Ваальд Юджин: другие произведения.

Возрожденный молнией

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


  • Аннотация:

    По дороге в Серпухов, в московского журналиста попадает молния, и он переносится в 50-е годы прошлого века и оказывается на электрическом стуле в "доме смерти" в одной из самых страшных тюрем США - Синг Синг. Что это - ужасная реальность, галлюцинации, порождённые воспалённым воображением, или эксперимент ЦРУ по "промыванию мозгов"? Или это как-то связано с расследованием, которое журналист вёл в России?
    Здесь весь текст, написанный к 02/05/2017

Примечание автора: Действие романа протекает в двух измерениях - в современной России и 50-х годах прошлого века в США. Обе линии связаны не только главным героем - московским журналистом, но и расследованием, которое он ведет. Этот роман как бы продолжение первого романа "Призраки прошлого" с тем же героем. Но чисто сюжетно они не связаны. Для того, чтобы написать роман я специально изучал историю тюрьмы Синг-синг, книги, фотографии, док.фильмы. Эта тюрьма сильно перестроена и найти фотографии тех лет был невероятно трудно. Но все описания, режим, камеры - все основано на документальных источниках.

Содержание

  Глава 1. Точка невозврата
  Глава 2. Дилемма
  Глава 3. Друзья и враги
  Глава 4. Освобождение
  Глава 5. Опасное задание
  Глава 6. Новое испытание
  Глава 7. Угрозы
  Глава 8. "Змея" в Никольском соборе
  Глава 9. Блистательные перспективы
  Глава 10. Новая родина
  Глава 11. Трамплин
  Глава 12. Мой друг-итальянец Upd от 27/03/2017
  Глава 13. Встреча с детективом Upd от 02/05/2017
  
   Глава 1. Точка невозврата
  
  
   Я припарковал красный "мустанг" на стоянке, вылез и бросил машинально взгляд на унылый силуэт офисного здания. Сегодня место моей работы особенно сильно напоминало тюрьму.
   Проходя пост охраны, краем глаза я заметил с сильным неудовольствием в стеклянной перегородке отражение моей опухшей невыспавшейся физиономии. На издающем подозрительный скрежет раздолбанном грузовом лифте с разными створками, одна из панели под светлое дерево, другая из алюминия, я поднялся на двенадцатый этаж.
   -- Привет, Олечка, Михаил Иванович у себя? -- спросил я, остановившись у стойки в приёмной.
   -- Да, Олег Николаевич. Он ждёт вас, -- ответила секретарь, хрупкая светловолосая девушка в цветастом сарафане, вид которой немного отвлек от предстоящего тяжёлого разговора с главным редактором. -- И в очень плохом настроении, -- тихо предупредила она, оглядывая меня, как мне показалось, с жалостью.
   -- Ладно, надеюсь, не убьёт и на этот раз.
   Постучав, я приоткрыл дверь с массивной латунной табличкой: "Коломийцев М.И."
   -- Верстовский, где ты шлялся, твою мать?! Я тебя уже два часа жду!
   Грозный взгляд Михаила Ивановича, полного коротышки с редкими кустиками волос на лысой голове, вызвал страстное желание застрелиться.
   -- Извините, в пробке сидел, -- оригинальностью моя отмазка не отличалась.
   -- Все сидят в пробке, один ты постоянно опаздываешь, -- скривился он. -- Ладно, проходи. Что у тебя за идея?
   Кабинет главного редактора мгновенно охватил арктическим холодом. Полный Коломийцев страдал из-за летней жары и включал кондиционер на минимальную температуру. Но на мгновение показалось, что я попал в склеп. Интерьер усиливал это ощущение: высокие шкафы из морёного дуба с серебристо-седыми прожилками, письменный стол со столешницей из полированного чёрного гранита, за которым в кожаном кресле сидел мрачный хозяин, скрестив пальцы перед собой .
   Осторожно присев на стул рядом с письменным столом, я постарался взять себя в руки и не выдать волнения.
   -- По-моему, неплохая. Детдом, населённый призраками погибших детей. Загадочная история.
   -- Детдом говоришь? И где?
   -- Здесь, под Москвой. В Серпухове. Мне написала Катя Смирнова, которая там живёт. Рассказала таинственную историю. Я бы занялся расследованием.
   -- В Серпухове? Замечательно, -- протянул он с издёвкой. -- И совершенно случайно там снимается твоя жена, -- его взгляд с хитрым прищуром просвечивал, как рентгеновские лучи. -- Ты просто так не мог отпроситься? Надо было придумать очередной идиотский финт.
   Да уж, Коломийцева не проведёшь. Иногда я ловил себя на мысли, что Михаил Иванович стал редактором журнала "Паранормальные новости" потому, что сам обладал экстрасенсорными способностями, читал мысли на расстоянии и видел людей насквозь.
   -- Михаил Иванович, мне действительно писала Катя из этого детдома, -- я решил не сдаваться.
   -- Ладно, съезди к ней и поговори, -- вдруг милостиво согласился он. -- Может быть, что-то интересное откопаешь. Приятное с полезным совместишь.
   На следующее утро я выехал пораньше, чтобы не попасть в пробку. Симферопольское шоссе -- широкая, прямая трасса была почти пустынна, только изредка, как стрела пролетали легковушки и скрывались на горизонте. Я ехал медленно, рассматривая ряды деревьев с пышными кронами, которые изредка прерывались одноэтажными домиками.
   Со мной поравнялся красный спорткар "Ауди А5", водитель посигналил, привлекая внимание. Показал жестом, что моя тачка ему нравится, предложив потягаться силами. Я отрицательно мотнул головой. Но водила оказался настырным, он обогнал меня, сделал круг почёта и показал знаками, мол, тачка у тебя класс, а сам ты -- трусливое дерьмо.
   И добился своего, я затормозил, он пристроился рядом, и мы ринулись вперёд, как два диких скакуна. "Ауди" вырвалась вперёд, я быстро нагнал её, и мы пошли нос к носу, вровень. Я взглянул на карту, ближайший пост ДПС не скоро и нажал заветную кнопочку на панели, "Мустанг" взревел, ускорение в 1,5g вжало меня в сиденье, будто у машины выросли крылья и я взлетел в небеса, оставив далеко позади бедолагу на красной "Ауди". Вскоре я вышел на нормальный режим и спокойно продолжил путь, поглядывая в зеркало заднего вида. Кажется, тщеславный водила не пытался меня догнать.
   На перекрёстке отливала серебром крыша кафе, похожего на большой терем. Я оставил машину на стоянке, и направился внутрь, решив перехватить что-нибудь. Рано выскочив из дома, я не успел поесть и сейчас ощущал, как желудок сводит от голода.
   В помещении было тесновато, но довольно уютно. Под низким, стрельчатым сводом располагались деревянные столы со стульями с высокими спинками. Заказав себе бифштекс с гарниром, я нашёл местечко у окна, намереваясь утолить голод.
   За окном хорошо просматривалась лента шоссе и автостоянка. Грузовик, загруженный по самый верх помятыми картонными коробками; новенький "форд фокус" сине-фиолетового цвета. И побитый временем грязно-зелёный жигуль с замазанной чёрной краской дверью и разбитой фарой.
   -- Слушай, классная у тебя тачка. Завидую.
   Рядом со мной приземлился владелец красной "Ауди". Я поднял на него снисходительный взгляд:
   -- У меня там нитро стоит. Посмотри в интернетах. Чертежик могу скинуть на мыло. Сам не сделаешь, адресок хорошей мастерской дам.
   -- А ты шулер, однако, -- весело погрозил пальцем, бросил он, но совсем не обиделся. -- Да, знаю про такое. Не хочу движок теребить, -- объяснил он. -- Слушай, а я тебя знаю. Ты -- Олег Верстовский. Муж Миланы Рябининой. Правильно? Я в каком-то журнале статью о вашей свадьбе видел, -- воскликнул он весело, вдруг осёкся и помрачнел.
   -- Ну да, а что? И чего такого?
   Он почесал за ухом, явно пытаясь что-то сказать неудобное. Вздохнув, покрутил в руках грязную засаленную солонку. Его театральные манипуляции начали действовать мне на нервы. Я бросил вилку, сложил руки на груди, уставившись на него. Поймав мой взгляд, он осторожно начал:
   -- Конечно, я не болтун. Но предупредить тебя хочу. Я ассистентом режиссёра работаю у Романовского. Мазаев моя фамилия. Виктор Мазаев. Милана снимается у ...
   -- Знаю, -- грубо оборвал я его. -- Витя, колись быстро, иначе я тебя прибью прямо здесь. Что там случилось?
   -- Олег, ну она, в общем, изменяет тебе. С Костей. С Серебрянниковым. Он главную роль играет.
   Ревность, нагло гримасничая, впилась острыми зубами в сердце, стала рвать на куски.
   -- Откуда это известно? -- холодно поинтересовался я. -- Со свечкой что ли стоял кто?
   Он как-то скукожился, нахмурился и бросил на прощанье, вставая:
   -- Ладно, я тебе ничего не говорил.
   Проводив его спину взглядом, я ощутил, как охватывает жар, словно с морозного воздуха влетел в парную, бьётся в виски горячая кровь. Убью суку! Поеду к ней прямо сейчас и задушу. Вместе с её кобелём.
   -- Ты, мразь, ты что за х... принесла?! -- услышал я грозный рык за спиной.
   Сидящий рядом длинный тощий мужик в серой фуфайке тянул за руку дрожащую худенькую девчушка в кружевном передничке. Она пыталась безуспешно вырваться.
   -- Эй, отпусти её! -- воскликнул я.
   Он резво обернулся. Выскочив из-за стола, поднял меня как пушинку и размахнулся здоровенным волосатым кулаком. Я увернулся, успев вмазать точным ударом в нижнюю челюсть. Отскочив назад, он удержался на ногах. Налетел, как разъярённый бык, схватив за плечи, свалил вниз, начал бить головой о пол. Из последних сил я стукнул его лбом. Он на миг ослабил хватку и пружинящим ударом ног я отбросил его в сторону. Вскочив, принял боевую стойку.
   На моё счастье, рядом оказалось двое верзил в чёрной форме охранников, они приподняли амбала и потащили к выходу.
   Вокруг толпились люди, в основном мужики в спецовках, полинявших джинсах и рубашках, разглядывая меня. Но быстро потеряв интерес, они разбрелись по своим местам, уселись за столики. Кафе заполнилось монотонным, тихим гомоном и позвякиванием столовых приборов и стаканов.
   Поковырял в гарнире, я положил уже совершенно остывший кусочек мяса в рот, начал жевать, не ощущая никакого вкуса.
   -- Спасибо, -- услышал я тихий голос.
   Спасённая барышня стояла рядом, смущённо улыбаясь. Несмотря на вполне развитые формы, аппетитную грудь, которая откровенно рвалась из блузки, прозрачные светлые глаза излучали чистоту и невинность.
   -- Садись, поговорим, -- предложил я. -- Тебя как зовут?
   -- Катя, -- пробормотала она.
   -- Что же ты, Катя, делаешь в подобном заведении? В твоём возрасте-то.
   -- Работаю, -- спокойно, с достоинством ответила она.
   -- А родители твои знают, где ты работаешь? Это ведь столовая для дальнобойщиков, а не детское кафе "Буратино".
   -- Я в детдоме живу, родители погибли пять лет назад. Бабка есть, но она меня ненавидит, отправила в детдом, -- хмуро, по-взрослому объяснила она. -- У неё дом древний, все удобства во дворе. А в детдоме и еда, одежда и даже бассейн есть.
   -- В детдоме? Постой, а ты Катя Смирнова, которая написала в редакцию к нам. Журнал "Паранормальные новости". Сказала, что у тебя какая-то история есть?
   Она помялась, отвела глаза. Она не кокетничала, не заигрывала, просто боялась рассказать.
   -- Давай, Катя, присаживайся и расскажи мне все, что хотела.
   -- А вы действительно журналист? -- спросила она с явным подозрением.
   Я достал из внутреннего кармана пиджака удостоверение и продемонстрировал ей. Она осторожно вытащила из моих рук корочку, посмотрела внимательно фотографию.
   -- Хорошо, я расскажу, -- она присела осторожно рядом. -- Мне кажется, они над нами опыты проводят какие-то.
   -- Стоп. Катя, кто они? Объясни толком.
   -- У нашего детдома есть спонсор. Компания, которая лекарства производит. Она называется "Джонс и Джонс".
   -- И что они делают?
   -- Они дают нам витамины, вроде как для памяти что ли. Чтобы улучшать успеваемость. Только некоторые ребята из-за этого с ума сходят.
   -- Именно из-за них? И тебе давали?
   Она помахала отрицательно головой.
   -- Давали, только я обманываю их и не принимаю. А моя подружка по комнате их горстями ела. А потом ... умерла, -- голос моей собеседницы так предательски дрогнул, что я машинально бросил взгляд, не играет ли она на публику. Но девчушка казалась удивительно искренней.
   -- И как она умерла? От отравления?
   -- Нет, она ... повесилась, -- ответила Катя через паузу. -- Её на чердаке нашли.
   -- Катя, это печально, конечно. Сочувствую тебе. Но твоя подруга могла повеситься по любой другой причине. Из-за несчастной любви, к примеру. Наверно, полиция расследовала этот случай?
   -- Расследовала, но они все замяли. И это не один случай такой был. Было несколько. И все умерли.
   -- Все повесились? -- переспросил я.
   -- Нет, все по-разному. Но все умерли. И не просто так. Моя подружка Света перед тем, как её нашли, стала такой мрачной. Все время говорила о каких-то кошмарах, где она попадает в другой мир. И ей там страшно. Очень страшно. Она боялась этого. Очень боялась.
   -- У тебя есть пример этого лекарства? -- спросил я.
   -- Да! Сейчас принесу! -- вскрикнула она, резво вскочив из-за столика и убежала.
   Через пару минут она вернулась, сильно запыхавшись, и сунула мне в руки флакон. Я высыпал на руку капсулы: красные и синие. Самые обычные, ничего особенного. Раскрыв одну, я понюхал порошок. По крайней мере, на наркотик не похоже.
   -- Хорошо, Катя, вернусь в Москву, проведу анализ этих капсул и напишу статью, если пойму, что причина в этом.
   Покинув кафе, я остановился на крыльце под козырьком. Погода совсем испортилась. По сизо-серому небу медленно двигались кудлатые облака, похожие на отару облезлых овец. Между клочьями "шерсти" проскакивали мелкие зигзаги молний. На нос упала большая капля, на щёку -- другая. И через мгновение хлынул поток, превратившийся в стеклянную полупрозрачную стену, за которой едва просвечивали пролетающие по шоссе машины с включёнными фарами. Я поёжился, подняв воротник пиджака, но решил все-таки добраться до своей тачки.
   Присев за руль, я вытащил из бардачка новую пачку сигарет, закурил, вернувшись мысленно к рассказу юной официантки. Нет, её слова не произвели большого впечатления. Таких россказней за время работы в журнале я слышал множество. Но эта история могла стать хорошим поводом остаться здесь, в Серпухове, на время. Я мог бы устроиться работать в детдом под предлогом расследования, одновременно проникнув на съёмки фильма, в котором была занята Милана. Точно выяснить, изменяет она мне или нет? Может быть, окажется, что Мазаев -- обычный брехун, а я уже мысленно представил в буйных красках, как буду убивать свою жену и её любовника. Я встряхнул головой и набрал номер редакции.
   -- Михаил Иванович, я поговорил с Катей, она действительно рассказала любопытную историю, -- проговорил я бодрой скороговоркой. -- Дела в этом детдоме творятся интересные. Хочу устроиться туда охранником, учителем, кем-нибудь, все проверить. Мне нужны, как обычно, липовые документы, паспорт, трудовая. Думаю, это займёт пару недель, максимум месяц.
   -- Занятно. Хочешь все время торчать рядом с женой? -- протянул он саркастически, сразу охладив мой пыл. -- Контролировать её решил?
   -- Это не связано с Миланой, -- буркнул я с досадой.
   -- Вот как? -- не поверил он. -- Ну, а что же случилось-то? Ты смог её увидеть?
   -- Да, смог, все в порядке, -- соврал я. -- Я еду в редакцию, за документами.
   -- Хорошо. Только смотри, возвращаться -- плохая примета, -- предупредил он
   -- Вы прекрасно знаете, мне плевать на суеверия, -- проворчал я.
   Гроза усилилась, электроразряды расчерчивали иссиня-чёрное небо слепящими зигзагами в сопровождении оглушающего боя ударных небесного оркестра. Я знал, что в машине безопасно, но каждый раз вздрагивал, замечая очередную вспышку.
   Я выехал на шоссе и погнал в сторону Москвы, настолько быстро, насколько позволяло мокрое покрытие.
   Расщепивший небосвод разряд угодил прямиком в темнеющий на фоне сизого неба скелет опоры ЛЭП, вызвав фонтан искр, ослепивший на мгновение. Скрежет падающей махины заставил сердце подпрыгнуть. В последнее мгновение я сумел отвернуть руль, чтобы не врезаться в груду металла. Машина слетела с трассы, запрыгав на кочках, остановилась в опасной близости к рухнувшей верхушке. Отдышавшись, я попытался завести машину, но колеса завязли в грунте, с взвизгом бесполезно крутились. Я выругался, распахнул дверь и только поставил ногу, заметив в последнее мгновение оборванный толстый чёрный кабель, лежащий неподалёку. Перед глазами закрутился калейдоскоп разноцветных искр. И тут же упала тьма, словно выключили свет.
    
   Сознание возвращалось вместе с мучительной, ни с чем не сравнимой болью, пронзающей острыми раскалёнными иглами каждую частичку тела при малейшей попытке пошевельнуться. Вся поверхность кожи нестерпимо горела, словно меня вытащили из кратера вулкана, заполненного огненной лавой.
   Любой вдох давался неимоверным трудом. Лёгкие разрывали нестерпимые страдания, которые отзывались в висках и бьющемся у самого горла сердце. Рефлекторно попытался открыть глаза, но увидел только непроглядную чернильную тьму и марево ослепительно ярких искр, как при прикосновении оголённого провода под напряжением к металлической поверхности. Когда тактильные ощущения начали возвращаться, понял, что я связан по рукам и ногам, на глазах повязка. И тут же нахлынул, окатил пульсирующий в каждой точке сознания ужас, перехвативший дыхание и остановивший на мгновение сердце.
   Значит, ад существует, и вечно я буду гореть в огненной лаве, пожирающей моё тело и мозги.
   "Господи, ничего никогда не попрошу, только пусть не будет этой жуткой боли, пожалуйста! Только не эти мучения!"
   В этот момент я был готов молиться Богу, звать на помощь дьявола, сатану, шайтана или кого угодно из иного мира, чтобы хотя бы уменьшить эту невыносимую, сводящую с ума боль.
   Думаю, я успел прочитать все молитвы, которые знал. Вспомнить все грехи, грешки и маленькие проступки, вплоть до украденной в возрасте двух лет из бабушкиного буфета банки мёда и разобранных командирских часов отца. Попросил прощения у всех родственников, друзей, коллег, знакомых и незнакомых.
   Кто-то сдёрнул с моих глаз повязку, в глаза ударил яркий свет, который через мгновение потускнел. Сквозь болезненно кровавую пелену медленно проступили очертания просторного помещения метров десять в ширину. Матово-блестящие стены, на уровне двух метров салатовые, выше -- белые. Слева на стене длинный ряд батарей отопления, от которых вверх шли трубы, соединяясь с несколькими рядами таких же на потолке. Гладкий пол из светло-серых мраморных плит закрывал у моих ног тонкий темно-серый резиновый коврик.
   Справа от двери в центре стены за низким деревянным бордюром сидели зрители. Несколько мужчин и немолодая женщина в закрытом до шеи платье болотного цвета с огромным старинным кулоном, свисавшим на толстой цепи. Вытянутая, бледная физиономия с глубокими рядами морщин по углам рта, длинным носом и маленькими противными глазками, вдавленных внутрь опухших век, выражала неподдельное разочарование и презрение, сделавшее честь герцогини из древнего рода. Почти не размыкая серых узких губ, она разговаривала с рядом сидевшим тощим типом, чей взгляд сочился такой ядовитой злобой, что хватило бы на дюжину королевских кобр. На вид ему было лет тридцать-тридцать пять, хотя капризно выпяченные толстые губы маленького рта и практически отсутствующий подбородок делали его похожим на обиженного ребёнка, которого родители лишили законного угощения. На одутловатом лице с маленьким острым носом преобладал лоб почти без морщин, едва прикрытый жидкими неопределённого цвета кудряшками. Не первой свежести светло-серый летний костюм совершенно не сочетался с широким безвкусным галстуком в белый горох.
   У самой стены вальяжно развалился в деревянном кресле тип, пронзающий меня таким надменным выражением глубоко утопленных под бровями мёртвых "акульих" глаз, словно он являлся не просто вершителем судеб, но сам создал этот мир и был глубоко разочарован тем, что в его великое творение пробрался гнуснейший таракан, который все испортил. Если бы я встретил на улице, то решил бы, что это бывший охранник-горилла или боксёр. Грубые черты лица, искривлённая спинка толстого носа, низкий лоб. Только идеально сшитый костюм, белая рубашка и безупречно подобранный галстук выдавали в нем представителя высшего света.
   За ним едва виднелся толстяк, на чьих плечах лежала круглая, как арбуз голова с редкими седыми патлами. За толстыми стёклами очков в огромной в пол-лица оправе горели ненавистью маленькие, бесцветные глазки.
   Все взгляды публики были прикованы к центру зала, где возвышался "королевский трон" -- деревянное кресло, к которому я бы надёжно привязан. Один ремень пересекал грудь, остальные плотно фиксировали руки и ноги. Рядом возвышались два истукана с безучастными лицами в чёрной форме. Справа из-под ноги вылезал, словно толстая змея, скрученный провод. И вдруг сердце подскочило вверх к горлу, замерло, затрепыхалось, словно маленькая беззащитная птичка в силках. Я понял, кресло было устройством для проведения казни -- электрическим стулом. И сотни таких же "проклятых", как я, отполировали до зеркального блеска его подлокотники.
   Бросив по сторонам затравленный взгляд, я заметил справа двух персонажей, стоявших у открытой двери, в проёме которой хорошо просматривалась длинная рукоять рубильника. Полный мужчина в темно-синем костюме, с квадратным лицом и аккуратной стрижкой седых волос, что-то горячо втолковывал стоящему рядом с кислой миной унылому субъекту. Крупный нос крючком, плотно сжатые узкие губы и острый, костлявый подбородок вызывал в памяти тошнотворный образ грифа, ждущего на краю ущелья мертвечину. Судя по глубоко запавшим складкам на лбу и сведённым кустистым бровям, он решал какую-то непосильную для его мозгов задачу.
   Мне хотелось открыть рот и закричать: "Помогите", но губы не разжимались, сведённые судорогой. Ужас парализовал волю, даже молиться не хватало сил.
   -- Хорошо, я согласен, -- услышал я, наконец, голос "грифа". -- Вы меня убедили. Даю два часа. Успеете -- ваше счастье. Мы пока займёмся проверкой, -- отчеканил он.
   Он сделал незаметный жест. Чёрные фигуры, наклонившись ко мне, стали быстро отвязывать меня от стула. Сняли кожаный пояс с груди, ремни с рук и ног. Мужчина в темно-синем пиджаке, нахмурившись, пристально наблюдал, словно опасался, что они сделают что-то неправильно.
   Как только я попытался встать, меня повело, качнуло, как при сильной качке. Голова закружилась, до горла затопила тошнота, сознание затуманилось, в глазах начали взрываться ослепительные звезды, медленно опускаясь за границу зрения. Потеряв ориентацию, я начал падать, как в пропасть. Конвоиры придержали меня, подвели к двери, над которой была прибита надпись "Silence". Краем глаза я заметил белую анахроничную каталку на колёсах из тонких спиц, два больших, два поменьше. Ноги ослабли в коленях, подкосились, перед глазами вспыхнула картина -- мёртвое тело с лицом, искажённым мучительной предсмертной судорогой. Моё тело.
   Один из охранников, широкоплечий верзила, отомкнул дверь с табличкой "Silence". Бесшумно распахнувшись, она обнажила зев, ведущий в узкий коридор с побелёнными извёсткой стенами, вытянутыми оконными проёмами, закрытыми решётками. Тускло освещённый двор, выложенный аккуратно пригнанными друг к другу серыми бетонными плитами. Навевающая уныние массивная кирпичная стена по периметру, за которой возвышались ряды высоких окон с решётками.
   Несмело прорвавшийся в этот замогильный мир ветерок наполнил обожжённые лёгкие живительной свежестью и лёгкостью. На чёрном бархате бесконечно высокого неба мерцала яркая россыпь звёзд. Никогда не видел ничего прекрасней. Чем дальше я отдалялся от жуткой "пыточной", тем сильнее меня охватывало ни с чем не сравнимое ликование. Я побывал в настоящем аду и сумел вырваться отсюда. Но надолго ли?
   Через широкую дверь мы попали в грязно-жёлтый коридор, устланный необработанными каменными плитами. Он перешёл в круглый зал со светло-зелёными, облупившимися в нескольких местах стенами и полом из жёлто-розовых мраморных плит в паре мелких паутинок трещин на стыках. Два квадратных столба поддерживали высокий сводчатый потолок, из центра которого свисала лампа под плоским абажуром. По периметру -- камеры, закрытые решётками. Шесть с одной стороны, и столько же с другой. Меня подвели к одной из них. Один из охранников повернул ключ в замке, дверь с невыносимым скрежетом в центре отворилась, я оказался в тесной каморке, где помещалась только койка и небольшой унитаз.
   Без сил я рухнул на жёсткую койку, прикрыв измученные глаза, чтобы не бил свет лампы на потолке в центре зала. Как ни странно, это жуткое место казалось знакомым. Возможно, я бывал здесь. Ну конечно! "The Dance Hall" -- "танцевальный зал", откуда приговорённые к смерти отправлялись в "дом смерти" с электрическим стулом. Тот путь, который я прошёл только что, но в обратную сторону. Я видел это место на фотографиях, когда изучал материалы, связанные с казнью в 1953-м году Джулиуса и Этель Розенберг. Их казнили на электрическом стуле в самой мрачной тюрьме Америки Синг-Синг, расположенной совсем рядом с Нью-Йорком, полчаса езды. Но в этой тюрьме уже давно не проводятся никаких казней. Штат Нью-Йорк ещё в конце 60-х годов прошлого века отказался от подобных наказаний. Каким образом я, московский журналист, мог оказаться в подобном месте?! Это кошмар. Лишь ночной кошмар. Надо сделать усилие над собой и проснуться.
   -- Вставай, Стэнли! Ты оглох, чёрт возьми?!
   К гневному окрику добавился глухой перестук по решётке камеры. Я приподнялся на локте. Свет ламп перекрыла плотная фигура охранника в тёмной форме с дубинкой в руках. Его хмурый взгляд не предвещала ничего хорошего. Я непонимающе посмотрел на него.
   -- Вставай и выходи! Долго я стоять буду?
   Решётка с ужасающим скрежетом отошла в сторону, двое охранников подхватили меня под руки и выволокли наружу. Я ощутил, как рубашка мгновенно вымокла от пота, а сердце задрыгалось у самого горла: "Они починили проклятый стул и решили меня прикончить!"
    
    
Вернуться к содержанию
    
  

Глава 2. Дилемма

    
    
