Самиздат:
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Обзоры]
[Помощь|Техвопросы]
ВСТУПЛЕНИЕ
Солнце на закате незаконно большое. Оно так близко к земле, что можно окунуть ветку в море, поднять её к солнцу и слышать, как шипит испаряющаяся вода. Я иду по песку, сухому и недружелюбному. Он туманит взгляд, мешает дыханию, заползает в сандалии и пахнет старой пылью. Вокруг множество следов - какая-то птица, какая-то змея, какое-то непонятно что. И море. Всё остальное - море. Его так много, что даже солнце кажется малосущественным.
На песке уютно лежит внезапный апельсин. Среди серо-жёлтой мути он - единственное точное попадание в цвет. Он рыж, как моя кошка. О, моя кошка! Я готов о ней говорить много, но это совсем незачем делать. Достаточно её представить, огненную и урчащую.
Мне говорят, что в своих писаниях я подражаю. Подражаю Олеше, иногда - Генису. Это неправда. Да, я вторичен. Я подражаю Кириллу и Мефодию, я ворую у них буквы. Украсть всегда легче, чем придумать своё. Да и кто бы смог прочесть что-либо, если бы я писал неворованными буквами?
Я пишу воспоминания. Я прожил долгую и не всегда правильную жизнь, поэтому мне есть что вспомнить. Часть воспоминаний похожа на отчёты с фронта, часть - на записки хвастуна. И почти всегда мои писания не похожи на правду. Именно поэтому они правдивы. "Правду говорить легко и приятно" - говорил герой одной книги. Нет, не помогло ему это ощущение. Я тоже не жду от написанного больших и приятных хлопот. Но раз мне дано - с меня и спросится.
Целый день за окном кричат птицы. Вороны отвергают навязанный им стиль разговора, категорически отказываются каркать, особенно собравшись в большую, перемешиваемую ветром стаю. Они орут, как продавцы восточного базара, гортанно и омерзительно. Хуже ворон ведут себя дикие попугаи. Зеленой струёй они проносятся над головой, издавая пронзительно высокий крик и абсолютно хулиганский свист. "Действительно, свистнуто" - как говорил другой герой той же самой великой книги. Господи, что им всем надо от меня? Почему они не замолчат? Я пишу...
Я не могу быть полностью откровенным, ибо еще живы люди, о которых я пишу. Хотя, что значит "еще живы"? Глупо сказано. Как будто я сожалею об этом. Пусть живут долго, без болезней и мучений. Мне будет радостно, даже если они не всегда были хороши со мной. Но приходится давать им чужие имена или приписывать их слова и дела себе. Себя я жалеть не буду.
Когда я осторожно зашел в свой первый класс, опоздав на месяц, на меня набросился огненно-рыжий Сашка Гвоздев. Обхватив меня для броска через подножку, он спросил: "Читать могешь?" Я сдавленно подтвердил, что могу. Тогда он торжествующе поставил точку, прогнозируя всю мою дальнейшую жизнь: "Читать могешь, а драться не могешь!" И швырнул меня на грязный деревянный пол с облезающими слоями коричневой краски. Таких падений предстояло немало, полы были разные, а ощущение одно - бессилие перед торжествующей сволочью.
И всё же мне везло в жизни на встречи с хорошими, умными и добрыми людьми. Их на самом деле много, и немалая часть одарила меня встречами, беседами, безумствами. Интересная закономерность - с возрастом мне встречается их всё больше, значительно больше, чем в юности. Другое понимание, другое восприятие? Или просто природа умножает их число, отвергая ненужное и вредное?
Меня иногда предавали. Предавал ли я? Да, бывало. Из трусости. Что поделать, я не идеал. Я боюсь боли, пугаюсь усложнения жизненных ситуаций, страшусь необходимости каких-либо разбирательств. Мне не хочется бить себя в грудь и вытаскивать на свет весомые аргументы своей правоты. Мне неуютно на баррикадах, там дует. Мне проще отойти в сторону. Я слаб. Многие осудят подобную позицию. Но не будьте слишком строги и расправьте брови. Насупленные брови и суровые глаза - это ужасно, поверьте.
Когда вы будете читать мои воспоминания, помните - там всё правда. Даже, когда я вру - это является частью правды, так как правда многолика и разноцветна. Правда позволяет себе не быть истинной, это в её праве. Но она настоящая, подлинная и поэтому легко воспринимается. Похоже на парадокс, да? И пусть.
Хорошо, что я не живу в городе. Там другой ритм, другой воздух, другие звуки. Живя в городе, я бы думал по-другому. Не лучше и не хуже. По-другому. Сейчас же я сижу у окна, а за окном поляна постриженной травы, кусты с цветами и дерево. Говорят, чтобы день прошел удачно и счастливо, надо с самого утра несколько минут смотреть на зеленое дерево. Я смотрю. И ожидаю счастья и удачи. Слышите, счастье и удача? Я жду вас. Стол накрыт.
"-Прошлое?
-Нет, предыдущее"
И. Ильф
* * *
Здравствуй, Сергунька! Получил от тебя письмо, где ты называешь меня Михуилом. Интересный вариант. Давай прикинем. Меня зовут Миша. На заводе меня звали Михаил. Дома родители называли меня Мойшеле. Мой друг Петька звал меня Михрютка. В институте я получил прозвище Моня. Сейчас я живу в Израиле и зовусь Михаэль. Конечно, для одного человека такое количество имен - вещь чрезмерная. Но я отношусь к этому спокойно. Сам себя я не зову никак, что меня вполне устраивает. Человек я флегматичный, но вспыльчивый, а также умный, начитанный и обаятельный. На этом мою характеристику можно было бы завершить, но есть еще два нюанса - я курю, и не прочь пропустить рюмку-другую. А, может быть, и третью-четвертую. Кто же их считает... Хотя зачем я тебе это рассказываю, ведь я вместе с тобой эти рюмки неоднократно отрывал от стола.
Ты знаешь, мои друзья считают меня раздолбаем, не использующим свои таланты и на четверть. Мне кажется, что они преувеличивают количество моих талантов. Просто они путают таланты и способности. Талант невозможно использовать не полностью. А вот способности - можно. Способности могут даже вообще не раскрыться, оставаясь где-то под спудом вредных привычек, самая главная из которых - лень. Но лень, хоть и вредная привычка, но мной любима и желанна. Я предаюсь лени от всей души. Видимо, это и не дает моим способностям раскрываться в полную мощь, чтобы привести меня к пирогам и пышкам. Конечно, на виллу в районе Лазурного Берега мне все равно рассчитывать не приходится, но, может, чего-нибудь я в жизни бы и добился, если б не любовь к дивану...
Бабах!!! Философское томление духа мгновенно развеялось. Бабахнуло где-то рядом, не то на улице Герцля, не то на площади Масарик. Я совсем забыл сказать, что в данный момент сижу в небольшом, плохо подметенном и малопроветриваемом хайфском бомбоубежище, а снаружи периодически грохочут взрывы падающих "катюш". Третью неделю идет спектакль под названием "армейская операция против террористов". Наши доблестные войска утюжат Ливан, а их доблестные террористы из "Хизбаллы" соответственно мочат нас. В результате некоторое время я провожу в бомбоубежищах. Сегодня мне попалось не лучшее из них. Разговаривать тут особо не с кем - три эфиопские семьи что-то щебечут на своем и, видимо, о своем, с шестью пенсионерами я и сам не стал бы разговаривать, ибо тема бесед у пикейных жилетов одна - когда же наконец сбросят атомную бомбу на всех арабов. Присутствующий тут же десяток аборигенов обсуждает возможность получения халявного пособия от одного "русского" миллионера, которого они единодушно считают "вонючим русским мафиози", но при возможности от его грязных денег не откажутся.
