэт весьма похож. - Думаешь, он такое умеет?.. - спросила я, хотя в голове роились мысли, что оживление мертвецов - крайне неудачная идея. - Ты же знаешь кузнеца Пахомыча? - Которому голову железным прутом пробило, а он вот уже десять лет как ни в чем не бывало кует? Хочешь сказать?.. - Да, прут его убил тогда, а папенька оживил, потому что Пахомыч ученика не оставил. - Хочешь сказать, папа́ и Алешу сможет оживить?.. - Сможет, но не все так просто. Батюшка не будет его оживлять из каких-то своих соображений. Точно так же, как он не стал оживлять матушку, хотя я его слезно умоляла. - Подожди. То есть ты все это время знала, что папа́ колдун, а мне даже словом не обмолвилась?! - Сперва ты маленькая была, а потом случая как-то не представилось. Не станешь же за рукоделием как ни в чем не бывало говорить: "Кстати, давно хотела тебе сказать, наш отец - колдун бокор, и он научился всему этому во время путешествия по Карибам". Я кивнула, но одновременно почувствовала, как весь мой прежний мир, вся тонко выстроенная его структура обсыпается, словно рисунок на штукатурке дома в землетрясение неимоверной силы. А из под штукатурки выглядывает старая страшная мозаика времен язычества. Мой неуклюжий и слегка нелепый папа́ на самом деле черный колдун, научившийся этому от карибских креолов. Глухонемой кузнец Пахомыч - живой мертвец, зомби. Ma chére сестра Катрин всю мою жизнь скрывала от меня тайну тектонической мощи. А если под моим носом происходило такое, что еще я пропустила мимо ушей?.. - Лизонька!.. Лизонька!.. - сестрин настойчивый шепот выдернул меня из водоворота мыслей. - Нужно спешить! Надо найти в кабинете батюшки его тетрадь с магическими обрядами пока он не проснулся, раскопать Лешину могилу и успеть провести ритуал до рассвета!.. И в этот момент мне бы нужно было возразить, остановиться, но моя бедная раздавленная горем сестра!.. Я посмотрела в ее полные надежды глаза и бросилась к гардеробу за своим костюмом для верховой езды. Всего через какую-то четверть часа мы с Катрин уже пробирались по коридору, стараясь не потревожить механических птиц и балерин, которых папа́ расставил на всех шкафах, полках и столиках. Дубовая дверь в кабинет папа́ была заперта на два замка, но Катрин, вот уж ночь сюрпризов, вытащила из прически шпильку и вскрыла их за долю секунды. - Не знала в тебе такие способности к криминалу!.. - сказала я. Катрин прикрыла за нами дверь и ответила: - Помнишь мисс Роджерс? Я покачала головой. - Она служила у нас гувернанткой, когда тебе было лет шесть-семь. Так вот, она любила запирать меня в комнате и уносить ключ с собой, чтобы я никого не беспокоила после обеда. Я хотела что-нибудь спросить, но сестра приложила палец к губам и сунула мне в руки две лопаты. - Жди здесь!.. - прошептала она и как механический уборщик папа́ с бешеной скоростью и скурпулезностью обшарила книжный шкаф, шкаф для вина и коробку сигар. Потом она ловко вскрыла письменный стол и... ...тут по коридору раздались торопливые шаги, дверь распахнулась и в кабинет влетел Тимошка с охотничьей двустволкой наперевес. - А, это вы... - разочарованно выдохнул он, подошел к столу и соединил обратно два куска едва заметной медной нити. - Что вы искали? Я посмотрела на сестру, она на меня. И Катрин решила говорить правду: - Нам нужен ритуал оживления... - на миг она замялась, - мертвецов... Последнее слово она произнесла едва слышно, будто силы внезапно покинули ее. Тимошка, видно, хотел что-то возразить и даже открыл для этого рот, но глянул в полные горя глаза Катрин и закрыл его обратно. Он подошел к книжному шкафу, провел пальцем по корешкам и вытянул массивный том "Дирижаблестроения для любознательных", ухнул его на стол. Внутри лежала черная книга в бархатной облажке. - Путешествие графа Рябинина Андрея Романовича по землям острова Гаити. История. Ритуалы. Вуду. Зомби. Оживление мертвецов, - прочла Катрин. - Это не книга! Это тетрадь, и тут почерк отца! - Десятая страница, - сказал конюх. Мне стало страшно любопытно, откуда он это знает, и я с трудом сдерживалась, чтобы не спросить его, пока Катрин разбирала витиеватые буквы папа́. Лицо Катрин просветлело, она заложила пальцем страницу и сказал мне: - Идём на кладбище! Мы направились к двери, но Тимошка нас остановил и отобрал лопаты: - Я понесу, а то люди увидят, не поймут-с.   *** Тимошка вывел трех коней - вороного Витязя для Катрин, мою рыжую кобылу Жюли и себе рябого тяжеловоза Гороха. Им на копыта он повязал куски мешковины, чтобы приглушить топот. Мы поехали в ночи как заправские воры, не зажигая фонаря и не переговариваясь. Мне стало волнительно как никогда, сердце затрепетало, и я представила, как скачу далеко-далеко под яркими звездами на своем верном коне, пробиваюсь мечом через полчища врагов и спасаю из плена mon cher ami Шарля. И мои черные кудри развеваются на ветру. Всё это было, конечно же, мечтами, ведь и Шарль не попадал в плен, и верный конь мой - кобыла Жюли, да и кудрей у меня никаких нет, а волосы так и вовсе светло-русые. Но я не могла удержаться, темные силуэты деревьев, бледный свет луны и шуршащие тряпки на копытах клонили меня в романтическую дремоту. - Барынька, мамзель Лиза!.. - резкий шепот вернул меня в реальность. Я встрепенулась. Мы с Жюли сбились с пути, и она везла меня к Марфушиной полянке, куда мы любили прокатиться с Шарлем и поговорить о французской поэзии. Шарль читал мне Бодлера, рассказывал о романтических местах Парижа, которые он еще студентом посещал со своей первой любовью трагически погибшей Мони́к. Но близко он ко мне до нашей последней встречи не приближался, хотя мне и хотелось держать его за руку, чувствовать его тепло вдыхать полной грудью аромат его одеколона... - Мамзель Лиза!.. - Да-да, Тимошка, я немного задумалась.   Мы сидели с Катрин на могильном камне Муратова не то Аристарха, не то Архимеда, часть букв стерлась. Тимошка ловко разбрасывал рыхлую землю с всего несколько часов назад закопанной могилы. За время поездки возбуждение от новой идеи слегка отпустило Катрин, и она снова побледнела, бросала встревоженные взгляды на Лешин свежий крест, а, когда Тимошка выволок наверх грязный гроб, и вовсе мелко задрожала и прошептала мне: - Лиза, я не могу. Я не могу, Лиза!.. Пришлось мне самой помогать Тимошке вскрывать гроб и привязывать Лешу к седлу Гороха. И, когда мы отвезли тело в нашу конюшню и положили на солому, Катрин без сил опустилась рядом и беззвучно зарыдала. Я подала знак Тимошке, чтоб не распрягал коней: - Не будем мы никого оживлять, - но Катрин схватила меня за руку и затрясла головой. Губами она проговорила: "Пожалуйста!", но ни одного звука не было слышно. Я поняла: колдуньей сегодня придется стать мне. От Катрин толку никакого, а Тимошка... Подбивать его на такое я не могла. Хотя, по правде говоря, у меня всегда было ощущение: о чем бы я его ни попросила, он выполнит абсолютно всё. Я взяла отцовскую тетрадь и открыла на десятой странице: - Тимофей! Нам нужна бутылка рома, сигара, жгучий перец и кофе. Еще кукурузная мука, зола и полфунта пчелиного воска. - Вам кофе со сливками или без? - Нет, кофе нужен для ритуала, в зернах. Но мне можно со сливками, если не трудно, и две ложечки сахара. Думаю, Катрин тоже не помешает чашечка. - Хорошо, но вам придется пойти со мной. Сигары и ром лежат в кабинете Андрея Романовича, лучше если их возьмете вы. Я с опаской посмотрела на Катрин - можно ли ее оставлять одну с мертвым женихом? Но она замахала руками, мол идите скорее. Уже в коридоре темной усадьбы я спросила Тимошку: - Скажи, а какой шанс, что Алексей оживет... хм... полноценно?.. Конюх взглянул мне в глаза и только вздохнул. Честное слово, он готов ради меня на все. Это приятно осознавать.   