Время потеряло смысл. Сутки, недели, месяцы - всё это было для кого-то другого. Для того, что рыскало в глубине проклятого леса, существовали только два состояния: голод и ярость. И они были одним и тем же.
Ветви ломались о массивную фигуру твари, проносящуюся сквозь чащу словно вихрь, молодые деревца вырывались с корнем, если стояли на пути. Ноздри, всегда влажные, втягивали мириады запахов: гнилой лист, плесень, страх мелкой живности. Но сквозь этот фон постоянно бил один-единственный, сводящий с ума набат: запах человека. Горячей, живой плоти. Еды.
Проклятие работало безупречно, не просто приковав человеческий разум к шкуре, а переплетя их, сделав единственной целью существования голод. Воспоминания о том, кто он был, тонули в кровавом тумане, всплывали обрывками, как крики из-под толщи льда: вспышка лица, звон монеты, холод рукояти меча и тут же гасли, сожранные всепоглощающим 'хочу'. Оно хотело есть, оно должно было есть и оно ело.
Наткнувшись на волчью стаю, демон не просто разогнал её - он поймал самого медленного волчонка и разгрыз его живьём, не почувствовав ничего, кроме мимолётного утоления мучительной пустоты в желудке. Плоть зверя была волокнистой, почти безвкусной и лишь подбросила щепок в огонь. Нужно было другое. Зверь убил огромного кабана-секача, прокусив ему бок и выпустив кишки одним взмахом лапы. Он ел, заливаясь его кровью, но с каждым глотком ярость лишь росла. Не то. Снова не то.
Иногда сквозь красную пелену пробивалось чувство, что с ним что-то ужасно, непоправимо не так. Что он сидит в ловушке, заточен в клетке из собственной плоти, и ключ потерян навсегда. В эти редкие, короткие моменты тварь просто сидела под деревом, тяжело дыша, и тупо смотрела в никуда. А потом голод возвращался, и всё начиналось снова.
Именно в таком состоянии, с желудком, полным неудовлетворяющей добычи, с нарастающим, безумным гулом потребности в голове, его и вынесло на ту самую поляну. Запах дыма от костерка и человеческого пота ударил в ноздри. Наконец-то еда. Настоящая.
***
Лес сгустился вокруг поляны, будто стенами темного зелёного склепа. Четверо разбойников, те самые, что еще недавно делили с Хатри добычу у костра, а теперь везли его на продажу на невольничий рынок, сидели у чадящего костра. Жарили на ржавых вертелах кролика, чудом добытого в негостеприимном лесу. Смех и разговоры звучали надрывно, будто они боялись обсуждать даже девок, но хорохорились, чтобы отогнать от себя гнетущую тишину леса. По кругу уже в который раз пошел бурдюк с кислой крепкой бодягой. В тридцати шагах от них, в кустах папоротника, валежника и колючей ежевики, лежал тот, кого они считали своей добычей. Хатри в итоге оттащили еще дальше - он 'смердел' и 'портил аппетит'. Запах шёл не только от грязной одежды с запёкшейся кровью и естественных выделений, но и от самой раны в боку: красно-багровые края уже начинали синеть, сочилась мутная, вязкая жидкость. Познания бандитов о медицине были практически нулевые, поэтому действия, предпринятые ими по минимальной помощи, были скорее вредящие, чем хоть что-то облегчающие. Несс, заточённая внутри этого умирающего сосуда, была без сознания. Глубокая лихорадка пожирала последние крохи её сознания, смешивая кошмар реальности с адскими видениями.
Тишину разорвал рёв.
Сопровождаемое треском ломающихся деревьев, из чащи на поляну ввалилось нечто. Огромное, больше лошади, сгорбленное. Мех, слипшийся от крови и старой грязи, топорщился клоками. Морда была искажена вечной голодной гримасой, с которой капала густая слюна, перемешанная с алыми потеками чужой крови.
Разбойники вскочили, хватая ножи, но движения их на фоне последующих событий были жалки и замедлены ужасом. Чудовище не стало даже оценивать обстановку.
