В тени, отбрасываемой каменной аркой, прятались трое. Город постепенно погружался во тьму. Даже сумерки уже покидали это место, уступая ночи, которая несла с собой не покой, а иное качество тишины - настороженное, зыбкое, полное невысказанных угроз. Воздух, очищенный ночной прохладой, становился свежим и колким. Морозец, витающий над мокрыми булыжниками, почти нейтрализовал въевшуюся в камни вонь нечистот и кисловатый дух дешевого хлеба из дневных пекарен. Но вот только едкий, сладковатый дымок, нет-нет да и струившийся через щели подвалов в эльфийских кварталах, вонзался в эту свежесть, как шип. Поговаривали, что вонь стоит невыносимая, когда эти остроухие ублюдки варят свои зелья в подвалах. Впрочем, те же самые языки, понизив голос, добавляли: а вот высушенные их травы, из которых, собственно, всё это и делалось, были не так уж и плохи.
Четверо эльфов появились из переплетения узких улочек, словно выплыли из самой тьмы, но несли с собой не только дыхание ночной тишины. Шли они неспешно, старательно обходя лужи, - не из брезгливости, а из привычной, въевшейся осторожности.
Впереди - эльф с морщинами у глаз и рта, которые легли не от возраста, а от чего-то другого. От постоянного напряжения, от необходимости смотреть поверх голов, не встречаясь взглядом. Не старик, но в его осанке, в том, как он нёс свою худобу, чувствовалась тяжесть не лет, а опыта выживания на чужой, враждебной земле.
За ним - двое. Мужчины? Юноши? С эльфами не угадаешь. Могло им быть и пятьдесят, и сто пятьдесят - их лица, бледные и тонкие в сумраке, хранили отстранённую, вневозрастную гладкость. Это бесило. Как можно доверять тому, чьё лицо не несёт на себе следов времени, не кричит о прожитых годах мускулами и шрамами? Один из них нёс на спине тюк - плотно увязанный свёрток, обёрнутый грубой холстиной. Нес бережно, словно в нём было что-то хрупкое, а не просто товар.
Между мужчинами шла четвёртая фигура. Чуть меньше, более щуплая. Девушка, должно быть. Её лицо было скрыто глубоким капюшоном, но по тому, как она двигалась - не семенила, а словно скользила, стараясь занять как можно меньше места, - угадывалась молодость. Или то, что эльфы называют молодостью.
Соседняя улица огласилась внезапной какофонией - звон разбитой посуды, хриплый мужской мат на местном наречии, и следом, тонким, отчаянным лезвием - несколько шипящих слов на эльфийском. Домашняя разборка. Или межрасовая. Или просто быт. Ни поджидающие в арке, ни те, кого поджидали, не повел и ухом. Здесь привыкли отфильтровывать шум, особенно тот, который не грозил непосредственными неприятностями.
Когда эльфы почти поравнялись с аркой, из тени сделали три шага вперёд. Внезапно. Бесшумно. Перегородили узкий проход. При свете унылой луны, на мгновение выплывшей из-за туч, стало видно, что это всего лишь мальчишки. Самому старшему из троих, тому что стоял чуть в стороне, нельзя было дать больше восемнадцати.
Самый старший эльф замер, его рука инстинктивно отодвинула девушку за свою спину. Он медленно выдохнул, и в его взгляде не было страха, лишь глубокая усталость.
- Проходите, - сказал он на ломаном, но понятном языке, его голос был тихим и ровным. - Места хватит всем.
- Места-то хватит, - парировал один из бандитов, - А вот добра может не хватить. Поделитесь, эльфы добрые. По-хорошему.
Эльф с морщинами кивнул, почти вежливо. Он не сводил глаз с говорившего, но обратился к одному из своих, тому, что нёс тюк, на том же грубом человеческом наречии:
- Поставь на землю.
Тот, не спуская глаз с бандитов, медленно, как в ритуале, опустил сверток на мокрые камни. Старый добавил два коротких, отрывистых слова на своём языке.
Ухмылки на лицах бандитов стали шире, жадные взгляды прилипли к поклаже. И в этот миг оба эльфа - и тот, что только что освободился от ноши, и второй, что шёл сзади, - разом рванули вперёд. Из-под их поношенных плащей мелькнуло железо. Не оружие воинов, а такие же убогие ножи, какие были в руках у людей. Девушка вжалась в спину старшего. Один из бандитов, тощий, с нервным тиком щеки, успел презрительно сплюнуть под ноги.