Я тебе уже писал, что живу в кибуце. Как говорил Хазанов, "кибуц - это тот же колхоз, но с продуктами". Но о кибуце поговорим позже, а теперь выясним, какого хрена я делаю сейчас в Хайфе, сидючи под бомбами. Я пообещал своему товарищу из Екатеринбурга (никак не могу отвыкнуть от слова "Свердловск"...) проведать его знакомых в больнице РАМБАМ. Пообещать-то пообещал от всей широкой еврейской души, но тут Хайфу стали с утра до вечера закидывать ракетами. Ехать туда на автомобиле, через каждые 15 минут выскакивая из него и делая спринтерский забег к ближайшему бомбоубежищу - это хорошо для любителей экстремальных видов спорта. Я же изо всех напряжений мускулов предпочитаю эрекцию, а от спорта очень далек и поэтому поехал в Хайфу на общественном транспорте, пробираясь к больнице зигзагами от убежища к убежищу. Стояла вязкая тишина, когда я подходил к громадному зданию больницы. И вдруг опять завыла сирена. Народ с топотом устремился к больнице. Я чуть ускорил шаг, ибо понт был дороже жизни. Бежать сломя голову мне казалось не вполне интеллигентным. Зайдя под бетонный козырек у входа в больницу, я не спеша закурил. Тут же большой квадратный охранник вырвал у меня из губ сигарету, а меня самого весьма невежливо закинул внутрь здания, прорычав вслед популярное израильское ругательство. У него на лице было большими буквами написано желание пнуть мне вдогонку по афедрону.
Внутри здания было шумно, многолюдно и многонационально. Надо всем витал, усугубляя атмосферу, густой запах пота. Это был отчетливый признак присутствия выходцев из бывшего Советского Союза, ибо наши земляки, переехав в жаркую страну, сохранили прежнюю привычку - мыться только по субботам. Их амбре преследовало меня в автобусах, маршрутках, поездах, магазинах и кафе. Теперь к этому списку я добавил больницу. Не могу сказать тебе, что я такой уж нежный и чистоплотный, но ежедневный (а то и не по разу) душ был вбит в меня моей супругой, хотя в начале своей израильской жизни я также терпеливо ждал субботы, чтобы помыться.
Поплутав по лабиринтам РАМБАМа, я, в конце концов, обнаружил нужных мне людей. В углу больничной палаты стояла раскладушка, на ней спал мужчина, похрапывая и постанывая. Его жена сидела с дочкой на кровати. Как оказалось, они снимали квартиру недалеко от больницы в самом обстреливаемом районе Хоф Галим. И, чтобы не бегать в убежище каждые полчаса, они попросили разрешения ночевать в палате, где находилась их больная четырехлетняя дочь. Естественно, разрешение было получено. Посидев полчаса, поговорив, успокоив, проведя, так сказать, сеанс психотерапии, я счел свое обещание другу выполненным и ушел.
Эти люди жили в Екатеринбурге. Когда тяжело заболела дочурка, создалось безвыходное положение. И они обратились к моему товарищу, обладавшему влиянием в городе. Тот бросил клич, и его зажиточные друзья накидали денег, которых хватило на поездку в Израиль и лечение в онкологическом центре больницы РАМБАМ. И тут начались бомбежки, приведшие к стрессу. Но в самый разгар стресса в палате появился великий психотерапевт, то-есть, я. И стресс временно убежал, громыхая вдалеке разрывами ракет.
Довольный, я пошел в соседний квартал к товарищу, уже приготовившему холодное пиво и бутерброды с форшмаком. Под непрерывное буханье подарков из Ливана, мы это пиво и этот форшмак безжалостно уничтожили. Глядя сквозь очки и подрагивая усом, товарищ пытался доказать мне, что светлое пиво лучше темного. Так как я придерживался абсолютно противоположной точки зрения, то нам пришлось употребить обе разновидности для выяснения истины. Истина не выяснилась. Удвоив количество, мы так и не пришли к консенсусу. Впрочем, не мы одни - у страны была та же проблема, стекла постоянно вздрагивали от недалеких взрывов. Залакировать все водочкой я отказался, ибо стояла немыслимая жара, в квартире отсутствовал кондиционер, а несчастный вентилятор перегонял горячий воздух от стенки к стенке. Товарищ, презрительно глядя на меня, самостоятельно намахнул стопку "Русского стандарта". И не пошел провожать меня до маршрутки. По дороге завыла сирена, и я оказался в вышеописанном бомбоубежище.
Дальнейший мой путь интереса не представляет. Я сел в маршрутку, смежил очи и проснулся за пару минут до своей остановки. И тенистый кибуц принял меня в свои прохладные объятия. Поверь мне - есть громадная разница между прогулками по городу и кибуцу. В городе ты ощущаешь себя Сергеем Лазо в процессе экзекуции, приведшей к бессмертию его имени. Жар исходит от асфальта, от раскаленных стен старых обшарпанных домов, от кожуры бесчисленных автомобилей и автобусов. Короче, от всего городского ландшафта. В кибуце же полно громадных деревьев, несущих тень, вместо асфальта - трава, а машин нет и в помине. Оазис. Гасиенда Каса-дель-Корво. Помнишь дачу моих родителей в поселке Монзино? Так тут еще лучше. Лежа на траве возле дома, в тени гигантского орехового дерева, и гладя мохнатую кошку, попивать то же самое пиво несказанно приятнее и возвышенней. А к сиренам, периодически плотно заполнявшим небо над кибуцем, я относился, как Одиссей к аналогичным созданиям, т.е., терпеливо и без прыжков.
Вот так, Сергунька, прошел день, во всем мире считающийся концом недели, и только в Израиле - ее началом. Так прошло воскресенье.
* * *
Шалом, Серж! Прошел всего день, а я уже испытываю настоятельную потребность что-нибудь тебе накалякать. И опять об именах. Ты ведь знаешь, что все инородцы в России старались облагозвучить свои сугубо национальные имена, придав им русское звучание. Так, Фаяз становился Федей, Гирш - Гришей, Саул - Семеном, Ринат - почему-то Аликом, а Мухаммед - Мишей. Считалось, что так проще для коренного населения воспринять человека, если его имя не будет корежить русский слух. В Израиле пошла аналогичная тенденция, но в обратную сторону. Приезжающие из России меняют имена и фамилии, стремясь не выделяться. Наивные, они думают, что это поможет в жизни! Борисы становятся Барухами, Александры и Славы - Шмуэлями, Светлана - уже не Светлана, а Орли (т.к. "ор" на иврите - "свет"). Поначалу меня сильно раздражало, что Владимиры становятся Зеевами. Видимо, по примеру Владимира (Зеева) Жаботинского... Ну, Миша стал Моше или Игорь - Иланом - это я как-то могу понять. Как минимум, это созвучно. Но где связь Владимира и Зеева? Долго я размышлял на эту, прямо скажем, не самую важную для моей жизни тему. И я нашел ответ, который меня устроил! В еврейских семьях было принято давать имена детям в честь их дедушек или бабушек. Дедушки и бабушки, в массе своей родившиеся до революции, носили чисто еврейские имена. Никаких Михаилов или Борисов там не гуляло. Допустим, дедушку звали Вульф. Какой нормальный родитель в 50-60 годы (я уж не говорю про 70-80...) даст ребенку имя Вульф? Испортить подобным именем спокойное существование отпрыска - это элементарно. Поэтому появилась и стала здравствовать некая химия в непростом деле наименования ребенка. Основной принцип - главное, чтобы совпадала первая буква имени. Так, Света была названа в честь бабушки Сары, Марина - в честь дедушки Мордхе, а Николай - в честь деда Наума. Что же вписать детенышу в свидетельство о рождении, если его дед Вульф? Правильно, Владимир. Попав в Израиль, сей Владимир решает избавиться от наследия мрачных времен. Какое же имя взять, если "Владимир" не имеет аналогов в иврите? Имя "Вульф" на земле предков тоже не котируется, как и все, что пришло из идиша. Идиш считается жаргоном, неуместным в Эрец Исраэль. Что такое "вульф" на идише? Волк. А как "волк" на иврите? Зеев. Вот он, мостик! Происходит прыжок из Вульфа в Зеева, минуя промежуточного, никому не нужного Владимира.