Яшка не успел вскрикнуть. Мощная лапа с когтями, длинной в палец, снесла ему голову вместе с частью ключицы. Тело рухнуло, ещё дёргаясь, заливая кровью примятую траву.
Хаос был коротким, крики рвались и обрывались. Кинжал одного из бандитов скользнул по шкуре монстра, оставив лишь тонкую багровую полосу и тут же был выбит с хрустом костей. Другого медведь просто придавил всей своей массой, как телега давит под своим колесом сухие ветки.
Последний, самый молодой, с перекошенным от ужаса лицом, попятился, что-то беззвучно шепча. Чудовище развернулось к нему, - молниеносный бросок - клыки вонзились в горло, заглушив предсмертный хрип.
Тишина вернулась на поляну. Демоническое отродье стояло среди разбросанных ошметков тел. Бока тяжело ходили ходуном, голод пылающей болью сверлил изнутри. Он начал свою трапезу и звуки долгожданного пира огласили поляну: хруст костей, чавканье, рвущаяся плоть.
Чуть погодя его безумный, стеклянный взгляд скользнул по поляне, выискивая чем бы еще поживиться. Уставился на кучу тряпья и плоти в кустах. На Хатри. На Несс.Зверь сделал несколько шагов в ту сторону, ноздри дрогнули, учуяв что-то, какой-то гниющий запах скорой смерти. Запах падали.
Но что-то в этом 'аромате' зацепило его звериное внимание, пробуждая смутное любопытство. Он низко опустил свою огромную голову, обнюхивая тело. Горячее, зловонное дыхание окутало Несс, хоть она этого и не почувствовала. Затем шершавый, как точильный камень, язык провёл по её окровавленному боку, сдирая запёкшуюся кровь и грязь.
Слюна, густая и странно прохладная, обильно покрыла рану. Она не жгла, а наоборот, на мгновение притупила адское жжение воспаления, будто вытягивая огонь наружу. Инстинктивный жест существа, проверяющего свою добычу на вкус. И вкус оказался отвратительным. Горьким, гнойным, мёртвым. Испорченная плоть, недостойная его ярости. Зверь фыркнул, отвернув голову, и отошёл, оставляя нежеланную добычу лежать обслюнявленной.
И именно в этот момент, с первыми глотками утолённой плоти, ярость начала отступать. Она уходила, как отлив, обнажая дно сознания. Гатари медленно приходил в себя. Он помнил всё. Каждый удар когтями, каждый хруст кости, каждый глоток крови. Это был он, возможно обезумевший из-за влияния демона, но это был он. Человеческий разум кричал от ужаса, но тело, наконец накормленное, требовало одного - сна. И он провалился в него, как в тёмную, бездонную яму, оставив поляну во власти тишины, смерти и единственного, забытого даже монстром, выжившего.
***
Она не умерла. Это была её первая связная мысль. Ад продолжался.
Несс лежала на боку, уткнувшись лицом в влажную, холодную землю. Сквозь полуприкрытые веки виднелась пожухлая трава и корни какого-то дерева. Она попыталась пошевелиться, и тело ответило ей пронзительной болью в ране. Но что-то было не так. Боль была... иной. Не той, рвущей, воспалённой, что была раньше. Теперь она была глухой, будто запечатанной под слоем странной прохлады. Голова раскалывалась, в глазах стояла пелена, пришлось потратить некоторое время, чтобы обрести ясность во взгляде. Хотелось пить.
Осознание, что вообще происходит вокруг, запаздывало. Ее ведь везли... Точнее, не ее, а Хатри... Несс бросило в дрожь от одного воспоминания рук на своей талии. Как она теперь будет жить? Что это вообще за магия такая, разве люди могут меняться телами? И где искать способ вернуть все обратно? Несс оперлась рукой на землю и наконец поднялась, шатаясь.
Погруженная в свои мысли, она не заметила, что не одна. С другого края поляны на нее смотрело... оно. Сердце Несс заколотилось и упало в пятки, первым и единственным желанием было скорее бежать и ещё раз бежать, и то что она сейчас в теле разбойника - ее волновало точно меньше. Ведь если сейчас не унести ноги, то дела до собственного тела ей уже не будет. Что это за зверь такой? И куда делись похитившие Хатри разбойники?