    
   Моим страстным желанием было упасть на колени и умолять прикончить меня прямо здесь из табельного пистолета, который торчал у конвоиров в кобуре на поясе. Пуля в лоб -- лёгкая, безболезненная смерть, и освобождение от всех мучений. Какая сволочь придумала это адское изобретение -- электрический стул?! Убивать человека долго и мучительно, пропуская через беззащитное тело электроразряд, который поджаривает, как цыплёнка в духовке. Смерть на костре казалась приятней и гуманнее.
   Один из охранников подтолкнул меня в спину, сделав машинально шаг, я вдруг осознал, что мы идём в другом направлении. Я выпрямился, реально ощутив, как спадает пелена страха.
   Мы вышли в коридор, решётки кончились, потянулись унылые кирпичные стены, цементный неровный пол. Толкнув дверь вправо, я выдохнул с облегчением. Они привели меня в душ. Длинное узкое помещение, метров десять на тридцать, напоминающее сборочный цех или станцию метро примитивного дизайна. Белые плоские потолочные балки, по краям бетонного стока два ряда высоких подпирающих потолок бело-зелёных квадратных столбов, к которым крепились металлические трубы со свисающими штангами леек с одним краном, и перила на уровне пупка.
   С трудом отодрав от тела одежду, измазанную кровью, мочой, дерьмом, я открыл кран и вскрикнул от боли, ледяная вода обожгла, словно кипяток. Вздохнув, я открыл глаза, потянувшись за куском мыла. И замер, медленно спустил глаза вниз живота, на ноги. Лихорадочно оглядел себя, насколько мог. Они выпустили меня из преисподней, но выдали не то тело. Руки, ноги, живот и самое главное моя мужская анатомия совершенно изменились. Когда, черт возьми, они успели сделать мне обрезание, как еврею? Что за идиотизм? Отрезать кусок моего члена перед тем, как посадить на электрический стул? Для чего? И когда все успело зажить?
   -- Одевайтесь, Стэнли, -- услышал я голос. -- Быстрей.
   Обернувшись на звук, я оглядел помещение, пытаясь найти этого странного "Стэнли". Но никого не заметил, кроме двух охранников, поджидающих у дверей. Неужели они обращаются ко мне? Чужое тело, лицо, незнакомое имя. Так бывает только во сне, когда ты вдруг ощущаешь себя в теле другого человека. Мне снились и раньше такие реальные, осязаемые сны. Надо только дождаться, когда кошмар закончится.
   Я натянул выложенную стопкой на деревянной скамейке одежду. Белье, фуфайку светло-- серого цвета и тёмные свободные брюки. По крайней мере, не полосатая роба. Очередной коридор, навевающий уныние.
   Небольшая комната, большую часть которой занимал длинный, узкий стол с парой стульев с деревянными сиденьями. Кирпичная кладка, выкрашенная синей краской, облупившейся кое-где по углам.
   В дверь прошёл мужчина с квадратным лицом и седым бобриком волос, которого я видел в зале для казни. Загадочно улыбнувшись, он водрузил на стол внушительного размера кейс, щёлкнул замками, вытащил пару папок. Удобно устроившись на стуле, объявил:
   -- Могу вас поздравить, мистер Стэнли. Мы победили. Губернатор удовлетворил наше прошение об отстрочке казни.
   Звучало столь пафосно, словно он объявил, что мне присвоено звание героя Советского союза. Посмертно. Захотелось выдать взамен нечто саркастическое. Сказать, что хочу быть похороненным в кремлёвской стене или на худой конец на Новодевичьем кладбище, но обязательно на главной аллее. И чтобы памятник был из каррарского мрамора. Не обратив никакого внимания на мою кислую физиономию, он радостно продолжил:
   -- Представьте себе, это не все. Губернатор объявил о помиловании, заменив смертную казнь пожизненным заключением.
   -- Ну, это просто здорово, -- мрачно буркнул я, не удержавшись.
   -- Поверьте, для вас, в вашем положении это подарок судьбы. Кроме того, в деле появились новые улики. Не могу гарантировать, что они помогут добиться оправдания, но, возможно, существенно снизят срок.
   Замечательно. Я проведу в этой дыре, отбывая срок за чужую провинность не всю жизнь, а только часть.
   -- Я прекрасно осознаю, как вам тяжело, -- продолжил он участливо, скрестив руки перед собой. -- Но такая удача представляется нечасто. Вы остались живы после двух ударов электротока. Губернатор внял, наконец, нашим просьбам, подарив вам жизнь.
   Забавно, почему губернатор подарил мне жизнь, которую мерзкие сволочи пытались отнять самым мучительным способом? Продолжить эту игру, или все-таки сказать, что понятия не имею, как оказался здесь, под совершенно незнакомым мне именем с чужим телом. Кроме того, фразы, которые я слышал, доходили до моего мозга с трудом, словно между ними и образами находилась стена.
   -- Знаете, -- осторожно начал я. -- После того, как через меня пропустили ток, у меня начались провалы в памяти. Вы не напомните мне некоторые вещи?
   -- Безусловно, все, что угодно. Я вас слушаю.
   -- К примеру, я хотел бы знать, кто вы такой и как вас зовут.
   У него вытянулось лицо, но тут же взяв себя в руки, он спокойно ответил:
   -- Я ваш адвокат, Чарльз Дэвис. Веду ваше дело.
   -- Понятно, мистер Дэвис. Напомните мне, пожалуйста, в чем оно состоит.
   Дэвис потёр переносицу пальцем, как будто хотел насадить туда пенсе.
   -- Что конкретно вас интересует?
   -- Мистер Дэвис, представьте себе, будто перед вами совершенно другой человек и расскажите все сначала. За что меня осудили, в чем состояло обвинение. Всё. Я не помню ничего.
   -- Ничего? Ни ареста, ни процесса? -- удивился он. -- Хорошо. Я расскажу суть обвинения. В Бруклине, в здание на углу восточной 98-й улицы и Черч авеню располагалась лаборатория компании "Джонс & Джонс". Рядом с корпусом университета Брукдейла. Там произошла утечка бытового газа, за которым последовал взрыв. Возникший пожар уничтожил лабораторию, часть здания. Расследование показало, что утечка произошла из-за подпиленной в подвале газовой трубы.
   Бруклин? Кажется, это район Нью-Йорка. Но какое отношение Нью-Йорк имеет ко мне, журналисту из Москвы?! Нет, это действительно сон.
   -- Бруклин вы сказали? -- перебил я, не выдержав всех названий, которые не умещались в моей раскалывающейся от боли голове. -- Ну, а я тут при чем?
   -- Вы собирали компрометирующий материал на компанию Ллойда Джонса. Написали об этом статью, которая была опубликована в журнале "Новое время", -- он рассказывал спокойно, без всякого раздражения или нетерпения. В его словах не ощущалось надменности, превосходства. Лишь чуть заметное удивление. -- Где вы работали. Компания Джонса подала в суд на ваш журнал, выиграла дело. Суд постановил, что ваша статья нарушает корпоративные интересы. Присудил огромный штраф редакции. Наложил запрет на любую негативную информацию о компании. Через неделю в лаборатории Джонса произошёл взрыв. Обвинение доказало, что у вас был мотив. Вы хотели отомстить.
   Все это выглядело, как дешёвый розыгрыш. Я выслушаю весь этот бред про взрыв, соглашусь, что сделал я. Потом падут стены этого дурацкого помещения, которые представляют собой декорации, выйдет толпа моих друзей-дебилов. Они будут ржать над тем, как замечательно меня разыграли. Наверно, в этот момент я потеряю всех моих друзей.
   Может быть, это новое задание от моего редактора? Внедриться в американское общество, попасть в тюрьму, чтобы написать цикл статей? И я просто забыл? Перед мысленным взором всплыло отражение в зеркале, чужая анатомия. Когда я работал "под прикрытием" в поисках материала, часто менял цвет волос, отращивал бороду или усы. Но отдавать на растерзание важную часть моего тела и полностью изменять внешность я не планировал.
   -- Разрешите мне посмотреть материалы подробнее? -- попросил я, наконец.
   -- Да-да, конечно, -- дружелюбно отозвался он, выкладывая передо мной толстую папку. -- С вашего разрешения продолжу. Около подпиленной трубы были найдены остатки взрывного устройства. Радиоустройства.
   -- Логично, -- отозвался я. -- Хотя достаточно было звонка мобильника.
   Он сощурился, подняв одну бровь. Что вызвало столь сильное удивление, я не понял.
   Открыв папку, я углубился в изучение. Черно-белые фотографии развороченных внутренностей подвала, рухнувшая часть фасада. Пожарники, поливающие руины водой из брандспойтов. Все отдавало архаичностью. Я замер, заметив несколько фотографий обгоревших трупов.
   -- Погибли люди? -- вырвалось у меня.
   -- Увы. Это главное. Погибло пять человек, семь было ранено. Если бы не жертвы, вы бы отделались максимум пятью годами. Но жертвы, сами понимаете.
   Не могу привыкнуть к виду мёртвых тел. Хотя бывал на месте происшествий много раз. Для большинства людей вид погибших проходит бесследно для психики. Даже любопытно стать свидетелем. Поэтому СМИ с таким кровожадным наслаждением смакуют очередной теракт, вынося на первые полосы фотографии изуродованных тел. Думаю, дали им возможность, они бы сами организовывали подобные трагедии. У большинства журналистов атрофируется жалость и совесть. Они становятся циниками. Поэтому я ушёл из центрального, популярного издания в маленький журнальчик "Паранормальные новости". Скептиком я был всегда, циником стать не смог.
   В детстве и юности мне часто снились вещие сны. Предвестники катастроф. Я видел в фантастической форме какое-то происшествие, а проснувшись утром, убеждался, что катастрофа действительно произошла. Бессмысленная способность. Зачем нужны предсказания ясновидцев, если они не могут предотвратить трагедию.
   Один сон я особенно запомнил. В жаркий, летний день я шёл мимо длинной череды домов с витринами, за которыми сидели люди. Именно люди. Они сидели, как манекены, застыв навеки, но я знал, что это мёртвые люди. Утром я прочёл в газетах о взорванном на улице Гурьянова доме. Мерзавцы целый месяц завозили в подвал гексоген под видом сахара. И наша доблестная милиция помогала им. Погибло около ста человек.
   Пять человек -- не сто. Но какое имеет значение количество? Какой мстительностью и безжалостностью надо обладать, чтобы пойти на такое? Но может Стэнли не делал этого? Откуда мне знать?
   -- А как это дело связали со мной? -- поинтересовался я. -- У меня не было алиби?
   -- Алиби на момент взрыва было. Но обвинение доказало, что у вас был сообщник, который привёл в действие взрывное устройство.
   -- Сообщник? Его тоже приговорили к смертной казни?
   Адвокат покачал отрицательно головой. Твою мать! Американское правосудие. Человек, который возможно убил людей, остался безнаказанным.
   -- Со следствием сотрудничал? -- понял я. -- Интересно, почему поверили ему, а не мне?
   Я увидел пришпиленную к анкете фотографию человека с длинным, вытянутым лицом с маленькими, близко посаженными глазками. Тонкие губы, острый подбородок. Малосимпатичный тип. Анкета: Name: Miguel Cody. Born: Henderson,NV. Интересно, а что написано о Стэнли? Пролистал назад, увидев свою собственную физиономию анфас и профиль, то есть такую, которую носил сейчас. Занятно.
   Name: Christopher Stanley
   Number: 110-296
   Age: 35
   Occupation: The New Time
   Physical: 6' 1/2", 165 lbs
   Sentenced: 1-22-51
   Executed: 7-10-52
   "Sentenced" -- осуждён, "executed" -- казнён. А что значат числа рядом с этими словами? Даты? Не могу понять, черт бы их побрал этих американцев, как они шифруют даты.
   -- Простите, мистер Дэвис. А какого числа я был арестован? Я что-то не могу найти, -- решился спросить я.
   Мне казалось, он полезет в свою записную книжку, начнёт листать. Но он быстро сориентировался:
   -- Вы были арестованы 15 сентября 1950-го года.
   -- Простите, я не расслышал -- какого года?
   -- 50-го, -- чётко повторил он.
   1950-го?! Я бросил взгляд в анкету. Получается, что цифры "7-10-52" означают, что казнь произошла 10 июля 1952-го года! 52-го! Они что с ума посходили?! Моих родителей ещё на свете не было! Нет, это точно кошмар. Надо только сделать усилие над собой и проснуться. Так не бывает. Я с силой впился ногтями себе в ладонь, обожгла острая боль, показались маленькие капельки крови. Не помогло.
   Постойте, может быть, это эксперимент? Мне пытались "промыть мозги", внушить, что я -- другой человек. Загипнотизировали, чтобы я представлял себя в ином теле. Я откинулся на спинку стула, криво усмехнувшись.
   -- Дэвис, у вас ничего не вышло, -- покачал я головой. -- После пыток электротоком я все равно прекрасно помню, кто я такой, и какой сейчас год. Если это розыгрыш, то неудачный. Прекращайте ваш балаган и возвращайте меня домой. Моя жена наверняка волнуется. И мои коллеги -- тоже. Повеселились и хватит!
   Его глаза так широко раскрылись, словно он увидел приведение. Замер, вновь проведя рукой по губам, носу, лбу. Остановился на виске.
   -- Мистер Стэнли, вы хорошо себя чувствуете? -- подобная заботливость сделала бы честь моей маме. -- Впрочем, моя вина. Признаю. Я должен был это учесть. Надо было предварительно сделать психиатрическую экспертизу. Безусловно, такое не проходит бесследно.
   -- Дэвис! -- я вскочил на ноги, наклонился над ним, заставив рефлекторно отшатнуться, как от броска ядовитой змеи. -- Я сказал -- хватит! Заканчивайте нести бред! Я все прекрасно понял! Я сейчас просто уйду отсюда! И вы меня не остановите!
   Конвоиры в чёрной форме мгновенно возникли рядом, усадив на место, прижали плечи. Я услышал звон наручников, которые из-за пояса выхватил мрачный верзила с квадратным лицом и бычьей шеей.
   -- Не надо, -- сделал быстрый жест адвокат. -- Он успокоится сам. Хорошо, и кто вы такой?
   Мне хотелось выпалить, что я -- идиот! Полнейший, законченный кретин! Надо было принять условия игры, а потом просто сбежать. Наверняка за пределами этого мрачного места какой-нибудь российский посёлок, где проводят опыты эти странные люди.
   Не дождавшись ответа, Дэвис аккуратно сложил папку в кейс, щёлкнул замком, подошёл ко мне.
   -- Вас переведут в другую камеру. С вами побеседует психолог. Вы не будете возражать?
   -- А у меня есть выбор? -- хмуро буркнул я.
   -- Безусловно. Вы можете отказаться. Это ваше полное право, -- он был удивительно вежлив, без намёка на попытку надавить на меня. В тоне сквозило сожаление. -- Не уверен, что это поможет нам выиграть дело. Жаль, очень жаль, что так произошло. Впрочем, я должен был догадаться заранее, -- закончил он печально.
   Конвоиры провели меня по длинному узкому коридору, с одной стороны шли высокие окна, из которых просматривался вид на залив, с другой -- тянулся длинный ряд камер, закрытый решётками. Мы оказались в помещении с высокими потолками и уходящими в немыслимую даль двумя этажами камер, вызывающие в памяти один из уровней классической игры Half-Life2, в которую я так любил играть раньше.
   Около одной из камер охранники остановились, подождали, когда автоматически отъедет решётка и подтолкнули меня внутрь. Крошечное помещение метр на два, где с трудом умещалась аккуратно застеленная серым пледом койка с металлической спинкой, унитаз и столик. В стенку была встроена маленькая раковина.
   Я без сил упал на койку и задумался. Черт возьми, что со мной произошло? На ум пришёл секретный проект "МК Ультра", который проводило ЦРУ в 50-е годы прошлого века. Манипулирование сознанием человека. С помощью пыток, электротока, химических веществ человека погружали в коматозное состояние, стирали полностью память, внушали, что он -- совершенно другая личность. Но я-то прекрасно помню, кто я такой.
   Олег Верстовский, журналист, родился в Красногорске, окончил МГУ, работаю в Москве, в журнале "Паранормальные новости". Каким образом, черт возьми, я мог оказаться в американской тюрьме? Я не мог сомкнуть глаз, ворочался на жёсткой койке. Вставал, вслушиваясь в мерные шаги охранников. Вновь ложился, вглядываясь в темнеющий над головой потолок. Душу постепенно заполняло глухое, безнадёжное отчаянье.
   Жутко завывающая сирена вырвала меня из тяжёлой дрёмы, которой я забылся под утро. Вместе с другими заключёнными меня привели в огромный зал, уставленный ровными рядами деревянных столов и табуреток, прибитых к полу. Оконные проёмы, как в зале ожидания на вокзале, из-за частых решёток плохо пропускали дневной свет. У стойки с раздающими в белых халатах я получил еду, но даже не притронулся к ней.
   После завтрака конвоиры повели меня вновь по длинному коридору, и ввели в комнату, где стоял письменный стол с полированной столешницей, пара кресел, обитых мягкой темно-коричневой кожей, выкрашенные охрой стены с несколькими акварелями в простых рамках.
   За окном, насколько хватало глаз, над горизонтом раскинулась невысокая горная гряда в бирюзовой дымке, отделяя ясную лазурь неба с акварельными мазками пушистых, словно взбитые сливки облаков от темно-синей дали моря. Это могло вызвать приятные ассоциации с отдыхом на роскошном курорте, если бы я не рассматривал живописный вид через частую решётку, выкрашенную потрескавшейся грязно-белой эмалью. Залив резко обрывался высокой каменной стеной с кроваво-красными потёками, которая по периметру окружала широкий двор, засаженный невысокими деревьями. Слева возвышалась башня из светло-серого кирпича под остроконечной крышей, разделённая на сектора, словно китайская пагода. Справа -- ряд грязно-жёлтых пятиэтажных зданий с узкими высокими щелями оконных проёмов.
   Если кто-то и пытался промыть мне мозги, строить подобные декорации для меня одного, не стал бы. Это действительно тюрьма, хорошо охраняемая.
   Скрип открываемой двери заставил вздрогнуть и обернуться. Вошёл высокий мужчина лет тридцати-тридцати пяти, в безупречно сшитом темно-синем костюме в тонкую полоску. Густые иссиня-чёрные волосы взбиты в роскошный кок над высоким лбом. Светлые глаза, длинный прямой нос с изящными крыльями. Тонкие складки обрамляли резко очерченный рот, придавая лицу полупрезрительное выражение аристократа, забредшего в притон, неприличная атмосфера, которого заставляет морщиться.
   -- Добрый день, мистер Стэнли, -- произнёс он строгим, деловым тоном. -- Вы помните меня? Меня зовут мистер Ларсен. Роберт Ларсен, консультант офиса окружного прокурора по клинической психологии. Мы с вами встречались во время процесса.
   С такой внешностью голливудского красавчика, избалованного женщинами и восхищением фанатов, только и служить психологом. Он присел в кресло у стола, вытащил из папки пачку листов, продемонстрировав белоснежные манжеты, скреплённые запонками тёмно-серого металла с вкраплением блестящих камней. Быстро пролистав, устремил пристальный, сканирующий меня насквозь взгляд и холодно поинтересовался:
   -- Как вы себя чувствуете? Вас ведь осматривал врач, не так ли?
   Придвинув кресло поближе к столу, я присел на край, мрачно осматривая свои руки. Мне так и не удалось придумать стиль поведения, разработать "легенду", которой стоило следовать. Сделать вид, что я и есть Стэнли, только потерявший память или признаться, что не понимаю, как оказался в этом странном месте.
   -- Отвратительно, -- буркнул я, наконец. -- Сильно болит голова, тяжело дышать, кожа обожжена.
   -- Понятно. Это последствия неисправного электрического стула. Разряд попал не в голову, а в тело и частично рассеялся. Если бы администрация позаботилась, чтобы все работало стабильно, мы бы с вами не разговаривали. Не так ли? Скажите, что вы ощутили, когда вам объявили о помиловании? Радость, облегчение, что вам даровали жизнь?
   Пять баллов! В доме повешенного не говорят о верёвке, этот лощёный мерзавец не скрывал чувства превосходства над бывшим "проклятым". Я не смог сходу придумать соответствующий ответ. Откровенно врать не хотелось. Но с другой стороны, я помню, как отступил сводящий с ума страх, заменившись на обычное ироничное отношение к жизни. Откинувшись на спинку кресла, я усмехнулся.
   -- Да, ощутил радость и счастье непомерное, что меня не прикончили.
   -- Ясно. А сейчас, как бы вы оценили своё состояние по десятибалльной системе? Эмоциональное, физическое?
   -- Не знаю, не могу точно сказать. Скорее всего, на тройку.
   -- Хотите закурить? -- поинтересовалась он, придвигая ко мне пачку сигарет и плоскую коробку спичек. -- Что вас угнетает, мучает?
   Затянувшись и выпустив к потолку струйку дыма, задумался. Если бы я был на месте Стэнли, то вряд ли лишение свободы угнетало бы меня. Он провёл здесь года два после окончания процесса и вынесения смертного приговора. В мучительных размышлениях, где судьба проставит решающую запятую во фразе, которую я помнил с детства: "Казнить нельзя помиловать". Тогда, в мультике все разрешилось легко. Мальчик, плохо знающий русскую грамматику, осознал, что от места, где стоит запятая, зависит его жизнь. Я не знал, чьей рукой запятая была перенесена для Стэнли после слова "казнить". Впрочем, по-английски это звучало совсем иначе.
   Что Стэнли ощущал? Каждый день гнетущего ожидания, апелляции, кассации. Ужасная, пугающая неопределённость. И мрачный финал. Если моё сознание переместилось в его тело, то он находится в 21-м веке. Скорее всего, растерян, подавлен значительно больше моего. По крайней мере, я представляю это время по старым фильмам, книгам, мемуарам. А будущее для него -- неизведанный, фантастический мир с компьютерами, космическими аппаратами, мобильной связью. И главное, мир той страны, о которой он ничего не знает. Это только в плохих фэнтези, главный герой, попавший в другую эпоху, легко и просто включается в новое бытие, хватает меч, надевает доспехи и бежит бесстрашно рубить врага. Судьба дарует ему регалии королевской власти, магический жезл или легендарный меч Экскалибур. Хотя Стэнли в моем теле был свободен, а я-то пребывал в тюрьме. Врагу не пожелаешь.
   -- Вы осознаете, где вы находитесь? -- склонив голову, Ларсен рассматривал меня, как экспонат в кунсткамере.
   -- Конечно. В тюрьме.
   -- Вы понимаете, почему оказались здесь? Помните процесс, арест?
   -- Нет. Не помню, -- честно признался я. -- Мистер Ларсен, я не могу помнить того, чего со мной не происходило.
   -- Совсем ничего? -- так идеально выглядевшие на холёном лице губы, тронула насмешливая улыбка. -- А до ареста вы помните, что произошло с вами? Вашу обычную жизнь. Чем занимались раньше?
   -- Помню, отлично. Я -- журналист. Ну, то есть я тоже журналист, как и ...
   -- Вы понимаете, почему оказались здесь? -- совершенно не слушая меня, перебил он. Создавалось полное ощущение, что он лишь воспроизводит стандартные вопросы, которые задаёт всегда. -- Причину, которая привела к заключению?
   -- Да, Дэвис мне рассказал.
   -- Ваш адвокат, мистер Дэвис? -- отчеканил он. -- Вы сказали, что не осознаете, кто вы такой. Это действительно так?
   Прекрасно осознаю, кто я такой. В голове всплыла триггер-фраза из любимой игры "Bioshock" -- "Would you kindly" -- "Будь любезен", с помощью которой главный злодей руководил действиями главного героя. Будь так любезен, признайся, что ты американский журналист, который убил пятерых невинных человек, взорвав лабораторию. Зачем мне это делать? Что это изменит?
   -- Мистер Ларсен, я великолепно знаю, кто я такой, -- попытался объяснить я. -- Московский журналист Олег Верстовский. Я не совершал никакого преступления и не собираюсь брать чужую вину на себя. И почему оказался здесь, совершено не понимаю. Мне пытаются вбить в мозги, что я -- американец. А я даже Америку не знаю толком, ни культуру, ни историю, ничего. Бывал в Нью-Йорке лишь, как турист.
   -- Вот как? Значит, вы русский, который работает на Советы? Вы в этом признаетесь?
   Слова зазвенели оглушающим громким набатом, отдающимся эхом в стенах уютного кабинета. Я по-настоящему испугался. Пульсирующий ужас поднялся из солнечного плетения, заполнив до горла тошнотой. Он сказал -- вы русский шпион? Ну, тогда мы казним вас, как чету Розенбергов.
   -- Я не работаю на Советы, мистер Ларсен, -- быстро ответил я, рефлекторно проглотив комок в горле. -- Никаких Советов не существует больше. Советский союз распался, перестал существовать в 1991-м году. Я живу в России, в условиях рыночной экономике, как и США.
   Психолог не удержался от вздоха, хотя незаметного. И с глубоким сожалением взглянул на меня. Мне показалось, что в глазах мелькнула, если не жалость, то нечто, близкое к этому.
   -- Скажите, кто сейчас президент США? -- устало поинтересовался он, перекладывая с места на место бумаги, подравнивая их, вновь раскладывая.
   -- В каком году? -- переспросил я.
   -- Сейчас, это значит, в том времени, где находимся мы с вами, -- равнодушно, по слогам, словно маленькому ребёнку, разъяснил Ларсен. -- Вы понимаете, какой сейчас год?
   Аккуратно положил на стол кейс, щёлкнув замками, выложил пачку газет. Сверху лежал номер "The New York Times", источающий резкий запах едва высохшей типографской краски, на первый взгляд, мало отличающийся от современного -- титул набран готическим шрифтом, в рамочке слева девиз -- "All the News's. That's Fit to Print", даже шрифт заметок похож, но всё выглядело старомодно, без красочных фотографий, нечёткие буквы, грязноватая, тонкая бумага.
   -- Мистер Ларсен, -- я провёл рукой по лбу, стирая испарину. -- В 1952-м году в США у власти был президент Гарри Трумэн. От партии демократов. Знаю также, что он был непопулярен. Следующим президентом стал Эйзенхауэр от партии республиканцев. И так далее.
   -- Ну, это мы посмотрим, -- с чуть заметным раздражением бросил Ларсен. -- Видите, вы вполне адекватно реагируете на реальность. Я могу сделать предположение, что испытав сильный шок, вы пытаетесь отказаться от вашего "я", идентифицируете себя с персонажем вашего любимого романа или комикса. Защитная реакция. Ваше "я", которое совершило ужасное преступление, перевоплотилось в другую личность, от которой вы решили отказаться, потому что испытываете сильное раскаянье.
   Монотонный, холодный тон, словно он произносил эту фразу по десять раз на дню.
   -- Да, наверно, -- буркнул я.
   Отдать должное, ему удалось с дьявольским профессионализмом напугать меня обвинением в шпионаже в пользу Москвы. Я посчитал, что выпендриваться больше не стоит.
   -- Хорошо, мы проведём ряд тестов. Вы не возражаете?
   Оставив пачку бумажек, он вышел. Я быстро расставил крестики, подошёл к окну, бездумно рассматриваю проходящие по заливу пароходы, которые казались отсюда игрушечными. Промелькнула крыша поезда, где-то рядом проходила железная дорога. На ум пришёл фильм "Маньчжурский кандидат". Персонажу обработали мозги, чтобы он убил кандидата в президенты. Правда, там вербовкой занимались коммунисты. Я усмехнулся. Ладно, пусть они решат, что успешно "промыли" мне мозги. Если они готовят из меня наёмного убийцу, надеюсь, смогу в этом разобраться. Главное, не сойти с ума от тоски и одиночества.
   Ларсен вернулся минут через пятнадцать, вновь устроился в кресле. Поправив манжеты, идеально выглядевшие и без его усилий, он углубился в изучение тестов, полностью забыв обо мне. Я мог схватить стул и трахнуть его по башке -- он бы не заметил. Предоставленный самому себе, я присел в кресло и начал внимательно изучать пачку газет, которую Ларсен оставил на столе.
   Пресса была явно напечатана совсем недавно. И мало того, использовалось устаревшее полиграфическое оборудование. Множество мелких нюансов -- недостаточная белизна бумаги, непропечатанные буквы, размазанная краска, двоение, фотографии очень низкого качества. Сама бумага была абсолютно новой, но в то же время явно сделанная не в наше время. Не в 21-м веке. Хотя я не смог бы сказать, почему так решил. По сравнению с современными газетами с идеально набранным шрифтом, привычными цветными высококачественными фотографиями, эта пресса выглядела, как дешёвый бульварный листок.
   Послышалось деликатное покашливание, я оторвался от изучения макулатуры. Ларсен пристально изучал меня с такой снисходительной надменностью, что мне реально захотелось его задушить.
   -- Я напомню вам, -- начал он, сцепив пальцы с идеальным маникюром, -- Во время процесса, мы уже проводили эти тесты. Так вот. Сейчас, вы ответили на все вопросы практически так же, как два года назад. Ваше интеллектуальное, психоэмоциональное состояние не изменилось. Отклонения ничтожны. В пределах нормы. Точно также не изменились ваши вкусы, предпочтения. Ваш мифический журналист из будущего почти полностью совпадает с вами. Вы тот же самый человек, каким были сразу после ареста. Симулянт из вас посредственный, мистер Стэнли. Возвращайтесь в вашу камеру и не пытайтесь больше обмануть меня.
    
Вернуться к содержанию
    
  

Глава 3. Друзья

    
    
    
    
   Потянулась рутина серых, убивающих похожестью дней, в которой не было видно ни одного просвета. Это так и называлось: "prison routine " -- распорядок дня в тюрьме.
   В шесть утра сирена, завтрак в огромном зале. Поначалу я ничего не мог есть. Не потому что плохо кормили, нет, отличная еда. Не то, что жуткая баланда российских тюрем. Но мне не хотелось поддерживать организм, цель существования которого я видел только в желании умереть.
   Потом по широкой, каменистой дороге нас направляли в цеха для работы. Когда я впервые увидел эту дорогу, проходящую между редкими деревьями в зелёной дымке, я обалдел. Нас никто не сопровождал. Огромное пространство, лишь ограниченное вдалеке высокими каменными стенами. Словно мы обычные люди, бредущие на работу.
   В двенадцать -- ланч. Затем вновь работа.
   Ильф и Петров в своей знаменитой книге "Одноэтажная Америка" писали, что заключённые Синг Синг делают гробы, в которых потом хоронят умерших здесь заключённых и, естественно, казнённых на электрическом стуле. Я не видел этого помещения, анатомического зала со стеллажами простых деревянных гробов, но великолепно представлял наяву. Они мерещились везде, эти гробы, мне казалось, я хорошо вижу их шершавую, серую, плохо обработанную поверхность. Вижу изнутри, потому что лежу в одном из таких домин. И тесный ряд вырубленных из мрамора белых плит, врытых в грязно-жёлтый песок над могилами тюремного кладбища. Вызывающих тошноту идеальной схожестью, унифицированностью.
   Но мы не делали гробы, кто-то шил одежду, кто-то тачал обувь. Здесь не стояли злобные надзиратели с плетьми, которые они опускали на плечи тех, кто не желал трудиться на благо рыночной экономики. Не хочешь работать -- сиди шесть часов и смотри в окно. Но те, кто работал, получали сдельную оплату. А на эти деньги, пусть небольшие, в тюремном магазине можно было купить все, что душе угодно. Кроме наркотиков, конечно.
   Главное, что сводило с ума, погружало в непроглядный чернильный мрак депрессии -- абсолютная тишина. В камерах не разрешалось говорить даже шёпотом. В российских тюрьмах все заключённые переговариваются, перекликаются друг с другом. Здесь-запрет на любой звук.
   Нет, эта тюрьма не была похожа на российскую, и уж тем более советскую. Как-то пришлось побывать в одной из них. Из любопытства. Искал материал для очередной статьи. Мне показали камеры, где порой находилось по двадцать заключённых, стены из необработанного камня в грязных потёках. Омерзительная, не выветриваемая вонь человеческих отходов, тлетворной сырости и плесени. Насилие, унижение. Система, направленная на жёсткое удушение любых человеческих качеств, превращение в затравленного, одичавшего зверя. Мутанта, не человека. Запреты, запреты на все, на свидание с родственниками, звонки. Лишение самого необходимого -- нормальной пищи, медицинской помощи.
   Здесь все было иначе. Разрешалось заниматься спортом, работать, учиться, молиться любому богу, читать.
   Все свободное время я проводил в тюремной библиотеке. Она встречала меня восхитительно пьянящей смесью ароматов старого дерева, типографской краски, бумаги. Там, на воле, я давно перешёл на электронные варианты, но здесь толстые томики в кожаных переплётах, под которыми скрывались тайны человеческой души, все равно заставляли сердце забиться сильнее, как от встречи со старыми друзьями. В современных книжных магазинах я никогда не испытывал подобного. Там полки заполнены одноразовым дерьмом, на которое не было потрачено ни грамма души, в лубочных обложках.
   Небольшое помещение метров десять на десять, тесно заставленное деревянными лакированными столами и стульями. Высокими до потолка с остроконечными деревянными стропилами шкафами с двух сторон. При входе сразу утыкаешься в стоящий на конторке чёрный массивный параллелепипед картотеки, разбитый на маленькие ящички, помеченные буквами латинского алфавита с карточками, где был указано название, автор, год издания. В старых библиотеках, даже при наличии компьютерной техники, сохранилась подобная систематизация книг. Например, в Ленинке -- библиотеке имени Ленина, где я часто работал в читальном зале, когда учился в МГУ. От этого лишь заныло сердце.
   Во мне проснулось любопытство журналиста, я решил изучить материалы, связанные с делом Стэнли. Пытаясь найти хоть какую-то зацепку, которая навела бы на мысль, есть у меня шанс на освобождение или нет.
   Процесс освещался довольно подробно, но сухо, без эмоций, продлился недолго, месяца полтора, увенчался безоговорочным вердиктом присяжных: "Виновен". Комментарии выглядели сдержанными, хотя явно отличались в изданиях, которые принадлежали консерваторам, то есть республиканцам и либералам, партии демократов.
   В качестве свидетелей обвинение вызывало ту самую мерзкую ведьму в балахоне Гедду Кронберг и Джефри Мортимера, субъекта с одутловатым лицом и жидкими кудряшками, которые присутствовали на казни. Какое они имели отношение к уголовному делу, мне выяснить не удалось. Стенограммы их выступлений я не нашёл, зато в большом количестве обнаружились статьи Кронберг и Мортимера, которые печатались в газете "Daily Mirror" до процесса.
   Кронберг называла Стэнли "красным придурком", "коммунякой", "агентом Москвы". В полном соответствии с антикоммунистической истерией сенатора Маккарти. Не отставал от неё колумнист Джефри Мортимер. С ним Стэнли вёл непрекращающиеся "журналистские дуэли".
   После объявления о помиловании пара этих гнусных змей вновь возобновила шипение, исходя такой восхитительно жуткой ненавистью, что казалось концентрированный змеиный яд дюжины королевских кобр, сосредоточенной в каждой букве, может убить от одного прикосновения. Досталось и губернатору, который посмел помиловать "беспринципного негодяя, убийцу невинных, агента Кремля".
   Если бы я оказался на свободе, к обвинению в пяти убийствах, добавилось бы как минимум два -- Кронберг и Мортимера убил бы, не задумываясь, получив невероятное наслаждение. Моё воображение рисовало кровожадную картину изощрённого уничтожения двух негодяев. Вот тогда я решил ответить им, хлёстко, иронично, без оскорблений, но резко и прямолинейно. Работа в качестве разоблачителя разного рода мошенников меня научила этому. Лишь жалел, что мерзавцы никогда не прочтут мои изысканные комментарии, которыми убили бы их наповал.
   Эту маленькую заметку я мог пропустить. Она не касалась напрямую меня, но краем глаза заметив черно-белую фотографию со знакомым лицом, я постарался расцепить измученные, опухшие от усталости глаза и внимательно вчитаться. Взглянул на дату выхода газеты, и перед глазами вспыхнула информация о Стэнли, когда я впервые увидел дату приговора и казни.
   Когда я возвращался в мою "клетку" вечером, мне никак не удавалось выбросить из головы фотографию супружеской четы. Они стояли у меня перед глазами, как укор -- жизнерадостные улыбающиеся лица уже отошедших в мир иной людей. Почему мне так важна эта заметка, что в ней такого особенного? Я плёлся по коридору с такими привычными, осточертевшими до зубовного скрежета стенами из необработанного камня, где каждую выемку и почерневший торчащий осколок выучил наизусть. Серая, бугристая стена сменилась на крашенную облезлую решётку, за которой на стене виднелись телефонные аппараты. На углу я остановился в задумчивости.
   В деревянной анахроничной будке за стеклом откровенно скучал охранник в чёрной форме, выглядевший ничуть не лучше большинства заключённых. Бледное с истончившейся кожей лицо с впалыми щеками, тощий подбородок, серые тонкие губы, покрасневшие глаза с большими мешками. Последствие постоянного нахождения в закрытом помещении без солнечного света. Впрочем, заключённым разрешалось выходить гулять на специально оборудованный двор, охранники тюрьме бывали на свежем воздухе редко.
   -- Господин офицер, мне нужно позвонить в офис моего адвоката, -- негромко, но чётко, чтобы привлечь внимание, сказал я.
   Охранник разомкнул веки не сразу и только наполовину, бросив равнодушный взгляд, в котором тускло просвечивал вопрос-осуждение. Черт, я совсем забыл!
   -- Кристофер Стэнли, номер 110-296, -- быстро добавил я. -- Абонент -- советник Чарльз Дэвис. За его счёт.
   За каждый звонок приходилось выкладывать немаленькую сумму, а сейчас у меня с собой не было денег. Иногда я с ужасом представлял счёт за юридические услуги, который рос с каждым днём, проведённым в этой проклятой тюрьме, стараясь всеми силами отогнать эту мысль. Если Дэвис занимался моим делом, значит, его гонорар оплачивался. Иначе его бы сменил адвокат, предоставленный государством.
   Тяжело вздохнув, будто его заставляли выполнять какую-то немыслимо сложную работу, офицер полез в ящик стола, вытащив толстую "амбарную книгу" в сильно потрёпанном чёрном переплёте. Распахнув, начал медленно листать, провёл костлявым пальцам по строчкам, и чуть заметно кивнув головой, не размыкая глаз, в сторону решётки. Визгливо вскрикнув, она автоматически отъехала в сторону, пропустив меня внутрь.
   -- Номер три, -- буркнул он.
   На грязно-белой стене с отбитой штукатуркой в ряд висело несколько больших чёрных блестящих коробок -- телефоны с круглым выпуклым диском наверху для набора номера. Мне разрешалось делать один звонок в неделю, но к моему адвокату я мог обращаться в любое время дня и суток. Собственно говоря, я только ему и звонил. Больше знакомых в этом мире у меня не было.
   Набрав номер, который выучил наизусть, я долго выслушал долгие гудки, уже потеряв всякую надежду. Но тут в трубке что-то щёлкнуло.
   -- Мистер Стэнли, наша апелляция отклонена. Но мы не теряем надежды, -- проговорил дежурным тоном Дэвис в ответ на моё приветствие.
   -- Да, я помню. Но я звоню по другому поводу, -- царапая ногтем довольно глубокую дырку в штукатурке, быстро объяснил я. -- Скажите, Меган Баррет была женой Питера Баррета, который погиб в лаборатории?
   -- Совершенно верно.
   -- Я прочёл в газете, что она покончила с собой. Что она написала в предсмертной записке? В заметке об этом ни слова.
   -- Записки она не оставила, но все было и так ясно, -- объяснил Дэвис сухо. -- Полиция опросила родственников Меган. Они сообщили, что она чувствовала себя подавленной, после смерти мужа. Очень переживала. Дело закрыли.
   Кажется, его совсем не заинтересовали мои слова. Он жаждал отвязаться от меня.
   -- Прошу вас, вернитесь к этому делу. Вдруг записка найдётся?
   -- Если записка найдётся, я буду вынужден передать её в прокуратуру, -- он пытался меня убедить. -- А если там будет что-то негативное для вас, обвинение может открыть новое дело. Процесс может закончиться трагически. На волне общественного недовольства, которое выплеснулось уже на страницы прессы.
   Да уж, отвратительные жабы из ультраправой газетёнки постарались взвинтить градус ненависти к Стэнли. А вдруг я ошибся и Дэвис прав? Страх вновь начал заливать душу тёмной, удушающе ледяной водой. Повисла пауза, я мучительно соображал, стоит ли быть настойчивым.
   -- Чарльз, я рискну. Пожалуйста, возобновите расследование этого дела.
   Я повесил трубку, когда услышал короткие гудки.
   На следующее утро после завтрака меня вызвали к директору, Джеймсу Тодду, тому самому "грифу", которого адвокат Дэвис так долго уговаривал не добивать меня в зале казни. Сейчас Тодд не казался таким отвратительным, хотя, безусловно, держался на расстоянии, холодно и надменно.
   Кабинет не поражал роскошью, но мрачная обстановка, выдержанная в чернильно-чёрных тонах -- письменный стол с облезлыми ящиками, стеллажи с папками, портативная пишущая машинка, телефон, наводила уныние.
   Тодд сидел в обычном коричневом двубортном костюме за столом, изучая меня. И затем сухо произнёс:
   -- Стэнли, вы ведь кажется, хороший бейсболист? Центрфилдер. Участвовали в студенческих матчах? Довольно успешно.
   Что такое центрфилдер я понятия не имел, играть в бейсбол мог бы с тем же успехом, как переводить с санскрита. Игра с дико запутанными правилами, которую так обожают американцы, похожа на нашу лапту. Но запомнить всех этих пробежек до баз и отбивания битой мяча был не в состоянии. Кроме того, пребывание в тюрьме совсем не сыграла на пользу моему физическому состоянию. Кожа зажила, сожжённые электротоком волосы отросли, но я почти не двигался.
   -- Есть идея, -- продолжил Тодд. -- Провести совместный матч с "Янкиз".
   -- Мы продуем, -- усмехнулся я.
   -- Ну, за это вас не отправят на электрический стул, -- шутка показалось настолько неуместной, что я не пытался улыбнуться. Хотя подобные идиотские остроты были здесь в порядке вещей, и никого не оскорбляли. Кроме меня.
   Охранник привёл меня на двор -- место отдыха для зэков блока Б. Оказавшись на улице, я невольно закрыл лицо рукой, зажмурившись от яркого света. Солнце, уже расплавив с утра достаточное количества золота, осыпало с бездонной лазури блестящим шафраном деревья, изумрудную, ровно подстриженную травку, даже залитые живительным светом каменные коробки с узкими проёмами казались не такими унылыми. С залива тянуло свежим ветерком, обдувающим лицо, раздражающе игриво забирающимся под лёгкую рубашку.
   Медленно прошёлся по двору, лишь наблюдая, как один за другим зэки встают в импровизированный сектор и размахивают битой под резкие окрики немолодого мужчины со свистком на груди, одетого в светло-серый деловой костюм. Некоторых он отсылал сразу, кому-то предлагал пробежаться, делая пометки в блокноте.
   -- Стэнли? Давай, покажи, на что способен.
   Вздохнув, направился к сектору, взял брошенную биту. Встал в позицию, ожидая удара питчера. Парень красиво размахнулся, бросив мяч. Я никогда раньше не играл в бейсбол, не знал, как нужно наносить удар, хотя много раз видел это в голливудских фильмах. Но одно дело видеть, другое дело сделать самому. Вдруг мои руки как-то сами пришли в движение, будто проделывали это много раз, изящно, довольно сильно отбив мяч.
   -- Крис?! -- услышал я крик.
   Со скамейки вскочил долговязый тип с узкими плечами в летнем темно-синем костюме. Длинное вытянутое лицо с крупным, неправильной формы носом, большим губастым ртом и небольшими широко расставленными глазами. Он расплылся в лучезарной улыбке, обнажив ряд крупных широко расставленных "лошадиных" зубов.
   -- Сейчас, я пару мячей подам. Возьмёшь? -- по-прежнему улыбаясь, спросил он.
   Небрежно стряхнув пиджак на скамейку рядом, он встал в сектор, размахнулся, нанёс удар. Это был не удар, а сказка, не похоже на прежние размазанные сопли. Мяч просвистел рядом, я чудом отбил. Второй угодил в ловушку кетчера. Стоун пришёл в полный восторг. Похлопав по плечу, предложил:
   -- Пробегись-ка до стены и возвращайся обратно.
   Отбив мяч, я бросил биту и как видел в голливудских фильмах, пронёсся до стены, которая огораживала двор. Когда вернулся, всеми силами старался скрыть отдышку, но Стоун все равно заметил. Радостная улыбка сползла, сменившись откровенным разочарованием. Его помощник, бросив взгляд на секундомер, вопросительно взглянул на него, ожидая реакции, и Стоун едва заметно отрицательно качнул головой. Усмехнувшись, стараясь не смотреть в сторону Тодда, чтобы не видеть его кислой физиономии, поплёлся на небольшую спортивную площадку с расставленными гимнастическими снарядами. Прошёлся по брусьям туда и обратно, попрыгал. Подтянувшись раз тридцать на турнике, спрыгнул вниз. Рядом стоял Стоун, напряжённо всматриваясь в меня, словно пытался понять, знает он меня или нет.
   -- Привет, Крис, -- глухо произнёс он.
   -- Привет, -- бросил я, медленно надевая серую тюремную куртку.
   -- А ты что, не помнишь меня? -- спросил он тихо. -- А, Крис?
   -- Помню, как же не помнить великого Люка Стоуна.
   На его лицо набежала тень, погасив остатки радости. Он нахмурился, помолчал, закрыв ладонью рот.
   -- Ты что, Крис, мы же с тобой вместе служили, -- растерянно пробормотал он. -- На Гавайях в 43-м. Ты забыл что ли?
   -- Люк, после того, как через меня ток пропустили, началась абсолютно полная офигительная амнезия. Извини, -- ответил я, собираясь уходить.
   Ясно теперь, почему директор тюрьмы так хотел, чтобы меня включили в команду. Он просчитался. Стоун долго молчал, собираясь с мыслями.
   -- Так тебя действительно казнили? -- просипел он, словно у него перехватило дыхание. -- Мерзавцы. Черт, ты был классный бэттер. Такой удар. Реакция -- блеск! Как я тебе завидовал. Если бы ты журналистом не стал, мог быть лучшим игроком сейчас. Слушай, Крис, давай, я тебе хорошего адвоката пришлю. У меня есть на примете. Тебе это ничего стоить не будет. Просто по старой дружбе.
   -- Не надо, Дэвис справляется, -- напрягать человека, которого я видел первый раз в жизни, мне совершенно не хотелось.
   -- Да этот ублюдок провалил всё дело! Довёл до смертного приговора! Слизняк! Сломался сразу.
   -- Дэвис спас меня, когда я на электрическом стуле сидел, -- объяснил я. -- Не он, так они бы третий раз рубанули и конец. Я на тот свет отправился. Ладно, -- я похлопал его по плечу. -- Скажи, а ты на суде присутствовал?
   Его небольшие далеко расставленные глаза распахнулись так, что сошлись на переносице. Но быстро вспомнив о моей "амнезии", лишь бросил огорчённый потерянный взгляд, потёр рукой лицо.
   -- Конечно, -- наконец, выдавил он из себя, постукивая ребром ладони по брусьям, где я сидел. -- Я же был свидетелем защиты. Я тебе алиби обеспечил.
   -- А что алиби у меня не было? Люк, пойми, ни хрена я не помню процесс.
   -- Я понял. Алиби было. Просто ты не хотел говорить, где находился в тот момент, -- он помолчал, почесал шею, грудь, казалось, он смущён. -- Ты был с Лиз.
   -- Лиз? Это кто? -- поинтересовался я.
   -- Элизабет Шепард, твоя подруга. Она замужем была. Ты не хотел говорить о ней. А я прикрыл тебя.
   Странно, ни одна женщина ко мне на свидание в тюрьму не приходила. Может быть, это к лучшему. Любые мысли об "этом" я старательно гасил. Иначе точно свихнулся бы. Даже вспоминать не хотелось, что творится в тюрьмах, где подолгу находятся представители одного пола. В Синг Синге, где сидят осуждённые на длительные сроки или пожизненно, с этим обстояло ничуть не лучше, а возможно даже хуже, чем в любой российской тюрьме. Только от одной мысли, что ты никогда в жизни не сможешь заняться нормальным, обычным сексом, сойдёшь с ума. Несмотря на то, что в Синг Синге зэки сидели в одиночках, всегда была прекрасная возможность "зажать" несчастную жертву в углу, в душе, кладовке, прачечной, откуда ей некуда деться, и удовлетворить своё противоестественное похотливое желание, "опустить". Поскольку я прекрасно был наслышан об этом, старательно избегал подобных мест и пару раз смог продемонстрировать на разбитых носах и выбитых зубах, что ко мне лезть опасно. Естественно, своё желание я удовлетворял, что называется, по старинке, как умеет это делать любой подросток.
   -- Была? А сейчас что?
   -- Она замуж-то вышла назло тебе. Потому что ты не хотел жениться ни в какую. Ну а потом все равно не заладилось. Сейчас она подала на раздельное проживание с мужем. Она что не приходила к тебе ни разу? Ясно, -- протянул он разочарованно. -- Ну, бывай, Крис.
   Проводив взглядом его спину, тяжело вздохнув, я вернулся в здание тюрьмы, пройдя по коридору вниз, остановился у кофейного автомата, который недавно поставили, куб с напылённой сверху охристой, неровной поверхностью, с хромированным краном. Медленно потягивая пенящийся напиток, подумал, что от Стэнли мне достался в наследство не только смертный приговор, но и женщина, возможно, даже красивая, и друг -- великий бейсболист. Но это не меняло моего печального положения.
   -- Ох, Боря, страшно это -- услышал я голос. -- А вдруг не выйдет, а тут под боком мать вашу "Old Sparky".
   "Old Sparky" -- "Старина Разряд", так по-свойски называли здесь электрический стул.
   -- Не дрейфь, братуха, я все сделаю, -- сплюнул второй. -- Беру этого хмыря в заложники, а вы снимаете охрану.
   Краем глаза я заметил две фигуры, стоящие неподалёку. Длинный, тощий с квадратной челюстью, оттопыренными ушами. Второй -- крепыш, головастый, обритый наголо, с огромными кулачищами на концах длинных, как у обезьяны рук. Они говорили по-русски, первый, с квадратной челюстью с чистым столичным выговором. Второй, похожий на гориллу, с хохляцким акцентом. Естественно, они думали, что я не понимаю, и разговаривали очень откровенно. Обсуждали в деталях план побега. Усмехнулся про себя. Был бы американцем, сразу настучал охране. Получил бы в награду привилегии, скажем больше времени для работы в библиотеке. Может быть, сказать, что я тоже русский? Возьмут в команду. Сбегу вместе с ними. Но куда? В полную пустоту? До моего рождения ещё тридцать долгих лет.
   Выпив кофе, в глубоких раздумьях вернулся в свою клетку. Стало темнее. В камеру, которая находилась на нижнем этаже, солнечные лучи проникали лишь через закрытые частой решёткой узкие проёмы в толстых каменных стенах. Я не мог избавиться от глухого гнетущего отчаянья. Пройдут годы, а я буду просыпаться под гул сирены, завтракать в мрачном здании, напоминающем крест, тачать ботинки, или шить одежду. И сидеть в библиотеке. Лет через сорок стану седым, сгорбленным стариком с пустыми, погасшими глазами.
   На следующий день, в воскресенье, ко мне заявился нежданный гость. Вернее, гостья. Встречи посетителей с зэками проходили в небольшом помещении, напоминающем зал ожидания провинциального вокзала. Кирпичные, оштукатуренные в грязно-белый цвет стены. Перегороженные деревянными отполированными перилами сектора с короткими скамейками друг против друга.
   Миновав охранника в чёрной форме у дверей, я окунулся в монотонный, негромкий гул разговоров. К каждому зэку могло прийти несколько человек, два-три максимум. Никаких решёток, внутренних телефонов, как обычно показывают в фильмах о тюрьмах.
   Оглядев помещение, сразу понял, что это она. Стэнли мог полюбить только такую девушку, выглядевшую здесь также нелепо, как ландыш, выросший на помойке. Сердце подпрыгнуло в груди, замерло, чтобы забиться у горла, шумно отдаваясь в висках. Присев на скамейку напротив, погрузился в чуть заметный аромат хвои, цитрусов и свежего морского ветра. Она улыбнулась, показав маленькие зубки с чуть выступающими передними резцами, что придало ей особое очарование несовершенства. Нежный овал лица, словно мягкой кистью обведённые скулы, жёстко уложенные вокруг чистого лба локоны, курносый носик. Особенно приковывали взгляд огромные, яркие глаза. От зрачка расходились пульсирующие лучи небесной лазури, чтобы раствориться в краях мягкой бирюзы. Темно-серое платье закрывало её до шеи, но не могло скрыть грациозного до беззащитной хрупкости фарфоровой статуэтки силуэта, соблазнительной груди.
   Она протянула маленькую ручку, которую я прижал к своей щеке, поцеловал пальчики. Не выдержав, стал так страстно целовать, что её глаза заполнились до краёв жалостью и печалью.
   -- Дорогой, не надо, -- не вырывая руку, хотя чувствовала себя неудобно, она предприняла попытку ласково успокоить меня. -- Прости, что не пришла сразу. Была очень занята.
   Погладила меня по голове, вглядываясь в лицо, и добавила с чистой открытой улыбкой, что сделало её похожей на мадонну, которая молится за грешника:
   -- Я получила развод у Джефри, мы теперь можем пожениться.
   -- Лиз, ты серьёзно? Или шутишь? -- в любой другой момент я бы рассмеялся. Но сейчас ощущал лишь растерянность. -- Как ты представляешь нашу семейную жизнь?
   Она так снисходительно взглянула на меня, словно я маленький мальчик, сморозивший глупость.
   -- Здесь есть помещение. Я буду приходить по воскресеньям, -- объяснила она спокойно, словно давно все решила.
   На миг я гордо ощутил себя декабристом на каторге, к которому пришла на свидание жена-дворянка. Но когда торжественные фанфары утихли в голове, я трезво оценил, что принимать это предложение совершенно немыслимо. Мы будем заниматься любовью в клетке, сделаю ей ребёнка. Она будет растить одна, а я буду сидеть в тюрьме? Невероятная глупость. Очаровательная девушка, убивающая молодость на бывшего "проклятого". Хотя, за эти несколько месяцев я так изголодался по женскому телу, что готов был пойти на любое преступление, только, чтобы удовлетворить сжигающее желание зверя, наконец заполучившего самку. Я не знал, как сказать нет. Обидеть, задеть до глубины души, когда она пожертвовала тихой, размеренной жизнью, бросив мужа? Сказать -- да, я согласен? Я потёр рукой по лицу, повисла пауза, я лихорадочно перебирал в памяти все варианты отказа. И ни один не подходил к ситуации. Хорошо, что мне не пришло в голову ляпнуть, что я женат. Изменяла мне Милана или нет, уже не имело значения.
   -- Лиз, давай ещё раз все взвесим и подумаем, -- выдавил я, наконец, от напряжения у меня выступили слезы.
   На самом деле мне хотелось взвыть, как волк-оборотень на полную луну, грызть полированные поручни, броситься на охранника, чтобы он застрелил меня. Лишь бы унять накопившееся чувство безысходной чудовищной тоски, которую я сдерживал, словно пар под давлением в котле, а нежная ручка Лиз так неосторожно приоткрыла клапан.
   Но тут же нахлынул стыд, я сжался в комок, машинально оглядев зал свиданий. Охранник также равнодушно стоял у дверей. Сзади нас сухонький седой старичок тихо втолковывал что-то тощему, нескладному парню с торчащими вихрами. Немолодая пара, мужчина в старомодном потрёпанном костюме и женщина в жакете, совершенно неподходящей для этого места элегантной маленькой шляпке выслушивали коренастого давно небритого мужчину с таким вниманием, словно они сидели где-то в кафе под звёздами и обсуждали вселенские проблемы.
   -- Милый, ты слишком долго думал и взвешивал, -- прервав тягостное молчание, проговорила она. -- Не хочу больше слышать твои оправдания. Сейчас, я тебе нужна. Я вижу. Не придумывай отговорок.
   -- Нет, Лиз, -- твердо сказал я, наконец. -- Не могу. Прости меня. Я рад, что ты приехала. Но больше не приезжай.
   Не дождавшись окончания положенного часа встречи, я встал и молча ушёл, не оборачиваясь.
    