Мы вернулись к конюшне одновременно. Тимошка с подносом и я с мешком странных предметов. Позади нас в кустах что-то хрустнуло, я обернулась, но ничего не увидела. - Может, кошка?.. - предположила я. Тимофей пожал плечами и с недоверием поглядел на кусты, но тоже ничего не заметил.   Катрин сидела на полу ровно в той же позе, как и прежде. Беззвучные рыдания сменились едва слышным завыванием. Я дотронулась до ее плеча, и Катрин послушно отодвинулась от тела и из последних сил улыбнулась. А мы с Тимошкой начали ритуал.   *** Тимошка запел песню. Поскольку ни креольского, ни языка йоруба он не знал, он затянул "Шумел камыш, деревья гнулись, и ночка темная была". Я смешала кукурузную муку и золу и начертила на земле замысловатую фигуру с крестом, какими-то шишками, восьми и четырехконечными звездами и тростью для ходьбы. На эту фигуру, которую в рукописи отец называл веве, я высыпала зерна кофе и ром, смешанный с перцем. Я прочитала из тетради: - Папа Легба, прими эти дары и открой врата в иной мир!.. Папа Легба, прими от нас эти дары и открой врата!.. А Тимошка пел: - Одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра. После этого я слепила наскоро из воска фигурку Лёши, а рядом с первой веве нарисовала еще одну, напоминающую могилу с крестом. Я положила на вторую фигуру сигару из папиных запасов и проговорила: - Барон Суббота, прими наши дары и верни к жизни Алексея Муратова!.. Вдруг подул резкий ветер, лошади в стойлах забеспокоились, и мы замерли. Даже Тимошка замолчал - ураган в помещении и его озадачил. Я посмотрела на Катрин. От горя и ужаса сестра была буквально не в себе. Из заветного черного мешочка, взятого из потайной ячейки папиного стола, я высыпала щепотку непонятного порошка на Лешин труп и на восковую фигурку. Я сказала: - Алексей Муратов, я приказываю тебе ожить! - ничего не произошло. Я повторила: - Алексей Муратов, я приказываю тебе ожить! И тут я случайно повернула в руке фигурку, и Леша ровно так же поднялся вертикально. Откуда-то снаружи раздался женский вскрик и топот убегающих ног. - Это Нютка, - сказал Тимофей, - поди, следила за мной, дура ревнивая. Но у меня не было времени на их запутанную личную жизнь. Катрин, сама словно живой мертвец, подошла к Лёше и коснулась его. На ее лице впервые за сутки пробежал лучик надежды. Я осторожно подняла у фигурки ее восковые руки. Лёша тоже поднял руки и обнял Катрин. Моя сестра была счастлива. А я еще сильнее засомневалась, не ошиблись ли мы.   Вдруг с улицы долетел шум и гвалт. Мы с Тимошкой выглянули в щель между досками. Из деревни на нас двигалась толпа с топорами, вилами и факелами. - Нютка, дура, всем раззвонила... - выругался Тимошка и потянул к воротам тяжелый дубовый брус. Я помогла ему вставить засов в пазы, но Тимофей покачал головой: - Надолго их это не задержит. Надо расколдовать молодого Муратова, тогда просто скажем, что Нютке все померещилось с пьяных глаз. Но Катрин заслонила собой Лёшку: - Лучше уж смерть!.. - К тому все идет, - мрачно заключил Тимошка, огляделся и убежал куда-то вглубь конюшни. Тем временем, толпа подошла к воротам и стала молотить в них чем попало. Кричали: - Отдавайте нам ведьму и богохульницу Лизку! Я сглотнула. Я теперь стала ведьмой и богохульницей, а ведь всего лишь хотела помочь несчастной сестре. Топоры начали врезаться в доски конюшни. Кони забились в стойлах. Катрин опять побледнела и губы ее посинели. Один только Лёша стоял посреди хаоса как ни в чем не бывало. - Сожжем их всех! - крикнул кто-то. - Сожжем! Неси солому! Запахло дымом, и мы с Катрин уже попрощались с жизнью, но тут из недр конюшни к нам выкатил Тимошка на самоходной карете. Из ушей механического коня валил пар. - Садитесь! - крикнул Тимофей. Мы с Катрин полезли внутрь. Потом я с трудом усадила нашего зомби рядом с его невестой - для этог пришлось изрядно помять восковую куколку. Тимошка дернул за рычаг, железный конь взревел, и карета рванула вперед прямо через стенку, разбивая доски в пыль и распугивая крестьян.   *** Тимошка гнал карету без остановки всю ночь и весь следующий день. Катрин всё мурлыкала на ухо своему жениху, и ей казалось будто Лёша что-то отвечает. Что вот-вот, и ему станет лучше, и он будет прежним Лёшей, а не восковым болваном.   В небольшом городке Тимошка продал часть наших драгоценностей. На вырученные деньги мы купили строгие платья гувернанток, и осталось даже на пару ношеных, но еще вполне приличных костюмов для Тимошки и Алексея. Еще мы купили корзину пирогов - до Энска, где жила троюродная тетушка по линии маман Анастасия Григорьевна Соболева, было два дня пути. Хозяин постоялого двора, где мы остановились под ночь, нас не обрадовал. Свободной осталась лишь маленькая комнатка с узкой кроватью и сеновал, где уже разместились бредущие от самого Иерусалима паломники. Алексея ко всем на сеновал пускать было нельзя, и мы сняли последний номер. Но я никак не могла понять, как разместить четверых человек на одной кровати и чтобы при этом не создавать неловких ситуаций. - Не мучайся так, барынька, - шепнул мне на ухо Тимошка, которого я на английский манер предложила называть Тимоти. - Он же не человек, а полено, болванка человека, как и Митрофанушка. Полежит в коляске, ничего с ним не сделается. Я посмотрела на Тимошку - в костюме он смотрелся совсем не крестьянином. В цирюльню бы его сводить, руки в порядок привести, усы и волосы, и смотреться будет очень даже прилично. - А ты где ляжешь? - шепнула я на ухо Тимошке. Жаль, что это не Шарль, вместо одеколона Тимофей пах мылом и, почему-то, яблоками. Странно, всегда думала, что мужики воняют. - Да здесь же, с зомби нашим, мне многого не надо, - и Тимошка забрал у меня куклу Алексея. Услышав наш план, Катрин запротестовала: - Я с Лешенькой теперь не расстанусь!.. Но варианта другого не было - иначе пришлось бы вести зомби через всю гостиницу, а мои навыки кукловода, все же, оставляли желать лучшего. Кто-нибудь из постояльцев наверняка что-нибудь заподозрил бы. И мы с Катрин удалились в комнату. Сестра прилегла на кровать, да так и уснула в одежде. Вскоре девка принесла тюфяк из соломы, крынку с молоком и добрый ломоть хлеба. Глянув на спящую Катрин, мне захотелось разделить этот скромный ужин с Тимофеем. Странно. Почему меня вдруг стало волновать - поужинает ли он сегодня?.. Но решив не поддаваться неуместным порывам, и потом - я верна Шарлю! - я разделась и легла на тюфяк.   Проснулась я от стука в дверь. - Элизабет! - тихо звал меня по имени Тимофей, как мы вчера и условились. - У меня новости! Пришло письмо! Меня словно ужалили. Не прошло и минуты, как я застегнула на себе платье и открыла дверь. На пороге Тимофей держал в руках механического голубя папа́. Чтобы получить послание, надо нажать на заветное перо. К счастью, я знала на какое. - Что случилось? - приподнялась с подушки Катрин, и Тимофей, смутившись, выскочил из комнатки. - Новости от папа́! - объявила я, доставая сложенное во много раз письмо. "Милые мои девочки Катенька и Лизонька. Искренне надеюсь, что вы живы, и пребываете в добром здравии. Прошу вас, дочери мои, прервать свое путешествие и надеюсь в самое ближайшее время видеть вас дома. У нас случилось большое несчастье - Нютка, твоя, Лизонька, любимица, сошла с ума. Приревновала Тимофея, которому я велел везти вас в город за заграничными паспортами, наговорила на тебя, душа моя, что занимаешься ты колдовством и жениха ее к себе приворожила. Привела к гаражу народ, и тут ее бедный разум не выдержал - сорвала она с себя одежды, да давай плясать, словно в колдуна вуду вселился злой лоа. Страшна была та пляска. Мы всей деревней жалеем болезную, а мне вдвойне больно, Лизонька, ведь Нютка так с тобою схожа. Возвращайтесь быстрее. Я выдам вам новые бумаги, документы и средства, чтоб везти безумную на воды, показывать врачам, а если случай совсем безнадежен, то класть ее в клинику".