Её взгляд, скользнув по поляне в поисках ответа, наткнулся на тёмные, бесформенные кучи в траве. Сначала мозг отказывался складывать разрозненные детали в картину: обрывок синей ткани - плаща Яшки, неестественно вывернутая рука, торчащая из-под куста, что-то блестящее и липкое на стволе молодой сосны. Потом обрывки сложились. Тела. Вернее, то, что от них осталось. То, что зверь или что-то другое сделало с людьми. Её собственный желудок, пустой и больной, судорожно сжался. Они были мертвы. Все.
Она медленно, преодолевая тошноту, перевела взгляд обратно на тварь. На её когти, размером с её ладонь, на тёмные потеки на шерсти вокруг пасти, которые могли быть чем угодно, но она уже знала, чем. Бойню устроило это чудовище. И пусть Доладрисса спасет ее, если это не так.
И в этот момент ей показалось - нет, она была почти уверена! - что уголок той ужасной, разодранной пасти на миг дрогнул и пополз вверх в подобии оскала. Будто тварь видела её ужас, её оцепенение, и ей это нравилось.
Несс была не в силах оторваться от рассматривания зверя, но старалась не встречаться с ним глазами. Он был невероятных размеров - высокий, как тяжеловоз, и широкий в плечах, как медведь, но не медведь. Телосложение было чудовищным гибридом силы и неестественной подвижности. Морда - не круглая и пушистая, а более вытянутая и узкая, но не до волчьей остроты, - нечто среднее, созданное лишь для того, чтобы вгрызаться в плоть. Шея, мускулистая и покрытая редкой щетиной, была чуть длиннее, чем положено обычному медведю, и это придавало ему зловещую, змеиную готовность к броску. Из приоткрытой пасти, усеянной рядами зубов, виднелись клыки, на которых темнели засохшие ошметки плоти. Лапы, опирающиеся о землю, были длинными, с неестественно крупными суставами и заканчивались дугами огромных, кривых когтей, вонзившихся в почву. Весь зверь - от кончика влажного носа до клочковатого хвоста - был черным. Единственное, что выделялось - два янтарных глаза, были прикованы прямо к ней. Казалось, стоит ей лишь вздрогнуть чуть сильнее, и этот кошмарный механизм из мышц и ярости сорвется с места.
***
С другой стороны поляны, из тени под старым дубом, две желтые точки неотрывно следили за единственным выжившим.
Зверь сидел и пытался понять. Почему он не убил его вчера? Почему эта двуногая плоть, пахнущая страхом и гнилой раной, всё ещё дышала? Всепоглощающий голод отступил, набив желудок до отказа и оставив после себя тяжёлую, тошнотворную сытость. С ним отступила и слепая ярость, освободив клочок пространства в его разуме для простых, тягучих мыслей.
Еда. Съел. Сыт.
Чужой. Жив. Почему?
Мертвец... нет. Не мертвец. Дрожит.
Разбойник смотрел на него и Гатари видел первобытный ужас в широко раскрытых глазах. Что-то внутри сжалось, где-то глубже, под грудью, где раньше билось человеческое сердце. И тут же, словно из самой тьмы проклятия, в его сознание вполз другой, холодный и знакомый голос. Голос наёмника.
На тебя самого тысячу раз так смотрели те, кого ты убивал мечом. Бандиты в подворотне, стражники на мосту, этот старик-торговец в прошлом году. Ты видел этот ужас в их глазах. И ты делал шаг вперёд.Чем это отличается?
Мысли в его голове, тяжёлые и вязкие, пытались выстроиться в некое подобие плана. Этот человек... что с ним делать? Убить - можно, но зачем? Он сыт. Выбросить, оставить одного в лесу - он умрёт, и это будет пустой тратой ресурса. Ресурса. Да, вот оно.
Может... может, он может быть полезен, - медленно проползла идея, похожая на червяка. Руки. Две руки. Они могут... что они могут? Нести? Тащить? Принести воду?