    
Вернуться к содержанию
  

Глава 4. Освобождение

   Бейсбольный матч состоялся через неделю. Но зэки не играли с "Янкиз". Директору Тодду явно не давала покоя слава его предшественника Льюиса Лейвиса, который в 1929-м году организовал такой матч. Но сейчас Люк лишь разделил набранных парней на две команды.
   Игра проходила в углу обширной площади, усыпанной песком, которую с двух сторон ограничивали высокие стены из красного кирпича с колючей проволокой наверху, с башнями охраны под остроконечными темно-серыми крышами. Самая длинная трибуна, за которой открывалась ширь пролива Гудзона, предназначалась для зэков. Под прямым углом примыкала трибуна меньшего размера для гостей, которых было немного.
   Из уважения к былым заслугам перед обществом, а именно дружбе с великим бейсболистом, мне разрешили наблюдать за игрой вместе с Люком. Я бездумно смотрел, как долговязый Стив подаёт мяч.
   -- Это не моё дело совсем, -- начал Стоун осторожно. -- Но за каким чёртом ты прогнал Лиз? Она ушла от мужа ради тебя.
   Господи, я не просил Лиз уходить от мужа! Я вообще ни о чем не просил, ни о том, чтобы моя душа переселялась в американца, приговорённого к смерти. Ни о том, чтобы его маленькая Лиз уходила от своего замечательного, респектабельного, всеми уважаемого мужа ко мне! Если бы Стоун только знал, что я вообще не Кристофер Стэнли и Лиз перешла мне по наследству от несчастного американца. Я представлял в буйных красках, как мы поженились бы с Лиз здесь. Я трахал бы её под бдительным взором охранников в тюремном трейлере для семейных, который расположен напротив моего блока А. По воскресеньям. Но только в том случае, если хорошо бы себя вёл до этого. За малейшую провинность меня бы лишали свиданий с ней. И мне бы пришлось отказывать ей в исполнении супружеских обязанностей. Не знаю, как это карается по американским законам. А после её ухода, меня раздевали бы догола, долго, унизительно обыскивали. Нет, если бы я был американцем, согласился бы на соблазнительно предложение. Использовал бы её нежное тело, чтобы удовлетворить "зов плоти". Для здоровья полезно. Мерзкое, банальное словосочетание -- "зов плоти", а по сути, обычный инстинкт, "гон", как у кобелей. Зачем он человеку в тюрьме?
   -- Зря ты расклеился, -- продолжил Стоун, не услышав моего ответа, но заметив, видимо, мою хмурую физиономию. -- Фокс сказал, без подробностей, что отыскал новые улики и дело могут отдать на пересмотр.
   Ричард Фокс -- мой новый адвокат, которого Люк все-таки смог мне навязать. Активный малый в безупречно сшитом костюме, идеальный с ног до головы, взялся за дело с бурной энергией. Уж не знаю, какой гонорар ему пообещал Стоун, но Фокс рыл носом землю, или делал вид, досаждая бесполезными звонками. Я не видел никаких результатов. Юрист в Америке -- самая ненавистная и востребованная профессия. Они могут заставить присяжных объявить невиновным даже самого страшного маньяка. Все зависит лишь от красноречия защитника и, разумеется, количества нулей на счетах клиента. Получают почасовую оплату. Сколько натикает часов и минут их работы, за столько придётся платить. Некоторые даже ставят перед носом клиента часы, чтобы тот воочию мог убедиться в банальной, как мир истине: "время -- деньги".
   -- Дэвис тоже так говорил. Толку -- ноль.
   -- Дэвис -- трус, тряпка, -- зло выпалил Люк. -- Ричард рассказал, что в твоём деле нашёл до черта нарушений. А Дэвис ни хрена не делал!
   Высокий мускулистый парень, сильно выделяющийся из всех атлетическим телосложением, одетый в жёлтую футболу, игрок противника, мощно отбил по земле шикарный мяч и ринулся на вторую базу. Но не успел, Стив успел передать мяч игроку базы.
   -- Форс аут, -- воскликнул я с удовлетворением. Люк сумел вдолбить в мою тупую башку базовые понятия, хотя это было посложнее, чем обучить квантовой механике обезьяну. -- Пойми, Люк, ничего Фокс не сможет сделать. Это политическое дело, не уголовное. Я буду сидеть, пока господин сенатор Маккарти не соизволит уйти в отставку, -- объяснил я, подумав с иронией: "тоже мне Ходорковский выискался". -- Скажи, ты знаешь, почему Кронберг и Мортимера вызывали, как свидетелей? Какое они отношение к этому имеют? Ну, кроме того, что жаждали моей крови.
   Стоун сморщился, словно глотнул уксуса, почесал шею, собираясь с мыслями.
   -- Кронберг опубликовала статью, где разорялась, что взрыв лаборатории -- дело рук левых, таких как ты. Которые способны на все. Безжалостные мстительные ублюдки. И все в таком духе. И тебя сразу арестовали после этого.
   Странно, откуда Кронберг знала, что взрыв в лаборатории подстроен? В газетах поначалу писали, что это несчастный случай. Может быть, она связана с теми, кто организовал взрыв? Как я жалел, что сижу здесь, прикованный невидимой цепью с чугунным ядром.
   -- Ну а эта сволочь Мортимер? -- я привлёк внимание Стоуна, увлёкшегося игрой.
   -- Мортимер заявил, что ты опасный, агрессивный тип. Мстительный, неуправляемый. Чуть что, сразу в драку лезешь, морду бьёшь.
   Верно. Стэнли подрался с самим Мортимером. Я хорошо помнил самодовольную рожу мерзавца на фотографии в "Дейли Миррор", где подробно освещался процесс. Мне оставалось лишь жалеть, что не могу повторить его поступок и от души начистить физиономию гнусному типу.
   -- Болл! Вчистую! -- крикнул я. -- Это ты судей-то назначал, Люк? Где ты нашёл таких слепых ублюдков? В тюрьме что ли?
   Стоун даже не улыбнулся. Наверно, шутить по-английски я не научился. Но у меня вся жизнь впереди.
   Головастый крепыш закрутил мяч изящным движением кисти, послав как пушечное ядро. Я невольно поймал себя на мысли, что мне начинает нравится эта игра. Бьющий с битой должен в доли секунды оценить пройдёт мяч в зоне страйка, то есть над домом и на высоте от колена до груди бьющего и отбить. Если он ошибётся и возьмёт неточный мяч, то получит страйк. Три страйка -- аут.
   Мне почудился шорох, словно по рядам ползла, извиваясь огромная змея. Я резво обернулся. За спиной Люка выросла тощая фигура с квадратной челюстью и глазами, отливающими заледеневшей сталью. Схватив Люка за плечи, приподнял, зажав в тиски, приставил заточенный сапожный нож к горлу.
   -- Не двигаться! Руки подними! Выше! Ну! Всем стоять на месте! -- заорал он.
   На трибуне, где сидели зэки с охранниками, послышался шум борьбы. Обожгла запоздалая досада, что не доложил охране о готовящемся побеге. Стоун замер, вытянувшись во весь рост в здоровенных лапищах. В глазах не наблюдалось ни малейшего страха, лишь удивление. Он не осознавал опасности или представить не мог, что кто-то может поднять руку на великого спортсмена.
   -- Борька! Я тоже из Москвы недавно приехал! -- вырвалось у меня. Я постарался как можно шире и счастливее улыбнуться. -- Жил на Кутузовском, дом двадцать три! Корпус два.
   Мой русский сработал безупречно. Ублюдок на долю секунды растерялся, в мёртвые глаза потеплели, подёрнулись пеленой радости от встречи с земляком. На миг показалось, что он бросится мне на шею с радостным воплем и предложением выпить за великую родину. Русский в Америке! Ощерился в довольной ухмылке, показав торчащие вкривь и вкось зубы. И в тот же миг получил от меня сокрушительный удар в лоб, отбросивший назад на скамейку. Он помахал головой, выпустил Люка, но не нож. Пружинисто подпрыгнув, свалился на меня сверху, как разъярённый бык. Я ударился затылком о деревянное сиденье, которое разломилось, больно впившись острыми краями в затылок и шею.
   -- Ах, ты сука! -- завопил он. -- Мразь! Ты всё слышал!
   Выставив руки, я пытался увернуться от ножа, мощных ударов в грудь, ломающих ребра. В сознание билась мысль, что я уже где-то видел квадратную челюсть и ледяные глаза. В моем сне! Он приподнялся надо мной, сделал резкий замах, пронзила мучительно острая боль в области горла, я захлебнулся кровью. Перед глазами вырвался ослепительный веер искр, словно от газовой сварки и упала тьма.
    
   Сознание возвращалось как будто нехотя, словно я медленно поднимался из глубокой морской впадины, преодолевая сопротивление толщи плотной воды, которая постепенно светлела, становилась чище, яснее. Наконец, я разомкнул набрякшие, тяжёлые веки, пропустив внутрь частичку света. Не удержавшись, застонал. Метнулась тень, я увидел в висящем перед глазами ржаво-коричневом мареве женское лицо.
   -- Милана? -- попытался сказать я, но из горла лишь вырвался звук, похожий на клёкот.
   Вздохнув, я собрал все силы и открыл глаза. Контуры помещения просматривались с большим трудом. Небольшая квадратная комната метра два на два, стены, выкрашенные в ровный тёмно-голубой цвет. Рядом с кроватью столик с мерно попискивающим допотопно выглядевшим аппаратом с облупившейся светло-стальной эмалью, пара стульев, и высокая белая стойка с капельницей, от которой в мою вену на левой руке уходила полупрозрачная трубочка. Окна тщательно были закрыты жалюзи, так что разглядеть решётку я не смог. Вытянутая колба абажура на окрашенный в зелёный цвет металлической ножке, закреплённый в стене, давала мягкий золотистый свет. Бил в нос стойкий запах медикаментов и какой-то особенной стерильной чистоты.
   Дородная немолодая медсестра в белоснежном накрахмаленном халате и шапочке, закреплённой на аккуратно уложенных тёмных волосах, наклонилась ко мне, бросив взгляд на приборы, проверила уровень жидкости в капельнице и выплыла из палаты. Вскоре она вернулась с доктором, невысоким плотным мужчиной средних лет с круглым добродушным лицом, с ямкой на подбородке, совсем не похожего на нашего "доктора Менгеле", как мы прозвали главного врача тюремной больницы, о котором поговаривали, что он проводит опыты по заказу вояк на смертельно больных заключённых. Врач снял со спинки кровати планшет, и присел рядом на стул.
   -- Как ваше самочувствие, мистер Стэнли?
   Его предупредительность вызвала оторопь. Я совершенно не мог понять, почему лежу в такой роскошной одноместной палате, а не в задрипанном лазарете с облупленными стенами, где в два ряда стояли унылые металлические койки с другими несчастными, с окнами, закрытыми частыми решётками. Несколько раз я побывал в таком, после кровавых разборок.
   -- Нормально, -- прошептал я, каждый слог давался с большим трудом, отдаваясь тупой болью в горле. -- Сколько я был без сознания?
   -- Почти два месяца, -- ответил врач. -- Вы потеряли много крови, впали в кому. Откровенно говоря, мы не думали, что вы сможете из неё выйти.
   Два месяца, вычеркнутые из жизни. Впрочем, меня это устраивало. Я подумал, что хорошо бы всю жизнь вот так проваляться, как овощ и потом сразу переехать на тюремное кладбище под безликую плиту с табличкой с номером. Больше всего меня раздражали эти скачки сознания, напоминавшие пружину, которая то сжималась, возвращая в Россию двадцать первого века, то разжималась, швыряя обратно в начало пятидесятых в США. События в обоих мирах я ощущал абсолютно ясно и осязаемо реалистично и лишь боялся, что просто сойду с ума, перестав различать, где кошмар, а где реальный мир.
   -- А как Люк Стоун? -- собрав последние силы, проговорил я.
   -- С ним все в порядке, он не пострадал. У вас есть какие-то жалобы, просьбы?
   Добрый доктор раздражал до такой степени, что захотелось его задушить. Какие просьбы могут быть у заключённого? Подольше побыть в этом лазарете и не возвращаться к тюремным ужасам.
   -- Хорошо, -- не услышав ответ, сказал он. -- Надеюсь, через недельку мы сможем вас выписать домой.
   "Домой"? Перед глазами пронеслись видения, как в таком ослабленном состоянии я вернусь в тюрьму, где стану лёгкой добычей для любого мерзавца и передёрнулся. А что я хотел? Отдыхать здесь, как на курорте всю жизнь?
   Когда доктор вышел, я закрыл лицо рукой, меня душили бессильные слезы, сочившиеся сквозь пальцы. Я размазывал их по лицу, вытирал краем одеяла, и не мог остановиться. Лишившись последних сил, я провалился в тяжёлую вязкую дрёму, когда, кажется, что бодрствуешь, но тело, словно закутано в плотный кокон и не можешь двинуть ни рукой, ни ногой.
   Очнулся я под утро, вновь увидев над собой чисто выбеленный потолок. Все повторилось, медсестра, внимательный до приступа тошноты доктор.
   Ближе к полудню, когда я мысленно перебрал в сто сорок первый раз все способы самоубийства в этой проклятой больницы, в палату прошёл "Айболит" в сопровождении Ричарда Фокса с таким одновременно мрачным и таинственным выражением на лице, что мне стало не по себе. Душа мгновенно сжалась до состояния мячика для гольфа.
   -- У вас пять минут, -- строго предупредил врач. -- Он ещё очень слаб. Не волнуйте его.
   Фокс плавно приблизился к моей кровати, протянув лист гербовой бумаги с печатью. У меня перехватило дыхание, когда я бросил с затаённым страхом мимолётный взгляд.
   -- Да, мистер Стэнли, вы полностью оправданы, -- произнёс Фокс торжественным тоном. -- Мы нашли предсмертную записку Меган Баррет. Полиция предоставила фотокопию. Я видел её своими глазами. Миссис Баррет призналась, что виновата в этом преступлении. Впрочем, записка могла и не понадобится. Губернатор подписал указ о вашем помиловании до этого...
   -- Из-за чего? -- непонимающе перебил я его.
   -- Потому что вы спасли жизнь Люку Стоуну, -- объяснил он спокойно, чуть подняв одну бровь, что выдавала в нем удивление тем обстоятельством, как я мог забыть о таком впечатляющем происшествии, которое могло стоить мне жизни. -- Губернатор не смог сразу понять, почему его просят о помиловании одного и то же человека дважды, -- Фокс усмехнулся. -- Скажите, Кристофер, если это не профессиональный секрет репортёра, почему вы обратили внимание на эту заметку о самоубийстве Меган Баррет? Что именно вас заинтересовало?
   -- Меган покончила с собой на следующий день после оглашения мне смертного приговора, -- тихо ответил я, хотя мне хотелось кричать от радости, не обращая внимания на режущую боль в шее. -- Я подумал, что это не случайное совпадение, её могла мучить совесть. К пяти жертвам прибавилась ещё одна.
   -- Да, именно так, -- подтвердил мою догадку Фокс. -- Кстати, вам будет интересно знать. Меган приписала в записке ещё кое-что.
   Он сделал многозначительную паузу с таким загадочным выражением лица, словно Пуаро, Шерлок Холмс и мисс Марпл слились в одно целое как раз перед тем, как раскрыть секреты раскрытого ими чертовски запутанного убийства.
   -- Она приписала, что на это преступление её подтолкнула тётя...
   -- Мисс Кронберг? -- вырвалось у меня.
   Фокс так осуждающе покачал головой, что я пожалел, что вылез со своим предположением.
   -- Мистер Стэнли, мне стыдно даже брать гонорар за это дело, -- произнёс Фокс с долей разочарования. -- Вы все расследовали без меня. Именно так. Можно сказать, Гедда Кронберг была организатором этого преступления. Она арестована.
   -- Но почему полиция так халатно отнеслась к этому делу? -- спросил я глухо. -- И о записке Меган не было известно?
   -- Не халатно, они расследовали это дело в соответствии с законом.
   -- Но эта записка в материалы моего дела не попала?
   Глаза Фокса плотоядно вспыхнули, словно у человека, сорвавшего в казино, где он постоянно проигрывал, куш в миллион баксов.
   -- Офис окружного прокурора скрыл эту записку...
   -- Скрыл? Вы серьёзно? -- воскликнул я в таком изумлении, что закашлялся. -- Они знали ещё два года назад, что я не виновен и отправили меня на электрический стул?!
   -- Совершенно верно, -- Фокс гадливо поморщился, всем видом выражая презрение. -- Помощник окружного прокурора Кирби Блэк, он был обвинителем на вашем процессе, подал в отставку.
   -- Блэк? Это такой сноб с брезгливым взглядом, смахивающий на Говарда Хьюза? Он был на казни.
   -- Разумеется, был.
   -- Ну, я для него мелкая сошка...
   -- Ну-ну, Кристофер, не скромничайте, -- усмехнулся Фокс. -- Вы теперь национальный герой. И не только потому, что спасли Стоуна. После того, как вскрылись злоупотребления по вашему делу, была проведена независимая проверка, которая выявила громадное количество нарушений и в других делах, -- нескрываемое злорадство в голосе Фокса напомнило мне о непримиримой войне между прокурорами и защитниками. -- Двое невиновных, осуждения которых добился Блэк, уже казнены, пятеро ожидали смертной казни в Синг Синг. А ещё дюжина, к счастью, получили пожизненное и теперь благодаря вам вышли на свободу.
   -- Ричард, я не знаю, как вас благодарить... -- мой голос сорвался, я мучительно пытался придумать слова, которыми можно было похвалить адвоката, не увеличив его гонорар. -- Как смогу расплатиться с вами...
   -- Все расходы по делу оплачивает мистер Стоун, -- объяснил Фокс коротко. -- Кроме того, мы подали иск на офис окружного прокурора и на дирекцию тюрьмы Синг Синг.
   -- Зачем на дирекцию? -- изумился я, кажется, питая нежные чувства и к директору тюрьмы, который оставил меня в живых, и к заключённым, моим благодарным слушателям.
   -- Потому что администрация допустила нападение на Люка Стоуна и ваше тяжёлое ранение в результате этого, -- объяснил Фокс.
   -- В тюрьме это обычное дело...-- проворчал я, вспоминая о паре случае, когда я чуть не погиб в результате кровавых потасовок.
   -- Безусловно, вы правы. Но не в данном случае. Если оба дела выиграем, вы станете сказочно богаты. А я получу процент. Как это предусмотрено. Впрочем, сейчас я мог бы работать бесплатно, -- удовлетворённая улыбка тронула его губы и исчезла. -- Участие в этом громком деле дало мне невероятную популярность. Ну, разумеется, не сопоставимую с вашей, мистер Стэнли, -- он чуть заметно наклонил голову, словно перед великосветской особой.
   -- Все, мистер Фокс, -- рядом с адвокатом возникла строгая медсестра, словно отгораживая меня от спасителя. -- Пациенту требуется отдых.
   -- Да-да. Ещё одна минута, -- добавил Фокс. -- Самое главное. Все бумаги я оформил. Когда, эскулапы, наконец, выпустят вас из своих цепких лап, -- он бросил быстрый взгляд, в котором сквозила ирония, на медсестру. -- Вы можете сразу отправляться домой. И да, Кристофер, когда решитесь баллотироваться в губернаторы, вам наверняка понадобится советник по юридическим вопросам. Был бы рад оказать вам услуги. Желаю удачи.
   Последнюю фразу он сказал таким обыденным тоном, будто это уже было решённым делом, а вовсе не плоской шуткой, чтобы развеселить больного.
   Когда мой новый юридический советник исчез в дверях, пару минут я приходил в себя, постепенно шаг за шагом переваривая информацию, которую Фокс выплеснул на меня хорошо отточенной в судебных боях скороговоркой. Я свободен, это главное. Кроме того, я испытывал ни с чем несравнимое удовлетворение, переходившее в ликование, даже находясь в тюрьме, рассчитаться с двумя врагами -- несомненная удача. Я давно воспринимал недругов Стэнли, как своих собственных. Сейчас меня терзала только одна мысль, что я прогнал Лиз.
   Но судьба вновь сжалилась надо мной, простила моё неосмотрительное благородство по отношению к красивой женщине.
   Когда Лиз вошла в палату, в первое мгновение показалось, что она принесла с собой частичку солнечного света. Простой, но очень женственный наряд очень шёл ей, бежевая кофточка с глубоким вырезом демонстрировала, словно вырезанную из мрамора безупречную линию плеч, рельефно обтягивая высокую грудь. Узкая на поясе юбка, расходилась широким колоколом, не скрывая стройные ножки, изящные лодыжки.
   Она присела рядом на стуле, улыбнулась, сжав мою руку, в которую была воткнута игла с трубочкой.
   -- Извини, Лиз, что прогнал тебя, -- проговорил я глухо, через силу. -- Мне стыдно.
   -- Не переживай, милый, я понимаю, почему ты так сделал. Ты всегда был так великодушен, -- ответила она без тени упрёка, поправляя мне подушку.
   Дверь без стука, со скрипом отворилась, прошествовала медсестра, равнодушно оглядев нас, бросила взгляд на приборы с хаотично прыгающими цифрами и выплыла в коридор.
   -- Мне звонил Хэнк, -- продолжила Лиз. -- Сказал, что его не пускают в больницу к тебе, но он хотел передать, что Сэм готов взять тебя обратно на то же место.
   -- Я должен тебе сказать кое-что, -- через паузу осторожно проговорил я. -- У меня многое испарилось из памяти. Ну, после того, как... -- мне не хотелось говорить об электрическом стуле в такой момент. -- Напомни мне, пожалуйста, кто такие эти Хэнк и Сэм?
   -- Хэнк -- Генри Нельсон, фотограф в журнале, где ты работал, милый, -- совершенно не удивившись моему вопросу. -- А Сэм -- Самуэль Мартин, главный редактор.
   -- Ясно, -- Лиз словно прочла мои мысли. -- По крайней мере, мы не умрём с тобой с голоду, -- попытался пошутить я.
   Её губы тронула мягкая снисходительная улыбка.
   -- Дорогой, мы бы не умерли с голоду, даже если бы ты не вернулся в журнал. Возможно, тебе не стоит этого делать. Впрочем, тебе решать.
   -- Почему мне не стоит этого делать? -- нахмурился я.
   -- Никто из редакции даже не пытался защитить тебя, когда тебя арестовали, -- объяснила она с нескрываемой горечью. -- Все отвернулись от тебя. Ты забыл об этом, милый, я понимаю. А они... Они просто выкинули тебя, -- её голос предательски дрогнул. -- На процессе никто из твоих коллег не сказал ни одного доброго слова в твой адрес. Они старательно делали вид, что едва знакомы с тобой.
   -- И что, никто мне не помог совсем?
   -- Только Люк и Франко. Но Франко не мог ничего сделать. У него самого были серьёзные проблемы. Его постоянно вызывали на сенатскую комиссию. Он с трудом сумел избежать тюрьмы.
   Ревность пронзила ядовитым жалом сердце. В голосе Лиз ощущалось слишком глубокое сочувствие к этому неведомому мне Франко.
   -- Кто такой этот Франко? -- внимательно изучая выражение лица Лиз, довольно грубо спросил я. -- Тоже коллега по работе?
   -- Франческо Антонелли -- твой друг детства. Вы вместе учились в школе. Он держит клуб на сорок второй улице. Дорогой, я утомила тебя, -- добавила она, вставая.
   -- Лиз, я хотел тебе сказать, -- я успел поймать её за руку. -- Я люблю тебя.
   Она слабо улыбнулась и, наклонившись, мягко поцеловала в щёку. Я обнял её, жадно впившись в губы. Когда она с пылающими щеками смущённо высвободилась, глаза сияли таким счастьем, что мне стало на мгновение стыдно.
   Это была ложь. Я не любил Лиз. Она очень нравилась мне, милая, чуткая, понимающая, я хотел её, как любой мужчина очаровательную молодую девушку, но это было совершенно не похоже на жгучую страсть, которую я испытывал к Милане. Чем дальше она находилась от меня, тем сильнее я жаждал увидеть её, услышать голос, вдохнуть аромат духов, ощутить бархатную, нежную кожу. Это было нечестно по отношении к Лиз, но не мог же я сказать, что моё сознание в теле человека двадцать первого века принадлежит совсем другой женщине? Она сочла бы меня сумасшедшим. Я с трудом смежил тяжёлые, опухшие веки, ощущая себя слабым, опустошённым, как пересохший родник в сильную жару.
   Скрип открываемой двери привлёк моё внимание. В палату быстро прошёл врач в белом халате, но не прежний "Айболит", а другой, высокий худощавый мужчина средних лет, в очках в толстой оправе, с усами и бородкой клинышком. Мне сразу не понравилось в нем две вещи: мрачный, сосредоточенный вид и слишком прямая осанка, военная выправка. Его сопровождала медсестра в белом халате, шапочке, пришпиленной к светлым волосам, уложенных в слишком ровные жёстко завитые букли. Мужчина подошёл к кровати, даже не взглянув на приборы, а женщина ловким движением фокусника вытащила из кожаного саквояжа, который принесла с собой, бутыль с прозрачной жидкостью и большой хромированный шприц.
   Этого было вполне достаточно, чтобы понять, нежданные гости не имели никакого отношения к этой больнице и, скорее всего, к медицине тоже. Я протянул руку к кнопке вызова медсестры у моей кровати и то же мгновение увидел перед собственным носом матово поблескивающий цилиндр глушителя, прикрученный к стволу пистолета. Нежданный гость, с лёгкостью отшвырнув мою руку, плотно прижал её к кровати на уровне локтя, куда была воткнута игла от капельницы. "Медсестра" в парике, теперь я хорошо это понимал, набрав шприц, подошла к капельнице. Моё измученное сердце ошеломлённо забухало, отдаваясь болезненной пульсацией в висках. Я слышал, как за тонкой перегородкой ходят люди, различал скрип больничной каталки, шарканья шагов, лёгкий перезвон бутылочек с лекарствами, провозимых на металлическом столике на колёсиках. И ничем не мог помочь себе.
   Женщина сделала аккуратный прокол капельницы, поршень шприца, тускло поблескивая хромом, начал опускаться. От бессилия и напряжения из глаз брызнули слезы, заливая лицо. Я сделал глубокий вдох, и замер, не в силах выдохнуть, грудь, словно придавила толстая свинцовая плита. Стук сердце так громко отдающийся в висках начал слабеть, на сознание медленно опустилась темнеющая кисея.
    