Это была не драка, а короткая, грязная потасовка в тесноте переулка. Людей было трое, эльфов - двое, но последние дрались с холодной, отчаянной точностью загнанных зверей. Они не кричали, не размахивали оружием - их движения были резкими, короткими, направленными в уязвимые места. Но грубая сила и численность взяли своё. Один эльф, парируя удар коренастого, открылся на долю секунды - и клинок одного из нападавших вошёл ему под лопатку, нащупав что-то важное. Эльф упал почти без звука, лишь коротко вдохнув. Второй, увидев падение собрата, с рваным, животным криком бросился на коренастого, и их клинки встретились, соскользнули, и чужое лезвие глубоко, по самую рукоять, вошло бандиту под ребро. Раздался хриплый, удивлённый выдох. Эльф, дернув нож, отпрыгнул, но было поздно - третий нападающий, тот, что стоял чуть поодаль, метнулся для добивания. Его удар был тяжёлым и тупым, но точным. Второй эльф рухнул на камни.
Коренастый бандит, бледный как мел, осел, прижимая ладонь к боку, откуда сочилась тёмная, обильная струйка.
Один из бандитов, самый тощий из них троих, бросился к нему, на ходу срывая с себя грязный шарф и трясущимися руками пытаясь зажать рану. Оставшийся, тот, что стоял поодаль - высокий, с пепельными волосами и лицом без единой эмоции, - даже не взглянул на раненого. Он сразу подошёл к тюку, рассек верёвку своим ножом и заглянул внутрь.
И цыкнул. Звук разочарования, почти обиды.
Внутри лежали не шёлк, не специи, даже не дешевая эльфийская шмаль. Аккуратно сложенные рубахи из грубой, дешёвой ткани, окрашенной в тусклые, выцветшие цвета. Тряпьё для своих же.
Он всё же наклонился, схватил несколько менее потрёпанных рубах, смял их в бесформенный комок и сунул подмышку. Что-то же надо было унести.
- Пепел, ты куда?! - закричал тощий, видя, как его сообщник уже разворачивается, чтобы уйти. - Чё стоишь?! Помоги хоть! Держи, я пояс сниму, жгутить надо!
Тот, к кому обращались, обернулся.
- Руки заняты, - он кивнул на смятые обноски под мышкой, - Да и некогда мне.
- Ты же... ты же обещал, что прикроешь нас! - в голосе тощего зазвенела истерика, - Из-за тебя его пырнули!
- Обещанного три года ждут. А здесь через три минуты будет только патруль. Или кто похуже. Этот боров все равно уже сдох. Давай, удачи.
И он бесшумно растворился в темноте.
Тощий ахнул, глядя ему вслед. Кровь раненого уже переставала пульсировать, а просто сочилась, замедляясь. Отчаяние, слепое и яростное, метнуло взгляд парня к оставшимся в живых эльфам.
- Вы! - взвыл бандит. - Ну хоть вы! У вас же там... зелья, травы ваши! Магия! Остановите кровь, я всё отдам, что у него в карманах!
Старый эльф молча посмотрел на него. Потом его взгляд упал на тело одного из павших собратьев, на клинок, зажатый в окоченевшей руке. Он медленно, с трудом, наклонился и поднял этот нож. Двинулся в сторону вопящего.
Парень увидел это движение, цель старика была очевидна. Всё внутри него - страх, боль, беспомощность - сконцентрировалось в одну мгновенную, белую вспышку чистой ярости. Он вскочил, рванулся вперед, отшвырнув слабую руку противника и, не целясь, ткнул вперёд своим окровавленным ножом. Лезвие вошло в худую шею с мягким хрустом.
Старик захлебнулся кровавым пузырём и рухнул на камни, рядом со своими.
Где-то вдалеке залаяла собака.
Тощий стоял, тяжело дыша, нож всё ещё в руке. Его взгляд, затуманенный адреналином и ужасом, медленно поднялся на девушку.
Она не кричала, не плакала, просто смотрела на него. Её огромные глаза в тени капюшона отражали бледный лунный свет и ничего больше. Ни страха, ни ненависти. Пустота.
Потом она развернулась и побежала. Бесшумно, стремительно, растворившись в лабиринте переулков, как будто её и не было.