Он попытался представить, как приказывает этому дрожащему существу что-то сделать. Как берёт его... в заложники? Нет, не то слово. Слишком сложно. В оборот? Тоже нет. Это пахло торговлей и контрактами, миром, который остался за пределами леса.
Просто... держать при себе. Как... как пленника? Как слугу? Как немого свидетеля? Чтобы не сойти с ума окончательно в одиночестве? Чтобы хоть кто-то видел, что монстр - не совсем монстр? Чтобы, если проклятие когда-нибудь отпустит, был хоть один человек, который знал бы, что внутри этого ужаса всё ещё тлеет уголёк разума? Это была безумная, шаткая надежда, построенная на догадках. Пока его разум, медленный и отягощённый новой, странной целью, пытался заставить себя работать, 'ресурс' уже начал действовать. Незаметно, крадучись, человек сделал шаг назад. Потом ещё один. Отрываясь от поляны смерти, он отступал в сторону леса, туда, где чаща казалась чуть менее густой.
Зверь заметил движение только после пятого шага. Глаз, приученный замечать малейшую угрозу, но заторможенный мыслительным процессом, уловил смещение тени позже чем мог бы.
Рычать или бросаться в погоню не стал - какая уж тут погоня, человек ведь не бежал. Почти что лениво поднялся на четыре лапы, будто бы говоря: 'Ты никуда не уйдёшь. Потому что я этого не хочу'. И снова замер, изучая реакцию, готовый в следующее мгновение превратиться из наблюдателя в неотвратимую силу.
Человек, встретив его взгляд, замер на мгновение, но страх, видимо, пересилил осторожность. Медленнее, чем прежде, скрываясь за стволом старой сосны, он отступил еще на шаг, глубже в пелену деревьев.
В груди демона вспыхнуло едкое раздражение. Неужели это двуногое существо настолько тупо и самоуверенно, что думает, будто у него есть шанс? Будто оно может просто уйти, раствориться в чаще, пока он сидит и смотрит?
Раздражение требовало ответного точного действия. Зверь не бросился напрямик. Вместо этого он развернулся и тронулся с места, движения были обманчиво неторопливыми, но покрывали землю огромными, бесшумными для его размеров шагами. Он пошел по большому кругу, огибая поляну и пытающегося скрыться разбойника широкой дугой. Не скрывался, но двигался в тени, сохраняя дистанцию.
Человек, увлеченный своим осторожным отступлением, казалось, и не заметил маневра, пока огромная черная туша не вышла из-за завесы молодых елей прямо перед ним. Не вплотную, просто встала, перегородив то самое направление, в котором пытался двигаться 'ресурс'.
Путь закрыт.
Это был невысказанный приговор, который молча давал понять: игра в побег окончена. У тебя есть только два варианта: туда, куда я позволю или никуда.
Они простояли так, замершие в немой дуэли, несколько долгих мгновений. Воздух между ними казался густым и натянутым, как струна. Потом человек снова зашевелился. Не вперед, к зверю - такое даже в панике было немыслимо. Он снова попятился. Но теперь, сзади была лишь поляна, усеянная страшными останками, - туда, откуда он изначально хотел уйти и что теперь стало тупиком.
Монстр, видя это движение, тронулся с места. Человек отшатнулся на шаг назад, к краю поляны. Зверь - ещё шаг. Так они и двигались, в жутком, размеренном танце: тварь делала шаг вперёд - жертва отходила на шаг назад. Дистанция между ними не сокращалась, но пространство для манёвра у человека таяло с каждым движением.
***
В голове Несс метались лихорадочные мысли, цепляясь за детали, чтобы не сорваться в бездну паники.
Что это за тварь? Морда... не медвежья. И не волчья. Какая-то... другая. Слишком умные глаза. Слишком... целенаправленные движения.
Поведение было хуже любой звериной ярости. Ярость - она проста, понятна, её можно предугадать. Это же было издевательство. Медленное, терпеливое, расчётливое.
Он мог уже сто раз разорвать меня. Сто! - её внутренний голос визжал от ужаса. - Почему не сделал этого? Почему просто... преследует? Гонит, как пастух какую-то овцу?