Вернуться к содержанию
  

Глава 5. Опасное задание

   -- Почему все-таки, господин Казаков, вы решили устроиться на работу именно в наш детский дом? Не стали искать работу по специальности в Москве?
   -- У меня серьёзно больна тётя, нужно за ней ухаживать. Ездить каждый день из Москвы проблематично, -- я выдал заранее приготовленную и хорошо подготовленную "легенду".
   -- Вы живете в её доме? Ясно.
   Ни скучный, равнодушный тон моей собеседницы, ни выражение надменного лица не наводили на мысль о том, что она верит мне и собирается предоставить работу в её элитном заведении.
   Директриса оказалась дамой немолодой, но отлично выглядевшей для своего возраста. Строгий безупречно сшитый деловой костюм темно-бордового цвета хорошо облегал стройную фигуру. Короткая модельная стрижка рыжих волос, лицо с гладкой без признаков морщин кожей, высокие рельефные скулы, тонкая спинка носа с резко очерченным кончиком и крыльями. Спрятанные под выщипанными до тонкой нитки бровями прищуренные глаза, проницательному взгляду которых позавидовал бы матёрый следователь НКВД. Она больше походила на англичанку или американку, чем на мою соотечественницу. Как неправильно выражаются в России: бизнес-вумен. В пользу моего мнения говорила и её манера говорить, хотя и без акцента, но слишком чёткая и выхолощенная, такая же идеальная, как её костюм.
   -- Значит, вы окончили педагогический институт саратовского университета? По какой специальности?
   -- Педагогики, психологии и начального образования, -- быстро ответил я.
   Эта часть моей "легенды" оказалась самой надёжной, хотя поначалу я даже не помышлял заиметь "корочку" педагогического вуза. Как оказалось, в редакции нашего журнала работает парень, Сергей Казаков, который дистанционно обучался в этом институте, хотя старался почему-то скрыть этот факт биографии. Так что дипломом я разжился самым, что ни на есть настоящим. Вот остальные документы были фальшивкой. Познакомившись со строгой директрисой, я ловил себя на мысли, что вся эта авантюра совершенно не стоит вложенных усилий. Проще было взять отпуск на недельку, чтобы подловить Милану на неверности, чем пробираться с поддельными документами в элитный, смахивающий на неприступную твердыню, детский дом.
   Это заведение и внешне походило на крепость, где функцию рва с водой и крокодилами выполнял роскошный бассейн под открытым небом. Основное здание в готическом стиле наводило на мрачные мысли об ужасах Средневековья. Двухэтажный особняк строгих прямых линий, отделанный потрескавшимся кирпичом оттенка жёлтого, от бежевого до цвета хаки. Стрельчатые окна, сверху закрытые вырезанной из камня ажурной решёткой. Из центра квадратной башни с зубцами, возвышающейся над всем сооружением, торчал длинный флагшток с развевающимся знаменем неизвестной мне страны. Гармонию нарушали натыканные на крыше высокие башенки, смахивающие на шахматные ладьи.
   Обстановка кабинета главы дома наоборот выбивалась из общего стиля. Мебель в футуристическом стиле хай-тек. Стены, обшитые бледно-васильковыми панелями. Стеллажи из полированных стальных труб, дымчатого стекла стол т-образной формы, кресла из полупрозрачного цвета синей пыли пластика на металлическом каркасе, и несколько больших ЖК-панелей на стенах придавали помещению вид павильона, подготовленного для съёмок фантастического фильма.
   -- Мы могли бы вам предложить ставку преподавателя физкультуры, -- изрекла, наконец, директриса. -- Вас это устроит?
   -- Да, конечно, у меня второй разряд по плаванью вольным стилем и первый по настольному теннису.
   По крайней мере, здесь я не врал. Я действительно отлично плаваю и не дотянул всего пары секунд на стометровке, чтобы сдать нормы для первого разряда.
   -- Я мог бы вести занятия по музыке, окончил музыкальную школу, -- добавил я.
   -- В этом нет необходимости, -- по лицу впервые пробежала насмешливая гримаса. -- С нашими детьми занимается господин ... -- я не ослышался, директриса назвала фамилию известного руководителя московского симфонического оркестра. -- Когда вы можете приступить к своим обязанностям? -- совершенно неожиданно добавила она, скрестив перед собой руки, изучая меня.
   -- Хоть завтра, -- вырвалось у меня, чем быстрее я занялся этим делом, тем раньше смог бы сбежать отсюда, без серьёзных последствий.
   -- Должна вас предупредить, нашим попечителем является американская фармацевтическая компания "Джонс и Джонс". Поэтому мы особенно строго следим за моральным обликом наших преподавателей. Вы курите, господин Казаков? Вы не должны этого делать, -- строго добавила она, увидев мой кивок. -- Пока находитесь на территории нашего приюта. Вы понимаете это? Нельзя подавать дурной пример детям.
   Если принять во внимание, что современные дети начинают дымить сигаретами, которые им легко продадут в любом ларьке, лет с десяти, этот запрет меня удивил. Особенно, когда речь шла о приюте, куда дети попадают из неблагополучных семей алкоголиков, наркоманов. Впрочем, как показало время, я заблуждался относительно этого.
   -- Я понимаю, -- ответил я, ожидая, что следующим предложением будет принять целибат.
   -- Вы женаты?
   -- Да, у меня двое детей, -- не преминул сказать я, что, разумеется, было враньём.
   Моя первая жена погибла, так и не успев родить мне малыша, а Милана не могла иметь детей.
   -- Вижу, -- изрекла она, подняв голову от моего паспорта, пронизав до костей взглядом. -- И никаких служебных романов, -- добавила она жёстко.
   Ну вот, как я и боялся, придётся на время принять монашеский постриг. Интересно, какое наказание ждёт провинившегося за интрижку с коллегой? Вериги, плети или всего лишь увольнение? Я не знал, как вырваться из этого места, которое все больше давило на меня и навевало мысли о дворце Снежной королевы.
   Когда спустя час, директриса меня, наконец, отпустила, я так и не смог понять, почему они все-таки взяли меня. С липовыми документами и моей хитрой физиономией? Мне выделили приличную комнату на втором этаже этого мрачного здания, с высоким окном, выходящим на двор. Она чем-то неприятно напомнила тюремную камеру из моих кошмаров, такая же маленькая, узкая, как пенал, куда почти не проникают солнечные лучи. Правда, кроме значительно более роскошной, чем койка в тюрьме, кровати здесь поместился низкий кожаный диван, письменный стол, пара кресел и ЖК-панель на стене с десятком спутниковых каналов, среди которых в основном были познавательные и детские. Администрация строго следила не только за моральным обликом воспитанников, но и воспитателей.
   Сейчас, как раз я лежал на диване, дочитывая учебник по детской психологии, который прихватил из Москвы. Я не собирался задерживаться здесь надолго, но не хотелось, чтобы меня раскусили слишком быстро.
   Громкий стук в дверь заставил вздрогнуть.
   -- Входите! Не заперто! -- крикнул я.
   В дверную щель просочился щуплый белобрысый мальчуган, такой бледный, что его лицо по цвету сливалось с белой стеной.
   -- Вова, что случилось? -- я присел на диване, отбросив книжку.
   -- Се-сергей Александрович, -- начал он, чуть заикаясь, что говорило о сильном волнении. -- Там ребята, Славка и Колька дерутся.
   -- И что? Пусть охранники разнимают, -- бросил я недовольно.
   -- Он его убьёт, -- пробормотал пацан, уже готовый заплакать.
   На глазах навернулись слезы, которые он попытался незаметно размазать по лицу.
   -- Где, Вова, скажи толком? -- я вскочил с дивана и присел рядом с ним на корточки, вглядываясь в бледное, заплаканное лицо.
   -- На... на спо-спортивной пло-площадке, -- уже откровенно захлёбываясь в рыданиях объяснил Вова.
   -- Ладно, не реви, ты ж мужик! -- крикнул я.
   Рванув по коридору до широкой, мраморной лестницы, устланной бордовой ковровой дорожкой, в мгновения ока я слетел вниз, выбежав на задний двор, где была обустроена роскошная спортивная площадка с множеством снарядов: турник, брусья, шведская стенка. Издалека заметив двух парней, которые сплелись в клубок, молотя друг друга кулаками. Славка или Вячеслав Сапрыкин, здоровенный широкоплечий бугай весом под восемьдесят килограмм, в свои шестнадцать лет вымахал почти с меня ростом. Что могло сподвигнуть Кольку, или Николая Харитонова, на драку с противником, которому сильно уступал по всем параметрам?
   -- Прекратить! -- крикнул я, оказавшись рядом, быстро нажал кнопку вызова охраны, встроенной в мой брючный ремень.
   Схватив за воротник, я дёрнул к себе одного из участников побоища, резко развернув к себе. Меня словно прошибло током, когда я заметил налитые кровью глаза Кольки. Ничего не соображая, он размахнулся и врезал мне. Мне чудом удалось отстраниться, удар пришёлся в скулу, получился смазанным, но все равно болезненным. Ошеломлённый его фантастически невероятной силой, я тряхнул головой, но второй выпад уже не пропустил, блокировав ему руку, резко вывернул вверх запястье. Колька вдруг обмяк, ослабел и чуть не упал, я успел подхватить его под мышки. Взглянув через его плечо, я обнаружил лежащего на земле второго участника драки -- Сапрыкина, которому явно досталось гораздо сильнее, чем Кольке.
   -- Коля, приди в себя! -- крикнул я в лицо пацану, тряся как тряпичную куклу.
   Парень помотал головой, как пьяный. Открыв глаза, уже с осмысленным выражением испуганно взглянул на меня.
   -- Ну, я тебя убью, сволочь! -- услышал я злобный рык.
   Славка уже вскочил на ноги и, набычившись, возвышался рядом, сжав здоровенные кулаки, смахивающие на пудовые гири.
   -- Кто первый начал драку? -- спокойно поинтересовался я, не обращая внимания на взбешённого Сапрыкина. -- Что молчите?
   -- А ты, мразь, что вмешиваешься? Тебя кто звал? -- прорычал Сапрыкин, недвусмысленно вставая в боевую стойку и поднимая кулаки на уровень груди, демонстрируя готовность врезать мне.
   -- Сапрыкин, опусти руки, -- не отводя от него пристального взгляда, приказал я, давая понять, кто здесь главный. -- И обращайся ко мне на вы, как полагается: Сергей Александрович. Понятно? Ладно, Коля, иди к Элеоноре Борисовне, пусть она тебя посмотрит.
   Колька, понурив голову, медленно переставляя ноги, поплёлся к входу в здание. Быстро бросив взгляд по сторонам, я ещё раз нажал на кнопку охраны, встроенную в ремень, но бравые ребята, которые давно должны были примчаться сюда, будто провалились сквозь землю.
   -- Что, Сергей Александрович, боишься? -- кривя в презрительной гримасе толстые губы, пробурчал с издёвкой Сапрыкин.
   Он быстро выхватил из кармана нож, поигрывая им, сделал резкий выпад. Я резво отшатнулся, но длинное лезвие вспороло рукав на уровне плеча. Обожгла резкая боль. Он вновь замахнулся, целясь мне в горло, но согнув руку, я с силой вмазал локтем по его физиономии, нанеся второй удар по его руке, лёгким движением выхватил нож из ослабевших пальцев разбушевавшегося мерзавца. Скрутив ему запястье, я заставил его жалобно взвизгнуть от боли, как маленькую собачонку, которой прищемили хвост, и рухнуть на землю. Я не мог вспомнить, где научился этому опасному приёму, но сейчас мне это здорово помогло.
   Тяжело дыша, Сапрыкин приподнялся. Пронзая меня свирепым взором, прошипел:
   -- Ублюдок, я тебе это припомню.
   Мои губы непроизвольно скривила саркастическая усмешка. Перед мысленным взором вспыхнула картина, как меня в узком, тесном помещении зажали трое отморозков. Мне тогда повезло, только у одного из них был нож, который я смог чудом выбить. Остальные пытались напасть на меня с голыми руками, за что поплатились выбитыми зубами. Где со мной это произошло? Я не мог отчётливо вспомнить.
   Может быть, в моем взгляде отразились мои чувства, но парень, захлопав по-детски глазами, съёжился, стал, будто меньше ростом, отвёл глаза.
   -- Что тут случилось? -- услышал я, наконец, ленивый голос одного из охранников, Василия Кузнецова, здоровенного амбала по прозвищу "Кузнец".
   -- Парни подрались, -- объяснил я. -- А у Сапрыкина был нож, -- я продемонстрировал массивный клинок -- Какого черта вы так долго возились?
   -- Мы разберёмся, Сергей Александрович, разберёмся. Не беспокойтесь, -- бросил второй охранник, поменьше ростом "Кузнеца", но такой же мощный, широкоплечий, осторожно забирая у меня нож. -- У вас кровь на рукаве. Вы ранены?
   Он обежал меня глазами, губы тронула ухмылка, не поворачивая головы, он метнул напарнику быстрый взгляд, в котором явно читалась мысль: "глянь-ка, а этот парень выжил".
   Они повели Сапрыкина в здание, а у меня завопил в кармане мобильник так, что я передёрнулся.
   -- Я слушаю, -- буркнул я.
   -- Олег! Я проверил твои эти "витамины"! Ты не представляешь, что я там нашёл! -- услышал я радостный вопль. -- Это песня! Приезжай покажу. Ты никогда такого не видел!
   -- Ну, уж прям, -- недоверчиво проворчал я. -- Давай колись сейчас.
   -- Нет-нет. Ты должен сам увидеть, это не телефонный разговор.
   -- Зараза ты Шурка, ты ж знаешь, что я занят. Давай в общих чертах.
   Он начал сыпать терминами, что мгновенно привело меня в состояние холодного бешенства. Это выглядело, как форменное издевательство. Хотя я окончил лишь факультет журналистики МГУ, в химии разбираюсь неплохо, но все равно до Шурки, или Александра Бутурлина, мне не дотянуться никогда. Он мой эксперт-консультант, мы дружим с первого класса, я часто использую в корыстных целях наши отношения. Но Шурка не обижается.
   -- Ну чего понял? -- поинтересовался он, закончив длинную тираду, от которой в моей голове осталось два слова: "препарат" и "капсула". Мне сильно захотелось дать Шурке в морду. Настроение после драки с Сапрыкиным было ни к черту.
   -- Ни хрена не понял, -- буркнул я. -- И ты прекрасно знаешь. Ты сейчас просто издевался.
   В трубке повисла пауза, потом он осторожно спросил:
   -- Ты обиделся? Слушай, но это действительно интересно. Если вкратце, то это не наркотик, это средство с очень сложной химической структурой. Воздействует на весь организм...
   -- На мозги? Средство манипуляции сознанием?
   -- Я бы так не сказал. Это нечто иное, Олег. Приезжай, я тебе не смогу на пальцах объяснить, -- добавил он миролюбиво. -- И мы решим, идти с этим в полицию или нет. Я бы пошёл.
   -- Это незаконно? Психотропное оружие?
   -- Да что ты заладил! -- воскликнул он в сердцах. -- Банально мыслишь, Олег! На тебя не похоже! Тут совсем не в этом дело! Эти самые "витамины", которые дают детям, на самом деле синтетическое средство ...
   -- Э, ты куда-то пропал! -- заорал я недовольно, услышав в динамике шипение. -- Эй, Шурка. Тебя ни хрена не слышно!
   Мерзкий аппарат вырубился. Я потряс им, вновь набрал номер Шурки. В ответ послышались долгие гудки. Сунув бесполезный мобильник в карман, больше разозлённый, чем расстроенный я прошагал до здания, прошёл по коридору, остановившись около кабинета нашего врача. Постучался и вошёл.
   За столом сидела молодая женщина в подчёркивающем стройную фигуру коротком халате. Что-то быстро писала в журнале, пару раз поправив локон, выбившийся из идеально уложенных в модную причёску густых каштановых волос, окрашенных солнечными лучами, бьющими из открытого окна, в оттенок начищенной меди.
   -- Сергей Александрович, входите, -- произнесла она бархатным голосом, оторвавшись от журнала. -- Снимите рубашку, я вам сделаю перевязку.
   -- Само заживёт, -- бросил я, присаживаясь рядом. -- Я хотел узнать насчёт Коли Харитонова. Мне кажется, парня надо на наркотики проверить. Он не адекватен.
   Она смерила меня насмешливым взглядом ясных с отливом лазури серых глаз, и повторила мягко, не обращая внимания на мои слова:
   -- Серёжа, не стесняйтесь, мне надо посмотреть вашу рану. Это не будет больно.
   Тяжело вздохнув, я стянул рубашку, отдав себя в нежные женские ручки привлекательной, волнующей воображение сексапильной женщины. Тщательно вымыв руки, она начала обрабатывать ранку на моем плече.
   -- Это Коля вас ранил? -- поинтересовалась она.
   -- Нет, Сапрыкин. Он накинулся на меня с ножом. Когда Коля уже ушёл.
   Она вздрогнула, замерев с бинтом в руке, кровь отлила от лица. В полном молчании, аккуратно добинтовала мне плечо, закрепила кончик. Быстро прошлась до выкрашенного белой эмалью шкафа в углу кабинета, принесла мне стакан с водой, на дне которого из большой таблетки бил маленький, эффектный фонтанчик пузырьков.
   -- Выпейте для профилактики, -- предложила она. -- Это обычный антибиотик. Вы могли в рану занести инфекцию, -- объяснила она, видимо, обратив внимание на мой ошеломлённый взгляд.
   Представить не мог, что царапина вызовет в ней приступ материнской заботы.
   -- Нора, если вы не в курсе, я таких, простите, смертельных ран, получал в жизни мильон раз и всегда без последствий. Или вы считаете, что Сапрыкин смазывает свой нож в яде кураре?
   -- Серёжа, если бы это был кураре, мы с вами бы не разговаривали, -- судя по тому, что она не поняла моей шутки, действительно беспокоилась за меня.
   -- Скажите мне все-таки, что вас так напугало?
   Она аккуратно разложила все медицинские принадлежности в ящике, закрыла журнал и неожиданно предложила:
   -- Давайте вместе пообедаем.
   -- Это не будет противоречить служебным инструкциям этого заведения? -- поинтересовался я с улыбкой. -- Я согласен. Куда пойдём?
   -- Поедем. Здесь на пристани есть таверна. Там очень красиво. Думаю, вы там никогда не были.
   Издалека я увидел на пологом берегу длинное здание с деревянным балконом на уровне второго этажа, смахивающее одновременно на двухпалубный пароход и сельский дом под темно-серой, матово поблескивающей в лучах яркого полуденного солнца, крышей из рифлёного железа. К входу были проложены сходни, по которым мы прошли с Норой, оказавшись внутри.
   Помещение было со вкусом стилизовано под кают-компанию. На "палубе" из крашеных досок рядом с широкими окнами, декорированными шторами из парусины, располагались массивные столы со стульями с высокими спинками. Напротив входа -- камин из бело-розового камня с моделью парусника на полке. На стенах, обшитых панелями цвета слоновой кости, репродукции в тонких рамках с изображениями пароходов и парусников.
   Хотя здесь было вполне уютно и тихо, сделав заказ, мы с Норой решили выйти наружу, на открытую террасу второго этажа, откуда открывался дивный вид на пологий берег с клубящейся темно-оливковой зеленью до горизонта и раздольную ширь медленно несущей свои воды реки Нары, которая делала здесь крутой поворот. Тянуло приятным освежающим ветерком.
   -- Что вы хотели мне сообщить? -- спросил я, когда мы устроились за столиком, сразу перейдя к делу. -- Я так понимаю, ради этого вы притащили меня сюда. В это укромное местечко. Расскажите мне, почему вы так испугались, когда узнали, что Сапрыкин набросился на меня с ножом.
   Её губы тронула мягкая усмешка, словно я был маленьким ребёнком, не понимающим элементарных вещей, о которых она хорошо знает. Достав плоскую пачку из сумочки, закурила. Элегантно отставив руку с тонкой, длинной сигаретой, источающей ароматный мятный дым, спокойно объяснила:
   -- Я всего лишь хотела предупредить вас, чтобы вы не вмешивались. И тогда вы сможете избежать больших проблем.
   -- Вот как? Знаете, Нора, из-за того, что мы вот так сидим, треплем языками о том, как плохо живём. И ни хрена не делаем, у нас такой бардак. Везде. Не только в этом детском доме.
   Она усмехнулась, выпустив струйку дыма.
   -- Вы -- поклонник Навального?
   -- Нет, я его ненавижу, -- совершенно искренне ответил я. -- Если бы мог добраться, начистил бы его самодовольную, сытую харю. Да не получится. Он провокатор, подзаборная шавка, которую создали искусственно, чтобы люди потеряли всякий интерес к протесту против мерзостей, творящихся у нас под носом.
   -- Вы так красиво говорите. Ну что сами предлагаете сделать?
   -- За сто лет ничего не придумали лучше, чем всеобщая забастовка. Наши бизнесмены возомнили себя атлантами, на плечах которых держится весь мир. А тех, кто на них корячится, они считают быдлом, безмолвным скотом. Если бы этот "скот" вспомнил бы, наконец, о своём самосознании и просто отказался в один прекрасный день на них гнуть спину, вот тогда бы мы посмотрели, кто -- атланты...
   -- И вы бы возглавили восстание? Вы -- коммунист? Хотите повернуть время вспять, вновь строить социализм? Даже представить не могла себе.
   Её ироничные слова заставили меня вздрогнуть. Почему это навевало такие пугающие воспоминания? Из глубин подсознания вновь явился страх. В России принадлежать партии Зюганова считается чем-то неприличным. Но не опасным.
   -- Нора! Я не коммунист. И не собираюсь ничего возглавлять.
   -- Вот-вот. Так всегда, -- она стряхнула аккуратно пепел с сигареты в стеклянную пепельницу. -- Ругать порядки всегда проще.
   Рядом возник официант, заставивший меня вздрогнуть от неожиданности. Ловким движением расставив на столе заказанные блюда, высокий бокал с пивом для меня и кофе для Норы, он исчез также стремительно, как появился. Несмотря на аромат, распространяемый отлично зажаренным куском мяса с гарниром из пюре, усыпанного зеленью, у меня совершенно пропал аппетит.
   -- Нора, не уходите от ответа! Я хочу знать, что дают детям! -- воскликнул я. -- Что это за препарат, из-за которого Харитонов, тихий, тщедушный мальчик полез на этого бандита Сапрыкина? Этот мерзавец мог Кольку просто прирезать!
   -- Не волнуйтесь, этого не произошло бы, -- по лицу Норы пробежала тень, в лазоревой глубине глаз заходили ходунами штормовые волны, и тут же успокоились.
   -- Да, вспомнил, -- откинувшись на высокую спинку, я усмехнулся. -- Колька был одержим просто сверхъестественной силой. Вмазал мне по физиономии, чуть голову не оторвал, -- я рефлекторно прикоснулся к скуле, и поморщился от боли.
   -- Синяк из-за этого? -- спросила она, поправляя причёску. -- Почему вы не сказали? Надо было приложить лёд.
   У входа на балкон показалась пара: высокий широкоплечий мужчина в джинсах и клетчатой рубашке с коротким рукавом, и хрупкая светловолосая женщина в тонкой, полупрозрачной блузке и шортах, откровенно демонстрирующих стройные загорелые ноги. Хотя их лица скрывали массивные солнцезащитные очки, я мгновенно узнал обоих. Они прошли мимо нас, обнимая друг друга за талию, весело болтая. Выбрав столик в дальнем углу балкона, мужчина галантно отодвинул перед своей спутницей стул, помогая сесть.
   -- Рябинина со своим ухажёром, -- губы Норы скривились в несвойственной ей брезгливой усмешке. -- Константином Серебрянниковым. Они здесь снимаются в кино. Сейчас поклонники набегут.
   Непроизвольно в душе заклокотала, словно пар в чайнике, нестерпимо жгучая ревность. Я уже устроился разнорабочим на съёмочную площадку. С вечера до утра собирая и разбирая декорации, таская всякую фигню, я жутко не высыпался. Но подобраться к сладкой парочке пока не мог. А тут такая удача.
   -- Вы совсем не едите, -- сказала Нора, сделав глоток из фарфоровой чашечки с кофе, аристократично отставив мизинец в сторону. -- Пропал аппетит? Вы плохо выглядите, Серёжа. Вам надо больше отдыхать.
   -- Что? Простите, я не расслышал? -- я с трудом вынырнул из глубины своих тоскливых мыслей.
   Наклонив голову, она осмотрела меня изучающим взором и, повернув голову, перевела взгляд на веселящуюся парочку. Мужчина, наклонившись близко к своей спутнице, что-то шептал, вызывая у неё взрыв звонкого смеха.
   -- Я сказала, что вам нужно отдохнуть. Вот забавляются, -- добавила она презрительно. -- Терпеть не могу Рябинину, бездарная актриса. Посредственная внешность, грим, силикон и, пожалуйста, звезда. Только благодаря мужу вылезла наверх. Тоже бездарь, только приближенный к сильным мира сего...
   -- Не ожидал от вас это услышать. Милана очень красивая женщина, и грим тут ни при чем. И силикона нет.
   -- Как вы невежливы, -- без тени упрёка, с иронией протянула Нора. -- В присутствии одной женщины восхвалить красоту другой.
   -- Вы -- очень красивая женщина, Нора. И я не понимаю, почему вы так настроены против Миланы. Неужели завидуете? Кто вас заставляет работать в этом детдоме? Вы вполне могли сниматься в кино.
   -- Никогда не хотела сниматься в кино, -- сказала она спокойно. -- Грязная клоака.
   Она словно пыталась разозлить меня, чтобы я вскочил и закричал: "Не смейте оскорблять мою жену!" Я едва сдерживался.
   -- Вы так её любите, Олег? -- спросила она спокойно. -- Что вы на меня уставились? Думаете, я не знаю, кто вы такой? Я смотрела фильм "Призраки прошлого". Вы играли там вместе с Миланой. И я читала о вашей свадьбе.
   -- Мало ли я на кого похож. С чего вы это взяли, Нора? -- с большим трудом я заставил голос не дрожать, звучать нейтрально.
   -- Конечно, вы мало похожи на гангстера из глупейшего фильма Верхоланцева. Выкрасили волосы, отрастили усы. Но я -- психолог. От привычек избавиться невозможно. То, как вы прижимаете ладонь ко рту, дотрагиваетесь двумя пальцами до виска, когда взволнованы. Это все не спрячешь. Знаете, когда я увидела вас впервые, испугалась...
   -- Почему?
   -- У вас затравленный взгляд человека, который изголодался по женскому телу. Хотя вряд ли у вас могут быть проблемы такого плана. Но вот ваш взгляд... так бывает у мужчин, долго просидевших в тюрьме...
   -- Я никогда не сидел в тюрьме, -- быстро перебил я её, хотя перед мысленным взором мгновенно вспыхнула закрытая "львиной" решёткой тесная камера с глухими стенами из необработанного камня, узкая койка, унитаз, крошечная раковина, встроенная в стену.
   -- Разумеется. Но теперь я понимаю, вы просто не хотите изменять жене. А она, видите, не стесняется этого делать. Я знаю, что вы -- муж Рябининой, -- резюмировал она, словно вынесла вердикт.
   -- Хотите знать, почему я с липовыми документами пробрался в приют? Я вам скажу, Нора. Я хотел выяснить, изменяет мне жена или нет. Милана снимается здесь, а я устроился разнорабочим на съёмки.
   -- Не вижу никакой связи с вашей работой в приюте.
   -- Это была отмазка для моего редактора. Так бы просто летом он не отпустил бы меня в отпуск. Я очень нужный человек, -- я криво ухмыльнулся.
   -- Слишком сложно. И поэтому неправдоподобно. Устраиваться в детдом, чтобы следить за собственной женой? Я вам не верю. Какой в этом смысл? Вы могли просто ночевать в гостинице.
   -- Я придумал историю, что это детдом, населённый призраками погибших детей. И мой редактор поверил. Думаю, вы знаете, я работаю в журнале "Паранормальные новости".
   -- Призраками? -- она нахмурилась. -- Почему вам в голову пришла такая бредовая идея?
   -- Потому что в редакции меня называют: "охотник за призраками", -- быстро нашёлся я, сдавать Катю я не собирался. -- Хотя, за время работы в журнале я редко их видел.
   Кто-то споткнулся о мою выставленную в проход ногу, я машинально поднял глаза и замер, заметив Милану. Сняв очки, она в полном изумлении изучала меня, словно видела впервые.
   -- Олег?! Что ты тут делаешь? -- наконец, в гневе вскрикнула она. -- Черт возьми! Я звонила домой, звонила твоему редактору. Он сказал, что ты на особом задании. Это что ли твоё задание? -- она кивнула на мою спутницу.
   Это выглядело анекдотичным. Я устроил все так, чтобы поймать Милану на неверности, а получается, сам оказался в положении изменника. В душе заклокотала ярость, как адски раскалённая лава вулкана, выплеснувшись на мозги, сожгла их, лишив рассудка.
   -- Как ты мог так поступить со мной! -- её губы задрожали, что ещё сильнее разъярило меня.
   -- Как я посмел?! -- заорал я, вскакивая на ноги. -- И ты смеешь мне это говорить?! Завела здесь шашни с этим ...удаком! -- махая рукой в сторону Серебрянникова.
   -- Мы просто обедали здесь! -- крикнула Милана, в голосе ясно зазвучали слезы. -- Мы работаем вместе. И ты прекрасно знаешь это!
   -- Я тоже работаю здесь и тоже просто обедал! Только есть небольшая разница, дорогая моя. В отличие от этого козла, я никого не лапал и не рассказывал сальных анекдотов!
   -- Ты кого назвал козлом? -- баритон Серебрянникова, сводящий с ума его фанаток, превратился в львиный рык. Оказавшись рядом, он схватил меня за рубашку, так что затрещали пуговицы, притянул к своему лицу, покрывшись красными пятнами. -- Ты кого, мразь, назвал козлом?!
   Мощный выпад его кулака пришёлся на синяк, оставленный Колькой Харитоновым на моей скуле. Перед глазами вспыхнул фейерверк ярких искр, но встряхнув головой, я чудом удержался на ногах. Сделав вид, что собираюсь врезать ему по физиономии, ударил его ногой в нижнюю часть голени. Он непроизвольно вскрикнул, согнулся, а я обрушил на его голову удар такой силы, что свалил с ног. Налетев сверху, сжал горло. Но он боднул меня в лоб, сбросив на пол. Почти одновременно мы вскочили на ноги, уставившись друг на друга, как два разъярённых пикадорами быка.
   Дверь на террасу распахнулась, ворвалось два мужика в чёрной форме. Один за другим воздух разорвали резкие звуки выстрелов, отбросившие меня назад к ограждению террасы. Грудь прожгла адская боль. Я взмахнул руками и, не удержавшись на ногах, перелетел через перила, рухнув в воду. И в последнюю секунду в гаснущем сознании пронеслась запоздалая мысль: "Нора! Нора специально привела меня сюда..."
Вернуться к содержанию
  