Представляешь, что только не лезет в голову, когда сидишь в бомбоубежище. На сей раз я нахожусь в городе Маалот. Это на северо-востоке от моего кибуца, совсем недалеко от ливанской границы. Если мой кибуц - место прифронтовое, то Маалот - фронтовой город. Ежедневно на него падает несколько десятков ракет. В Маалоте живет мой тесть со своим братом. У него что-то заболело в организме, и я взял на себя благородную миссию отвезти его в не менее фронтовую Нагарию на прием к профессору. Звания меньше профессора тестя не устраивают - простым врачам он не верит. Сон его разума постоянно рождает чудовищ. Когда врач ему дает лекарство, которое нужно принимать ровно шесть дней, тесть бурчит: "Жмоты... Лекарства им жалко..." Если терапевт отправляет его к ортопеду из-за болей в ноге, тесть уверен, что "его отфутболивают от одного к другому". Прочтя за свою жизнь книг пять и высшим достижением кинематографа считая фильм "Большой вальс", он втолковывает мне, что в Израиль "мы принесли большую культуру, за что эти черномазые должны нас в жопу целовать". Короче говоря, мой тесть - непростой человек с богатым внутренним миром, которому, впрочем, он не дает высунуться наружу ни на мгновение. Несмотря на это, по сравнению со своим братом мой тесть - Эйнштейн, Спиноза и Демосфен. Но когда они находятся в одной комнате, то вход для людей со слабой психикой туда запрещен. Как говорил незабвенный Чацкий:
...из огня тот выйдет невредим,
Кто с вами день пробыть успеет,
Подышит воздухом одним,
И в нем рассудок уцелеет.
Я неоднократно участвовал в беседах с обоими братьями-разбойниками, рассудок мой уцелел, а значит, и огонь не страшен. Я надеюсь, что когда-нибудь соберусь с силами и расскажу тебе о них поподробнее. "Нет повести печальнее на свете..."
Итак, я приехал к тестю, отвез его к профессору, дождался окончания приема и повез обратно. Если путь в Нагарию был тих и спокоен, то обратная дорога порадовала бы любителей экстрима. Сначала неподалеку что-то грохнуло. Плотный воздух мягко толкнулся в уши и отпрыгнул. Рядом с шоссе впереди справа вырос столб дыма. Потом аналогичную операцию с ушами проделала левая сторона дороги. А вокруг были каменистые холмы Галилеи, нимало не изменившиеся за прошедшие 20 веков. Где-то тут в те времена бродил Иисус Иосифович со своими подельниками. Сейчас на эти камни, поросшие колючими цветочками, падали ракеты. Шоссе было, как сказано в Писании, безвидно и пусто, а вместо Духа Божия над нами носились "катюши". Шипяще-скрежещущий звук пролетающей реактивной мерзости проникал через корпус машины. Чтобы заглушить это паскудство, я включил Визбора. "Зато мы делаем ракеты!"- запел Юрий Иосифович. "Еще как делаете" - подумал я.
Мне сразу вспомнилось стихотворение, подаренное мне друзьями из тогдашнего Свердловска. Они работали на номерном заводе, выпускавшем "скады", напрямую уходившие к Саддаму Хусейну и прочим плохишам. Я устроил прощальный вечер перед отъездом в Израиль. На историческую родину в то время падали те самые "скады" - шла Война в Заливе, и в ответ на нападение американцев усатый вождь приказал отметелить евреев. Мои друзья вышли на сцену с мрачным видом и спели:
Другу нашему прощальный
Юдофобский наш привет!
Пусть он едет беспечальный -
Будет весточка вослед!
То-то Мишке будет кайфу,
Когда старенький наш "скад"
Где-нибудь в песках под Хайфой
Уебошит его в зад...
И ругая С. Хусейна,
Мишка сможет рассмотреть
На обломках наши клейма -
"Боха, Прыткин и Медведь"!
Когда мы подъехали к Маалоту, уже было далеко за полдень. Красота вокруг стояла неописуемая - лесистые горы, сады, долины, развалины старинных замков... Ну, просто не Галилея, а Швейцария. Или какие-нибудь Розенкранц и Лихтенштейн. Сгрузив тестя и ловко увернувшись от беседы на политические темы с его братцем, я поехал по улицам Маалота, спланированным абсолютно безумным градостроителем. Там не было ни одной прямой улицы, и большая часть из них имела одностороннее движение. И тут завыла сирена. И раздались близкие взрывы. Я причалил к бордюру, закрыл машину и побежал в бомбоубежище. А вокруг визжало, свистело и грохало. В бомбоубежище я застал тех же людей, что и в Хайфе. Было очевидно, что они всюду следуют за мной и при случае в обиду не дадут. Эфиопские семьи продолжали щебетать на птичьем языке, пикейные жилеты обсуждали мощность необходимой атомной бомбы, переводя килотонны в какие-то неизвестные мне меры веса, а десяток коренных израильтян прикидывал карандашом на обрывке объявления возможную сумму пособия от "вонючего русского мафиози". Сумма получалась изрядной, и туземцы довольно матерились на смеси иврита и арабского.
Дождавшись затишья, я дошел до машины и, как пелось в дворовой песне моего детства, "ровно в шесть тридцать покинул столицу, даже не глянув в окно". Шоссе было по-прежнему пусто, таких ненормальных, как я, больше не нашлось, и я изрядно превысив допустимую скорость, спустился с гор к морю. Обогнув обстреливаемую Нагарию, я проехал через две арабские деревни и выехал к Акко. Древние стены Акко видели многое - римские центурии, конных крестоносцев, наполеоновскую гвардию, турецких янычаров. Город всегда был многолюден, шумлив и многоязык. Теперь это была картина Джоржо Де Кирико - пустынные улицы, площади, закрытые магазины. И ни одного человека. И сирены воздушной тревоги. Я поспешил проскочить город, хотя рассчитывал заехать в русский магазин и купить немного абсолютно некошерных продуктов. Что ж, не судьба. В другой раз. Еще пять минут езды - и я в кибуце. "Тихо в лесу!" - громко пел я, припарковывая машину. И домой. На травку с пивом и котом.
* * *
Сереженька, доброго тебе утра и незлого дня! Ты пишешь, что знаешь меня давно и не понимаешь, как мне вообще пришла в голову идея об отъезде. Все было просто.