Неотвратимая мысль вонзилась в сознание: Это какая-то игра. Игра хищника, который наелся и теперь развлекается. Который испытывает свою добычу. Который получает удовольствие не от еды, а от этого процесса - от страха, от бессилия, от попыток ускользнуть.
И этот хищник - разумен. В этом уже не оставалось никаких сомнений. Ни один зверь, даже самый хитрый, не стал бы так выстраивать тактику, не стал бы блокировать пути отхода по широкой дуге, не стал бы вести её, как на невидимой привязи, обратно на поле бойни. В его янтарных глазах светился не просто голод, а понимание. Понимание её страха. Понимание её намерений. И, возможно, даже какой-то свой, чудовищный план.
Она отступила ещё на шаг. Пятка наткнулась на что-то мягкое и упругое. Она не стала оборачиваться. Не посмотрела вниз. Она и так поняла, что там. Яшка. Или Грим.
Перед ней, в трёх длинных шагах, замер чудовищный зверь, перекрывая собой всё. Его грудь мерно вздымалась. Он смотрел. Ждал.
И что дальше?
Мысль висела в воздухе, тяжелая и безответная. Они снова на поляне. Ее глупый побег закончился, не успев даже начаться. Позади была поляна, вымощенная разорванными телами, обломками телеги, смертью. А в центре - она и оно. Тварь, не дающая двинуться ни на шаг в сторону леса, как живая, дышащая стена. Время растягивалось, становясь пыткой ожидания. И тогда чудовище совершило просто... легло. С глухим, усталым звуком, похожим на падение мешка с камнями, огромная черная туша опустилась на землю. Оно устроилось, подогнув под себя могучие лапы, и уставилось на нее тем же немигающим янтарным взглядом. В этой позе Несс распознала наблюдение тюремщика, у которого впереди вечность.
Жажда, сухая и жгучая, скребла горло. Боль в боку тупо ныла. Страх начал отступать, уступая место отчаянию, а отчаяние - той самой колючей, рациональной ярости, что уже спасала ее от полного распада. Если он не собирается ее убивать (по крайней мере пока), значит, в этой игре есть правила. Хоть какие-то. Игнорировать базовые потребности - против любых правил. Даже в аду.
Она медленно подняла голову и, заставив себя, прямо посмотрела в эти горящие точки во тьме. Голос, низкий и хриплый, сорвался с ее губ, тихий, но отчетливый в гробовой тишине поляны.
- Я... - она сглотнула комок страха. - Воды. Я пойду воды поищу. В телеге.
И, не дожидаясь реакции (какой реакции можно ждать от зверя?), сделала осторожный, боковой шаг в сторону перевернутого остова повозки. Весь ее организм был напряжен, как струна, готовый сорваться в бегство при малейшем движении с той стороны.
Но движения не последовало. Зверь лишь слегка повел головой, провожая ее взглядом. Казалось, он просто... принял к сведению.
Несс доплелась до телеги, чувствуя на своей спине прилипший, неотрывный взгляд. Тёплая вода из найденной в телеге запасной фляги была горькой и затхлой, но для пересохшего горла стала благословением. Она пила, давясь, пока не отдышалась. Сухари в вощёном мешке оказались твёрдыми, как камень, но съедобными. Несс сунула их за пояс, движением уже чуть более уверенным, привыкая к ширине этих бёдер, к поясу, сидящему не так, как на её платье.
И тут её пальцы наткнулись на другое - кожаную оправу, притороченную к внутренней стенке повозки. Нож в кожухе. Не оружие воина, а инструмент - тяжёлый, с широким лезвием, чтобы резать верёвки или свежевать добычу. Она вытащила его. Металл был холодным и успокаивающе твёрдым в её руке. На всякий случай, - пронеслось в голове, и она, несколько минут провозившись, криво пристегнула ножны к своему поясу, рядом с сухарями. Маленький, жалкий арсенал против того, что лежало на поляне, но это было что-то. Её собственное решение.