Глава 6. Новое испытание

   -- Серёжа, вы совсем меня не слушаете, -- голос Норы, звучавший с лёгким упрёком, вырвал меня из глубокой задумчивости.
   Вздрогнув, я огляделся. По реке шёл небольшой белый двухпалубный теплоход, откуда доносилась ритмичная музыка. Пестро одетая публика вовсю веселилась на верхней палубе. "Сладкой" парочки уже не было за столиком. Черт! Мне все это привиделось?! Милана, драка с Серебрянниковым и выстрелы? Может быть, они вообще сюда не приходили? Что со мной творится? Похоже, медленно, но верно я схожу с ума. Я вытащил сигареты из кармана и достал зажигалку.
   -- Не курите, пожалуйста, -- попросила Нора.
   -- Что простите? -- я в изумлении взглянул на неё, не веря своим ушам.
   -- Я попросила вас не курить. Во-первых, это вредно. Это я вам, как врач говорю. Впрочем, вы и сами это знаете. А, во-вторых, у меня аллергия на табачный дым.
   -- Нора! -- я положил пачку и зажигалку перед собой, и наклонился к ней. -- Вы только что сами курили. У вас в сумочке плоская коробка сигарет с мятным вкусом.
   Мило улыбнувшись, она взяла сумочку и высыпала все содержимое передо мной: маленькое портмоне, губная помада, круглая золотистая пудреница, изящная записная книжечка в кожаном переплёте, серебристый телефон.
   -- Почему вам в голову пришла такая странная идея? Вы очень устало выглядите, Серёжа. Уход за тётей отнимает много сил?
   -- Да. Особенно по ночам, -- соврал я. -- Совсем не высыпаюсь. У тёти возникают приступы. Приходится вызывать скорую.
   Или Нора успела выбросить эту пачку сигарет, или её действительно не было, и мне всё привиделось. Я чувствовал себя, как полный идиот.
   -- Вам надо больше отдыхать и бывать на свежем воздухе, -- участливо проговорила Нора. -- А вы все время сидите в своей комнате. Да, вы ведь хотели узнать, что это за препарат, который дают детям? Не так ли? Я вам начала рассказывать, но вы почему-то отключились, ушли в себя. Я повторю: это транквилизатор для улучшения кровообращения сосудов мозга, усиления концентрации внимания, уменьшение нервозности.
   -- Ничего себе, уменьшение нервозности, -- хмыкнул я. -- Что-то я не заметил, чтобы это подействовало на Сапрыкина и Харитонова. Колька собой не владел, когда я пытался их разнять. Так мощно вмазал мне, что взрослый мужик не сможет. Ну, про Сапрыкина я вообще молчу. Или им не дают этот препарат?
   -- Я не совсем понимаю, о чем вы говорите, -- в голосе Норы зазвучало искреннее удивление. -- Вы что стали свидетелем потасовки между Харитоновым и Сапрыкиным?
   -- Нора! Харитонов и Сапрыкин дрались. Я пытался их разнять. Колька ударил меня по лицу, а Сапрыкин -- ножом! -- Я старался сдерживаться и не впасть в бешенство, хотя ярость все сильнее заполняло душу, выплёскиваясь, шипя, как вскипевшее молоко из кастрюльки на плиту. -- Вы мне делали перевязку и безумно испугались, когда я сказал вам о том, что меня ранил Сапрыкин. Притащили сюда, предупредили, чтобы я не вмешивался...
   -- Вы себя нормально чувствуете? -- округлившиеся глаза Норы свидетельствовали о том, что она не понимает, о чём я толкую, или умеет великолепно играть. -- Вы сами пригласили меня сюда. И вовсе не потому, что Сапрыкин вас ударил. Куда он вас ударил?
   -- В руку -- я машинально схватился за плечо, с удивлением обнаружив, что бинт, которым Нора делала мне перевязку, исчез. Я был в рубашке с коротким рукавом, на плече не осталось ни следа пореза от ножа.
   Если кто-то пытался свести меня с ума, ему это почти удалось. Тяжело вздохнув, я взял нож и вилку. Мелко нарезав, положил кусочек в рот, начал жевать, совершенно не ощущая вкуса.
   Завибрировал, заливаясь нежным перезвоном мобильник Норы. Разговор был кратким и уместился в одну фразу.
   -- Директриса звонила? -- уточнил я. -- Что случилось?
   -- Приехали усыновители. За Ваней Кашиным. Она хочет, чтобы вы тоже присутствовали.
   -- Я?! Для чего? Я всего неделю здесь работаю, -- совершенно искренне изумился я, не понимая, зачем директрисе понадобился учитель физкультуры.
   -- Дети к вам привязались, -- объяснила Нора. -- Да. Инесса Владимировна просила, чтобы вы надели костюм.
   Мало того, что мне придётся присутствовать на грустном представлении выдачи малыша, так ещё и в деловом костюме, который я ненавижу. Заметив официанта, я достал бумажник, и замер от пронзившей мысли. Нора заметила мою нерешительность. Пленительно улыбнувшись, она поправила лёгким движением причёску и проворковала:
   -- Я заплачу за себя, Серёжа.
   Этим простым, элегантным ответом она смогла разрешить для меня главную проблему, а платил ли я вообще за обед. На свою память я уже не ориентировался. Я подозвал официанта и попросил счёт.
   -- Вам счёт раздельно или вместе? -- поинтересовался он, при взгляде на мою спутницу в глазах сквозила неприкрытая зависть.
   -- Вместе, -- коротко ответил я, улыбнувшись в ответ Норе.
   Мы вернулись в приют на моем "мустанге". Припарковав машину на стоянке для персонала, я заметил шикарный золотистый седан Лексус 600L, на котором приехали почётные гости. Это уже было их второе посещение за эту неделю. Первый раз супружеская пара выбирала ребёнка. Я ушёл в свою комнату, принять душ и переодеться. Стоя под прохладными струйками воды, вспоминал разговор с Норой и свои галлюцинации. Если она сумела так мастерски ввести меня в транс, чтобы вытащить информацию о том, зачем я проник в приют, то узнала немного. И все это полностью соответствовало моей шпионской "легенде". Я не выдал Катю, ни слова не сказав о разговоре с ней в кафе.
   Надев костюм, я взглянул в зеркало. Отражение напомнило о словах Норы, что у меня взгляд человека, изголодавшегося по женскому телу. Я веду себя просто по-идиотски. Здесь, совсем рядом моя красавица-жена, я могу встретиться с ней в любой момент и заняться любовью в своё удовольствие. Вместо этого я позволяю этому ублюдку Серебрянникову трахать её, заставляя себя мучиться от ревности и неудовлетворённого желания, которое ясно читается на моей физиономии. Впрочем, Нора, думаю, тоже не прочь переспать со мной. Она замужем, но её муж-дипломат мотается по заграницам, дома появляется редко, неразумно оставляя прелестную супружницу в одиночестве, которым может воспользоваться любая симпатичная особь мужского пола.
   В кабинете директрисы, куда я всегда заходил с содроганием, кроме хозяйки присутствовала Нора и супружеская пара, британцы. Высокий седовласый мужчина с чертами лица, словно вырезанными из камня и его жена, эффектная шатенка, значительно моложе его, пытавшаяся затянуть свои прелести в брючный костюм цвета электрик, что ей плохо удалось. При подобном сильном несоответствии в возрасте и социальном статусе, становилось ясно, почему собственного ребёнка эта пара завести не в состоянии. Но зачем им понадобился малыш именно из России, я понять не мог.
   -- Сергей Александрович Казаков, инструктор по физической культуре, -- представила меня директриса. По-английски это звучало экзотически и более солидно: "Head of Physical Education". -- Мистер и миссис Уинтер, -- добавила она. -- Если у вас есть вопросы по поводу воспитания мальчика, наши служащие с удовольствием на них ответят. Полный антропометрический и психоэмоциональный отчёт по его состоянию вы получили.
   -- Мы ознакомились, -- через паузу, произнёс Уинтер с сильным акцентом, но по-русски. -- Мы не иметь вопросы. Вы предоставить полный ... инфомейшен. Мы хотеть увезти ребёнка сейчас.
   -- Сергей Александрович, приведите Ваню, -- произнесла директриса таким не свойственным ей, дружелюбным тоном, словно мы были хорошими приятелями.
   К моему глубокому сожалению, это неприятное действо -- передачу малыша усыновителям, она предоставила мне. Я вышел из кабинета и направился в комнату Вани. На аккуратно застеленной сине-красным пледом кровати лежал детский рюкзачок в виде лилового с розовыми ушами и раскосыми глазами зайца, рядом стоял пузатый ребристый чемоданчик на колёсиках. Игрушки, книжки, разные забавные мелочи, которые обычно собираю мальчишки, из ящиков исчезли. Но комната была пуста.
   Сбежав молниеносно по лестнице, я зашёл в комнату охранников. Вернее, это место скорее походило на зал с панелью управления небольшим ракетным комплексом "Земля-воздух". Просторное помещение метров десять на десять, без окон, с выкрашенными в серо-стальной цвет стенами, массивной изгибавшейся полукругом приборной панелью с рычажками и кнопками, и мозаикой из трёх десятков мониторов, занимавших почти всю стену.
   В кожаном вращающемся кресле вальяжно развалился долговязый верзила в чёрной форме, расстёгнутой на груди. Вытянутое тощее лицо с сильно выпирающими скулами и костлявым подбородком выражало адскую скуку. Когда я вошёл, он приоткрыл глаза, бросив на меня ленивый, но скорее заинтересованный, чем недовольный взгляд.
   -- Ну чего, Сергей Александрович, трахнул ты нашу Нору свет Борисовну? -- спросил он.
   -- Нет, пока, -- ответил я, просматривая экраны, пытаясь найти Ваню. -- А тебе-то, Тимофей, что за дела?
   -- Жаль, -- зевнул он, почёсывая себе грудь с редкой сизой порослью. -- А я на тебя сто баксов поставил. Чего ж ты так? Не врёшь?
   -- Ты бы лучше за детьми приглядывал, -- буркнул я недовольно. -- А то одна девочка повесилась, другая в бассейне утонула, парень с крыши спрыгнул.
   -- А ты почем знаешь? -- в его голосе звучала не подозрительность, а скорее ирония.
   -- Дети рассказали.
   -- Не могли они тебе этого рассказать, -- он зевнул ещё шире, достав из штанов пачку, затянулся отвратительно воняющими папиросами.
   -- Это ещё почему? Они мне все рассказывают. Доверяют.
   -- Да, это точно. Дети тебя любят. Мож ты педофил какой?
   -- Тимоша, за такие слова я ведь могу и в е...ло оформить, -- без угрозы, но сухо предупредил я.
   -- Можешь, можешь. Сергей Александрович. Мы это видели, -- он коротко гоготнул. -- Здорово ты этому отморозку Сапрыкину в рожу заехал. Мы думали, что он тебя прирежет, -- он почесал себе ширинку. -- Где научился так?
   Эти ублюдки видели, как я разнимал Сапрыкина и Харитонова, и даже не пришли на помощь! Мерзавцы. Стоп. Если они видели, значит, драка была в реальности. Кто же все-таки пытается свести меня с ума?
   -- В армии. Так почему дети мне не могли рассказать-то?
   -- Да потому что, Сергей Александрович. Они помнят только то, что им надоть помнить. А то, чего им не дадено помнить, они не помнят, -- объяснил он с явным удовольствием, словно маленькому ребёнку. -- А тебе, вишь, не доверяют до конца, раз не знаешь, -- он ощерился в широкой ухмылке, демонстрируя крупные, неровные зубы. Мож тебе наша Нора Борисовна после бурной ночки рассказала про детишек-то убиенных? А?
   -- Я ж сказал тебе, что не спал с ней, -- раздражённо отрезал я. -- Что ты привязался?
   -- Не спал, не спал. Так, вздремнул. Чего боишься сказать-то? Думаешь, её муженёк тебе яйца отрежет? Это он может, конечно, -- с садистским наслаждением добавил он. -- Но мы тебя все равно не спалим, -- он с хрустом потянулся. -- А то, жаль у тебя такой "инструмент" пропадает.
   Мой изумлённый взгляд вызвал в нём буйный гогот, от которого, кажется, заходили ходуном стены унылого помещения.
   -- А ты не знаешь и этого, олух царя небесного! -- воскликнул он с такой издёвкой, что захотелось врезать ему от души. -- У нас камеры-то везде стоят таперича. И в сортире, и в ванной. Понял? У нас тут мож сказать "Дом-2" круглые сутки. И ящик включать не надоть. И мы все записываем. И как ты себе яйца чешешь тоже.
   То, что они наблюдали меня в голом виде, меня не зацепило. Но, если видели, как повесилась подружка Кати, то почему же не спасли? Или просто поленились? Может быть, просто дрыхли, как обычно. Уроды. Мне осточертел этот бесполезный разговор, который охранник вёл лишь, потому, что ему было дико скучно и одиноко в этом здоровенном гулком зале.
   -- Тимофей, где может быть Ваня Кашин сейчас? -- я решил прервать глупейшую беседу, на которую потратил столько времени. -- За ним усыновители приехали, а я найти его не могу.
   Охранник бросил на меня кислый взгляд из-под полуприкрытых век, протянув руку, щёлкнул рычажком, переключив один из экранов.
   -- В мансарде он, в башне. Он там все время сидит. Неужто до сих пор не знаешь? -- скривившись, ответил он, явно недовольный тем, что не смог меня расколоть, сумел я воспользоваться одиночеством симпатичной бабёнки, которая для него, сермяжного мужика, была явно недостижимым идеалом, или нет.
   На спортивной площадке играли в футбол ребята. Один из них, бросив игру, подлетел ко мне с воплем:
   -- Сергей Александрович! Сыграйте с нами! А то, мы продуваем!
   -- Не могу, Миша. Занят сейчас. Освобожусь, и мы обязательно отыграемся.
   На лице парня отразилось сильное разочарование. Я ловил себя на мысли, что дети действительно быстро привязались ко мне. Возможно, в этом нет моих заслуг. Это лишь следствие того печального обстоятельства, что в подобных учреждениях, школах, детсадах или приютах слишком мало мужчин. Кроме меня, охранников, сторожей и древнего старика, инструктора по трудовому воспитанию, все остальные работники были женщинами: воспитатели, педагоги, медсестры, администрация. А детям, особенно мальчишкам, нужен мужской пример, отец, или старший брат, на которого им хочется равняться, с кем они могут поделиться затаёнными желаниями, планами на будущее, мечтами. Я играл с ними в футбол, учил их плавать, выслушивал их рассказы, порой сопливые и трогательные, не предназначенные для женских ушей.
   Покинув "зал управления" я направился быстрым шагом к мансарде, которая находилась в квадратной башне с флагштоком. Именно там повесилась Лиля, подружка Кати. Хотя я видел на видеомониторе, что Ваня, который сейчас находился там, жив и здоров, все равно не мог унять беспокойство, заполнившее душу промозглым туманом. Почему это место оставили открытым для детей, я не мог понять. Я обошёл по периметру здание и оказался у заднего входа в особняк. Вверх вели деревянные ступеньки, которые заканчивались узким лазом. Открыв люк, я вылез, в нос ударил запах пыли и старого рассохшегося дерева. Машинально взглянув вверх, где сходились стропила, которые поддерживали потолок из грязно-жёлтого кирпича. И словно неприятный ледяной ветер пронизал меня, заставив поёжиться, когда я представил, как здесь висел, покачиваясь, труп девочки в ночной рубашке.
   Ваня, худенький мальчик с вихрами цвета тёмной меди, круглой мордашкой, особенно густо усыпанной веснушками около курносого носика, стоял у окна, прижимая к себе пушистого белого кролика, игрушку для кукольного театра, которую можно надевать на руку, как перчатку. Он никогда не расставался с ней, воспринимал, как единственного друга, с которым мог общаться на равных. Нет, Ваня не был аутистом, вполне обычный ребёнок, лишь немного замкнутый и застенчивый.
   Он резко обернулся, когда я поставил ногу на издавший жалобный скрип пол из плохо пригнанных между собой досок с облезшей кое-где краской. Подошёл ближе, присев на корточки перед ним, чтобы наши глаза встретились.
   -- Ваня, за тобой приехали, -- тихо, но внятно проговорил я. -- Твои новые родители. Они тебя ждут.
   -- Я не хочу ехать, Сергей Алексаныч, -- очень медленно, растягивая каждое слово, ответил он.
   -- Почему? Ты же хотел, чтобы у тебя появились родители, дом.
   -- Не хочу ... к ним.
   Мне показалось, в его голосе послышались слезы. Я понимал, малышу грустно покидать место, где он провёл большую часть своей жизни, но, казалось, проблема состоит вовсе не в этом. Я попытался его обнять, успокоить, он вдруг прижался ко мне и прошептал:
   -- Я боюсь, они меня на органы ... разберут.
   Эта фраза в устах десятилетнего ребёнка звучала так дико, что я отстранил его, взглянул прямо в его не по-детски серьёзные глаза, чтобы оценить, насколько реально он осознавал то, что говорил.
   -- Ванечка, ну что ты за глупости говоришь?! Ты будешь писать мне, а я прослежу, чтобы тебе было хорошо. Обещаю.
   -- А если я перестану писать? -- сдавленно, почти одними губами, пробормотал он.
   Только я открыл рот, чтобы ответить и осёкся. Действительно, что я смогу сделать, если с мальчиком что-то случиться? Брошусь в комиссию по международному усыновлению, чтобы проверить? Поеду в Англию, чтобы узнать, как обращаются с русским ребёнком? Передёрнулся от мысли, представив адвоката Астахова, который занимался усыновлением иностранцами наших детей. Этот лощёный сноб мне никогда не нравился, с тех пор, как он вёл юридическую передачу на телевидении.
   -- Хорошо, Ваня, давай сделаем так. Если ты точно решил не ехать, я сейчас вернусь к Инессе Владимировне, и скажу, что тебя не нашёл. Эти люди уедут, или найдут другого мальчика.
   Он совсем не обрадовался моим словам, обвил меня за шею, прижался и горячо прошептал в ухо:
   -- Вас накажут за это?
   -- Это не имеет значения, Ваня! -- в сердцах бросил я, совершенно не хотелось спекулировать честностью мальчика.
   Он тяжело, с всхлипом задышал всей грудью, как будто хотел заплакать, но потом успокоился. Выпрямившись, как взрослый человек, принявший серьёзное решение, протянул мне ручку и твердо проговорил:
   -- Хорошо, я поеду с ними.
   Мы спустились во двор. Ваня держал меня за руку, но шёл с гордо поднятой головой. Мы зашли в его комнату, прихватив вещи. Он сам надел рюкзачок со смешным зайцем, а я взял чемодан. Я ожидал, что мальчуган расплачется, но он был на удивление спокоен.
   Перед дверью в директорский кабинет, Ваня замер и спустя пару минут сунул мне в руки кролика. Я непонимающе повертел игрушку в руках.
   -- Возьмите, мне он не понадобится, -- объяснил Ваня.
   -- Ваня, это же твой друг. Ты не можешь его просто так бросить здесь, -- сказал я, присаживаясь рядом. -- Твои новые родители наверняка примут его, как и тебя. Возьми и никому не отдавай.
   Когда распахнув дверь, я увидел четыре пары глаз, устремлённых на нас, меня бросило в жар. Почему директриса послала меня за Ваней, а не психолога Нору? Директриса испытывала меня? И почему они не дали мальчику препарат, который позволяет взять под контроль сознание? Чёрт! Я с досадой вспомнил, что не позвонил Шурке Бутурлину, узнать, что он узнал такого об этой отраве.
   Мистер Уинтер даже не пошевельнулся, лишь бросил на мальчика взгляд, способный заморозить насмерть. Но его жена вдруг суетливо вытащила из объёмистой хозяйственной сумки, которая стояла с ней рядом, пару коробочек и бросилась перед Ваней на колени.
   -- Смотри, Ванечка, что мы тебе купили! -- горячо воскликнула она на чистом русском языке с чуть заметным южным выговором. -- Вот ещё! -- добавила она, лихорадочно доставая из коробки плоский планшет и Sony PSP.
   Волосы выбились из модной укладки, разметались по лицу, она, совершенно не заботясь о том, как выглядит, небрежным движением смахнула их.
   Наверняка, супруга чопорного британца сама из России, поэтому уговорила мужа взять именно русского ребёнка. Сумела выскочить за богатого старика, но счастья не приобрела. Русский малыш -- единственная тоненькая ниточка, связующая с бывшей родиной. У меня отлегло от сердца.
   -- Мистер и миссис Уинтер, вы удовлетворены? -- отчеканила директриса, явно довольная тем, что все прошло так гладко. -- Если возникнут какие-то проблемы, мы к вашим услугам.
   Британец кивнул, в блекло-голубых глазах промелькнуло нечто похожее на досаду. Казалось, он сожалел, что потерял внимание жены, которая отныне сосредоточит всю свою любовь только на мальчике. Я решил проводить Ваню и его новых родителей, и когда они садились в роскошную машину, задержал женщину.
   -- Миссис Уинтер, прошу вас, не выбрасывать кролика, игрушку Вани. Он её очень любит.
   По-детски открытая искренняя улыбка осветила внутренним светом лицо потерявшей весь внешний лоск светской львицы.
   -- Конечно, конечно. Спасибо вам, -- проговорила она.
   Они сели в машину, я помахал Ване рукой. Когда они уехали, я отошёл в сторону, прислонившись спиной к раскидистому платану, набрав номер Шурки. Неожиданно быстро услышал его голос.
   -- Ну, давай, колись, что ты там про этот препарат узнал, -- удовлетворённый скорым ответом, поинтересовался я.
   -- Да ничего особенно, -- огорошил он меня. -- Самые обычные витамины, Олег. Собственно, я тебе и не звонил. Тебе будет не интересно.
   Если он хотел убить меня наповал словами, то ему это удалось замечательно. Я замер с мобильником в руках, ощущая, как горячая кровь в жилах заменяется ледяным клюквенным соком. Кто-то точно пытается свести меня с ума. Мне померещился разговор с Шуркой? Я быстро перелистнул список принятых звонков. Нет, он действительно мне звонил.
   -- Хватит дурака-то валять, Шурка! -- зло бросил я. -- Мне сейчас не до шуток! Ты звонил совсем недавно и орал, что нашёл в этих витаминах нечто потрясающее, так что нужно срочно идти к ментам.
   -- Олег, я не звонил тебе, с чего ты решил? -- отозвался он. -- Если бы я что-то нашёл, то рассказал. Ничего, поверь. Я проверил несколько раз. Препарат естественного происхождения ...
   В такой знаменательный момент в интернете обычно помещают троллфейс с мужиком, который закатывает глаза к небу. Наверно, со стороны я так и выглядел. Только физиономия у меня не такая комичная. Сейчас мне было совершенно не до смеха.
   -- Твою мать, Шурка! -- вскричал я. -- Мне, что надо было записать твои слова?! Ты сказал, что там синтетический состав, сыпал мудрёными терминами, которые я ни хрена не запомнил, поскольку слишком сложно для меня. Давай, колись быстро.
   -- Олег, я ведь и обидеться могу, -- проговорил он недовольным тоном, в котором сквозил холодок. -- Почему ты от меня чего-то требуешь? Я тебе вообще ничего не должен...
   -- Извини, Шурка, просто вокруг меня такое творится. Я с катушек могу слететь.
   Терять друга из-за собственных галлюцинаций мне совершенно не хотелось. Повисла глубокая пауза, но буквально в последний момент, когда я опасался услышать короткие гудки, он осторожно предложил:
   -- Приезжай ко мне в гости, я тебе все продемонстрирую. И ты убедишься, что я не вру. Когда сможешь?
   Мне показалось, в его голосе промелькнул намёк, будто он не хотел рассказывать открыто, но ожидал, что я заинтересуюсь.
   -- Постараюсь через пару дней вырваться обязательно.
   -- Ну, бывай.
   Взглянув на часы, не удержался от матерных слов, вместо того, чтобы вести занятия по плаванью, я прохлаждался в тени платанов. Я бросился в свою комнату, сбросил осточертевший костюм, в котором обливался потом, натянул спортивные трусы и футболку и через три минуты уже входил в ту часть здания, где располагался бассейн.
   Помещение не поражало размерами, метров тридцать на двадцать, но зато было роскошно обустроено. С одной стороны под окнами располагалась трибуна с рядами синих пластиковых кресел. Чаша бассейна, выложенная по краям бледно-голубой плиткой, была поделена на две неравные части -- с одной стороны четыре дорожки, разделённые канатами с пробковыми бело-красными поплавками. С другой -- изумрудная надувная платформа, из которой торчали стилизованные пальмы, крокодил с открытой пастью, коричневато-жёлтый змей. И даже бело-синяя касатка, издалека смахивающая на настоящую. Малыши любили там играть.
   Но сейчас я вёл занятия с взрослыми, а судя по представительницам слабого пола, слишком взрослыми детьми. Четыре мальчика и три девочки от двенадцати до шестнадцати лет. Девочки расцветают гораздо быстрее мальчиков. Пока парни щеголяют нескладными тощими фигурами и прыщами на физиономиях с еле наметившимся пушком, их ровесницы превращаются в очаровательные создания с хорошо развитыми формами, которые ни одна одежда, самая строгая, скрыть не в силах. Длинные, стройные ноги, узкая талия, пышная грудь, свежая кожа. В этот момент они становятся лёгкой добычей для различного рода мерзавцев, которые подло используют не соответствие физиологии и умственного развития, а главное отсутствие жизненного опыта.
   -- Так, ребята, вначале разминка! -- скомандовал я. -- Быстро, быстро поднимайте свои задницы.
   Они выстроились в ряд на бортике бассейна, и я начал показывать им упражнения. Наклоны, приседания.
   -- Ну что вы, ребята, как варенные. Тянем руки, тянем, Валя. Вымахал здоровый, а ленивый!
   -- Я не ленивый, я -- энергосберегающий, -- отозвался коренастый темноволосый парень с большими оттопыренными ушами, торчащими по краям круглой лобастой головы. Будь парень чуть менее объёмным, за эти "лопухи" его бы дразнили слоном или мамонтом, но связываться с ним никому не хотелось.
   Дети захихикали, хотя шутка была с "бородой".
   -- Правда? И на что ты сберегаешь энергию? Может, стометровку за минуту проплывёшь? А? -- поддел я его.
   -- За минуту не проплыву, -- ответил он солидным басом. -- А за полторы -- точно.
   -- Ну, за полторы. За полторы и Соня сможет. Правда, Сонечка? -- обратился я к миловидной девочке, напоминающей стройной фигуркой куколку, с густыми иссиня-чёрными волосами, выбивающимися из-под резиновой шапочки, украшенной аппликацией в виде розовых цветочков.
   -- А вы сами-то, Сергей Александрович, за минуту стометровку проплывёте? -- услышал я голос Норы.
   Скрестив загорелые длинные ноги с тонкими изящными щиколотками, она смерила меня насмешливым взором. Нора "страховала" меня на занятиях, но я ощущал себя жутко неловко в её присутствии.
   -- Ладно, ребята. Теперь в воду. Девочки -- четыре круга, мальчики -- десять. И тебя, Костя, касается, -- я обратился к круглому толстячку. -- Я буду следить! Кто будет обманывать, тому штраф. Останетесь без сладкого на полдник!
   Мальчишки с визгом взметая высокие фонтаны брызг, бросились в заходившую штормовыми волнами переливающуюся блеском аквамарина воду, а девочки друг за другом аккуратно спустились по металлическим лестницам.
   -- И зачем же, Нора, вы подрываете мой авторитет? -- бросил я с театральным упрёком, присаживаясь рядом с ней.
   -- Чем, боже упаси? -- воскликнула она. -- Вам замечательно удаётся ладить с детьми. Вы прирождённый педагог, лидер. За такое короткое время они просто влюбились в вас.
   -- Моих заслуг в этом нет, -- проворчал я. -- Просто здесь дефицит мужчин.
   Она усмехнулась, недвусмысленно положив мне руку на бедро, провела нежно.
   -- Да, это правда. Особенно таких.
   -- Что вы от меня хотите, Нора? -- поинтересовался я, аккуратно снимая с моей ноги её узкую руку с длинными пальцами. -- Чтобы я вас трахнул где-то в этом здании, напичканном камерами под завязку? И всё оценили мои способности не только в плаванье?
   -- Почему вы так грубы со мной? Ведёте себя, как маленький мальчик, которому хочется шоколадной плитки, которую он нашёл в буфете. Но он боится, что его накажут родители, -- её голос не звучал обижено, скорее иронично.
   -- Вы так уверены, что я вас так хочу?
   -- Я не нимфоманка, если вы это имеете в виду, -- ответила она спокойно. -- Но я психолог, меня вам не обмануть. Не верю, что вы настолько верны жене.
   Последние слова она произнесла с откровенной усмешкой.
   -- Я не хочу говорить на эту тему.
   -- А что, Сергей Александрович, слабо вам проплыть стометровку за минуту? -- вдруг совершенно по-мальчишески задорно воскликнула она. -- Или боитесь?
   Она явно меня провоцировала. Откровенная навязчивость сексуально привлекательной женщины, явно не испытывающей недостатка в мужском внимании, выглядела тошнотворной.
   -- Хотите, чтобы я продемонстрировал перед детьми, как выпендриваюсь перед вами? Пытаюсь завоевать ваше внимание?
   -- Разве в этом есть что-то плохое? Серёжа, я вам предлагаю пари. После занятий проплывём стометровку. Если я смогу вас обогнать, мы поедем вечером ко мне.
   Мне стало смешно. Женщине не обогнать меня. Никогда. Я перевёл на неё глаза, усмехнувшись. И в тот же миг заметил во взгляде необычную серьёзность, скрытую печаль. Едва уловимый намёк, но не легкомысленный, как раньше. В глубине её глаз, словно в зеркале показалась приоткрывшаяся дверь в потайную комнату, о которой раньше я даже не подозревал. Она заманивала меня, но не в постель.
   -- Отлично, -- согласился я, сделав вид, что принимаю шуточный вызов. -- Потренируйтесь пока, Элеонора Борисовна. И пощады от меня не ждите!
   Не стесняясь, она вскочила с места, сбросив футболку, продемонстрировав изящный изгиб линии подмышек, упругие яблоки грудей, плоский животик и талию, которой бы позавидовала Наталья Николаевна Пушкина, урождённая Гончарова.
   Удивительно точно почти без брызг Нора вошла в воду, и, заскользила, как русалка в ярко-бирюзовом изломе волн.
   С трудом оторвавшись от восхитительного зрелища, я бросил взгляд на плавающих ребят и нахмурился. Подошёл к краю бортика и, наклонившись, обратился к худенькому пацану, выпирающие ключицы и впалая грудь которого всегда вызывали у меня острую жалость, хотя в приюте на кормёжку грех было жаловаться:
   -- Саша, что ты прилепился к канату? Устал?
   -- Не могу, Сергей Алексаныч, -- пробормотал он, стуча зубами.
   -- Что случилось? -- его посиневшие губы заставили меня забеспокоиться. -- Ногу свело? Давай вылезай тогда.
   Он медленно подплыл к металлической лестнице и начал подниматься. Я подал ему руку, помогая вылезти.
   -- Се-сергей Алесаныч, -- стуча зубами, пробормотал мальчуган. -- Там что-то плывёт...
   -- Да, Элеонора Борисовна решила потренироваться, -- пояснил я с улыбкой
   Но во взгляде пацана, устремлённого за мою спину, отразился такой животный ужас, что я резко обернулся и замер, ощущая, как на меня дохнуло арктическим холодом.
   За ничего не подозревающей Норой плыло нечто странное, напоминающее коричневый с жёлтыми проплешинами толстый канат, метров пятнадцать длиной, который заканчивался вытянутым треугольником.
   -- Нора! Сзади! Осторожней! -- крикнул я.
   Она обернулась, колотя ногами и руками по воде, отчаянный визг пронзил пространство, эхом разнёсся под сводами, мгновенно перейдя в хрипы. "Канат" превратился в огромную анаконду, которая в броске обвилась кольцами вокруг тела Норы, сжав в тиски.
   Собрав остатки воли, я стряхнул с себя оцепенение, и так яростно засвистел в свисток, что у меня заложило уши.
   -- Ребята! Быстро все из воды! Быстро! -- заорал я.
   Оглядевшись, я бросился к стене, разбив стекло шкафа с пожарными принадлежностями, вытащил ломик. Добежав до края бассейна, прыгнул в воду и, оказавшись рядом с мерзкой гадиной, со всей мощи вонзил острый конец ломика в плоскую тупую морду. Чудище зашипело, раскрыв глубокую ярко-розовую пасть с длинными изогнутыми, словно крючки зубами. Ушёл под воду, пружинисто выскочил, чтобы в остервенении нанести новый удар, стараясь попасть прямо в выпуклые, немигающие глаза. Я погружался с головой в бурлящий гейзер, вновь немыслимым усилием воли вырываясь вверх, и бил, кромсал тварь. Уже не отличая грязно-алой пелены, которая мутила сознание от воды бассейна, окрашенной кровью мерзкой рептилии в ржаво-бурый цвет.
Вернуться к содержанию
  

Глава 7. Угрозы

   Тело наливалось свинцом, в голове болезненно взрывался сноп ослепительных искр, жаркая грязно-алая пелена закрывала глаза. Гадина рванулась ко мне, отпустив, наконец, жертву, но в тот же миг отступила. Плеснув по воде длинным гибким телом с переливающейся чешуёй, окатила меня фонтаном брызг и ринулась вниз. Вода забурлила, превратившись в бешено вращающийся круг. И все стихло.
   Оглядевшись, тяжело переводя дыхание, я проплыл пару метров, вглядываясь в голубовато-прозрачную толщу, пока не заметил на дне, в самом глубоком месте тёмную фигуру. Набрав в лёгкие побольше воздуха, я начал спускаться вниз настолько быстро, насколько хватало остатков сил.
   Открыв глаза, словно через полупрозрачное стекло увидел Нору, неподвижно лежавшую на дне. Сделав пару взмахов руками и ногами, спустился к ней, и, оторвав тело от сливного отверстия с развороченной решёткой, как можно быстрее начал подниматься наверх.
   Задыхаясь, с бурно колотящимся сердцем, я вынырнул на поверхность. Добравшись до бортика, бережно уложил Нору на спину и прижался ухом к её груди. Гулкая мёртвая тишина. Вначале я решил попробовать кардинальное, но опасное средство -- с силой ударил ребром ладони сжатой руки по груди. Вновь приложил ухо, в самой глубине различив едва слышный стук, робкий, нечастый, готовый вот-вот замереть. И тут же начал делать искусственное дыхание, рот в рот. Отрываясь только на то, чтобы сделать непрямой массаж сердца, положив руки на грудь, с силой ритмично нажимал.
   Через полминуты губы Норы порозовели, на смертельно бледном до синевы лице проступил едва заметный румянец. Я приложил пальцы к сонной артерии, с радостью ощутив биение жизни. Наконец, она вздрогнула, вздохнула и приоткрыла глаза. И тут же зарделась, застенчиво закрыв руками обнажённую грудь с крупными сосками, которую до этого я просто не замечал.
   Через минуту в бассейн ворвалось несколько человек в белых халатах. Я помог бережно уложить Нору на каталку, ощущая, как все её тело бьёт, словно током крупная дрожь, скорее от пережитого ужаса, чем от холода. Взглянул в бледное с полупрозрачной кожей лицо, в обрамленье растрёпанных, спутанных волос, и в сердце впились острые иглы нестерпимой жалости.
   Когда я сжал ей руку, пытаясь ободрить, её ресницы легко затрепетали, как крылья мотылька, чуть приоткрылись. Она сделала слабое движение, притягивая к себе.
   -- Олег, -- прошептала она еле слышно, одними губами. -- Я пыталась их остановить. Но не смогла. Вы сможете.
   -- Кто, Нора? Кого вы пытались остановить? -- не моё настоящее имя заставило меня нахмуриться, а эти странные слова.
   Она устало, с чуть слышным стоном, больше похожим на тяжёлый вздох, прикрыла глаза, и в тот же мгновение я выпустил её руку, схватившись за голову, которую словно стянуло металлическим обручем, острые шипы впились злыми осами в кожу. Из глаз брызнули слезы. Подкосились ноги, меня скрутило в спираль невыносимой боли и тошноты. Кто-то довольно жёстко схватил меня сзади, придержав от желания рухнуть на кафельный пол.
   Головная боль отступила, оставив туман, который медленно растекаясь по телу до приятного покалывания в кончиках пальцев, очистил тот, закрытый от меня раньше, участок мозга, откуда до меня долетали отголоски событий, осколки воспоминаний, измучившие тем, что я не мог составить из них единой картины.
   Кто-то деликатно, но настойчиво потянул меня за локоть. Рядом с каталкой, куда меня пытались уложить, стояло двое санитаров в голубых халатах. Сопротивляться уже сил не было. Я улёгся на белую простыню, прикрыв устало глаза. В голове промелькнула спасительная мысль, что я попаду в ту же больницу, куда увезли Нору и смогу расспросить её о странных словах, которые она успела мне прошептать.
   Каталку вывезли на свежий воздух, погрузив меня в негромкий, монотонный шум, шелест листьев от пробежавшего ветерка, щебетанье птиц, доносящийся издалека гул, который издавал поток машин.
   Весь двор по периметру был оцеплен каретами скорой помощи, полицейскими фордами с включёнными проблесковыми маячками. На миг показалось, что это лишь съёмки очередного боевика, в котором террористы захватывают заложников. Мне стало забавно. Толпу людей нагнали лишь из-за нас двоих с Норой.
   Перед мысленным взором опять замельтешили картинки недавней трагедии -- пружина гибкого блестящего тела гадины, испещрённого грязно-жёлтыми кляксами. И разверстая, глубокая пасть с пульсирующими ярко-розовыми прожилками, длинные загнутые внутрь зубы. Как ни пытался я отогнать видения, они не исчезали даже, когда я открывал глаза.
   Носилки оказались внутри машины, дверь резко захлопнулась. Надо мной склонился медик в белом халате. Я расслабился, отключился от действительности. Мерное покачивание машины ввело меня в транс. Я погрузился в приятно расслабляющую полудрёму, находясь между поверхностным, неглубоким сном и явью.
   Пробуждение стало неприятным и тяжёлым испытанием. Вставленная в рот дыхательная трубка мешала глубоко вдохнуть. Я открыл глаза, обнаружив, что лежу на кровати, заботливо укрытый ровно расправленным блекло-салатовым одеялом. Рядом с мерно попискивающим прибором стояло четверо, похожие на серые тени, отбрасываемые в ясный жаркий день на асфальт. Зрение никак не желало фокусироваться, а слух -- воспринять невнятный, а от этого раздражающий разговор, которые вели стоящие рядом с кроватью люди. Я не мог чётко различить их внешность, видел лишь очертания фигур: мужчина в белом халате, девушка в темно-сером закрытом платье и двое мужчин в тёмных костюмах.
   Мне показалось, что врач настойчиво в чём-то убеждал девушку, которая жестами, голосом, всем существом показывала, что отказывается следовать указаниям собеседника. Наконец, она замерла, опустив руки вдоль тела и слабо кивнула. Перед ней мелькнул планшет с прикреплённым листом бумаги. Она что-то быстро черкнула внизу. Закрыла лицо руками, её плечи затряслись в глухих рыданиях. Мужчина рядом приобнял её.
   У меня промелькнула мысль, что я присутствую на собственных похоронах, и как в триллерах, меня в полном сознании отвезут в морг, начнут вскрывать, а я, парализованный ужасом, буду ощущать скальпель, кромсающий моё тело.
   Медик в белом халате подошёл к прибору и повернул тумблер. Силы уже вернулись ко мне, я резким движением вытащил изо рта трубку, приподнялся на локте и пристально взглянул на него. Он резво отшатнулся с округлившимися от изумления глазами, словно действительно увидел ожившего покойника.
   -- Мистер Стэнли? -- к моему глубокому сожалению я вновь услышал своё имя из американского прошлого.
   Девушка обернулась, глаза заискрились неистовым счастьем. Она бросилась ко мне.
   -- Кристи, дорогой, -- прижалась ко мне, покрывая поцелуями влажных, горячих губ моё лицо, грудь, руки. Вызвав во мне прилив таких ясных физиологических чувств, что накрыло с головой жаркой душной пеленой.
   Наконец в голове прояснилось окончательно. В девушке я узнал Лиз Шепард, в медике -- "Айболита", врача, который наблюдал меня в больнице. Двое остальных были Ричард Фокс и Люк Стоун. На лицах мужчин отразилась абсолютно разная гамма чувств. Люк расплылся в широкой улыбке, обнажив крупные, неровные зубы, лицо Фокса светилось торжеством профессионала, чей выгодный клиент вернулся с того света, а врач, судя по побледневшему лицу и задрожавшим губам, был напуган.
   Мягко отстранив, пытавшуюся задушить меня в объятьях, Лиз, я процедил сквозь зубы:
   -- Вы что хотели меня убить, доктор?
   -- Мистер Стэнли, мы проводили несколько тестов, -- быстро, пытаясь скрыть глубокую растерянность, пробормотал он. -- Провели три теста на апноэ, и все были отрицательными. Вы знаете, что это...
   -- Знаю, тест на самостоятельное дыхание. Но сейчас-то я дышу! Сам! Чёрт вас возьми! Как вы Ричард допустили такое? Кстати, как наши иски?
   Фокс широко ухмыльнулся.
   -- Мы выиграли! Оба иска, Кристофер! -- в голосе звучала не только радость, но и профессиональная гордость.
   -- Так, короче, я сейчас же покидаю эту гребанную больницу к чёртовой матери. И благодарите Бога, доктор, если её не закроют ко всем чертям, когда я ... мы подадим на вас в суд. Как, Ричард?
   В глазах адвоката блеснул яростный азарт бойцовой собаки, которая увидев беззащитного противника, готова вцепиться ему в ляжку, чтобы вырвать большой, сочный кусок мяса.
   -- Мы не можем вас отпустить так сразу, мистер Стэнли! Мы должны провести дополнительные тесты, -- забормотал врач.
   -- Что?! В этой гребанной клинике меня уже пытались убить. Прошли какие-то люди, мужчина в белом халате с женщиной. Они в капельницу ввели мне какую-то хрень, от которой я чуть не задохнулся...
   -- Вы были в состоянии клинической смерти, -- перебил меня врач. -- Мы смогли вас спасти. Но вы впали в кому... Мистер Стэнли, мы сделали все, что могли, -- он почти умолял. -- Мы выставим охрану! -- в отчаянном порыве воскликнул он.
   Спонтанный порыв встать и уйти, сменился жестоким приступом слабости, сковавшей тело. Голова вновь до тошноты закружилась, я упал на подушку и Лиз, обвив меня за шею руками, прижалась так крепко, что вселило ощущение безопасности.
   Американская медицина творила чудеса даже в середине прошлого века. Через несколько дней мне стало гораздо лучше, врачи разрешили дышать свежим воздухом в маленьком саду внутреннего дворика больницы. Меня вывозили на инвалидной коляске, и я мог сидеть на скамейке в густой тени платанов и вязов, по аккуратно расчерченным под прямым углом асфальтированным дорожкам прогуливались пациенты.
   Хотя я попал на электрический стул в Синг Синг в начале мая, сейчас в Нью-Йорк пришла осень, о которой так замечательно пел Фрэнк Синатра: "Осень в Нью-Йорке, почему ты очаровываешь меня с первого дня?" Пора увядания, словно умирающий художник в отчаянном порыве, выплеснула на деревья всю палитру красок от лимонно-кремового до цвета благородного старого золота, от огненно-алого до ржаво-коричневого. Прозрачный, чистый воздух, низкое лазурно-синее небо с лёгкой дымкой облаков. Я наслаждался покоем и свободой.
   Лиз уже не покидала меня, переехав в клинику, защищая меня, как наседка своих птенцов. Я ловил себя на мысли, что все больше привязываюсь к этой милой, такой понимающей, заботливой девушке. Эти чувство отправляли лишь уколы совести, что изменяю Милане, прекрасно осознавая, что она не узнает о том, что у меня была невеста, которая появилась на свет за тридцать лет до моего рождения.
   Кроме Лиз меня посещал Люк Стоун, с детским восторгом в глазах пересказывающий статьи, в которых превозносили до небес моё благородство, мужество, которое я проявил, жертвуя собой ради спасения жизни великого спортсмена, а также талант репортёра, позволивший даже находясь за решёткой раскрыть кровавое преступление. Не думаю, что это была правда хотя бы наполовину. Я старался пропускать хвалебные статьи о собственной персоне не из ложной скромности, просто знал, этим характеристикам грош цена.
   Меня интересовала информация по процессу, который начался над Геддой Кронберг, на защиту которой бросились все ультраправые писаки. Они искали любую зацепку, чтобы отвести от неё подозрение в организации теракта.
   Этого человека в безупречно сшитом тёмно-синем костюме, серо-стальном плаще и шляпе я приметил издалека, как только он возник на бетонном крыльце больницы, сразу сообразив, что это адвокат. Не знаю, почему мне пришла в голову эта мысль, но интуиция журналиста меня подводит редко. Незваный посетитель был незнаком мне, а поскольку работой Ричарда я был доволен, тут же решил, что это защитник Кронберг. Помощница обвинителя на процессе, миловидная шатенка с яркими глазами цвета зелёной мяты, уже приходила, лишь уточнив пару деталей.
   Откинувшись на спинку скамейки, я достал сигареты, и закурил, вдыхая ароматный дым. Здесь, я пристрастился к "Лаки страйк", хотя раньше по старой студенческой привычке. курил только "Мальборо".
   -- Добрый день, мистер Стэнли, -- обратился ко мне посетитель. -- Меня зовут Рональд Андерсон, адвокат. Вот моя визитная карточка.
   -- Гедды Кронберг, я так понимаю, -- стряхивая пепел на землю за скамейкой, сухо уточнил я.
   Он провёл ладонью по идеально уложенным волосам с обильной сединой на висках, одобрительно усмехнувшись моей проницательности.
   -- Да, совершенно верно. Разрешите?
   Он присел рядом, положив на колени темно-бордовую папку из дорогой кожи, с застёжкой.
   -- Зачем вы пришли? -- довольно грубо поинтересовался я. -- Я -- свидетель обвинения.
   -- В сущности, я хотел лишь сказать, что защита не рассматривает вас, как реального свидетеля. Поскольку вы ничего не знаете об этом событии. Вы не участвовали в преступлении, никого не убивали. Все, что вы знаете, это предсмертная записка Меган Баррет.
   -- Вы хотите, чтобы я не выступал на процессе? -- усмехнулся я.
   -- Это в ваших интересах, мистер Стэнли, -- наклонив голову вбок, он вперил в меня взгляд грифа, замораживающий неприкрытой враждебностью.
   Ричард предупреждал, что защита Кронберг приложит все усилия, чтобы надавить на меня и заставить отказаться от участия. Эти штуки со мной не пройдут.
   -- Вы ещё слишком слабы, мистер Стэнли, -- продолжил Андерсон, эти слова звучали зловеще. -- И физически и морально...
   -- Боже, какая забота, я тронут, -- бросил я с невежливым сарказмом, точным и уверенным движением легко забросив окурок в урну в двух метрах от скамейки. -- Я буду выступать на суде, мистер Андерсон, как бы вы не пытались на меня надавить, -- добавил я, заложив руки за голову, с удовольствием потянулся.
   -- Надавить? Ну что вы! -- Андерсон загадочно улыбнулся. -- Вы думаете, мистер Стэнли, наша пресса сделала из вас Ланцелота, который смог отрубить голову дракону? Что избиратели на руках вас занесут в кабинет губернатора штата Нью-Йорк?
   -- Я не собираюсь баллотироваться в губернаторы, -- ответил я совершенно искренне. -- Мне это не нужно. Я не амбициозен. Все, что я хочу, чтобы восторжествовала справедливость.
   -- Мистер Стэнли, не думаю, что вы хотите, чтобы ваше безмятежное существование омрачилось воспроизведением неприятных фактов о вашей связи с гангстерами. Если это всплывёт на суде, вашей репутации будет нанесён серьёзный урон.
   Слова, сказанные таким доброжелательным тоном, звучали угрожающе и совсем не походили на блеф. Андерсон не стал бы озвучивать слухи, прекрасно зная закон о клевете. Повисла пауза, пока я лихорадочно пытался из мешанины событий моей нынешней жизни в Нью-Йорке выудить информацию, когда и где мой репортёр пересекался с мафией.
   -- Мистер Андерсон, я не понимаю, что вы имеете в виду, -- холодно бросил я, так и не найдя нужной информации в собственной голове.
   -- Ну как же вы забыли, мистер Стэнли, как вас вызывали на сенатскую комиссию по делам организованной преступности...
   Чуть откинувшись назад, он облокотился на спинку скамейки, с ядовитым злорадством изучая меня.
   -- Вместе с вашим другом, мистером Антонелли, -- продолжил Андерсон жёстко, с его лица исчез даже намёк на фальшивую доброжелательность. -- Наёмным убийцей клана Карло Моретти, -- отчеканил он.
   Лиз не успела рассказать о тёмном прошлом и настоящем моего друга детства, но я мог догадаться сам. Итальянец, владелец ночного клуба, которого таскали на сенатскую комиссию о расследовании дел мафии. Я лихорадочно соображал, что ответить. Меня осенило, я решил пойти ва-банк:
   -- Мистер Андерсон, это только слухи, которые муссируются консерваторами, -- ответил я, спокойно выдержав его взгляд. -- Никто никогда не выдвигал Антонелли обвинение в убийствах. Он никогда не привлекался к суду за это.
   Это был серьёзный риск с моей стороны. Я не мог об этом знать. Но если Антонелли ловили бы на убийствах, то давно бы познакомили со "Стариной Разрядом" -- электрическим стулом в Синг Синг.
   И, кажется, не прогадал. Андерсон на миг потерял самообладание, светлые глаза с отблеском льда зло сузились, волевой рот, обрамленный глубокими морщинами, превратился в тонкую прямую линию.
   -- И все же, мистер Стэнли, советую обдумать эту ситуацию, -- добавил он, вставая. -- Стоит ли вам выходить на новый процесс.
   Как только его безупречно прямая спина исчезла в проёме двери больничного корпуса, на крыльце показалась Лиз со стаканом клубничного йогурта. Она почти подлетела ко мне, так сосредоточенно оглядывая, словно искала смертельные ранения после окончания битвы с драконом. Она никогда не задавала лишних вопросов. Идеальная американская жена. Но я не мог не поделиться с ней.
   -- Адвокат Кронберг приходил. Пытался уговорить не выступать на процессе, -- забирая из её чуть дрогнувших рук стакан. -- Вкусно, спасибо. Когда меня отсюда выпустят, не знаешь? Устал тут сидеть, как больной, -- подмигнув, поинтересовался я.
   Она присела рядом, прогладила ладонями на коленях широкую, длинную юбку.
   -- Он запугивал тебя?
   -- Немного. Напомнил о моем друге детства, -- объяснил я, откидываясь расслабленно на спинку скамейки. -- Франко Антонелли.
   -- О Франко? -- переспросила она, прикусив губу. Машинально расправила завернувшийся внутрь воротничок моей больничной рубашки. Задумчивый вид моей невесты свидетельствовал о том, что она поняла мой намёк.
   -- Он странный человек. Добрый, отзывчивый, но может быть невероятно жестоким, вспыльчивым.
   -- Ты считаешь, что мне стоит порвать с ним? -- спросил я напрямую.
   -- Возможно. Это и так бросало на тебя тень. Но ты не сможешь... Я знаю, это не в твоём характере.
   Какой характер у репортёра, в чьём теле существовало моё сознание, я понятия не имел. И лишь маленькими фрагментами выуживал информацию из слов, намёков и полунамёков людей, которые общались со мной. Я ловил себя на мысли, что почему-то люди, окружающие меня, ни разу не сказали: "чёрт возьми, да ты совсем на себя не похож! Что за хуиту ты несёшь?!". Как это наверняка сказали бы русские. Словно не замечали перемен в характере, привычках, вкусах. Может быть, это было связано с определённой терпимостью американцев, которые не любят лезть в чужие дела.
   Или я действительно так хорошо подменил сознание Стэнли, что у меня оказались похожий характер, привычки и вкусы.
   И на ещё один вопрос, я не смог ответить. Куда исчезло сознание самого Стэнли? Когда пружина времён отбрасывала меня обратно в Россию, окружающие меня там люди не замечали, что я на время исчезал. Как будто поток времени останавливался, замерзал и вновь продолжал свой путь, после моего возвращения.
   Меня выпустили из клиники через два дня. Я так привык жить в ограниченном пространстве, или тюремной камеры, или больничной палаты, что с затаённым страхом ожидал знакомства с чужим миром, о котором почти ничего не знал.
   Меня провожали, если не с помпой, как национального героя, то близко к этому. И я сам был безумно счастлив, наконец, покинуть эту проклятую больницу, где около моей палаты стояли часовые: двое копов, и сопровождал охранник.
   Лиз с лёгкостью разрешила для меня важную проблему: как добраться домой, не зная, где этот самый дом находится. Мне вернули документы, одежду, часы, бумажник. Все в целости и сохранности, хотя это провалялось где-то больше двух лет.
   Мы спустились с Лиз в фойе, и вышли на улицу, где я, наконец, смог вздохнуть полной грудью, как свободный человек. Нас поджидал "форд" кабриолет цвета синей пыли, с откинутым верхом. Осень в Нью-Йорке тёплая и больше похожа на конец августа в Москве.
   Во время путешествия домой, я реально смог осознать, насколько Нью-Йорк изменился за шестьдесят лет. Но, что здесь осталось прежним, так это бесконечные пробки. Свернув с улицы, где находился корпус больницы, мы тут же упёрлись в задницы плотного ряда машин, казавшиеся из-за старомодных "надувных" форм неповоротливыми, как танки. По широкому тротуару шли люди, мужчины в основном в деловых костюмах и шляпах. Женщины были одеты разнообразно и пестро. Я люблю этот стиль, женственный, широкая юбка колоколом, низкий лиф, подчёркивающий грудь. Иногда мне хочется прилюдно расстрелять модельеров, придумавших стиль унисекс.
   Мои попытки запомнить дорожные знаки оказались тщетными. За все время пути я не увидел ничего, кроме пары объявлений о парковке за 35 центов, двухцветных светофоров с табличками "one-way" (одностороннее движение) и указателей с названиями улиц, не блещущих фантазией. Ни одного биллборда с правилами дорожного движения. Ни одного дорожного знака или светофора для пешеходов. Люди лезли на проезжую часть там, где им заблагорассудится, лицо Лиз при этом оставалось бесстрастным. Представляю себе поток матерщины из уст московского водителя, если из-под колёс его тачки невозмутимо вынырнул бы господин в деловом коричневом костюме и очках.
   Самое забавное, я не увидел ни одного Макдональдса. Представить не мог, что когда-то Нью-Йорк обходился без натыканной на каждом углу эмблемы фастфуда с двумя жёлтыми дугами.
   Небоскрёбы деловой части сменились на унылые кирпичные дома в два-три этажа, магазинчики и рестораны, украшенными полинявшими старомодными вывесками. Город раздражал причудливой смесью архитектурных стилей. Рядом с готическим собором -- претенциозный особняк в стиле модерн, небоскрёб соседствовал с невнятным кирпичным домом с облупившимися стенами и проржавевшими маршами пожарных лестниц, монументальное высотное здание в стиле неоклассицизма переходило в безликую стену с крошечными окошками.
   Мы выехали за границу Нью-Йорка, потянулся ряд аккуратных одно или двух этажных домиков, порой прерывающихся магазинчиками из красного кирпича. Лиз остановила машину на перекрёстке.
   Широкая, пустынная улица с рядами расположенных напротив друг друга домиков, засаженная редкими деревьями, просматривалась почти до горизонта. Я поразился тому, что ни один дом не был огорожен двухметровым глухим бетонным забором или деревянным частоколом внушительных размеров, как это бывает в российских коттеджных посёлках. Только низкий изящный заборчик для проформы.
   Рядом в палисаднике молодая мамаша в простеньком домашнем платье и косынке возилась с ребёнком. На другой стороне улицы, в шезлонге, закрыв физиономию журналом, никого не стесняясь, храпела дама немаленьких размеров. Ни огорода, ни мало-мальских клумб. Аккуратно подстриженная травка и деревья.
   Легко выпрыгнув из машины, я подошёл к Лиз. Галантно открыв перед ней дверь, подал руку, помогая выбраться. Мне приятно окружать женщину, за которой ухаживаю, заботой и вниманием, чтобы она ощущала, как я ценю её хрупкую беззащитную женственность. Мне не хотелось отпускать Лиз, но я понятия не имел, как должен был вести себя американец со своей невестой в пятидесятых годах прошлого века. Я лишь обнял её за талию, прижал к себе, вглядываясь в глаза.
   -- Милый, ты стесняешься сказать, что не можешь вспомнить, где оставил ключи? -- лукаво улыбнувшись, спросила она.
   Заметив мою растерянность, Лиз взяла меня за руку и повела по бетонной дорожке, которая заканчивалась крыльцом скрытого в буйной зелени деревьев двухэтажного дома из розовато-красного кирпича под темно-красной двухскатной крышей. Стена справа с высокой плоской каминной трубой, слева -- подъёмная секционная дверь гаража, выкрашенная белой, эмалевой краской. Два широких мансардных окна, занимавшие большую часть фронтальной стены, входная дверь по центру, украшенной сверху орнаментом. Уютный домик.
   Она пошарила рукой под подоконником и вытащила ключ, помахав задорно перед моим носом, сказала:
   -- Кристи, дорогой, не строй такую кислую мину. Я поставлю машину в гараж и приду.
   Замок щёлкнул, дверь распахнулась, гостеприимно пропустив меня внутрь. Справа от лестницы вход в просторную, светлую комнату, где больше всего порадовал камин у стены, отделанный в мелких трещинках кирпичом разного оттенка красного. Всегда мечтал иметь такой. Двухстворчатую тумбочку занимала огромная прямоугольной формы радиола с круглыми пластиковыми ручками, заставленная сверху глиняными фигурками и фотографиями в рамочках. На паласе бежевого цвета -- мягкий диван, обитый полинявшей темно-красной тканью в рубчик, пара кресел.
   За стеклянной стеной, отгораживающей дом от сада, виднелись силуэты деревьев в лёгкой салатовой дымке, проступающие на чисто вымытой голубизне, словно нанесённые акварелью на струящемся шёлке. Лучи солнца, заполняя собой пространство, чертили косую решётку на бежевых в коричневый ромбик обоях, заставляя танцевать пылинки в воздухе.
   За спиной послышались лёгкие шаги. Лиз обняла меня сзади, прижавшись так тесно и призывно, что кровь забурлила в жилах, заходила штормовыми волнами в голове.
   Я обернулся, уже не стесняясь чувств, крепко обнял её. Впился в чувственный рот, ощутив чуть сладковатый привкус её губной помады. Она не сопротивлялась, не пыталась высвободиться. Все эти месяцы воздержания ударили в голову, обдав нестерпимо-знойным жаром, который нужно было немедленно погасить прямо сейчас, здесь в этой гостиной.
   Подхватив на руки, я перенёс её на диван. Помог освободиться от одежды, дрожащими пальцами расстегнул застёжку бюстгальтера с остроконечными чашечками, жадно впился во влажную, бархатную ложбинку между нежными выпуклостями, набухшие крупные соски. Как разъярённый зверь, вгрызаясь в поверженную добычу, прошёлся поцелуями-укусами по всему телу, прикосновение к которому било словно электротоком, спустился до пушистого облачка рыжеватых волос на лобке. И не в силах больше сдерживать вожделения, поспешно овладел ею. Она напряглась, выгнувшись всем телом назад, зажмурила глаза, будто я сделал больно.
   В голове взорвался фейерверк ярких искр, и все закончилось. Я отключился, словно провалился в глубокий узкий колодец.
Вернуться к содержанию
  