Я ходил по проспекту Вагоностроителей и думал. Думать было о чем. Несколько месяцев подряд жена говорила мне, срываясь на истерику: "Я не могу тут жить! Надо уезжать. В Америку, Австралию, Израиль, хоть в Антарктиду!" Я же степенно возражал, упирая на свое увлечение поэзией и бардами, которое растает как дым в чужеязычной среде. "Кто меня там будет слушать, а тем более читать?" На вопрос жены, кто меня тут читает, если меня не издают, я благоразумно не отвечал. И думал... Шел 1990 год.
Мой товарищ, музыкант и поэт Вилли Брайнин, к тому времени уже побывавший два раза в Европе, говорил: "Да, ты прав. Стихи твои (да и мои) там никому на хрен не нужны. Но здесь оставаться уже невозможно. Такая вот диалектика". Кстати, сейчас Вилли - крупная шишка в Ганновере, владелец музыкального училища, организатор европейских конкурсов и фестивалей классической музыки. И еще и стихи пишет.
Пока я думал, жена действовала. От ее уехавших друзей пачками стали приходить вызовы в Израиль. В один погожий день он вывалила передо мной эти вызовы и сказала: "Хватит быть Васисуалием Лоханкиным! Займись оформлением". И я сдался, потому что только неумный человек спорит с женой. Я, не глядя, выбрал письмо. Это был вызов от якобы двоюродного брата из Тель-Авива Славы Алешковского. Слава действительно был двоюродным братом, но не мне, а Юзу Алешковскому. Но для ОВИРа это было по барабану. Такова была одна из гримас Советской власти - люди уезжали от родителей, братьев для "воссоединения" с семиюродными дядьями.
Буква закона строго соблюдалась.
Про оформление отъезда можно писать романы, но зачем? Все уехавшие через это прошли, а неуехавших это не интересует. Что мне запомнилось в череде унижений - это задержка бумаг в Первом отделе завода. Причина - начальник в отпуске, а кроме него никто не может написать мне характеристику для поездки за рубеж. Когда я осведомился, в чем необходимость данной характеристики для изменника Родины, мне удивленно ответили: "Ну, как? Вы же за границу едете, хоть и навсегда! Как же можно без характеристики?"
Но все это было пройдено, все бумаги на руках, надо ехать. Но как? Это сейчас все просто - приехать в Екатеринбург из Нижнего Тагила, сесть в самолет и через несколько часов выйти в громадный терминал аэропорта Бен Гурион в Тель-Авиве. В 1991 году все было не так просто. Я связался с одной из фирм, кружащих как пираньи вокруг носатых жертв и сколачивающих себе состояние на проблемах отъезжающих. И мы поехали. Сначала в Свердловск. Как ты помнишь, ночь мы провели в твоей квартире, где мы с тобой очень не слабо восприняли продукт Свердловского ликеро-водочного, затем автобус фирмы отвез нас ранним утром в аэропорт, и мы улетели в Киев. В Киеве нас поселили в какую-то рабочую общагу, где по коридорам ходили упитые вусмерть братья-украинцы и орали:"Жиды золото вывозят!" Со мной была веселая компания - я, жена, пятилетняя дочь, полуторагодовалый сын, теща, тесть, бабушка жены и дядя жены. Вся эта компания висела на моей шее. При любом форс-мажоре они смотрели на меня и спрашивали, что делать. В общежитии жить было невозможно. А прожить надо было три дня. Я позвонил своему товарищу Юре Вакуленко, который занимал приличную должность начальника отдела реставрации Лавры. И Юра нас спас, предоставив свою однокомнатную квартиру на это время. Так прошло три дня. Все это время я ездил и прощался с многочисленными друзьями из Киева. Через три дня нас привезли на железнодорожный вокзал. Мы сели в
битком набитый поезд и тронулись.
Ночью мы проезжали границу. Вся моя слабосильная команда благополучно дрыхла на полках. Я же ждал таможенников, переполненный рассказами знакомых обо всех прелестях этой встречи. И они пришли, таможенники со своими прелестями. В купе зашел мужичок в форме. "Документы. Деньги. Драгоценности"- процедил он тоном бывалого рэкетира. Я выложил жалкие доллары (по 150 на человека) согласно справке, три-четыре обручальных кольца и пару золотых цепочек. "Это все?!"- не поверил украинский Верещагин. "Все"- покорно сказал я. "Кем работал?" - продолжал выспрашивать гость. "Технологом". "М-да... И этого-то много"- вроде бы пожалел меня представитель власти. "Российские деньги есть?" А у меня осталось около шестисот рублей, которые я в обнищавшем Киеве потратить не смог. Карацупа сделал хищную стойку: "А зачем вы пытались вывезти СОВЕТСКУЮ ВАЛЮТУ?!!!" Я сделал вид, что не понял, о какой валюте идет речь. "Сейчас мы с вами на станции сойдем и составим протокол об изъятии!" "А поезд?" - поинтересовался я. "А поезд ждать не будет..."- и таможенник посмотрел мне в глаза, мол, думай, дурак! В голове зазвучало: "На дальней станции сойду, трава по пояс..." Тут до меня дошло, что от меня хочет этот потомок Тараса Бульбы. "А давайте, я вам отдам сейчас эти несчастные деньги, и вы сами их сдадите на станции" - выдавил я, непривычно чувствуя себя взяткодателем. "Хорошая идея"- похвалил меня таможенник: "Так и сделаем". Он небрежно скомкал МОИ деньги и сунул их в СВОЙ карман. И вышел из купе. Больше он не проверял у нас ничего. Ни одной вещи. Я мог бы вывезти абсолютно спокойно весь Алмазный фонд России. Золотой запас бывшей Родины. Родимое пятно Горбачева вместе с головой. Все перевесили мои жалкие 600 рублей.
Промелькнула граница, снова станция, и вошли румынские пограничники. С ними было проще - по купе побежала проводница, выкрикивая: "Сдать паспорта! И с каждого купе - бутылка водки!" Мы, отвешивая шуточки о пристрастиях румынских фронтирьеров, выдали требуемое. И через 15 минут получили паспорта со свежепроставленными печатями. И поезд через несколько часов медленно втянулся на вокзал Бухареста.
Нас в автобусах везли в отель, охраняемый со всех сторон рослыми ребятами в мешковатых плащах. Руки они держали под плащом. Там мы прожили еще четыре дня. Поездка изрядно затягивалась. В ресторане отеля нас кормили, как в исправительно-трудовом лагере для бывших работников МВД - рыбный суп и, по случаю нагрянувшего Песаха, маца. Хорошо, что в Киеве мы закупили черного хлеба и (каюсь!) сала. Таким образом, появилась возможность выжить.
Через четыре дня нас повезли в аэропорт. Там при контроле румын-таможенник увидел у меня в сумке блок "Мальборо" и стал нагло выпрашивать пачку. Он ныл, подмигивал, тянул руку, как Паниковский, и снова ныл. Во мне взыграли принципы, и я ему показал кукиш. Теща была жутко напугана: "Сейчас не пустит..." "Еще чего!"- гаркнул я: "Хватит взяток. Пусть попробует не пустить". И таможенник, будто поняв русские слова, прекратил гримасничать и переключился на следующих. А мы прошли на посадку.
Итак, мы в самолете "Эль-Аль"! И впереди нас ждал таинственный Израиль со своей военщиной...