Именно в этот момент, оторвав взгляд от ножа и пытаясь оценить, что ещё можно унести, её осенило. Тишина. Не внешняя, не тишина леса. Тишина внутри. Та самая рвущая, огненная боль в левом боку, что сводила с ума ещё вчера, мутила сознание и пахла смертью... её не было.
Несс замерла. Медленно, почти не веря, она опустила ладонь на то самое место. Под грубой тканью рубахи она нащупала не горячую, пульсирующую рану, а затвердевшую корку. Не гнойную и липкую, а... шершавую, будто запечатанную. Боль была - глухая, давящая, как от сильного ушиба, но не та адская агония.
Она приподняла край окровавленной рубахи, морщась от предвкушения ужасного зрелища. Но там, где должно было быть багровое, отёкшее месиво, зияла страшная, но... чистая рваная рана. Края её были стянуты, воспаление спало. И её покрывал странный, полупрозрачный, засохший слой... чего-то. Он блестел тускло на свету и пах чем-то горьким, лекарственным.
Смутное воспоминание ударило её, как обухом: горячее, зловонное дыхание над лицом. Шершавый, как тёрка, язык, скользящий по её боку. Слюна. Его слюна. Её бросило в дрожь - не только от отвращения, но и от осознания чудовищного, невозможного факта. Этот монстр... он не просто не убил её. Он, будто дикий зверь, зализывающий рану... помог ей. Или просто пометил? Или пробовал на вкус? Но результат был налицо. Лихорадка отступила. Смертельный запах гноя исчез. Она была слаба, измождена, но жива. И жива во многом благодаря этому... вмешательству.
Она опустила рубаху и подняла взгляд. Чудовище по-прежнему лежало на краю поляны, неподвижное, словно чёрная скала. Но теперь в его безразличном наблюдении она с ужасом и жгучим любопытством пыталась разглядеть что-то ещё. Не просто хищный интерес. Не игру. Что-то... осознанное. Пусть чудовищное, пусть непостижимое, но намерение.
И этот вопрос повис в воздухе уже между ними, тихий и оглушительный: Зачем?
Пока Несс пыталась разгадать страшную загадку его намерений, в голове монстра вызревал гениальный в своей простоте и абсолютно отчаянный, план.
Он видел, как разбойник ощупывает свой бок - тот самый бок, по которому зверь провёл языком, дегустируя падаль. Тогда это был чистый, отвратительный инстинкт - проверить, не испорчена ли еда. Но сейчас, глядя на это осмысленное движение, на отсутствие прежнего смертного ужаса на лице, в его сознании щёлкнуло.
Зверь лизнул его. И рана... затянулась. Не просто перестала гноиться - она заживала. Не его заслуга, конечно. Видимо, что-то в слюне, в самой природе этой проклятой туши... Но факт оставался фактом. Он, сам того не желая, спас эту жалкую жизнь от заражения крови.
Надо привязать его к себе, - пронеслось в голове Гатари с прагматичной ясностью. Не веревкой, конечно же. Страхом, необходимостью - эта двуногая тварь слаба, ранена и напугана до полусмерти. Она никуда не денется, если понять, что единственный шанс выжить - это идти за тем, кто уже раз показал, что может не убить. Кто, пусть и случайно, уже помог.
А потом... потом, когда эта привязка станет крепче, когда страх сменится вынужденным привыканием... нужно будет как-то дать знать. Дать понять, что монстр - не монстр. Что внутри этой шкуры - проклятый человек, который хочет сбросить её. Но как? В его мыслях встала нелепая, дурацкая картинка: он, эта гора меха и мышц, пытается своей огромной лапищей указывать то на человека, то на себя, издавая какие-то мычащие звуки. Смотри, я тоже! Я был как ты! От одной этой мысли его скрутил новый спазм почти человеческого стыда и бессилия. Нет. Не сейчас. Не таким идиотским способом. Он ещё недостаточно в себе, чтобы так унижаться. Да и не поверит этот идиот. Пусть пока боится. Пусть идёт следом, как побитая собака, думая, что это каприз сытого хищника. А потом... потом, в нужный момент, он потребует плату. Или просто съест его, как тех четверых.
Мысль наконец оформилась.