Глава 8. "Змея" в Никольском соборе

   -- Нора, расскажите мне, чего вы так опасались? -- сжав тонкую, с полупрозрачной кожей, на которой расплылись огромные гематомы, руку спросил я. -- Это связано с этим лекарством, которое дают детям? Вы это хотели мне сказать?
   Она открыла глаза, и, вздохнув, прошептала:
   -- Да. Это вещество, которое разрабатывает Джонс... уже давно ... с середины прошлого века. Они начали вести разработку перед войной... Потом забросили. И к началу пятидесятых годов сделали первые образцы. Это очень страшно, Олег...
   Как только я пришёл в себя, обнаружил с досадой, что опять нахожусь в больнице, но теперь уже в российской, куда меня отвезли после схватки с анакондой. Я быстро разузнал, в какой палате находится Нора и с боем прорвался к ней, насмерть запугав медицинский персонал.
   Вытянувшись на кровати, Нора лежала, опутанная толстыми рифлёными трубками, в окружении нескольких суперсовременных аппаратов с экранчиками, на которых бежали диаграммы и цифры. Была очень слаба, измучена, голову закрывали плотные бинты. Прекрасные глаза, окружённые тёмными кругами, ввалились, губы посинели. Свет, падающий из широкого окна за её головой, придавал осунувшемуся лицу неживой оттенок мраморной статуи.
   -- Один журналист ... хотел помешать ... производить это вещество, -- продолжила она через долгую паузу, с трудом подбирая слова. -- Он взорвал лабораторию. Там... проводились ... опыты. Его арестовали. Осудили на смертную казнь.
   -- Нет, Нора, -- неожиданно вырвалось у меня. -- Он не взрывал лабораторию... Его подставили.
   Она замолчала, в изумлении глаза раскрылись, а в мои мозги будто вонзились тонкие острые иглы, вызвав невыносимый до тошноты приступ головокружения.
   -- Нора! Мне же больно! -- воскликнул я, сжимая виски в ладонях. -- Зачем вы это делаете?! Я могу и так рассказать! Черт возьми!
   Боль мгновенно отступила, сменившись на приятное покалывание и тепло, которое разлилось в голове.
   -- Боже... Вы знаете об этом?! -- пробормотала она. -- Как вам это удалось? Вот почему я увидела, что вы находитесь в тюрьме. Представить невозможно, что вы... И этот человек...
   -- Нора, вы можете мне помочь прекратить эти скачки во времени? -- задал я самый важный для меня вопрос. -- Я устал прыгать то туда, то обратно!
   Она устало покачала головой. Глаза задёрнулись пеленой грусти.
   -- Нет. Скорее вам сможет помочь ... экстрасенс...
   -- Но вы же экстрасенс, Нора! Я это понял!
   -- Вам нужен человек... сильнее меня... в этом.
   Накрыло разом глубочайшее разочарование, и я откинулся на спинку стула. Никто не может ничего сделать для меня! Сколько мне ещё мучиться?!
   -- А вот эта анаконда. Извините, что напомнил, -- добавил я, с сожалением заметив, как она напряглась. -- Она была настоящей? Кто её послал? Кто-то хотел убить вас?
   -- Она была ... настоящей. Материализация мысленных объектов...-- она с трудом выговорила эту фразу. -- Думаю, они хотели убить ... вас.
   Рядом возникла фигура медсестры в белом халате.
   -- Все, господин Казаков. Посещение окончено. Пациентке нужен отдых, -- строго произнесла она.
   Разговор с Норой мало помог, но оставил тяжёлое чувство, и множество загадок. Если она знала, что я занимаюсь расследованием экспериментов, проводимых над детьми, почему не обратилась за помощью? К чему эта совершенно бессмысленная проверка в таверне, где она вызвала во мне приступ дикой ревности.
   Черт возьми! Я совершенно забыл о Милане, о реальной причине, заставившей меня пробраться в этот проклятый детдом! Но я тут же поймал себя на мысли, от которой стало стыдно на миг, что образ Миланы померк на фоне Лиз. Мне даже расхотелось выяснять, изменяет ли мне жена или нет. Можно ли считать, что я сам изменяю жене с Лиз, или решить, что занятие любовью в собственных снах с другой женщиной -- лишь сексуальные фантазии?
   Мне больше не удалось встретиться с Норой. Через пару дней после нашего разговора меня обследовали и отпустили домой. Я решил, что симулировать плохое самочувствие не имеет смысла. Надо было вернуться в детдом, пока меня не разоблачили, и попытаться выяснить обстоятельства появления мерзкого чудища, которое чуть не убило Нору.
   Марево прозрачного июльского утра, заполненное упоительным благоуханием цветущей зелени, окутало меня, когда я вышел на крыльцо.
   Лёгкий ветерок, прошелестев листьям высоких платанов и тополей, пробрался под рубашку, освежил, словно прохладный душ. Я прошёл мимо высокой ограды из кованого чугуна, за которой виднелся двухэтажный, оштукатуренный в белый цвет, корпус с зияющими квадратами окон. Присел на лавочке, ожидая автобуса. Людей на остановке было немного. Молодой человек в джинсах и чёрной майке слушал музыку через наушники, полный мужчина в рубашке с бисеринками пота на лбу, с сильно намокшими подмышками голубой рубашки с коротким рукавом, читал газету.
   Подошёл автобус, я нашёл местечко у окна, и начал бездумно рассматривать возникающие за окном "купеческие" двух и трёхэтажные дома в псевдорусском стиле из красного кирпича или оштукатуренные в желтовато-бежевый, розовато-кремовый цвет с арками окон и декоративными наличниками. Город умиротворял тихой патриархальностью, словно я очутился где-то в России девятнадцатого века.
   Автобус объехал круглую площадь с монументальной фигурой Ленина в кепке и выехал в часть города, больше похожую на заброшенный посёлок. "Купеческие" дома сменились на проглядывающие в клубящейся зелени каменные или деревянные одноэтажные домики, часть из которых были явно заброшены. Стены, где обветшали, где совсем обрушились, все заросло кустарником. Неожиданно среди запустенья вырос величественный белокаменный храм, к фасаду которого примыкал портик с роскошной колоннадой. За собором возвышалась стройная колокольня с ярко блестевшим под лучами солнца позолоченным куполом.
   На дворе храма неуместно суетились люди, по периметру выстроился ряд легковых автомашин, трейлеров, микроавтобусов. И я понял, что здесь Романовский снимает одну из сцен своего фильма, в котором занята и Милана. Я давно не появлялся на съёмочной площадке. И решил побывать там.
   -- Сюда нельзя, молодой человек, -- строго предупредил охранник, пузатый мужик в чёрной форме, стоявший у ограды. -- Идёт съёмка. Посторонним вход воспрещён.
   -- Я не посторонний, -- ответил я, доставая временный пропуск. -- Я здесь разнорабочим работаю. Казаков моя фамилия.
   Он оглядел меня с ног до головы. Сурово нахмурившись, подозвал администратора Юлю, худенькую девушку в клетчатой рубашке, завязанной узлом на поясе и светло-бежевых брюках. Она быстро обвела меня отсутствующим взглядом и бросила:
   -- Да, это наш...
   И побежала по своим делам.
   -- Ладно, проходи, -- буркнул охранник.
   Я обошёл двор и наткнулся на бригадира, кряжистого мужика с округлым лицом и тёмными точками глаз под кустистыми бровями. Все его запросто звали Михалыч, хотя он предпочитал, чтобы его величали полностью: Пётр Михайлович. Он осматривал выложенные у входа в храм рельсы для тележки "долли", на которую двое рабочих монтировали камеру.
   -- А, Казаков, -- буркнул он, даже не поздоровавшись. -- Где был-то? В запой ушёл?
   -- В больнице лежал, -- честно ответил я.
   -- Правда? В больнице? В какой? -- поинтересовался он недоверчиво, почесав тощую шею, которая совсем не вязалась с его массивной комплекцией.
   -- Семашко. Меня хулиганы избили, -- придумал я быстро отмазку.
   -- Собутыльники? -- уточнил он, скривившись.
   Это была болезненная тема для Михалыча. Ему совсем было нельзя пить, а на съёмочной площадке -- это вещь совершенно невозможная, поскольку пьют все и много. Но беседовать, естественно с ядовитой издёвкой, на темы выпивки Михалыч мог бесконечно.
   -- Нет. Вечером поздно возвращался и наткнулся.
   -- Врёшь, думаю. Ну ладно, иди вон к Федорчуку помоги разгрузить ящики. Давай! Чего стоишь? Твою мать, -- он матерно выругался и пошёл вдоль рельсов, постукивая носком ботинка.
   Со стороны улицы, у ограды стоял обшарпанный грязно-белый фургон "газель" с синей надписью "Мосфильм", набитый ящиками. Рядом суетились рабочие в спецовках, которые вытаскивали содержимое и перетаскивали на двор. Руководил всем немолодой лысоватый мужчина с квадратным лицом, впалыми щеками, одетый в синие брюки, клетчатую рубашку с засученными рукавами, и в кожаном фартуке.
   -- Серёга! -- радостно воскликнул он, протягивая мне руку. -- Где шлялся, ублюдок?! Мы тебя уже списать хотели. Но я воспрепятствовал, -- добавил он, важно подняв вверх указательный палец. -- Отмазал тебя, значит. Чего-то выглядишь неважно? Похудел вроде.
   -- В больнице валялся, Гавриил Петрович, -- объяснил я.
   -- Правда? -- нахмурился он. -- И чего случилось-то?
   -- Долго рассказывать, -- уклончиво сказал я.
   -- Ну ладно, не хочешь рассказывать -- не рассказывай. Твоё дело, -- кажется, он не обиделся.
   -- Ну, какие новости здесь? -- поинтересовался я.
   -- Все по-прежнему, -- усмехнулся он. -- Альбина стервозит, все вокруг неё бегают, как оглашённые. Боря наш извёлся весь, то и гляди, пришибёт свою жёнушку. Слушай, давай в обед сходим с тобой, отметим кое-чего. А?
   -- Что твоя дочка, наконец, родила? -- понял я. -- Поздравляю.
   -- А то! -- он расплылся в широкой щербатой улыбке, обнажив отсутствующий левый коренной зуб в верхней челюсти. -- Богатыря мне родила. Четыре кэгэ! Вот такой парень! -- показал он большой палец. -- Кричит, что пароходный гудок. Петром назвали, в честь батяни моего. Твою мать, явилась, не запылилась, -- совершенно без паузы выдал он витиеватую фразу семиэтажным матом. -- Альбина. Чтоб её!
   Следуя линии его взгляда, я узрел, как из трейлера торжественно сошла по металлической лестнице высокая фифа с прилизанными волосами, и закреплённой на них диадемой, в бриллиантах которой резвились лучи солнца. Поражающее воображение, кружевное подвенечное платье до пят, широкая юбка, ниспадающая трёхъярусным каскадом на белые туфли. Из низкого декольте, словно воздушные шары, наружу рвались груди, над размером и формой которых явно потрудился пластический хирург. Весь вид портили костлявые ключицы и плечи.
   Появление исполнительницы главной роли, Альбины, жены режиссёра Романовского, произвело эффект разорвавшегося снаряда. Ребята перестали носить ящики на двор храма и сгрудились около распахнутых дверей фургона, будто за ними хотели спастись от очередного бомбового удара.
   -- Ладно, парни, -- проворчал Федорчук. -- За работу. Давай, Серёга, поработай немного, только близко к этой стервозе не подходи, -- похлопав меня по плечу, добавил он.
   Мы вытащили из нутра фургона тяжеленный ящик и вчетвером понесли на двор. Там уже копошились несколько техников, которые собирали части генератора для камеры и прожекторов.
   -- Эй, ты, -- услышал я капризный окрик. -- Ты, белобрысый в синих штатах. Иди сюда. Ты оглох?
   -- Это тебя, -- мрачно буркнул худосочный парень, который сидел на корточках рядом, умело орудуя пневматическим шуруповёртом. В его взгляде промелькнула радость узника концлагеря, который избежал пока участи газовой камеры.
   У меня совершенно вылетело из головы, что я выкрасился в блондина для работы "под прикрытием" в детдоме. Отложил кусок фанерной стенки, я подошёл к Альбине.
   -- Принеси мне ещё зеркало, -- стеклянный взгляд её ядовито-зелёных глаз с булавочными уколами зрачков проходил насквозь, не задевая меня, как будто я был пустым местом. -- Чего уставился? Не понимаешь, кретин, что я говорю? -- добавила она раздражённо, перемежая каждое слово матерными перебивками.
   В моей этической системе отсутствовал пункт, разрешающий ударить женщину, ребёнка или вообще существо, слабее себя. Меня так с детства учил отец. И когда я стал взрослым, следовал этому правилу неукоснительно: ударить слабого, потерять контроль над собой, значит утратить человеческое достоинство. Перестать уважать себя. Но сейчас у меня машинально сжались кулаки, я с огромным трудом заставил себя утихомирить забухавшую в висках кровь, и не вмазать этой мерзкой гадине прямо в её, смахивающие на фаянсовый унитаз, зубы.
   Перед Альбиной уже стояло три огромных в полный рост зеркала, около которых суетились девочки: костюмеры и гримёры, скорее для проформы, чтобы подчеркнуть важность персоны, чем для дела. На кой ляд Альбине понадобилось четвёртое, я осознать не мог.
   -- Серёга, пошли, помогу распаковать, -- кто-то сильно подёргал меня за рукав.
   Рядом неожиданно оказался мой приятель Сашка, широкоплечий парень с круглым, добродушным лицом, носом-картошкой, и растрёпанными тёмными волосами. На его лице ясно читалось, что он подошёл, а, скорее всего, подскочил, вовсе не для того, чтобы помочь мне с зеркалом, а потому что понял, я готов вспылить и это может закончиться плачевно.
   Мы вместе прошли к фургону, он помог вытащить, запакованное в деревянные доски и проложенное пенопластом, зеркало.
   -- Ты это... Серёга, -- протянул он, бросая на меня быстрый изучающий взгляд. -- Ты не серди кобру нашу, иначе всем не поздоровится. Делай то, что она велит и все делов.
   -- Я не пойму, Сашка, почему Романовский это терпит? -- орудуя с остервенением гвоздодёром, проворчал я.
   -- Ну как ты не поймёшь! Она же дочка самого Садовского! Особняки с видом на деньги, яхты, скважины, трубы. Это ещё хорошо, что она не страшна, как крокодил. Могло быть паршивей.
   Оторвав все доски, и очистив от пенопласта, я поставил зеркало перед собой, разглядывая собственную физиономию. Я сильно похудел, пока метался между детдомом и съёмками. Щеки ввалились, глаза лихорадочно блестели в глубине иссиня-чёрных впадин. Даже, если бы я сейчас сбрил усы и мерзкую бородёнку, которые мне приходилось подкрашивать, Милана, возможно, не узнала бы меня.
   -- Чего любуешься? -- поинтересовался с иронией Сашка -- Думаешь, сможешь ли ей вдуть?
   -- Кому? -- протянул я. -- Королевской кобре? В гробу я её видел, в белых тапках.
   Он пожал плечами, и мы потащили зеркало на двор. Альбина царственным жестом указала, где установить и мы начали монтировать. Рядом с Альбиной уже стоял Романовский, благообразный немолодой мужчина, одетый в джинсы, чёрную футболку и светло-бежевый жилет. Квадратное лицо в обрамлении редеющих седых волос и аккуратно подстриженной бородки, выражало скуку. Узкие глаза прятались за стёклами солнцезащитных очков в тонкой металлической оправе. Он наблюдал за мельтешением вокруг его супруги с полным равнодушием.
   -- Борюсик, у меня здесь морщинка на платье. Я не буду в этом работать, -- протянула она капризно. -- Эй ты, кукла чёртова, -- ткнула она острым носком туфли в одну из девочек-костюмеров, которая стояла на коленях рядом, проверяя, хорошо ли подшит подол платья. -- Не дёргай так.
   Несчастная девочка вжала голову в плечи и скукожилась в позе эмбриона. "Борюсик" не пошевелился, на его лице не дрогнул ни один мускул. Он уже явно привык к этим светопреставлениям и не считал нужным реагировать на них.
   -- Ой, дорогой, у меня тут прыщик, -- приблизив физиономию к зеркальной поверхности, заныла Альбина.
   -- Ничего страшного. Мы средний план будем снимать, -- отозвался со стоическим хладнокровием Романовский. -- Видно не будет.
   -- Я вообще не в форме, -- она с удовольствием продолжала картинно ныть. -- Эй ты, подправь мне здесь. Блестит, -- приказным тоном надменной купчихи сообщила она девочке-гримёру, которая большой кисточкой стала покорно наносить пудру на вздёрнутом носике Альбины.
   -- Фу, -- скривилась премьерша. -- Ты что, вообще не знаешь, что такое мыло и одеколон? -- протянула она.
   Её взгляд с таким омерзением заскользил по мне, будто я был свиньёй, только, что вылезшей из вонючей навозной жижи. Сашка успел предупредить мой выпад, схватил так жёстко за плечо, что я чуть не вскрикнул от боли. Но в ту же секунду меня перестала волновать характеристика, выданная мне супружницей зятя Садовского. Я заметил, как из другого трейлера вышла Милана. Безусловно одетая в гораздо более скромное платье, чем Альбина, но выглядевшая потрясающе сексуально. Обтягивающий лиф с ажурной драпировкой бледно-жёлтого платья подчёркивал безупречную линию груди и плеч. Иссиня-чёрные волосы, расчёсанные на прямой пробор, струились локонами по щекам, обрамляя нежный овал лица, делая хрупкой и беззащитной. Но меня тут же с головой накрыла удушающая пелена ревности. Рядом с Миланой вышагивал улыбающийся Серебрянников, одетый в роскошный костюм жениха: приталенный чёрный фрак с высоким воротником с острыми концами, которые упирались в загорелые щеки, зауженные брюки с непомерно широкими лампасами. На шее красовался шёлковый платок, скреплённый огромной сверкающей брошью.
   -- Пошли, Серёга, перекурим, -- голос Сашки вывел меня из ступора.
   Хотя я не сильно опасался, что Милана узнает меня, лишний раз попадаться ей на глаза, не хотелось.
   Мы вернулись к фургону, я вытащил пачку и дал сигарету Сашке.
   Всеми силами я пытался заглушить в себе любопытство и не смотреть на двор, где находилась Милана и Серебрянников, но не мог удержаться, чтобы украдкой не бросить взгляд. Я поймал себя на мысли, что сравниваю Милану с Лиз. И между их силуэтами вклинивались тонкие щиколотки Норы, её глаза с удивительной игрой света, литые холмики грудей с торчащими крупными сосками.
   -- Милана. Имя красивое и сама тоже, -- наверняка заметив мой тоскливый взгляд, вдруг протянул Сашка задумчиво. -- Хоть и старовата. Чувствуется порода, не то, что в этой лохудре. Милане я точно вдул. Да не даст, -- он вздохнул.
   -- Ну да, она только Костику даёт, -- не удержался я от живо интересующей меня темы.
   -- Костику? Ты имеешь в виду Серебрянникова? -- с некоторым удивлением спросил Сашка. -- Не думаю. Почему ты так решил?
   -- Слухами земля полнится, -- я решил благоразумно уйти от ответа.
   -- Терпеть не могу, когда начинают языком болтать, -- пробурчал недовольно Сашок. -- Я со свечкой не стоял.
   Меня удивило, с какой горячностью он встал на защиту чести моей жены. Вряд ли представлял Милану в ореоле чистоты и невинности, не ребёнок все-таки.
   -- Ну, ты даёшь. Милана что девочка неразумная, что ли? -- я решил, что называется, подлить масла в огонь. -- Бросила старика мужа. Верхоланцева. Даром, что знаменитый режиссёр. И выскочила за молодого пацана, на десять лет моложе. А теперь новый роман закрутила.
   Сашка бросил бычок на землю, придавил ногой, и пронзил меня исподлобья таким злобным взглядом, что возникло на миг ощущение, он готовится вмазать мне по физиономии.
   -- И что тебе-то за дело? -- проворчал он. -- Ну, разлюбила, что не бывает так? А ты что думаешь, её муженёк журналист сам святой? Небось, женился на ней, потому что она звезда. А сам гуляет направо и налево.
   У меня зачесались руки заехать ему в морду. Хотя тут же предательски запылали уши от мысли, что он чертовски прав. С Лиз-то я закрутил роман. Я заглушал укоры совести тем, что пока не смог решить, мои приключения в Америке были галлюцинациями, или я физически переносился в иное измерение.
   Вальяжно развалившийся в раскладном кресле в окружении помощников, Романовский удовлетворённо крикнул в мегафон: "Стоп. Снято!" Оператор, долговязый лохматый парень в майке и джинсах, оторвался от окуляра камеры, показав ему знак, мол, все получилось отлично. Съёмка очередной сцены -- выход молодожёнов из храма под радостные крики массовки -- завершилась. Романовский работал быстро, тратил на репетиции и сам процесс съёмки минимум времени.
   Люди из массовки, разодетые по моде девятнадцатого века, мужчины в кафтанах или сюртуках, женщины в платьях, укрытые шалями, разбрелись по двору. Серебрянников бросил Альбину, подошёл к Милане, которая играла подружку невесты, и что-то сказал, улыбаясь. Милана счастливо рассмеялась, запрокинув голову.
   Задребезжал мой мобильник, я взглянул на дисплей с надписью: "Милана". И сбросил звонок. Когда я связывался с редакцией моего журнала, Михаил Иванович жаловался, что ему приходится объяснять Милане, которая сильно беспокоилась из-за моего исчезновения, что я на особом задании.
   Рассмотреть выражение лица Миланы, когда она отняла от уха мобильник, я не мог, но показалось, что она тяжко вздохнула. А я находился совсем рядом с ней, буквально в паре шагов. И сердце пронзила раскалённая игла стыда, что заставляю мучиться её из-за своих подозрений.
   -- Эй, парни, просыпайтесь! -- послышался окрик Федорчука. -- Быстренько собрались. Надо все барахло затащить в церковь.
   Вместе с Сашкой мы вернулись на двор, подошли к генератору, чтобы разобрать и по частям отнести в помещение храма.
   По двору прохаживались люди, кто курил в сторонке, кто пил воду из пластиковых стаканчиков, уставленных на раскладных столиках, или просто балаболил. Монотонный гомон, висящий над площадкой, словно сигаретный дым в дешёвом кабаке, прерывался смачными матерными криками техперсонала. Неразбериха и бардак как всегда были неотъемлемой частью кинопроцесса.
   Солнце низвергало на землю мириады наночастиц расплавленного золота. На высоком, будто отмытом, бледно-лазоревом небе растеклись едва заметные ажурные хлопья облаков.
   Мы начали разбирать генератор, нагревшийся так, что от него, несло, как от раскалённой печки. Я чудовищно взмок от пота, и представил с вожделением, как вернусь в дом, в котором жил у знакомых, и встану под ледяной душ. И тут же за шиворот упало несколько капель, а на серой плитке начали расплываться тёмные кляксы. Я зябко поёжился и поднял глаза к небу. Облака чуть сгустились, низ окрасился синевой, но солнце по-прежнему жарило так, что нагретый воздух дрожал, как марево.
   Уже не капли, а холодные струйки воды начали заливать спину. Лёгкий дождик мгновенно перешёл в стремительно падающий с неба водопад, как будто в небесной канцелярии прорвало плотину. Я посчитал, что ребята бросят работу и уйдут в трейлеры, но они по-прежнему возились с ящиками. Мне ничего не оставалось делать, как утопая по щиколотку в бурлящих потоках, следовать их примеру. Когда, наконец, мы сложили все барахло у входа, я остановился передохнуть на крыльце.
   -- А, Серёга! -- услышал я голос Федорчука. -- Все занесли? Слушай, давай дуй в подсобку, душ прими. И переоденься, а то замёрзнешь.
   -- Во что я переоденусь? -- проворчал я.
   -- Да придумаем чего-нибудь, -- бросив на меня быстрый взгляд, махнул рукой Федорчук. -- Ты, кстати, верующий? -- поинтересовался он вдруг. -- То есть, я хотел сказать... -- он почесал в затылке, вспоминая о чём-то. -- Да, понимаешь, попы требуют, чтобы в ихнем помещении обязательно работали только верующие. Надо, чтобы крест был.
   Я расстегнул ворот рубашки и показал ему крестик, который всегда ношу, не снимая. Особенно с той поры, когда пришлось бороться с силами Тьмы.
   -- У, старинный? -- протянул он уважительно, приблизив глаза к моей груди. -- Серебряный?
   -- Дедов крест, -- объяснил я коротко.
   -- Ну, отлично. Одёжу сейчас тебе занесём.
   Перешагивая через бушующие водовороты, я добрался до трейлера, где находился душ, и встал под тёплые лёгкие струйки, приятно щекочущие кожу. А когда вышел, вытирая волосы, в дверь постучали, и тут же, не дожидаясь разрешения, на пороге нарисовалась Юля, наш администратор. Не обращая внимания на мою наготу, которую я едва успел прикрыть, она выложила на низкий топчан стопку одежду и спокойно удалилась.
   Под барабанный грохот разбушевавшейся за окном стихии, я переоделся, натянув брюки защитного темно-зелёного цвета, которые были мне коротковаты и такого же цвета куртку. Захватив большой зонт, которым заботливо снабдила меня Юля, я отправился в храм. Перекрестившись на пороге, вошёл внутрь и замер потрясённый.
   Все стены, купол покрывали живописные фрески. Широкий сводчатый проход заканчивался огромным иконостасом, расположенным в нише, обрамленной каменными арками, также украшенными росписью. Свет, проходя через высокие в два ряда окна, отражался в обильной позолоте окладов икон, рождал в душе приподнятое ликующее настроение. Православные храмы сильно отличаются от храмов протестантских или католических. Католические внушают трепет, страх, делают человека маленьким и ничтожным перед лицом Бога. Православие наоборот даёт человеку возможность стать ближе к Богу, ощущать только душу, не отягощённую телесными оковами.
   Царила раздражающая своей неуместностью в таком месте сутолока. Техперсонал устанавливал софиты, отражатели, камеры, микрофоны. На полу, вымощенной плиткой в медно-терракотовой гамме, извивались, словно толстые змеи, кабели.
   Перед невысокой ажурной золочёной оградкой, отделяющей иконостас от остального помещения, стояла массовка, разодетая по русской моде прошлого века. Я не удержался от кривой усмешки, когда увидел Серебрянникова в костюме жениха рядом с невысоким худосочным парнем, который играл роль дублёра Альбины для установки фокуса камеры. Ассистент оператора держал рядом с лицом "невесты" флешметр, замеряя уровень освещённости.
   Сама Альбина, явно не озабоченная мыслями о предстоящей работе, блуждала по помещению, осматривая роспись, будто оценивала стоимость, находясь в модном салоне. Я поморщился, когда она остановилась около огромной, во всю стену, фрески, изображавшей оплакивание Христа, и потрогала поверхность наманикюренным пальчиком.
   -- Борюсик, а нам Бужбецкий эту картину-то предлагал? -- её голос грубо прорвал священную тишину.
   Романовский, стоявший поодаль, вздрогнул, на миг растерявшись от совершенно неприличной бестактности супружницы.
   -- Нет, дорогая, не эту, -- объяснил он спокойно. Оказавшись рядом, деликатно взял её под локоток, и отвёл от стены подальше.
   -- Да? А я бы хотела купить такую. Ничего так. Стильно, -- добавила она, зевнув, чем вызвала у меня нескрываемое отвращение и желание треснуть её по башке.
   Мне на мгновение показалось, что Альбина начнёт капризно требовать от мужа, чтобы тот приказал соскрести фреску со стены и увёз в качестве сувенира.
   -- Казаков? -- я обернулся на звук тихого, но требовательного голоса, заметив рядом Морозова, невысокого солидного мужчину в тёмных брюках и светло-сером жилете поверх водолазки. Аккуратно подстриженная бородка на его округлом лице с высоким лбом, и очки в тонкой металлической оправе больше подходили профессору университета, чем бригадиру техников. -- Пошли, поможешь камеру установить. Ты ведь в технике смыслишь?
   Я кивнул, наблюдая краем глаза, как Альбина "приценивается", дотошно рассматривая большой подсвечник на бронзовом основании, установленный в арочном проходе, рядом со стеной, отделанной резным красным деревом.
   -- И как земля носит эту курву, -- в сердцах произнёс Морозов себе под нос, и незаметно перекрестился. -- Надо быстрее здесь закончить, пока она весь храм не разнесла, -- добавил он едва слышно.
   Вместе с техниками я помог собрать тележку для установки камеры: закрепить колеса на кронштейнах, которые потом затянули блокировочными зажимами. Затем к центральной части привернули два сиденья на разной высоте. На штативную головку, закреплённую на телескопическом пьедестале, установили кинокамеру. Затем начали монтировать софиты и отражатели.
   Мы провозились часа два, пока первый помощник Романовского репетировал с Серебрянниковым и актёром, изображавшим священника в золотом облачении, сцену венчания.
   Когда мы, наконец, закончили монтаж, главный оператор Прозоров, придирчиво обследовав собранную технику, подошёл к Романовскому. Услышав его отчёт, главреж, с напряжением следивший за передвижениями жены, вздохнул с облегчением.
   Даже не взглянув в объектив камеры, Романовский взмахнул рукой, обозначая начало съёмки. Сделав технический дубль, он подозвал Альбину, и, поставив её рядом с Серебрянниковым, снял сцену. Через полчаса все уже завершилось. Я ощутил сильное разочарование -- убить полдня на установку оборудования, чтобы через полчаса работы вновь начать все разбирать.
   Мы открутили камеру от штативной головки, сняли сиденья, и Морозов указал мне вывезти тележку из храма. Оказавшись на крыльце, я выпрямил натруженную спину, и в то же мгновение инстинктивно заслонился ладонью, сложив козырьком. Когда глаза привыкли к яркому свету, у меня перехватило дыхание. На фоне нежных, как лебяжий пух, облаков на бледно-лазоревом шёлке неба проступала двойная радуга: нижняя дуга поменьше, и сверху над ней более яркая вторая.
   -- Что встал, как пень? -- грубый пинок вернул меня с небес на землю.
   На крыльцо вместе с Романовским выплыла Альбина, по-хозяйски оглядывая двор перед храмом. Только сейчас я обратил внимание, что площадь была перекрыта крест-накрест мостками. Хотя ещё час-полтора и на палящем зное все лужи, в которых сейчас резвились солнечные лучи, высохли бы.
   Подобрав платье, Альбина осторожно двинулась в сопровождении Романовского по доскам. И на миг я со злорадством представил, как она оступается и падает в лужу. Но когда они проходили мимо фонтана, произошло странное. Внутри чаши из серого резного камня что-то зашипело, забулькало, и вверх метров на двадцать ударил тёмный бурлящий поток. Низвергнувшись всей массой вниз, он мгновенно превратил Альбину в грязевой столб.
Вернуться к содержанию
Обновление от 27/02/2017