* * *
Привет, Серго! Сегодня я никуда не поехал, поэтому есть свободное время для воспоминаний. Ты меня часто спрашиваешь о кибуце, где я живу, как я вообще попал туда и зачем. Попытаюсь объяснить, хотя ты вполне можешь мне не верить, ибо выглядит мой рассказ для твоего российского восприятия несколько фантастически.
Когда мы в первые три дня после приезда в Израиль жили у знакомых в другом кибуце, то к нам приехал руководитель программы "Первый дом на Родине" Моше Шок. Он провел с нами долгую беседу, оценил нас, как психолог, и предложил для прохождения программы выбор из двух близлежащих кибуцов - Кфар Масарик и Лохамей Агетаот. Ну, если слово "Масарик" было мне, как достаточно начитанному человеку знакомо, то "Лохамей Агетаот" звучало полной тарабарщиной, которую я повторить не смог бы даже за поцелуй Синди Кроуфорд. Поэтому я выбрал Кфар Масарик (как оказалось потом, я ошибся - кибуц Лохамей Агетаот богаче нашего в сто раз, каждый кибуцник имеет отдельный двухэтажный дом, и бюджет их несравним с нашим... Иврит надо было знать!). Мы переехали туда за пять минут, ибо кибуц был недалеко. В кибуце нас встретили весьма приветливо, поселили в домик, накормили, детей сразу забрали в детсад.
С первого взгляда кибуц напомнил мне пионерский лагерь, где я когда-то провел не самые лучшие минуты детства. Причудливо разбросанные одноэтажные домики, обилие деревьев, цветов, кустов, дорожки, по которым едут в разных направлениях велосипедисты, большое здание столовой, бассейн, клуб (чуть не сказал "ленинская комната"), где можно попить кофе с пирожными, почитать журналы или поиграть в шахматы. Улыбающиеся люди, говорящие на полной абракадабре. И жара... Первое время я объяснялся на не очень крупных запасах английского, т.к. на иврите я знал только "шалом!". Через месяц мы пошли в ульпан - школу иврита. Вот это было совершенно непонятно - как всего через пять месяцев люди, не знавшие до того ни единого слова на чужом, даже чуждом языке, начинают медленно, коряво, с ошибками, но все же разговаривать! Преподавателем была молодая израильтянка, знавшая по-русски три слова, причем все три - матерные. Когда она объясняла смысл новых слов, то это был спектакль, пантомима, балет, акробатика, перемежаемые для убедительности этими тремя словами. Мы потихоньку вникали и понимали. Иврит - язык непростой для человека, привыкшего к другому звучанию слов, хоть и абсолютно математически выстроенный. А чтение и письмо справа налево! Глаз просто бунтовал, двигаясь не плавно, как слева направо, а скачками. А полное отсутствие в письменном иврите гласных, которые надо додумывать... Что там говорить, если и сейчас через 14 лет я говорю достаточно средне, но говорю. А читаю просто из рук вон... Хотя с другой стороны
- это прямое следствие моей лени.
Я по своей натуре - лентяй, гедонист и сибарит. Идеал времяпровождения для меня - лежать полупогруженным в бассейн у собственной виллы и медленно цедить ледяное шампанское. К сожалению, ни социалистическое общество, ни последовавшее за ним капиталистическое мне подобных возможностей не предоставляли. А наоборот, я сидел в прокуренных комнатах или кухнях и пил или портвейн, или водку, состоящую в полном родстве с Буратино. Причем, чтобы купить этот уникальный напиток, явно спущенный на землю Врагом человечества, приходилось много, трудно и почти бесплатно работать. Чтобы не уйти в темную сторону жизни, я стал писать стихи, выплескивая туда свое сибаритство. И я считаю это мудрым поступком. Конечно, это не бассейн с "Вдовой Клико", но и не унитаз с "Белым крепким". Меня часто упрекали в неприземленности текстов, в отрыве от жизни. Я считал это комплиментом.
Но я отвлекся. Прожив год в кибуце, мы прониклись его духом, духом большой коммуналки, уверенности в завтрашнем (да и в послезавтрашнем) дне. Программа "Первый дом на Родине" позволяла оттянуться в полный рост, привыкнуть к изобилию, отдохнуть после совершенно жуткого переезда из перестроечного СССР в страну, не требовавшую перестройки. Нас радовала жизнь в месте, где ничего не происходит. Ты знаешь, что китайцы, желая обругать недруга, говорят: "Чтоб ты жил в эпоху перемен!" Хотя, ты это понимаешь лучше меня, живя уже полтора десятилетия в подобную эпоху. Главное - быть в ладу с собой и с эпохой. Как говорил Дима Кимельфельд: "А кто в ладу с эпохою, тому все это ......."
Я, до костей мозга городской человек, вдруг ощутил кайф от жития на природе, когда выходишь из квартиры сразу в траву и "ни критиков, ни милиции". Мы подали заявление с просьбой принять нас в кибуц. И тут началось.
Люди, которых мы считали за своих друзей, стали в лицо нам говорить, что кибуц - не гостиница, где каждый может поселиться, что они - одна большая семья, а мы - чужаки, что "кибуцный пирог не такой большой, чтобы его резать еще на несколько частей" и так далее. Несмотря на противодействие некоторых кибуцников, причем не тайное, а явное и публичное, секретариат кибуца принял решение оставить нас еще на год в качестве "гостей кибуца". Это означало, что мы начинаем получать гарантированный бюджет кибуцника, пользоваться всеми благами кибуца - то-есть, ничем не отличаться от члена кибуца, кроме двух вещей - избирательного права и зубоврачебной помощи. На избирательное право мне было начхать, а
зубы я себе залечил и вставил перед эмиграцией.
По прошествии года, мы перешли на следующую стадию - "кандидаты в кибуцники". Это только название другое, а суть была та же. Так прошел еще год. То-есть, три года мы жили в кибуце, и в любой момент нас могли попросить очистить территорию, т.к. права наши
были весьма сомнительными.
По истечению третьего года настал решающий момент. Напряжение нарастало, как в хорошем боевике. Принять нас в кибуц могло только общее собрание кибуца, причем не менее 75 процентов голосов "за". На собрание нас не пустили. Кроме нас, решения ожидали еще три семьи. Мы собрались вместе, взяли пива и стали ждать. Через два часа нам позвонили и зачитали решение: "Ни одна семья в кибуц не принимается". Мы были в шоке. На помощь пришел наш друг, 80- летний кибуцник Ицхак Патиш, человек мудрейший и с интересной судьбой - поэт, бывший посол Израиля в Австрии, бывший помощник представителя Израиля в ООН, личный друг канцлера Бруно Крайского, Голды Меир, Шимона Переса. Он воскликнул на иврите что-то типа "елы-палы!" и подал апелляцию в секретариат кибуца, указав на недостаточный кворум собрания. И через две недели прошло второе собрание. Там собрался весь кибуц. Даже из дома престарелых привезли на колясках тех, кто не мог ходить. И всего с перевесом в пять голосов над "электоральным барьером" мы прошли в кибуц! Как говорил Шолом Алейхем, "Счастье привалило!" Жить стало легче, жить стало веселее. И в таком неспешном плавании по потоку времени прошло уже 15 лет...
* * *
Привет тебе, Сергейка! Сегодня сирена воздушной тревоги разбудила меня в пол-шестого утра. Сволочь этот Насралла. Не может воевать, как приличные люди, часов с восьми... Только сирена стихла, как над домом стала летать стая ярко-зеленых попугаев какого-то совершенно индюшиного размера и жутко орать. А один из них даже свистел, как Коровьев. Поэтому мысли стали разбегаться, я понял, что ничего умного тебе не напишу, и решил поговорить об арабах, ибо сиреной навеяло.