Ты жив только потому, что я этого пока хочу. Я (случайно) спас тебя от гниения. Теперь ты в долгу. И расплатишься ты тем, что поможешь мне снять это проклятие.
Да, отлично. Не просьба, не мольба из уст чудовища. Требование, ну, или долг. Прагматичная сделка между тем, у кого есть сила, и тем, у кого есть... что? Руки? Возможность ходить туда, куда не пролезет медведь? Голова, которая может думать о сложных вещах, пока его собственная занята борьбой с яростью?
Этого было достаточно. Цель появилась. Путь к ней был туманен и полон неизвестности, но он был. И первый шаг на этом пути - не дать своей 'инвестиции' сбежать или умереть.
Демон тяжело вздохнул, выпуская из пары струю пара в прохладный воздух. Его янтарные глаза, уже не такие стеклянные, прищурились, оценивая расстояние до человека у телеги. Пора было двигаться. Не гнать его, а... задавать направление. Он медленно поднялся, отряхнулся, всем своим видом демонстрируя, что время пассивного наблюдения окончено. Сделал шаг не к разбойнику, а вдоль опушки, в сторону, противоположную от той, куда он пыталась сбежать ранее. Затем остановился и обернул голову, бросив на неё один многозначительный, полный ожидания взгляд.
Ну что, идём? Или тебе тут ещё есть чем поживиться среди того, что я оставил? - казалось, говорил этот взгляд.
***
Они двигались по проклятому лесу, как две тени в зелёном аду: одна - огромная, неуклюжая, плетущаяся впереди; другая - поменьше, шатающаяся, с трудом удерживающая дистанцию в несколько десятков шагов. Это была не совместная прогулка, а медленное, мучительное раскачивание маятника между страхом и необходимостью.
Для Гатари каждый новый час приносил отрезвление, горькое и ясное. Съеденная человеческая плоть действовала как сильнейшее, самое грязное лекарство. Пламя проклятия, пожиравшее его разум, временно отступало, уступая место холодным, связным мыслям. Он снова был наёмником, попавшим в ловушку собственной шкуры. Он помнил имя, контракт, падение. Но это было не полное возвращение. Ясность была хрупкой, как лёд на весеннем ручье. Где-то в глубине, за этими мыслительными построениями, дремала звериная ярость. Он чувствовал её - тёмный, горячий ком под грудиной, который мог вспыхнуть в любой момент. Он не знал, надолго ли хватит этого 'перемирия', этой ясности, купленной ценой четырех тел. День? Два? Пока он не учует снова запах человека? Но пока она была, и он должен был использовать её.
Именно в этой новой, зыбкой ясности он начал замечать странности. Его спутник был не таким, каким должен был быть разбойник. Да даже если и не разбойник, в целом - человек его внешности и его лет.
Он шел не с привычной для бродяги развязной походкой, а плелся, будто тело было ему неудобным. Вместо того, чтобы прочесывать взглядом местность как любой бывалый охотник - смотрел под ноги, на деревья - с каким-то отстранённым любопытством, которое быстро сменялось паникой от простого шороха. Не рыскал в поисках добычи или ловушек, а с трудом различал съедобные коренья. И главное, в его глазах вместо привычной любому наемнику или бандиту расчетливой жестокости или циничного страха, плескалась какая-то детская растерянность, словно он вынужден выживать в лесу впервые в жизни.
Они шли. Без карты в голове и без цели, подчиняясь лишь животному инстинкту движения. Каждый новый день был похож на предыдущий: чёрная туша, пробивающая путь сквозь чащу, и неуклюжая тень, плетущаяся следом. Лес не кончался, а лишь менял оттенки зелени и узоры теней. Они не знали, ведёт ли их тропа к спасению или замыкает в бесконечный круг, но остановиться было страшнее. Пока ноги отрывались от земли и снова опускались в грязь, хвою, на корни, можно было думать, что ты всё ещё куда-то движешься. Что за следующим поворотом, за этой стеной вековых стволов, может быть что-то иное - не обязательно лучшее, не конец леса или спасение, а хотя бы просто другое.