  

Глава 9. Блистательные перспективы

  
   Альбина не закричала, не разразилась потоком матерщины, лишь скукожилась и взвизгнула, как придавленная мышь. К ней тут же ринулись её холуи: охранники и пара девочек-костюмерш, которых она тиранила. Романовский остался стоять неподвижно с таким же бесстрастным лицом, только очень внимательный человек мог заметить едва заметную злорадную усмешку.
   А съёмочная площадка почти синхронно грохнула хохотом. Ржали так, что дали бы фору элитной конюшне на сотню голов. Всё те люди, которых унижала эта гадина, получили, наконец, удовлетворение. Сложившись пополам гоготали рабочие, хихикали девочки из массовки. Не смешно было только мне. Я лихорадочно соображал, почему именно рядом со мной происходит эта чертовщина. Хотя анаконда, которая чуть не убила Нору, напала на женщину, которая мне нравилась. А эта грязевая атака была направлена против мерзкой бабы, которую я ненавидел. Но просто так она не могла появиться. Мельгунов с его посланцами Ада не играл в фильме Романовского. Мегазвезда европейского уровня вообще куда-то пропал с небосклона российского шоубиза. По крайней мере, я не слышал, чтобы он где-то снимался. В каком-то важном проекте. Пробавлялся лишь сериалами, наверно. А я их не смотрю.
   Но воспоминания о тех ужасах, которые мне и Милане пришлось пережить на съёмках этого проклятого фильма "Призраки прошлого", подняли из глубин колючий страх, скрутивший душу. Неужели начнётся опять эта хрень? Мало мне моих американских галлюцинаций и смертей в детдоме, да ещё теперь очередная бодяга с нападением сил Тьмы. Как же надоело, твою мать, хотелось взвыть или разбить пару софитов о стенку вагончика.
   -- Олег? Как ты сюда попал?
   Я вздрогнул и машинально вжал голову в плечи, услышав знакомый, родной, но совершенно не уместный сейчас голос. Осторожно повернулся и увидел стоящую рядом Милану. Прекрасные глаза пылали такой яростью, что могли сжечь дотла, если бы я был куском дерева.
   -- Вы ошиблись, -- почему-то басом прохрипел я и решительно направился в сторону вагончиков.
   Но Милана тут же догнала меня, схватила за руку и развернула к себе. Ноздри её прелестного носика раздувались, глаза метали молнии. Я понял, что прикинуться ветошью и отползти неузнанным уже не удастся.
   -- Не валяй дурака, -- прошипела она мне в лицо. -- Ты что следишь за мной? Я звонила в редакцию, звонила тебе, а ты даже трубку не берёшь. На звонки не отвечаешь. Ублюдок!
   -- Милана, я выполняю особое задание от редакции, -- примирительно и как можно мягче сказал я. -- Поверь.
   -- Какое задание? Что ты несёшь? Ты просто следишь за мной. Господи, -- простонала она, сжав виски в ладонях. -- Ты такой же ревнивый, как и Дима. Боже, когда же это кончится?!
   Упоминание имени бывшего мужа Миланы, всесильного Верхоланцева, который открывал ногой дверь в кабинет президента, совсем не добавило мне веселья. Хотя он не мстил мне. Снимал сейчас какую-то заумную хрень на бюджетное бабло, но Милану, конечно, не пригласил. Может быть, это и к лучшему.
   Я осторожно взял её за руки и отвёл в сторону, за вагончик, где нас не могли слышать. Хотя пока всё внимание было приковано к несчастному грязевому чучелу. Накрыв сверху одеялом, её вели к вагончику, а из-под него слышались сдержанные всхлипыванья.
   -- Послушай, я реально приехал сюда, чтобы вести расследование, -- как можно тише, объяснил я. -- Это конфиденциально. Расследую странные смерти детей в элитном детдоме. Туда устроился преподавателем.
   -- Да, что-то слышала об этом, -- задумчиво обронила Милана, мускулы на её лице расслабились, глаза подёрнулись дымкой. -- Ну а здесь ты что делаешь, дорогой? Какое отношение это имеет к твоему расследованию?
   -- Увидеть тебя захотел. Это раз, -- это была стопроцентная правда, и тут меня осенило, чем я могу оправдать своё присутствие: -- Плюс, у нас в детдоме произошла такой же случай, как помнишь мы снимались с тобой в "Призраках"? Я испугался за тебя и решил побыть рядом.
   Милана свела брови в две нежных складочки на переносице. Кажется, она начала верить мне.
   -- Кто-то пострадал?
   -- Да, мы занимались с ребятами, вместе с другим преподавателем. Пока он плавал, на него напала какая-то хрень, что-то вроде водяного питона.
   -- Понятно. Только преподаватель этот женского пола. Элеонора Матвеева. Я об этом тоже слышала. В газетах не писали. Но слухи разошлись. Не думала, что ты с этим связан.
   -- Да, -- я ощутил, как предательски запылали уши. -- Она обучала ребят плаванию и эта тварь вдруг всплыла. Стала душить
   -- И у тебя уже роман с этой Матвеевой? -- обронила Милана, скрестила руки на груди, будто ей стало холодно.
   -- Твою мать! С чего ты взяла?! В детдоме почти все преподаватели -- ба.. то есть женщины. Что ты будешь меня ревновать к каждой юбке? Разве я повод давал?  
   Я слишком яростно стал защищаться. С Норой-то у меня ничего не было. Но вот Лиз. Та самая из моих американских похождений. Но было ли это реальностью, или лишь мои фантазии? Если фантазии, то совесть моя могла спать спокойно и дальше.
   И я невольно опять сравнил Милану с Лиз. Верхоланцев прав. Хотя выглядела Милана на первый взгляд моложе своих лет, я быстро стал замечать недостатки её возраста -- морщинки в краях глаз, поплывший овал лица, кожа рук словно высохла, вздулись синие вены. Да и глаза её, от влажного взгляда которых раньше кидало в жар, наполнены были до краёв таким знанием жизни, что сразу выдавали женщину не первой молодости. Нет, она по-прежнему вызывала во мне желание, может не такое сильное, как тогда, на съёмках, когда она была недосягаема для меня, как жена великого режиссёра. Заполучив добычу, я стал терять к ней интерес.
   Через плечо Миланы я видел, как Михалыч командует Сашкой, который поливал из шланга "место побоища". Тугая струя взмывала вверх, рассыпалась сверкающими брызгами. Опадала на темнеющие деревянные мостки. Разряженная массовка растеклась по вагончикам, и на площадке стало почти пустынно. Поднимая длинные ноги, пробежал тощий парень в синем комбинезоне, схватил прожектор, потащил в фургон. Видно, съёмки продолжать уже не имело смысла.
   И точно. Через пару минут я увидел прихрамывающего на левую ногу Федорчука, который направлялся в нам. Я оторвал руки Миланы от собственной талии и отошёл в сторону, делая вид, что вожусь с валяющейся на земле выкрашенной болотной краской коробкой из-под генератора.
   -- Милана Владиленовна, -- откашлявшись, деликатно начал он. -- Борис Александрович просил извиниться, что съёмочный день придётся сократить. Все будет оплачено, как за целый день.
   Почему Романовский прислал не своего ассистента Мазаева, а Федорчука, я не понял. Но это было к лучшему. Мазаев узнал бы меня. А так, скользнув по мне равнодушным взглядом, Федорчук пробасил:
   -- Казаков, ты тоже свободен.
   Развернулся и чуть сгорбившись, ушёл. Ещё издалека прикрикивая Сашке, который на этот раз поливал из шланга каменный фонтан, из которого вырвался грязевой столб. Хотя даже отсюда было отлично видно, что фонтан девственно чист, будто никакой грязи он не извергал.
   -- Милый, -- Милана уже откровенно обняла меня, прижалась, начала гладить мягко по спине, шее. -- Я соскучилась по тебе. Очень. Давай мы перестанем дуться друг на другу и просто проведём этот вечер вместе.
   Ишь ты, ластится, как кошка. Ревность кольнула в сердце, заставив вновь представить, что мужественная харизма Кости Серебрянникова равнодушной Милану не оставила.
   -- А куда предлагаешь пойти? Ко мне в детдом нельзя.
   -- Я понимаю. Пойдём в гостиницу. Ко мне.
   -- Ага, а там твои фанаты с айфонами. А потом по всей сети фотки, где Милана с собственным мужем. Дорогая, -- увидев, как обиженно она поджала губки, я взял её мягко за руку и прижал к своей щеке. -- Пойми, я реально веду расследование. И мне совсем не нужно излишнее внимание к собственной персоне.
   Вот уж обратная сторона медали женитьбы на знаменитой актрисе. И собственную жену трахнуть негде. И тут я вспомнил про утопавшие в клубах изумрудной зелени берега реки Нары, симпатичный трактирчик, смахивающий на корабль. Как мы сидели там с Норой. И сердце сладко заныло.
   Милана тут же согласилась, и я вызвал такси. Минут через десять серебристый "форд" остановился около широкого моста, чьи опоры тонули в текущих неторопливо водах реки Нары. А по её берегам липы, вязы и осины переплелись ветвями в единое целое. В нос ударил пряный, острый аромат травы, листвы, разогретой солнцем. И тот неповторимый запах воды, тяжёлый, пьянящий.
   Я вытащил из рюкзака надувной матрас, который Милана заставила меня захватить с собой. И пока он накачивался, Милана сбросила с себя блузку, юбку. Сбежала по пологому бережку к реке и бросилась ласточкой, подняв фейерверк серебряных брызг, только мелькнули её крепкие загорелые ноги. И в голову ударила кровь, как я представил её всю, в этой прекрасной наготе. Подошёл ближе и залюбовался изящными движениями гибких рук, рассекающих ленивые волны, и сильных ножек, пенящих воду. Чёрт возьми, как хорошо дома, и не нужны мне эти чёртовы Штаты. Ну, да, Лиз. Но теперь она казалась совсем далеко, очаровательная девушка из какого-то эротического сна, о котором я уже позабыл почти. Осталось лишь приятное ощущение.
   -- Ты что ещё не разделся? -- Милана вышла из воды, поправив сползшую бретельку у купальника.
   Её худощавое тело так призывно белело на фоне густой зелени. Она встряхивала головой, и с её взмокших кудрей полетели брызги, сверкавшие в солнечных лучах, как драгоценные камин.
   -- Сейчас, -- буркнул я.
   Стащил рубашку, брюки. Медленно подошёл, властно прижал к себе и, мягко покачиваясь из стороны в сторону, мы прошли с ней тур вальса. Сделали лихой пируэт, и я приземлил её прямо на матрасик, ярко-оранжевым, как солнце, пятном, выделяющимся среди примятой, но сочной травы. Я жадно целовал прохладную после купания кожу, туго закрученный локон щекотал мне нос. Потом я мягко, нежно провёл губами по шее, вдыхая как наркотик влажный дурман её тела. Милана вздохнула со стоном, отдавшись мне.
   Потом мы лежали, уставшие рядом и Милана водила пальчиком по моему позвоночнику. Так вперёд до шейного позвонка, спускаясь ниже, ниже, до копчика.
   -- Да, теперь вижу, что ты мне не изменял.
   -- Это почему? -- я приподнялся на локте и взглянул на неё с улыбкой.
   Потом перевернулся на спину, заложив руки за голову, бездумно вгляделся высокое белёсое небо и громоздящиеся там, словно груды собранного хлопка, облака.
   -- Жадный слишком. Истосковался по женскому телу, бедняжка.
   -- А ты знаешь, как тоскуют мужики по этому?
   Повернул к ней голову, стараясь нацепить на лицо маску недовольства, но получилось у меня это плохо. Просто потому что пребывал в такой не передаваемой никакими словами неге, когда всё вокруг кажется чудесным, а душу заполняет лишь сладкая радость.
   -- Да уж знаю, -- без тени стыда, с улыбкой, сказала Милана, потрепала меня по волосам. Провела опять пальцем по лицу, шее, груди, сделала петлю, вернулась.
   Я вскочил, прошёлся по полянке, по щиколотку утопая в траве, которая приятно холодила, щекотала ступни, уставшие от тесных ботинок. Чудесный запах нагретой коры, капли воды на шершавых листьях осины. И неяркий свет, пробившийся сквозь гладкие ярко-зелёные листочки молодой липы
   Но тут я услышал странный шум, который мог создавать только человек. Бросил взгляд на Милану. Расслабленно, раскинув руки, она млела, подставляя всю себя под лучи солнца. Полюбовался на красивой формы колени, тонкие щиколотки и маленькие ступни, которые всегда сводили меня с ума.
   Прошёлся вглубь густых зарослей. Шум нарастал, потянуло дымком от костра, жареной колбасой или сосисками. Тонкий звон стекла -- водочку распивали ухари. Я подошёл ближе.
   -- А всё же знаешь, Борька, странно всё это, -- услышал я мужской, шепелявящий голос. -- Откуда это дерьмо взялось-то? А?
   -- Та що ти заладив, бл...?! Грязюка там опосля дождя! -- с хохляцким акцентом воскликнул второй. -- Вот и выхлюпалась. Давай краще выпьем, -- голос мужика показался знакомым. Я ощущал, что знаю его, но не мог припомнить, где мог слышать. Но почему-то внутри рефлекторно начал расползаться предательский страх, запульсировал на уровне солнечного сплетения. -- Да, бл... так ей и надо, курве этой!
   -- А вот знаешь, я ведь потом это... подошёл ближе к этому фонтану, -- вкрадчиво продолжил первый мужик.
   -- И що?
   -- А оттуда серой разило! Вот хошь верь, хошь не верь.
   -- Сирой? Пекло там понимаш? -- Борька гоготнул, жадно выхлебал стакан и шумно срыгнул. -- А ти мало не обисрався?
   -- Вот не веришь ты, паря. А я тебе верную вещь говорю. Я работал вместе с Верхоланцевым. На его картине, -- и тут я превратился в слух, вжался в бороздчатый толстый ствол старой липы, а липкие листочки противно обволокли меня. -- И так ведь Милана эта Рябинина играла. А там такая хрень была. Во-первых, актёра убили. Во-вторых, чертовщина какая-то происходила постоянно. И все из-за этой. А теперь она здесь играет, у Романовского. А он взял на главную роль жёнушку свою, а не Рябинину. Вот она и мстит.
   -- Х..ня! -- вынес вердикт Борька. -- Полная.
   Я отшатнулся, винтовочным выстрелом сухо прогремел сломавшийся под ногой сучок. И я быстро вернулся к Милане. Она обеспокоенно привстала, прислушиваясь у шуму. Сквозь густой кустарник кто-то ломился.
   Разошлись ветки. Вот они. Один поменьше, щуплый с унылым вытянутым лицом и грустными глазами брошенной собаки. А второй. Я замер. Длинный, с квадратной челюстью, оттопыренными ушами. Глубокие грубые складки залегли над переносицей. Надвинулся на меня. Это был тот же самый мужик из моих американских видений. В точности! Тот самый, который захватил в заложники Люка, а я спас его. В голове помутилось и я лихорадочно поискал вокруг подходящее оружие. Здоровенный сук подвернулся под руку.
   -- Борька! Узнаешь меня? Я из Москвы недавно приехал! -- вырвалось у меня. Я постарался как можно шире и счастливее улыбнуться. -- Жил на Кутузовском, дом двадцать три! Корпус два.
   Он побагровел, сощурился, и пошёл на меня. Губы шевельнулись, показалось, что он пробормотал: "Стэнли, ублюдок, убью".
   Хрясь! Тяжёлый сук обрушился прямо на лобешник Борьки. Я замахнулся и приложил ещё раз. Амбал зашатался, как пьяный и, раскинув длинные руки, рухнул на спину.
   -- Ты чо сделал? -- запричитал второй мужик. Лицо у него сморщилось. -- Мы разве приставали к вам? Просто шли... Вставай, паря, -- протянул руку привставшему Борьке.
   -- Ты ох..ел? -- Борис присел и уставился на меня, выставив вперёд квадратную челюсть. В глазах не было злости, лишь недоумение. -- Я тебе чипав?
   -- Извини, Борис, -- от стыда был готов сквозь землю провалиться. -- Не разглядел.
   -- Забирайтеся отседа, поки я тебе не доклав, -- сильно шатаясь, как при сильной качке, он встал во весь свой огромный рост, осторожно дотронулся до шишки на лбу. Та вспухала прямо на глазах.
   Я вернулся к Милане, быстро стравил воздух из матраса и кое-как засунул в рюкзак. Она недоуменно смотрела на меня, но молчала, не расспрашивала. Взяв под руку, я как можно быстрее потащил её с поляны.
   А потом мы сидели в том же трактире на берегу реки Нары, куда ходили как-то с Норой. На втором этаже на деревянном балкончике с резными балясинами. Отсюда по-прежнему открывался великолепный вид на крутой изгиб реки, пологие берега которой заросли густым лесом. Рассекали волны прогулочные теплоходы, оставляя за кормой белый бурунный след. И солнце напоследок устроило светопреставление, окрасив облака над горизонтом в буйный сине-алый цвет.
   Мы мило болтали о пустяках, Милана деликатно не возвращалась к идиотской потасовке с Борькой. Она умела быть внимательной, и я ценил это. Подперев подбородок кулачком, вдруг спросила:
   -- А как поживает твой друг колдун, Касьян Кастильский. Ты навещал его? Как он?
   Я вздрогнул, едва не выронив вилку из рук. Касьян! Нора сказала, что  мне нужно обратиться к более сильному экстрасенсу, чем она. А Кастильский был самым подходящим кандидатом. Лучше не найти! Я звонил ему с месяц назад, поздравлял с праздниками. Выслал хороший подарок на день рождения. Он тепло поблагодарил. Но ни разу с той поры, как мы расстались, не съездил.
   -- Нормально вроде бы. На здоровье не жаловался. Приглашал в гости. Съездим как-нибудь, -- я нежно взял Милану за локоток.
   -- Нет, Олег, -- она вытащил свою руку из моей. -- Ехать в это место... -- она болезненно сморщила лоб. Поджав губы, отвернулась к реке. -- Столько воспоминаний. Таких грустных. Не хочу, -- она покачала головой.
   Внутри задрожало нетерпение, и стало тяжело усидеть на месте. Ёрзая на деревянном стуле, словно у меня разыгрался геморрой, я с трудом выдержал милую беседу с женой. Распрощался и рванул в детдом, бросив в кейс лишь документы, прыгнул за руль своего красного "мустанга" и рванул по заасфальтированной бетонке М2 "Крым" в Москву. Уже начало темнеть, мимо проносились заброшенные деревни, бескрайние поля, обрамленные на горизонте мрачной грядой леса. Одновременно я лихорадочно искал подходящий рейс. Курортный сезон, я мог не купить билет перед самым отлётом в Адлер. Но меня уже было не остановить.
   На миг накрыло страхом, когда вспомнил, как также ехал в Серпухов, разыгралась гроза, страшный разряд молнии обрушил ЛЭП и меня шандарахнуло электротоком от разорванного провода, который почему-то не обесточился при падении опоры. И я очнулся на электрическом стуле в Синг Синг, где начался мой странный путь по Америке 50-х годов прошлого века. Нет, врёшь, не возьмёшь! В одну воронку снаряд не падает.
   В кровавом свете умирающего солнца показались высотные башни Москвы с едва пока заметной неоновой рекламой. И я свернул на Домодедово. Мог вылететь из Шереметьево, но Домодедово было на пятьдесят километров ближе. А я спешил и даже не мог ответить на вопрос -- почему я так долго мучился и не ехал к единственному человеку, который мог решить всё мои проблемы. Сильнейший экстрасенс, техномаг, ясновидец. Человек, совмещающий в себе сверхъестественные силы и безупречное знание техники.
   Вырос высоченный стеклянный фасад здания аэропорта стена с надписью "Домодедово" и, оставив машину на платной стоянке, я влетел пулей в гулкий двухъярусный огромный зал, по которому дефилировали толпы людей. Бросил взгляд на табло. Чёрт! Твою мать! Опоздал! Рейс до Сочи улетел.
   Впрочем, приятный женский голос объявил, что отложенный рейс до Сочи, вылетает через полчаса. И вот уже я сижу рядом с иллюминатором, рассматривая, как крыло лайнера разрезает пушистые гряды облаков. И только сейчас, я вспомнил, что даже не позвонил Касьяну, не предупредил о приезде. А что, если он уехал, заболел или не дай Бог умер? Как я мог быть таким беспечным?! Идиот! Два часа полёта я ругал себя самыми последними словами, не имея ни малейшей возможности исправить свою ошибку.
   Но вот "Боинг" пошёл на посадку, заскрипели шасси о бетонку аэродрома и я вновь оказался на тот самом месте, где несколько лет назад начался мой путь в Дальноморск, где столько произошло всего, что от воспоминаний прохватывало ознобом.
   Таксист высадил меня неподалёку от дома Кастильского, на окраине города. Я постоял пару минут, не смея решиться перейти мостик через речушку и постучаться. Страх подкосил колени. Никогда не ощущал себя так глупо.
   Но собрав все силы в кулак, я направился к крыльцу, где тускло горел фонарь.
   Дверь медленно и важно с тихим скрипом отворилась передо мной. Все та же дама в чёрном длинном балахоне, что делало её похожей на аббатису. Матильда Тихоновна, экономка Касьяна. Я замер, стараясь не дышать. Даже в тусклом свете заметил, как она постарела, сгорбилась, хотя некоторая надменность все равно ощущалась в ней.
   -- Господин Кастильский ждёт вас, -- сказала она и едва заметно улыбнулась.
   И я с облегчением выдохнул, ехал не напрасно. И Касьян не потерял способность предвидеть события. Это уже внушало ощущение надёжности.
   -- Как я рад, Олег, что вы приехали!
   С кресла поднялся Касьян. Так же широк в плечах, крепок, окладистая седая борода, но длинные волосы цвета вороного крыла словно покрылись изморозью, морщин стало больше. А глаза потемнели, помертвели и будто принадлежали человеку иного мира.
   И в кабинете почти ничего не изменилось. Та же старинная массивная мебель красного дерева. Письменный прибор из мрамора, несколько раскрытых старинных книг. И большие старинные часы в деревянном корпусе с циферблатом из нескольких отдельных кругов с позолоченными знаками зодиака и странными значками.
   Мы обнялись, Касьян взглянул на меня с какой-то грустью и в то же время теплотой, как на вернувшегося блудного сына.
   -- Садитесь, вижу как вы устали. Матильда принесёт нам кофе. Или вы хотите покрепче? Хорошо, коньячку. Согреетесь, расслабитесь. Разговор предстоит серьёзный, я правильно понимаю? И долгий. Рассказывайте.
   Он откинулся в кресле, сцепив пальцы на животе и упёрся взглядом в моё лицо. Я сделал пару глотков из бокала, приятное тепло обожгло горло, скатилось по пищеводу в желудок. И через мгновение ударило в голову, растеклось расслабляющей него по телу.
   -- Даже не знаю, с чего начать.
   -- Начните с точки перелома. Так сказать, точки невозврата. Или с прелюдии к ней.
   -- В общем так, -- решился я. -- Несколько месяцев назад к нам в редакцию пришло письмо от некой Кати, которая живёт в детдоме в Серпухове. Она рассказывали, что у них творятся странные или скорее страшные дела. Им дают какой-то препарат. Якобы для улучшения памяти, работоспособности. Из-за этого несколько детей уже сошли с ума. Одна девочка повесилась, другая утонула в бассейне. Всё списали на несчастные случаи, но Катя уверяла, что здесь нечисто. Что дети видят призраков, боятся выходить вечером. Короче говоря, я отправился туда. Разузнать. Но по дороге разразилась страшенная гроза и прямо перед моей машиной рухнула опора ЛЭП, я лишь успел отвернуть. Но когда попытался выйти, получил жуткий удар электротоком. И вы, не представляете, Касьян, где я очнулся! Вы не поверите!
   -- Я думаю, что не в больнице, -- Касьян нахмурился и его глаза словно обернулись внутрь его души. -- Вы очнулись в каком-то страшном месте.
   -- Правильно. Я очнулся на электрическом стуле. С чудовищной головной болью. Мне словно поджарили мозги. И представить невозможно где! В тюрьме Синг Синг. И не в наше время, а в 1952-м году. Представляете?!
   Я залпом выпил бокал с коньяком. Вскочил с места и подошёл к окну, за которым полыхал кровавый закат, разливаясь огненной пеной по горизонту.
   -- Выяснилось, что теперь я вовсе не московский журналист, а американский. Кристофер Стэнли, осуждённый на смертную казнь за то, что взорвал лабораторию компании Ллойда Джонса. Там погибло пять человек. Адвокат рассказал мне. Но казнить его не успели, что-то случилось с электрообеспечением. Адвокат Стенли за это время сумел получить отсрочку у губернатора. И я попал в эту тюрьму! Касьян, -- я вернулся к столу, оперся руками, взглянув прямо в глаза колдуна. -- В это невозможно поверить! Невозможно. Я никогда не бывал в этой тюрьме. Но все было так реально, невероятно реалистично! И от этого ещё кошмарнее!
   -- Успокойтесь, Олег. Садитесь. Всё было реально, потому что ваше сознание попало в тело этого репортёра. Как его? Кристофера Стэнли.
   -- Что значит, попало?
   -- Судя по вашим словам. Ну, вы испытывали сильную головную боль, Стэнли был уже мёртв, но ваше сознание вновь оживило его. И вы продолжили его путь, который прервался по вине каких-то злых сил.
   -- Лучше сказать, подонков, -- меня передёрнуло, когда я вспомнил физиономии Гедды Кронберг и Мортимера. -- Они поливали грязью Стэнли, создали вокруг него ауру ненависти и презрения. И благодаря им он оказался на электрическом стуле.
   -- Понятно. Рассказывайте дальше. И не волнуйтесь так. Всё уже позади.
   -- Не уверен. Впрочем. Да. Я жил в этой тюрьме. Вернее, выживал. Это такое жуткое место, что мне не хватает слов описать это. Но там мне позволяли работать в библиотеке. И я смог найти кое-какие вещи, которые пролили свет на эту историю.
   -- Они доказали невиновность репортёра, -- спокойно проронил Касьян.
   -- Да, верно. Откуда вы знаете?
   Касьян лишь тяжело вздохнул и усмехнулся.
   -- В общем, я нашёл упоминание в одной из газет, что покончила с собой Маргарет Баррет, жена одного из тех, кто погиб в лаборатории. Я обратил внимание, что сделала она на следующий день после даты казни.
   -- Её мучила совесть. Понимаю.
   -- Да, правильно
   Я замер. Бросил настороженно взгляд на Касьяна, пытаясь понять, читает он мои мысли, или предугадывает события, о которых я рассказывал. Нора умела залезть мне в мозги, ощупывала их, как на досмотре в полиции. Но я не ощущал, чтобы колдун лез в мои мысли. Значит, это всего лишь предвидение.
   -- Короче говоря, мой новый адвокат, которого сосватал мне Люк Стоун, друг Стэнли, сумел найти предсмертную записку Маргарет, которую офис окружного прокурора штата припрятал. И в итоге это доказало не только невиновность Стэнли. Но и то, что Кронберг, которая была тётей Маргарет, подбивала её на это преступление.
   -- А этот Люк Стоун? Кто он?
   -- О, величайший бейсболист Штатов, национальный герой.
   -- Как он выглядел?
   -- Как выглядел? -- я удивлённо взглянул на Касьяна. -- Ну, дылда, вытянутое некрасивое лицо, крупные зубы. Но у него хорошая улыбка и человек он замечательный.
   -- Верю, что замечательный.
   Касьян приподнялся, тяжело переставляя ноги, подошёл к одному из шкафов и вытащил толстую книжку в суперобложке. Протянул мне. Я чуть не выронил из рук. С обложки улыбался Стоун.
   -- Он?
   -- Да, -- пробормотал я ошарашенно. -- Ди Маджио? Джо Ди Маджио? Ну, значит, это доказывает, что это галлюцинации, а не прошлое, -- я устало откинулся на спинку кресла.
   -- Вовсе нет, это доказывает совсем другое. Это говорит о том, что вы попали в прошлое не нашей реальности, а в альтернативный мир. Там что-то пересекается с нашим прошлым, но не всё.
   -- Но как это связано с сегодняшней ситуацией? Как? Я не понимаю, Касьян, -- я сжал виски, в которых уже давно пульсировала острая боль, в ладонях.
   -- Как называется компания, которая испытывает препарат на детях?
   -- Джонс и Джонс.
   -- А кто был владельцем лаборатории, которую якобы взорвал Стэнли?
   -- Чёрт возьми! -- я стукнул с силой ладонью по подлокотнику кресла, подскочив на месте. -- Как же я не сложил два и два! Лабораторией владел Ллойд Джонс! Ну, и что это доказывает? Это же другая реальность, не наше прошлое. Если даже Стэнли остался жив, то расследует он дело другой компании. Не той, что действует теперь в России.
   -- Все реальности связаны между собой. Как только в какой-то происходит изменения, по другим мира проходят как бы волны, которые обновляют настоящее и будущее.
   -- И что мне делать, Касьян? Вы -- единственный человек, который может помочь мне. Я ведь не сказал самого главного. Моё сознание постоянно скачет между двумя мирами. И я не контролирую этот процесс. И как же мне это осточертело! В общем, Касьян, я приехал к вам с единственным вопросом. Вы можете запечатать этот проклятый портал, окно, через которое перемещается моё сознание?
   -- А вы хотите этого? Реально? -- мягко усмехнулся Касьян и мне стало неуютно, будто он прочёл мои мысли относительно Лиз.
   -- Не знаю. Не могу сказать точно.
   -- Какое сейчас отношение к Стэнли? Там.
   -- Ну, он теперь стал национальным героем, -- я широко улыбнулся. -- Ему прочат место губернатора.
   -- Вы можете пойти дальше, Олег. Все в ваших силах.
   -- Дальше?! -- я рассмеялся и вальяжно развалился в кресле, закинув ногу на ногу. -- Может быть я стану президентом? Президентом США?
   -- А что вас смешит? Вполне вероятно.
   Улыбка сползла с моего лица. Я задумался на миг, прокрутив всю ситуацию от начала до конца. От чего-то стало невыносимо страшно, как будто я стоял на парашютной вышке и должен был сделать шаг, потеряв твердь под ногами.
   -- И вместо кого я могу стать президентом?
   -- Возможно, вместо того, от кого сильно зависит судьба России. Того, кто чуть не развязал Третью мировую войну. Дважды пытаясь уничтожить Советский союз. Тот, кто решил перегнать СССР в космосе.
   -- Кеннеди? Это невозможно. Невозможно, Касьян. Кто я и кто он? Он стал президентом благодаря связям его отца Джозефа, главы клана. И мафии ирландской и итальянской. А также, огромному состоянию Джозефа, которое тот сколотил на бутлегерстве. Я -- мелкая сошка.
   -- Думаю, что это не так. У Стэнли наверняка тоже есть влиятельные друзья.
   -- Да есть. Припоминаю. Мне говорили, хотя я не видел его. У репортёра имелся друг, которого обвиняют в связи с мафии. Кажется, он племянник босса мафии.
   -- Ну вот видите. Кроме того, у вас есть Люк Стоун. А деньги. Деньги возможно появятся у Стэнли. А может быть, они уже у него есть. Только вы пока об этом не знаете.
   Ну что ж. Забавно. Но если я и стану президентом, я не совершу глупость. И не поеду в Даллас в открытом линкольне, чтобы меня там пристрелили. Нет уж. Если это альтернативная реальность, то распоряжаться ею буду я.
  