У меня есть несколько друзей - арабов. Они ребята достаточно зажиточные. Я иногда бываю в гостях в их деревне напротив Кармиэля. Выглядит это так. Я прихожу, мы садимся на улице. Друг-араб вытаскивает бутылку "Шивас Регал". Пьем. Наливает по второй. Приходит его брат. Ставим третью рюмку. Пьем. Приходит их дядя. Ставим четвертую рюмку. Пьем. Жена друга-араба суетится у мангала, делая нам шашлыки. Приходит племяник. Ставим пятую рюмку. Пьем. Открываем вторую бутылку. Друг-араб выглядит, как будто вообще в рот не брал виски. Это длится полдня и вечер. Приходит сестра жены друга-араба помогать жене друга-араба делать нам шашлыки. Приходит ее муж. Ставим шестую рюмку. Теперь прошу тебя принять во внимание, что все эти ребята - мусульмане. Из уважаемых в деревне. А пьют как православные. Почти не пьянея. При упоминании имени Арафата плюют на землю с презрением. С такими я готов жить в одном государстве. И не просто готов, а даже очень рад. Во всяком случае,
умру не от теракта, а от цирроза.
Теперь о другом. У Миши Волкова есть стих, где он, намекая на бессмертие, говорит, что единственный вид смерти, который он хочет - быть убитым толпою пьяных мусульман. Миша, приезжай. Я все устрою.
Да, мои друзья-арабы - люди гостеприимные. И бесшабашные. Не могу не вспомнить о совершенно авантюрной поездке, совершенной мной по их настоянию. Дело было в конце августа несколько лет назад. Мой друг Ани Асади, араб из деревни Дир-эль-Асад, предложил мне съездить с ним в Бейт-Лехем (Вифлеем). А город этот, хоть и является всемирной христианской святыней, но расположен на территории Палестинской автономии. Ехать на "оккупированные территории", находящиеся под юрисдикцией арафатовских бандитов мне не очень хотелось. Когда в Бейт-Лехем приезжают тургруппы или паломники, то они держатся определенных мест, типа храма Рождества или чего-либо подобного. Там много полицейских, причем и палестинских и израильских, и можно чувствовать себя в сравнительной безопасности. А уж "погулять по городу", как предложил Ани - это ни в какие ворота. Он уговаривал меня, сулил небесные красоты и чудеса. И я непонятно почему согласился. Адреналину захотелось, видимо... Мало того, жена тоже захотела поехать со мной. Мы выехали рано утром и через пару часов уже проехали через армейский блокпост. Еще несколько минут, и перед нами на большой площади, окруженной с трех сторон домами, предстала церковь Рождества Христова, место, где, согласно евангелиям, родился Иисус. Мы вошли с женой в церковь и добрый час ходили по ней. В первом зале шли раскопки - там была обнаружена на глубине нескольких метров мозаика времен первых христиан. Обойдя церковь, мы спустились в подвал, к месту рождения Христа. Там стояла имитация тех самых яслей, а само место рождения было отмечено лучистой звездой, вделанной в пол в углублении, похожем на камин. Каждый, кто хотел дотронуться до святого места, должен был бы встать на колени, иначе это было невыполнимо. Кстати, вход в церковь представлял из себя дверной проем высотой ниже человеческого роста, так что входящий поневоле кланялся. Такие вот добровольно-принудительные знаки почтения Спасителю...
Осмотрев церковь, мы спросили у Ани, что предполагается дальше. Тот, не моргнув, сказал: "Сейчас поедем в Хеврон". Я не поверил ушам. Предложить израильтянину поехать в Хеврон погулять по городу - то же самое, что нынче москвичу предложить пойти на шашлыки в горы за Грозный. "Ты с ума сошел?" - осведомился я: "Нас там на куски нашинкуют!" Ани принялся опять объяснять, что все будет в порядке, что там "живут хорошие ребята, все - его друзья", что он оставит у них свое "вольво" с израильскими номерами, возьмет их джип с номерными знаками автономии, и мы покатаемся по городу, съездим на рынок, посетим еврейскую святыню Меарат Махпела, пообедаем и поедем домой. "Или нас отвезут"- подумал я: " По
частям". И мы поехали в Хеврон.
Хеврон поразил своей чистотой. И тишиной. Мы подъехали к величественному зданию Меарат Махпела. Это здание построено над древними пещерами, где хранится прах прародителей евреев Авраама и Сары. Место является святыней и для мусульман, т.к. Авраам (Ибрагим) также и их предок. После расстрела Барухом Гольдштейном молящихся в здании мусульман вход в здание охраняется солдатами ЦАХАЛа. В определенные дни вход разрешен только евреям, в определенные - только арабам. На входе - полный досмотр и проверка документов. Мы прошли контроль и поднялись в здание. Особого интереса оно не представляло, обычные комнаты, залы, а в одном месте - две деревянные тумбочки с именами Авраама и Сары и объяснением, что их прах находится точно внизу на глубине нескольких десятков метров. В сами пещеры вход категорически запрещен.
Мы вышли из здания, сели в авто, которое Ани и вправду успел поменять на местный вариант с черными номерными знаками, и поехали на рынок. Насколько я знал, на рынке Хеврона евреи вообще не показываются, это просто смертельно опасно. Мы вместе с нашим Вергилием-арабом пошли по этим кругам ада. Рынок был как рынок, единственное отличие от израильских рынков - небольшое количество покупателей. И - еще отсутствие гортанных выкриков продавцов. Я, как идиот, подошел к одному прилавку и НА ИВРИТЕ спросил, сколько стоит понравившийся мне нож. Я после этого мог вполне получить его бесплатно. Навсегда. Слава нашему и ихнему Богам, на иврите в Хевроне не говорят. И не понимают. Я, быстро сообразив, резко перешел на английский. Это они понимали. Цены были невероятно низкие. Я купил банку ледяной кока-колы за шекель ( в Хайфе такая банка стоит 7,5 шекеля), Ани увлекся какими-то тканями, мы гуляли с женой по рынку, вокруг ходили небритые личности, мрачно поглядывая на нас. Заметив, что мы удалились в извилистые переулки, я резко сменил маршрут, вернулся к Ани и стал ждать окончания его закупочной миссии. Ани торговался долго, они с хозяином лавочки пили кофе, потом опять спорили, опять пили кофе. Жена говорила: "Да чего ты боишься, смотри, какие все милые люди, пойдем еще погуляем". Я сказал, что мы никуда не пойдем, здоровье дороже, я уже все купил что надо. Наконец, Ани закончил торговаться, взял подмышку какой-то товар, и мы сели в джип. По дороге нас остановили палестинские гаишники, ибо Ани был не пристегнут. Нам грозил серьезный штраф, но в это время у лавки напротив началась драка, гаишники вспомнили, что они еще и полиция, и помчались туда, на ходу отстегивая дубинки. Ани дал по газам, и мы умчались в переулок. Попетляв по Хеврону, мы заехали в ресторанчик, где очень вкусно и дешево поели. К сожалению, в Хевроне спиртное не продавалось, так что даже пивом залить съеденые громадные ломти мяса не удалось. Мы поехали к друзьям Ани, вернули джип, взяли
"вольво" и отправились домой.
Все прошло очень славно. Чего, казалось бы, я там боялся? Люди-то милые и приветливые...
Прошло две недели, и небритый раис объявил о начале очередной интифады. И территории (включая Хеврон) запылали. Что это означает? Что все было спланировано и готово уже тогда, когда я с женой ходил по рынку Хеврона, где наверняка за дверьми складов уже лежало смазанное оружие, где нас не тронули, ибо "команды не было". Арафат ждал повода. И дождавшись, начал. Древний библейский Хеврон превратился в крупное гнездо террористов, обстрелы верующих, идущих молиться в Меарат Махпела, стали нормой. Были застрелены дети верующих, и сон разума Арафата явил миру таких чудовищ, что описанию не поддаются.
Друг Ани, давший нам джип, владелец большой полиграфической фабрики, был застрелен на улице во время беспорядков. Кем? Возможно, и своими. Ему могли припомнить постоянные контакты с израильскими фирмами.
На деревню, где живут мои друзья, почти каждый день падают "катюши". Есть там и раненые и убитые. Поэтому и к Насралле у них
имеется свой счет...
У нас же все закончилось благополучно, но до сих пор я вспоминаю Хеврон, рынок и мои дурацкие вопросы на иврите...
* * *
Сергей Михайлович! Примите заверения в совершеннейшем почтении! Сегодня открою тебе страшную тайну золотого ключика - я расскажу, что было со мной до нашего знакомства, мой трудный путь от простого сперматозоида до великого поэта.
Я никогда не умел писать чистую правду: всегда она перемежалась с некими фантазиями, которые придавали рассказу цельность и почему-то правдоподобность. Видимо, есть в голой истине какая-то черта, вызывающая недоверие читателя. И так было всегда, во все века. Кто верил бедной Кассандре? Фантазии привлекательны, факты - отвратительны. Поэтому, Сережка, в дальнейших моих писаниях не пытайся отделить зерна от плевел - это маловыполнимо и совершенно не является необходимостью. Как говорил Антон Павлович в бессмертной "Жалобной книге", лопай, что дают.
Меня давно посещали мысли о необходимости записать в более-менее упорядоченном виде многие события моей жизни. Причина - не безумная самовлюбленность и осознание своего великого предназначения. Хотя, кто его поймет, наше подсознание... Может, я в глубине души и держу себя за великого и гениального. Надеюсь, что комплекс полноценности не сильно отразился на написанном. А основной причиной создания этих "мемуаров" служит невозможность все помнить одинаково хорошо из достаточно разнообразного прошлого. Именно поэтому я решил перенести содержимое памяти на бумагу (хард-диск,сайт и пр.), т.к. многое, происшедшее со мной и моими знакомыми, как мне кажется, должно быть интересно не только участникам (как говорят в милиции, фигурантам) этих событий, но и другим представителям рода "хомо сапиенс". Причем, мне бы очень хотелось, чтобы написанное было привлекательно именно тем, у кого приставка "сапиенс" является заслуженной. А уж тебе-то, знакомому с большинством описываемых личностей - и подавно.
Я родился 21 июля 1954 года в Нижнем Тагиле. Для основной массы населения страны этот город является символом так называемой "глубокой жопы". Его светлое имя громко прозвучало в рязановском "Гараже", когда жена Гуськова возмущенно выкрикнула: "Моего мужа должны были в Париж послать, а послали в Нижний Тагил, где он радикулит получил!" Тут она была частично права - в Тагиле можно было получить не только радикулит, а целый букет слабоизлечимых и вовсе не излечимых болезней. Красно-зелено-белое небо, черный снег, лужи в бело-зеленой кайме - просто Зона из "Пикника на обочине". На окраине района находился горячий ручей, текущий из недр Уралвагонзавода и несущий в себе всю таблицу Менделеева. Мы ходили в нем купаться. Ручей носил нежное наименование "Горячка". Когда мой брат уехал учиться в Свердловск, то мне достался его велосипед "Кама", и поездки на Горячку стали регулярными. Мое счастье, что Горячка была глубока, а плавать я не умел и ездил туда просто за компанию с товарищами по двору. И в воду не залез ни разу. Может, поэтому и дожил до 52 лет, что для жителей Тагила вполне
пожилой возраст. В нынешние времена так уж вышло, что и Тагил и Уралвагонзавод служат символами правления Путина, но сами жители к этому счастью никакого отношения не имеют.
Я очень рано научился читать - примерно в четыре года. Причем научился сразу беглому чтению. Первым делом я прочел восьмитомник Шекспира, восемь черных томов в кофейных суперобложках. Особенно мне понравились "Сон в летнюю ночь" и почему-то "Гамлет". Потом я стал подбираться к толстому красному тому, который мои консервативно-целомудренные родители от меня прятали в шкаф за стопы простыней. Том носил загадочное название "Декамерон". Читать приходилось урывками, так как книга постоянно перепрятывалась. Ни черта я не понял причину такой строгости, потому что книга была нудная и неинтересная. Но прочесть ее мне удалось. А нечего было прятать... Потом, увидев старшего брата, читающего "Три мушкетера", я перешел на них. И все. Завяз в Дюма. Это в пять лет... Атос, Портос и Арамис, д'Артаньян, Эдмон Дантес, лорд Винтер и Рауль де Бражелон заполнили мой лексикон и досуг. Затем настала очередь собраний сочинений Майн Рида, Жюля Верна, Купера, рассказов О.Генри и Джерома Джерома. Потом на меня обрушились и остались до сих пор со мной братья Стругацкие. Словом, обычное детство советского ребенка...
Во дворе мои успехи в чтении имели разнообразный успех. Иногда меня зазывали в гости, сажали рядом с великовозрастным балбесом - третьекласником, совали мне газету и говорили: "А ну-ка, сбацай!". Я бацал без малейшей паузы, бегло и отчетливо. Через несколько минут подобного чтения балбес-третьекласник получал оглушительной силы затрещину, и на него обрушивалась лавина родительского гнева: " Полудурок! В школе учится! Вон жиденок и в садик не ходит, а читает! А ты буквы даже не все знаешь!!!" Я уходил во двор, через некоторое время там появлялся тот самый балбес, и я получал полностью гонорар за свой талант. Меня это ничему не учило, и все повторялось. Так что битый я ходил часто. Битый, но гордый. Иногда вокруг меня во дворе садились кружком не умевшие или слабо умевшие читать, и я на память рассказывал им то историю алмазных подвесков королевы, то о побеге из замка Иф. Постепенно двор запал на чтение. Детей моего возраста или чуть старше было штук пятнадцать. Мы собирались компанией и шли через весь район в читальный зал детской библиотеки. Вы только не подумайте, что все пятнадцать были из интеллигентных культурных семей. Ничего подобного! Я жил в рабочем районе, и это были дети алкоголиков, бывших (и будущих) зэков, или совсем безотцовщина. Но они все стали читать! Мы устраивали игры во дворе (сейчас бы сказали, "ролевые") по прочитанному. Это не означает, что драки прекратились, или что все эти дети выросли и стали поголовно членкорами. Нет, большинство пошло проторенной тропой отцов, пополнив собой многомиллионный коллектив тружеников лесоповала. Впрочем, кого и когда чтение автоматически делало хорошим человеком? Разве что меня....
В отличие от большинства моих соратников по дворовым играм, я жил в неплохих условиях. Мой отец был начальником одного из крупнейших цехов Уралвагонзавода, и мы жили в большой трехкомнатной квартире с высоченными потолками. Мало того, у нас был телефон! Во дворе ко мне относились как к буржую. Хотя один из моих товарищей, живший в коммуналке, где ютилось шесть семей, заносчиво спросил: "Вы зажиточно живете? Хуя! А настенные часы у вас есть? Нету? Вот видишь!" Каким-то таинственным образом в его стриженой голове зажиточность неразрывно сплеталась с настенными часами...
Двор научил меня многому. Именно во дворе я узнал, что детей, оказывается, не через живот достают, а то где же шрамы? Именно во дворе я узнал, что я не "аид", как говорили дома, а "еврей". Это было обидно. Все-таки "аид" уводил к моим любимым легендам и мифам древней Греции, а от слова "еврей" на километр несло оскорблением. Двор научил меня курить, сначала не взатяжку, а потом - как положено. Во дворе я выпил свой первый стакан портвейна, затем второй, что привело к полному опьянению, не замеченному родителями, но абсолютно точно определенному опытной бабушкой. С детских лет я видел, как в кровь, с мерзким чавканьем избивают ногами упавшего, как идет вешаться в подвал упившийся алкаш по прозвищу "дед Педушта", а за ним плача бежит его жена, как лежит на столе мой знакомый с аккуратной дырочкой над бровью - он заглянул в ствол самодельного "поджига", не понимая, почему тот не сработал (и тот как раз и сработал). На первом этаже четырехэтажного здания был "Гастроном", и, взяв пару "фанфуриков", народ сразу заворачивал к нам во двор с благородной целью их употребить. В результате лексика детского населения двора обогащалась с неимоверной быстротой. Попытки перенести свои новые познания через порог нашей квартиры обычно заканчивались несколькими сильными ударами широкой отцовской ладони по моим тощим ягодицам с последующим стоянием в углу.
Наш двор был одним из самостоятельных в районе. Это означало, что в нашем и соседнем дворах была крепкая компания совершенно отмороженной молодежи, готовая на все. Таких компаний было несколько - из большого пятиблочного дома, из каких-то таинственных "кварталов", из Девятого поселка и еще парочка. Имена лидеров (или, как тогда говорили, "конторских") этих компаний все знали наизусть, и их личности котировались наравне с Жаном Марэ и Юлом Бриннером - Чекист, Вова Джигит, Огурей, Толик Джигит, Авдюк, Коломеец... Одной из "конторских" была некая Таня, которая ходила в мужской одежде, дралась, как все, терпеть не могла, когда ее звали Таней (за это следовал удар в глаз), а требовала обращения "Женя". Так ее и звали - Таня-Женя. Весь свой детский период я ее помню. Куда она потом делась - черт ее знает.
Потом пришло время футбола. Через два дома от моего стояло здание ремесленного училища, "ремеслухи", где учились стриженые юноши в серой форме с ремнями. Этими ремнями они, не задумываясь, пользовались, отбиваясь от наших "конторских". Перед "ремеслухой" было большое утоптанное до неимоверной твердости глиняное поле. На нем и проходили ежедневные футбольные баталии. Я не мог оставаться в стороне, ибо хотел быть как все, и стал вратарем. После того, как на одной из игр во время серии "пендалей" я не пропустил ни одного из десяти, моя звезда взошла и долго не закатывалась. Меня звали на поле ежедневно, мои родители были в панике, с горечью говорили, что "один сын - умный, а другой футболист", пугали меня каким-то взятым с потолка "больным сердцем" - ничего не помогало. В секцию футбола при спортклубе "Спутник", куда пошел весь двор, меня не приняли, т.к. родители отказались подписать письмо, без которого прием не велся. Почему они были против, я так и не знаю до сих пор. Вместо футбола они попытались навязать мне занятие, более приличное для еврейского ребенка. Они купили пианино, и наняли частного учителя. Учитель был не дурак, с первого же урока определив у меня полное отсутствие музыкального слуха. Тем не менее, в деньгах он нуждался и три года пытался научить меня складно сыграть хотя бы азы. Я выучил ноты, их соответствие клавишам - и все. До сих пор мне ненавистны имена Гедике и Эшпая, а единственную мелодию, которую он вбил в меня, я помню до сих пор. Это "Ригодон". Через три года я устроил забастовку. Я убегал из дома перед уроком, не готовил домашние задания, а в конце концов сказал со слезами, что я разрублю пианино. Моя истерика была неожиданной, т.к. дома я был всегда вполне спокойным и послушным ребенком. И родители сдались.
Я уже говорил, что научился очень рано читать. Чтение всегда (и до сих пор) производило на меня какое-то физиологическое действие. Я воспринимал книгу целиком - страницы, запах краски, шершавую обложку, а уж потом текст. Читал я быстро, проглатывая абзац за абзацем. Любимая поза при чтении - лежа. В журнале "Здоровье", который мы выписывали на семью, постоянно писалось о вреде чтения лежа, но по-другому я уже не мог читать. А зрение стало слабеть только сейчас, но это явно не из-за книг, а просто возраст подступил и ласково сказал: "Иди закажи очки, дурик!" Мне кажется, что книга сама выбирает, каким образом ее воспринимать. Ведь учебники я не мог читать лежа - приходил Морфей и забирал книжку.
В школу я опоздал - мы всей семьей отдыхали в Геленджике, и на учебу я пошел уже в двадцатых числах сентября. Но, так как я умел читать, писать, считать и даже частично знал таблицу умножения, то от своих соучеников я не отстал. Школа была новая, в районе новостроек, куда переселялись семьи из бараков. Соответственно, полууголовный быт барака полностью перенесся в коридоры школы. Там властвовал кулак, стайки волчат хавали серых зайцев. Меня особенно не трогали, т.к. знали, что я "гастрономовский". Да и на несколько классов старше учились угрюмые увальни из нашего двора - всегда можно было сбегать за защитой. Учился я легко и непринужденно. Честно говоря, вспомнить о восьми годах, проведенных в школе номер восемьдесят семь, мне особо нечего. Разве то, что в восьмом классе меня выбрали в комитет комсомола школы. Что это для меня значило, я и сам не знал, так как через два месяца после избрания перешел учиться в другую школу. Так не сложилась моя карьера комсомольского функционера... И еще в памяти осталась моя прелестная соседка по парте Тома Ветлицкая. А возраст был самый гормонообразующий, и я, сидя за партой, с невыразимым наслаждением ощущал прикосновение теплого локтя... Времена шли очень вегетарианские, и это был максимум, который мы себе позволяли.
Новая школа разительно отличалась от того, к чему я привык. Я перешел в школу номер девять, довоенной постройки, со своими традициями. По легенде, до войны в ней учился маленький Булатик Окуджава, чей отец был первым секретарем горкома партии. Два года учебы в "девятке" совершенно изменили меня. У меня появились друзья. До этого друзей не было, были товарищи, соученики, знакомые. Веселая компания из интеллигентных семей умела развлекаться без мордобоя. Я, считавший себя начитанным, т.к. прочел всю вышедшую к тому времени фантастическую и детективную литературу, вдруг обнаружил, что на свете есть тысячи книг, о которых я и не слыхал, но о которых мои товарищи говорили легко и свободно. Возникли новые имена - Айтматов, Аксенов, Кузнецов, Мерас, Гладилин, Булгаков. Мы стали поглощать имевшиеся друг у друга книги - а в каждой семье имелась неплохая библиотека.
Вот так я стал умным, эрудированным и талантливым раздолбаем, с которым ты позже и познакомился...