Вернуться к содержанию

  

Глава 10. Новая родина

  
  
   Открыв глаза, я не понял поначалу, где нахожусь. Стрельчатый зев камина с рассыпавшимися в пепел углями. Потрескавшийся от времени кирпич разного оттенка красного, проложенного более светлой замазкой. Низкий шкафчик с барахлом за стеклянными дверцами: фарфоровыми фигурками кошек, хрустальными вазочками, шкатулками. Двухстворчатую тумбочку занимала огромная прямоугольной формы радиола с круглыми пластиковыми ручками, заставленная сверху глиняными фигурками и фотографиями в рамочках. Шкала из тёмного стекла с поблескивающей красной стрелкой и мелкими цифрами, указывающих диапазон станций, так ярко напоминавшая, как в детстве я жил в деревне у бабушки и деда.
   За стеклянной стеной, отгораживающей дом от сада, виднелись силуэты деревьев в лёгкой салатовой дымке, проступающие на чисто вымытой голубизне, словно нанесённые акварелью на струящемся шёлке. Лучи утреннего солнца, заполняя собой гостиную, чертили косую решётку на бежевых в коричневый ромбик обоях, заставляя танцевать пылинки в воздухе.
   Я бросил взгляд на диван. Скомканные простыни, одеяло. На подушке рядом обнаружил длинный волос. И вспомнил -- мы здесь занимались любовью с Лиз. Стоп. Какая ещё Лиз? Ах, да. Элизабет Шеппард -- подруга Стэнли.
   И тут в голове стали проявляться картинки предшествующего дня. Я поехал в гости к Кастильскому, чтобы колдун помог мне запечатать портал, через который моё сознание металось между Россией и Америкой. Но он уговорил меня побыть Стэнли, решить его проблемы. И с помощью своей техники -- а Кастильский хорошо в этом разбирался, перенёс меня в Штаты.
   Так, но где же Лиз? Отлично помню, как засыпая, ощущал рядом её лёгкое дыхание, аромат парфюма, бархатную кожу. Может быть, Кастильский ошибся и теперь я в каком-то другом альтернативном мире? Не хотелось бы. Ох, как не хотелось бы.
   И тут в ноздри ударил такой божественный аромат кофе, жареного бекона и сдобных булочек, что я как сомнамбула потянулся туда. Открыл дверь. Простенький кухонный гарнитур, отделанный белым пластиком, занимал левый угол. Полки, длинный стол со встроенной раковиной, газовая плита. Если бы не округлый, анахроничный холодильник с торчащей вверх хромированной, немного потускневшей от времени ручкой, создалось бы ощущение, что я попал домой, в квартирку, оставленную мне дедом.
   -- Крис, дорогой, наконец-то ты проснулся! -- у столика хозяйничала принцесса. -- С добрым утром! -- она мило улыбнулась.
   Принцессе Монако Грейс было далеко до этого божества. Лиз выглядела так, будто сошла с афиш голливудских мюзиклов 50-х годов. Голубое сатиновое платье в белый горошек перехватывал тонкий ремешок, что делала фигуру очень женственной. Высокий лиф поддерживал упругие полукружья. На шейке прямо над выступающими тонкими ключицами - жемчужное ожерелье. Волнистые, уложенные в замысловатую причёску волосы, и яркий, почти кричащий макияж. И когда только успела?
   -- Садись завтракать, -- сказала она. -- А то опоздаешь в редакцию.
   Изящным движением выложила с маленькой сковородки мне на тарелку глазунью, пару кусочков бекона и салат.
   -- Какую редакцию? -- ляпнул я.
   -- Дорогой мой, ты забыл, что работаешь в редакции "Новое время"? Сэм, то есть Сэмюэль Мартин обещал взять тебя обратно. Он уже несколько раз звонил.
   Да, действительно, Стэнли -- журналист. Но я понятия не имел, как в 1952-м году занимались этим ремеслом. Без всех электронных дивайсов и интернета. От этой мысли по спине пробежала холодок.
   -- Крис, может тебе стоит вначале принять ванну? -- без упрёка, с милой гримаской, сказала Лиз.
   И на миг стало стыдно. Представил, как я сижу перед моей принцессой в таком затрапезном виде.
   -- Да, хорошо.
   Я провёл рукой по подбородку с неприятно колющейся щетиной, надо побриться, принять душ. Ощутил растерянность, переходящую в озлобление. Чёрт, самые элементарные действия, которые раньше совершал, абсолютно не задумываясь, заставляли впасть в ступор. Где в этом проклятом доме ванная? Я чувствовал себя беспомощным безногим инвалидом, который мучительно пытается сообразить, где его костыли.
   -- Я надеюсь, ты не забыл, где у тебя ванная? -- проворковала Лиз с очаровательной улыбкой. -- Наверху, в конце коридора. Пожалуйста, поторопись, а то остынет завтрак.
   По лестнице с подозрительно шатающимися перилами, я быстро поднялся на второй этаж и сразу уткнулся в дверь, выкрашенную белой эмалью.
   Небольшое, выглядевшее вполне современно помещение метра два на полтора с прямоугольной низкой ванной в нише, отделанной бежевой плиткой, с узкими деревянными шкафами от пола до потолка, выкрашенных темно-синей краской. Квадратная раковина на длинных металлических ножках, по краям держалки с ярко-оранжевыми махровыми полотенцами. Под цвет раковины унитаз под маленьким окошком, закрытым занавеской. Обои в тон -- бежевые в цветочках.
   Отражение в большом зеркале заставило отшатнуться. Нет, я и раньше видел свою физиономию, но в Синг-синг зеркала были маленькие и тусклые. И видеть себя я мог лишь мельком.
   Субъект в зеркале выглядел вполне пристойно. Высок, широк в плечах. Лицо вполне, как бы это сказали, интеллигентное, серо-голубые глаза, на дне которых плескалось ироничное отношение к жизни. Нос правильной формы, прямой, не очень длинный. Небольшой рот с капризно выпяченной нижней губой. Крепкие и ровные зубы, не напоминающие фаянсовый унитаз, как у современных американцев. Жаловаться грех. Не голливудский красавчик, но вполне привлекательный мужик. Ведь моё сознание могло переселиться в низкорослого кривоногого урода с гнилыми зубами, или того хуже, в женщину.
   Мучительно соображая, чем брился Стэнли, я выдвинул нижний ящик шкафа у стены, и с радостью разглядел вполне современно выглядевшую электробритву в кожаном светло-коричневом футляре. Отбросив пугающую мысль, что придётся удалять растительность опасной бритвой, с которой я познакомился в детстве, отыскав сие орудие, напоминавшее в разложенном виде косу Смерти, в комоде деда. Голову я себе не отрезал, но пальцев мог лишиться. В другом ящике я обнаружил атласный халат темно-бордового цвета с алыми отворотами.
   Настроение у меня улучшилось, я встал под душ, напевая себе мелодию из репертуара Синатры "Five minutes more":
  
   Дай мне пять минут, только пять минут ещё
   Позволь остаться в твоих объятьях
   лишь пять минут
   Умоляю, дай ещё пять минут
   Побыть в сетях твоего очарования
  
   Натянув халат, я покрасовался в зеркале, и вышел из ванны, продолжая мурлыкать эту песенку. По привычке сунулся в комнату слева, но она была заперта. То, что я искал, располагалось напротив. Кабинет Стэнли. Я не мог видеть его раньше, но с трудом подавил трепет, словно реально вернулся домой. Осторожно закрыв дверь за собой, рефлекторно огляделся, словно опасался увидеть хозяина.
   Скромно обставленная в сдержанных золотисто-коричневых тонах комната. Обои в мелких розочках, выцветший палас, низкая кушетка у стены. В нише, образованной высоким окном в обрамлении плотных штор -- письменный стол светло-красного дерева, кресло с протёртой в паре мест обивкой.
   Рядом с деревянной моделью парусника с медной табличкой покоилась солидная пишущая машинка с немного потускневшим от времени хромированным рычагом перевода каретки, напоминающим клюшку для гольфа. Ряд клавиш жёлто-розового цвета, утопленных для левой руки. В месте, где касаются манжеты, серая эмаль облупилась, обнажив пятнами железную станину. Все покрывал пушистый слой пыли.
   Несмотря на аккуратность, Стэнли не закрыл машинку чехлом. Он был уверен, что вернётся, допечатает текст, который только начал. Но заправленный лист бумаги пожелтел, а предложение так и осталось незаконченным. Я не мог избавиться от ощущения тоскливого сожаления, как на кладбище при виде роскошной, но уже давно заброшенной могилы с массивным гранитным памятником, но сломанной давно не крашеной оградкой и высохшими цветами.
   Меня поразило огромное количество книг. Все свободное пространство стен занимали деревянные стеллажи и полки, плотно заставленные разномастными томиками -- солидные фолианты с золотым тиснением, альбомы, журналы, брошюры. Я быстро пробежался глазами по корешкам, в основном справочники, учебники. Искусство, история. Беллетристика занимала небольшую полку. Стало неуютно от мысли, что в моей квартире книг значительно меньше.
   В гардеробе я обнаружил несколько костюмов унылого мышиного цвета, твидовых и фланелевых. Рубашки, сложенные аккуратной стопкой в выдвижном ящичке. И галстуки, красные и чёрные, без всякого рисунка. То ли это был дресс-код редакции, где работал Стэнли, то ли все мужчины в 50-х так одевались. Я бы предпочёл джинсы, но такой одежды я у Стэнли не нашёл.
   Я надел рубашку в тонкую голубую полоску, натянул фланелевый костюм, нашёл подходящий галстук. Распахнув вторую створку гардероба, предсказуемо обнаружил большое зеркало, придирчиво оглядев себя. Элегантно, черт возьми. Присутствовал налёт старомодности, но, в сущности, мужская мода не так сильно изменилась за семь десятилетий. Только все какое-то просторное. Удлинённый пиджак с прорезными карманами, широкие брюки с идеально отутюженными, острыми как бритва стрелками.
   Вернулся я на кухню, уже при параде. Уверенный, что сделал всё правильно. Лиз окинула меня взглядом, стряхнула невидимую пылинку с плеча и отодвинула стул.
   -- А ты не будешь есть? На диете? -- поинтересовался я, присаживаясь за столик, на котором был красиво сервирован завтрак -- на блюде из тонкого фаянса. В вазочке -- джем. Кофе в маленькой белой чашечке. Божественно. Милана никогда не баловала меня этим. Вставала поздно, и по утрам выглядела ужасно. А здесь я словно попал в сказочный мир, где всё женщины выглядят как принцессы из сказки.
   -- Я уже поела, дорогой, -- Лиз присела напротив меня.
   Облокотилась на стол и положила на скрещённые руки подбородок, рассматривая меня с таким умилением, будто я реально божество.
   Из стоящего на окне радиоприёмника из красного пластика с большим "глазом", лилась приятная джазовая музыка и чуть хрипловатый, молодой голос пел куплет из "On The Sunny Side Of The Street". Когда музыка закончилась, певец объявил "Вы слушаете хит-парад Фрэнка Синатры".
   -- Бедняга, -- сказала с явной жалостью Лиз. -- Скоро и это его шоу закроют. Совсем у него плохи дела.
   Я едва не поперхнулся тостом, который щедро намазал вишнёвым джемом из вазочки. Для меня Синатра олицетворял человека, который стал легендой при жизни. Его неприятности в 50-х годах я воспринимал, как нечто совершенно не важное. Поскольку за ними последовал такой потрясающий взлёт, что уже никто не помнил, как пару лет он влачил нищенское существование. Мэтр, легенда, и этот надоевший мне до ужаса хит "My Way", который он пел уже надтреснутым старческим голосом.
   -- Ну, ничего, он выкарабкается, -- уверенно сказал я. -- Он же талант.
   -- Не знаю, -- печально покачала головой Лиз. -- Его отовсюду выгнали -- с киностудии, студии звукозаписи. Пластинки совсем не продаются. Их даже музыкальные магазины не берут.
   -- Да? А почему это ты так за него переживаешь? -- я криво усмехнулся.
   -- Ну, дорогой, я ведь была членом его фан-клуба. У меня даже сохранилась наша форма. Ты никогда не ревновал. Это все в прошлом. Я стояла в очереди ночами, только, чтобы попасть на его концерт или фильм. А как он пел! Многие девочки в обморок падали.
   -- Да, я припоминаю, -- пробурчал я.
   Я почему-то представил -- твою ж мать, если Синатра не сможет вернуть былую славу, здесь в альтернативном мире. Он и Кеннеди не сможет помочь. Так что мне было бы выгодней, чтобы Синатра не получил роль в фильме "Отныне и вовеки веков" и естественно свой Оскар, который позволило бы сделать ему такой рывок наверх.
   Я вздрогнул от резкой трели телефона. Лиз вспорхнула из-за стола, оказавшись у стены, где висел аппарат, подняла трубку. Расплылась в очаровательной улыбке и проворковала:
   -- Да, да, он вернулся. Разумеется. Сейчас позову.
   Нехотя я встал из-за стола и поплёлся к телефону. Вот уж отсталое время -- стационарный телефон, висящий на стене!
   -- Привет, Бродяга Стэн! -- услышал я приятный, хрипловатый баритон. -- Рад, что тебя не поджарили! Жду вечером в "Золотых песках". Надо поговорить. Бывай.
   Послышались короткие гудки, я не успел поинтересоваться, кто это такой. И на кой чёрт мне сдались его золотые пески?
   В недоумении я вернулся за стол.
   -- Лиз, кто это был?
   -- Франко Антонелли.
   -- А, тот самый босс мафии, с которым мне встречаться нельзя?
   -- Он не босс мафии, -- с явным раздражением возразила Лиз. -- Если он итальянец, не значит, что он из мафии.
   -- Да я понимаю.  Но знаешь, милая, я почти забыл о нём. Не расскажешь?
   -- Франческо Антонелли, твой лучший друг детства. Родился в этом городе, как и ты. Вы вместе учились в школе. Ты спас ему жизнь, когда его сильно избили и порезали. Отвёз в больницу, уговорил отца заплатить за лечение. Без тебя он бы умер. Ты должен обязательно с ним встретиться. Ты доверял ему.
   Дзззззз! Дззззззз! Отвратительно громкий звук дверного звонка ударил в барабанные перепонки, заставив подскочить на месте.
   -- Я открою, дорогой, -- Лиз изящным движением поставила в раковину грязную тарелку и вышла. Но буквально через минуту в кухню ворвался щуплый невысокий парень. Очень колоритная внешность -- вытянутое лицо с тёмными длинными патлами, усиками и бородкой. Одет в потрёпанные джинсы и джемпер в темно-серую полоску. Не хватало только длинного шарфа. Это окончательно придало бы ему вид свободного художника, обожающего торчать с мольбертом где-нибудь в живописной местности, в творческих муках отображающего восхитительно красивый заход солнца.
   -- Привет, Чип, бродяга! -- заорал он. -- Ты ещё не поел?! Нас в редакции ждут! Сэм сказал,
   чтобы я тебя привёз!
   Кто этот обормот, твою мать? И почему он называет меня каким-то странным прозвищем? С громким скрипом отставив стул, он плюхнулся за стол. Схватил со стола кусочек тоста, который я только что хотел съесть, и стал намазывать джемом. Очень толстым слоем, зачерпывая столовым ножом из вазочки.
   -- Ты чего, забыл меня? -- невнятно пробормотал он с набитым ртом.
   -- Да, забыл. У меня после удара током началась амнезия. Понятно? Ты ведь в тюрьму не приходил ко мне? Так? Ну, тогда расскажи о себе. Кто такой "чип"? Это из мультика что ли прозвище? Чип и Дейл?
   Чего я несу? Этот диснеевский сериал был снят гораздо позже!
   -- Какого мультика? -- захлопал глазами парень. -- Чип -- это уменьшительное от Кристофер. Так тебя с детства все звали. А меня зовут Хэнк. Генри Нельсон. Фотограф в газете, где ты работал. "Новое время".
   Теперь ясно, почему этот парень так смахивал на свободного художника. Все профи-фотографы с придурью.
   -- Хорошо, я понял, э...э...э...
   -- Хэнк!
   -- Да, Хэнк. Сейчас доем.
   С явным неодобрением я посмотрел на остаток тоста, который парень так неаккуратно держал в руках, что джем с него капал на скатерть в красивых розочках.
   -- Ладно, -- буркнул он, запихав последний кусок в рот. -- В машине тебя подожду. Только ты это, все равно быстрей. "Проныра Сэм" не любит, когда опаздывают.
   Хэнк поджидал меня, нетерпеливо барабаня по рулю красного кабриолета, напоминающего глазастую надувную лодку, украшенную спереди блестящим хромом. В глазах светилось озлобленное выражение хорька, который страстно желает укусить за задницу неповоротливого медведя, но знает, что ему не поздоровится и тот размажет его одним ударом. Июльское солнце, высушив небо до состояния светло-голубой кисеи, жарило вовсю, я подумал, что зря вырядился в костюм и галстук.
   Мимо проносились лупоглазые машины округлых форм, словно они были из резины. Мода на автомобили размером с крейсер резких прямых линий "космического" дизайна в Америке наступит после запуска первого спутника в конце 50-х. Улица, засаженная редкими деревьями, просматривалась почти до горизонта. Я ещё раз поразился тому, что ни один дом не был огорожен двухметровым глухим бетонным забором или деревянным частоколом внушительных размеров, как это бывает в российских коттеджных посёлках. Только низкий изящный заборчик для проформы.
   Рядом с нашим домом, в палисаднике молодая мамаша в домашнем платье и косынке возилась с ребёнком. На другой стороне улицы, в шезлонге, закрыв физиономию журналом, никого не стесняясь, храпела дама немаленьких размеров. Ни огорода, ни мало-мальских клумб. Аккуратно подстриженная травка и деревья.
   Легко запрыгнув на переднее сидение, хотел залихватски бросить: "Трогай!", но тут же одёрнул себя, Хэнк мог окрыситься. Черт их знает этих американцев.
   Он завёл мотор, молча погнав тачку по широкой дороге. Мимо проносились небольшие домики, сменяясь на двухэтажные магазинчики из красного кирпича. Мы въехали в город, и опять уткнулись в в задницы плотного ряда машин.
   Хэнк свернул на другую улицу, более широкую, но здесь тоже всё свободное пространство заполняли машины, которые казались из-за своих старомодных "надувных" форм неповоротливыми, как танки. По широкому тротуару плотной толпой шли люди, мужчины в основном в деловых костюмах и шляпах. Женщины были одеты разнообразно и пестро. Я люблю этот стиль, женственный, широкая юбка колоколом, низкий лиф, подчёркивающий грудь. Иногда мне хочется прилюдно расстрелять модельеров, придумавших стиль унисекс.
   Мои попытки запомнить маршрут опять оказались тщетными. За все время пути я не увидел ничего, кроме пары объявлений о парковке за 35 центов, двухцветных светофоров с табличками "one-way" (одностороннее движение) и указателей с названиями улиц, не блещущих фантазией -- 5 AVE (5-я авеню), East 41 St. (Восточная 41-я улица). Ни одного биллборда с правилами дорожного движения (для каждого штата они разные). Ни одного дорожного знака или светофора для пешеходов.
   Как турист я бывал в Нью-Йорке, в современном Нью-Йорке. Конечно, в первую очередь все вспоминают про "ярмарку тщеславия" -- Манхеттен. Небоскрёбы -- протыкающие облака башни (нью-йоркеры называют небоскрёбы -- башнями) из камня, стекла и металла. Один из самых впечатляющих монументов в стиле ар-деко, увенчанный чешуйчатой крышей, напоминающей автомобильные шины, увековечил тщеславие владельцев автогиганта "Крайслер". Центр Рокфеллера в центре из двух десятков подобных башен, включающий не только великолепный концертный зал "Радио-сити холл", но огромную фигуру Атланта, держащего небесную сферу. Этот претенциозный памятник из бронзы размером с четырёхэтажный дом стал символом богачей, которые пытаются убедить человечество, что именно они держат весь мир на своих плечах. Таймс-сквер, украшенный переливающейся всеми цветами радуги неоновой рекламой так, что можно ослепнуть. Бесконечная лента Бродвея с аллей голливудских звёзд и "похоронной" экскурсией по злачным местам, где доброжелательный гид со счастливой улыбкой рассказывал в красках, где и каким образом представители богемы сводили счёты с жизнью.
   И очарование Геральд-сквер весной -- площади в виде крыльев бабочки с парком, утопающем в сливочно-белой пене цветущих вишнёвых деревьев, огромными механическими часами с установленными в овальной каменной нише бронзовыми фигурами богини мудрости и звонарей, бьющих в колокол. Ночная жизнь с самыми извращёнными удовольствиями, какие только можно представить. Не хватало только любимого занятия нью-йоркеров -- казни через повешенье, которые проводились в центральном парке. Собиралась публика, вешали пару человек. Труп снимали с дерева и хоронили тут же.
   Роскошные отели со швейцарами у входа, высокомерию которых позавидовали бы гвардейцы, несущие службу в Букингемском дворце. Оглушающий монотонный шум, который сливается в симфонию нескончаемого потока автомобилей, идущих людей, сирен полицейских машин, свистков швейцаров, вызывающих такси для гостей.
   Сейчас я видел Нью-Йорк с иной стороны. Словно во время феерического зрелища пробрался за кулисы, где нашёл неприглядный серый задник, кое-как скреплённый из кусков фанеры, на который наклеены яркие, манящие виды. Мы ехали по улицам, застроенными унылыми кирпичными жилыми домами в два-три этажа, магазинчиками и ресторанами, украшенными полинявшими старомодными вывесками. Город раздражал причудливой смесью архитектурных стилей. Рядом с готическим собором -- претенциозный особняк в стиле модерн, небоскрёб соседствовал с невнятным кирпичным домом с облупившимися стенами и проржавевшими маршами пожарных лестниц, монументальное высотное здание в стиле неоклассицизма переходило в безликую стену с крошечными окошками.
   Мы медленно двигались в очередной пробке, а я лениво рассматривал проходящих мимо дамочек, обливаясь потом.
   -- Чип, это не моё дело, конечно, -- вдруг подал голос Хэнк. -- Но я бы на твоём месте сходил бы к врачу.
   Повернувшись к нему, я внимательно изучил мрачное выражение его лица, и мне стало не по себе.
   -- Ты имеешь в виду, к психиатру? -- уточнил я. -- По-твоему, я веду себя, как буйнопомешенный? Боишься со мной в одном месте находиться?
   -- Нет, не боюсь. Но ведёшь ты себя странно. Я понимаю, электроток и все такое. Я тоже лет пять назад схватился за провод, меня шибануло. Потом пару недель ходил, как не знаю кто. Но у тебя провалы в памяти странные. Словно у тебя в голове что-то выключили. Элементарных вещей не помнишь.
   Хэнк притормозил около длинного нелепого здания, состоящего из разнокалиберных секций -- "бургундский", темно-красный кирпич сменялся на выкрашенные зелёной краской стены, затем три ряда окон на ярко-белом фоне. На тротуаре напротив здания-урода притулился газетный киоск под коричневым навесом, куда Хэнк отправился покупать прессу. Покрутив ручку приёмника, я остановился на станции, когда услышал бубнящие интонации Бинга Кросби. Заложив руки за голову, начал бездумно разглядывать проходящих мимо людей. Рядом со мной, опираясь на фонарный столб под белой жестяной табличкой "one-way" стоял, опустив голову, мужчина средних лет в потёртой шляпе и выцветшем от старости плаще, бывшем когда-то тёмно-зелёным. Может быть, он кого-то ждал, может быть, ему просто некуда было идти. Я тоскливо представил, в этом чуждом мире могу запросто остаться без всего -- работы, дома. Окажусь на улице и сдохну. Мне никто не поможет.
   Люди шли по своим делам, девушка в платье в горошек и белых босоножках на высоких каблуках, молодой человек в широких темно-серых брюках и ярко-красной рубашке-поло, дама в деловом строгом костюме, узкой юбке и жакете с отстрочкой. Стиль одежды, который пришёл в Союз где-то в 70-х годах, мы всегда отставали от Запада лет на 15-20. Я не застал это время, родился значительно позже, но хорошо помнил по советским фильмам.
   Хэнк вернулся, шлёпнув пачку макулатуры на заднее сиденье, уселся за руль. Я взял одну из газет, просмотрел заголовки. На главной полосе -- фотографии погибшей женщины, чей труп выловили из залива. Бледное лицо в обрамлении кудряшек. Была абсолютно голой, но зато в дорогой норковой шубе. Я зевнул. Объявление о матче национальной лиги "Доджерс" против "Гигантов" на стадионе "Ebbets Field" в Бруклине и фотографией улыбающегося во весь рот чернокожего игрока с битой. Ненавижу бейсбол. Реклама новой модели форда, той самой "надувной лодки", на которой мы ехали с Хэнком сейчас. На картинке -- тачка с симпатичной девицей за рулём. Репортаж со съезда партии. Возбуждённая толпа, машущая флажками. И изображение огромного термометра, видимо, показывающий перевес демократов над республиканцами или наоборот. Реклама электрической пишущей машинки. Я не удержался от улыбки, увидев название фирмы на скромном устройстве округлой формы, будто вылепленным из куска пластилина -- IBM.
   -- Что считаешь, Сэм меня не возьмёт обратно?
   -- Возьмёт. Наверно, -- отозвался Хэнк через паузу. -- Хотя, если начнёшь опять выкидывать свои фортели, то вышвырнет всё равно.
   Как репортёр в этом времени я -- никто, абсолютный ноль. Существовала ли в 50-х годах прошлого века портативная звукозаписывающая техника? Воспоминания о пишущей машинке в комнате Стэнли вызывало тошнотворное ощущение. Впрочем, можно понадеяться на собственную память, этим Бог меня не обделил, и скорописью я тоже владею.
   --Не возьмёт, пойду к Антонелли вышибалой, -- меланхолично проговорил я. -- Думаю, он не откажется другу помочь.
   Хэнк так резко затормозил, что я чуть не расшиб нос о приборную панель. Бросив на меня уничтожающий взгляд, прошипел:
   -- Не напоминай об этом ублюдке. Не вздумай Сэму о нем сказать.
   Через пару поворотов Хэнк свернул на улицу, остановив машину рядом с угловым зданием, поражавшим нелепым сочетанием стилей, будто строители, разворовав стройматериалы, решили, в конце концов, соорудить хотя бы одно здание из остатков. Оштукатуренный в ровный светло-песочный цвет фасад на уровне первых двух этажей выглядел как часть роскошного особняка в стиле классицизма с огромными окнами и высоким входом, украшенным полуколоннами с лепным декором. Выше начинался кусок "фабричной" стены, облицованный темно-красным необработанным кирпичом, с просвечивающими белёсыми пятнами. Сбоку буйная фантазия архитектора присоединила гладкую стену, окрашенную в бежевый цвет с грязными разводами, рядами узких прямоугольных проёмов и полуразрушенными карнизами. На первом этаже располагался магазин со стеклянной витриной. Все убожество на уровне третьего этажа венчал ряд претенциозных квадратных зубцов. Продолжением дома-уродца служил нелепый особняк из ярко-рыжего кирпича под остроугольной голубой крышей.
   Я вылез из машины, попрыгав на месте, размял затёкшие ноги, прокрутив в голове текст, который решил произнести перед Главным.
   -- Пошли, -- бросил сухо Хэнк.
   Рядом с дверью поблескивала золотистым металлом табличка с лаконичной выбитой надписью: "Новое время".
  
  
Вернуться к содержанию

  

Глава 11. Трамплин

   Сделав шаг вслед за Хэнком в открытую дверь, я чуть не оглох. Упругая звуковая волна ударила в меня, накрыв с головой -- стрекот пишущих машинок, автоматная очередь телетайпов, трели телефонных звонков, голоса разной тональности слились в единую оглушающую какофонию. Длинное помещение с бестолково суетящимися людьми, хаотично заставленное столами, невпопад разбитое деревянными перегородками. Что производило впечатление сумятицы в зале ожидания на вокзале, когда по радио объявили приход поезда. Но через мгновение я понял, что ошибся, никакого хаоса не было в помине. Все действия людей были лаконичны, продуманы, удивительно точны, как слаженная игра музыкантов в огромном симфоническом оркестре, которые беспрекословно подчиняются взмаху палочки дирижёра. От человека к человеку тянулись невидимые нити, чтобы, в конце концов, соткать единое полотно -- новый выпуск журнала.
   Лавируя между столами, я следовал за Хэнком, который уверенно направился в конец зала, к длинной стене из матового стекла.
   -- Привет, Крис. Как дела? Привет! -- слышал я голоса.
   -- Спасибо. Все в порядке.
   Мысль о том, что я никого не знал, беспокоила меня, но пока не мешала, американцы -- народ сдержанный, узнавать о моих проблемах на самом деле никто не жаждал. Дежурные, ни к чему не обязывающие слова. Человек бросал их и вновь углублялся в свою работу. Вдогонку летели обрывки фраз: "Ваш сосед выгуливает собаку по ночам? И чем вас это беспокоит?", "Ребёнок проглотил игрушку и задохнулся? Сколько ему было лет. Понятно. Игрушка была зелёная или красная?", "Девушка переехала десять дней назад? И до сих пор не повесила шторы? Вас это удивляет? Да, понимаю. Это беспокоит вашего мужа".
   Хэнк остановился у деревянной перегородки, за которой сидел худощавый мужчина в наглухо застёгнутом, несмотря на жару, отлично сшитом коричневом костюме в "ёлочку".
   -- Брайан, мистер Мартин, у себя? -- спросил Хэнк.
   -- У него совещание, -- ответствовал Брайан сухо. -- Привет, Крис. Рад тебя видеть, -- добавил он равнодушно и наклонился над бумагами.
   -- Ладно, подождём, -- буркнул Хэнк.
   Он заметно нервничал. Я машинально бросил взгляд на выпуклый циферблат, торчащий над широким окном, закрытым жалюзи. Нет, мы не опоздали. Чем он так не доволен? Я присел рядом.
   -- Хэнк, расскажи мне, кто здесь и что,-- произнёс я, как можно мягче. -- Ты же знаешь, я ни фига не помню.
   -- Ты действительно никого не помнишь? -- сурово уточнил он, по ледяному тону с металлическим оттенком я понял, ему осточертело возиться со мной. Казалось, он откровенно демонстрирует: "Как ты мне надоел. Свои проблемы решай сам и не садись мне на шею"
   "Это тебе не Россия", -- подумал я. Где сердобольные друзья бросятся на помощь, демонстрируя сочувствие и участие. Расскажут, покажут все до такой степени, что ты начнёшь вопить с досадой: "да пошли вы! Не младенец, сам разберусь!" Впрочем, и в современной России эти чувства тоже постепенно начали атрофироваться, испаряться в процессе гонки за материальными ценностями. И окружающий народ скорее удостоит насмешкой, чем поможет разобраться. "Ты -- лузер, никто тебе ничем не обязан".
   --Хэнк, давай бери свои причиндалы и дуй на место, все сфотографируешь подробно, -- к нам подошёл долговязый парень в чёрном костюме с бледным, невыразительным лицом с землистым оттенком. Галстук болотного цвета со светло-зелёными полосками только усугублял ситуацию, заставляя вспомнить с жалостью о неизлечимых больных.
   Хэнк с откровенной радостью выхватил у парня из рук бумажку с адресом и через мгновение вооружённый камерой и магниевой вспышкой исчез в дверях. Я тихо выругался в сильнейшей досаде. Тут же вспыхнула история из моего детства. Мне было тринадцать, когда мы переехали по новому адресу. Пришлось перейти в другую школу, где я никого не знал, ни учителей, ни учеников. Я ощущал себя пришельцем с другой планеты. Низшим сортом, идиотом, над которым все потешались. Или мне так казалось. Впрочем, освоился я быстро, подрался с кем нужно, ясно дав понять, лезть ко мне опасно. Здесь, в этом мире, я был не просто "новеньким", я был чужаком. И никто не догадывался, до какой степени. Инопланетянин. Урод с огромным глазом-дыней, как у Туранги Лилы из "Футурамы" и чешуйчатым хвостом, который мне приходилось тщательно скрывать.
   Среди двух десятков сотрудников я увидел лишь двух женщин. Сухопарая леди в летах в бесформенном тёмном жакете с идеальной осанкой, которой позавидовала бы выпускница Смольного института. Она с оглушительным грохотом барабанила по клавишам пишущей машинки, лишь изредка останавливаясь, чтобы подправить пальцем сползающие очки в тонкой оправе. И симпатичная дамочка с аккуратной стрижкой густых пепельных волос, в костюме мышиного цвета, в жакете и облегающей юбке, но совершенно без макияжа. Что делало её больше похожей на "своего парня", чем на представительницу "прекрасной половины". Она сидела на краю стола, демонстрируя без стеснения двум рядом стоящим мужчинам аппетитные коленки стройных ножек и что-то вещала, горячо жестикулируя. Они лишь внимательно слушали её, кивая.
   В центре зала, между квадратными столбами стояли полукругом столы, в центре восседал полный, представительный мужчина за пятьдесят, с сигарой в углу рта. Аккуратная стрижка поредевших волос. Безупречно сшитый костюм-тройка, жилет, белая рубашка, строгий галстук с изящным зажимом золотистого металла и маленьким, разбрасывающим яркие искры камешком. Очки в тонкой оправе. Я понял, он был выпускающим номера. Вёл совещание, куда и как ставить материал. Но выглядел так важно, как магнат, принимающий решение о вложение миллиардов в новое дело.
   Я не заметил ни одного чернокожего, латиноамериканца, итальянца, еврея. Да и ирландец, по всей видимости, присутствовал в единственном экземпляре. Им был я. Я могу определить этническую принадлежность человека. Хотя евреи не всегда бывают с вытянутым лицом, крупным носом с горбинкой и кудрявыми иссиня-чёрными волосами. И ирландцы не всегда рыжие с голубыми глазами, как предок Макфлая из третьей части трилогии "Назад в будущее". Они бывают и кареглазыми брюнетами, как Грегори Пек. Но у них особое гармоничное строение лица, которое мысленно делится на равные части по горизонтали -- лоб, нос и подбородок. Мой Стэнли как раз был таким.
   Где же хваленая толерантность американцев? Все сотрудники редакции (кроме меня) подходили под определение WASP или БАСП -- белый англосаксонский протестант, "стопроцентный янки", элита с привилегированным происхождением. В отличие от белых католиков, коими были ирландцы и итальянцы, как Антонелли. Как ни странно, но религиозная принадлежность играла для американцев огромную роль. Они с неприязнью, которую даже не пытались скрыть, относились к людям, которые подчинялись сидящему в итальянском Ватикане -- Папе. Второй сорт, к которому относился мой Стэнли.
   "Не высовывайся! Не наглей! Ты никто в этом мире!", -- я слышал это от каждого, кто сидел в этом офисе. "Ты -- никто!", -- эхом отзывались стены, плотно увешанные фотографиями с незнакомыми лицами.
   Постепенно это начало раздражать, я угрюмо сидел, накачивая себя озлоблением и яростью. Мне хотелось вскочить, стукнуть кулаком по стулу и заорать: "Да вы вообще все, кто тут такие?! Что вы вообразили о себе?!"
   Звук приоткрывшейся двери заставил внутренний голос заткнуться на середине унылых размышлений.
   -- Крис? Зайди.
   Дверь тут же захлопнулась, будто хозяин кабинета опасался, что нежданные визитёры, поджидающие с обречённым видом, налетят, как стая комаров в жаркий, летний день.
   Гранки, фотографии, тексты, напечатанные на машинке, написанные от руки, словно подтаявший мартовский снег землю устилали длинный узкий стол, занимавший большую часть кабинета. Несколько телефонов и странный агрегат, который я принял за радиоприёмник необычной конструкции. За высоким "королевским троном" из чёрной солидной кожи тянулись длинные ряды ящичков бюро. Слева -- доска с пришпиленными материалами -- фотографии, гранки, макет обложки. Подобные вещи вызывали у меня ассоциацию с разделанной тушей коровы на бойне. С той разницей, что эта мёртвая "туша" совсем скоро "свернётся" в нечто прекрасное, воплотиться в живую, монолитную конструкцию, скроет все "внутренности", вложенный в каждый материал пот и кровь сотрудников.
   В отличие от выпускающего номер, главный редактор выглядел приземлённо и обыденно. Невысокий, худощавый мужчина средних лет с длинным вытянутым лицом, коротким носом, узкими губами. Очень высокий сжатый на уровне висков лоб, изрезанный не по возрасту глубокими морщинами, в обрамлении зачёсанных назад густых волос с сильной проседью. В тёмных брюках свободного покроя, белой рубашке со свисающими над расстёгнутым воротником хвостами галстука-бабочки. Впалые щеки и большие мешки под глазами свидетельствовали о нездоровом образе жизни. Из всего облика лишь дорогой перстень-печатка на мизинце указывал на благосостояние.
   Он оторвался от разглядывания пачки гранок лишь на пару секунд, прожёг насквозь взором, проницательности которого позавидовал бы следователь НКВД, и буркнул:
   -- Как дела, сынок?
   -- Все в порядке, -- отозвался я, как можно уверенней.
   Рассказывать "Проныре Сэму" о потерянной якобы памяти, я не собирался. Вряд ли он пожалел бы меня и проникся моим бедственным положением. Я присел на стул у окна, и приготовился ждать. Он обошёл стол, удобно устроился в кресло и, скрестив руки перед собой на столе, вновь уткнулся в меня взглядом.
   -- Работать сможешь? -- поинтересовался он. -- Есть идеи?
   -- Идеи есть, -- бодро сказал я. - Могу написать репортаж о моем пребывании в Синг-синг.
   Точно! Что мне стоит написать сейчас шедевр, сравнимый с "Зеленой милей" Кинга? Ведь писатель использовал мемуары именно директора этой тюрьмы. А я на своей шкуре ощутил все прелести пребывания в этой тюряге! Нет, воровать идеи Кинга я не собирался, когда у меня было полно своих собственных!
   -- О, это неплохо, -- Сэм откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы. -- Твоя история уже стала сенсацией. Изучи всё, что писали о тебе и твоем деле и напиши нечто совершенно потрясающее. Бомбу. Кстати, на твоем месте я бы просто сел бы за книгу. Но писать надо быстро. Ты понимаешь. Пока читатель не потерял к тебе интерес. Что ещё?
   Резкий порыв ветра подхватил материалы со стола, как чайки, взмахнув крыльями, они взвились в воздух, спланировав вниз. Я поднял лежащую у моих ног фотографию. На меня смотрела крашеная блондинка с круглым простоватым личиком в обрамленье кудряшек. Курносый носик, родинка на левой щеке, полураскрытый ротик с сильно накрашенными губами. Сочетание очарования ребёнка и женщины-вамп.
   -- Могу сделать репортаж о Мэрилин Монро.
   -- О ком? -- удивился Сэм, чуть подняв левую бровь.
   Первым моим желанием было расхохотаться ему в лицо, но я мысленно обозвал себя идиотом, вспомнив в каком времени нахожусь.
   --Вот, -- я продемонстрировал ему фото. -- Восходящая звезда "20-й век Фокс". Джонни Хайд её агент.
   --А, об этой, -- протянул Главный равнодушно. -- Старлетка. Впрочем, знает перед кем раздвинуть ноги. Попробуй. Но надо что-то оригинальное.
   --Ну, написать, что она играет тупых блондинок, но на самом деле умна и образована. Изучает искусство и литературу в калифорнийском университете. Сделать пару фотографий, где она увлечённо читает.
   Сэм издал короткий смешок, удостоив меня кривой усмешки, возникшей в левой стороне рта.
   --А для контраста сделать постер с календаря, где она снималась голой за 50 баксов, -- продолжил я. -- Ей очень были нужны деньги, -- объяснил я, хотя Сэма нравственные аспекты сего действия явно не волновали.
   Главный замер, чуть наклонившись вперёд, острым обонянием акулы, способной на расстоянии в несколько километров улавливать мизерное количество крови, растворенной в огромном объёме воды, он ощутил запах сенсации.
   -- Кто фотограф? -- быстро спросил он.
   -- Том Келли, -- помедлив пару секунд, вспомнил я.
   -- Найди его. 200 баксов. Лучше негатив, но, если не продаст, тогда фото.
   Я не мог освоиться с ценами в этом мире. 200 баксов за уникальное фото голой Монро? Не слишком ли дёшево? Первый номер "Плейбоя" с этой фотографией нагишом сейчас стоит 20 тысяч баксов.
   Сэм откинулся на спинку кресла, потирая двумя пальцами подбородок, стал внимательно изучать фото. В его глазах не проступило ни малейшего интереса мужчины к чувственной женщине. Будущий мировой секс-символ всех времён и народов привлекал внимание Главного не больше, чем репортаж со съезда партии демократов. По телу пробегали приятные покалывания от мысли, что я встречусь с актрисой, которую видят в эротических мечтах миллионы мужчин. Ставшей коммерческим брендом, на котором предприимчивые американцы сделали уже не одну сотню миллионов зелёных. А главный редактор колебался, дать ли добро. Поднимет ли эта заметка тираж или нет.
   -- Хорошо, -- наконец он бросил фото на стол. -- Что ещё?
   -- Ещё можно написать об убийстве дамочки, которую выловили из залива вчера.
   -- Об убийстве? -- недоверчиво сощурился Сэм. -- Почему ты решил, что это убийство?
   -- Шуба. Норковая шуба хорошо впитывает кровь. Легко перевезти в багажнике труп, не оставив следов.
   -- Угу, -- задумчиво скрестив пальцы перед собой, произнёс он. -- Неплохо. Неплохо. Надо выяснить имя, мотивы. Но не увлекайся. Криминал - это скучно. Пусть этим занимаются копы.
   Кажется, ко мне пришло вдохновение. Я не предложил ничего сенсационного, но не молчал, как пень. Ненавижу выглядеть идиотом, который не способен подобрать слова, зажечь своими идеями.
   -- Не думаю, что копы обвинят меня в убийстве, -- пошутил я.
   Сэм помолчал, вытащив из деревянного ящичка сигару, откусил кончик специальными ножницами, раскурил длинной спичкой и, выпустив ароматный дым в потолок, откинулся на спинку кресла, мерно покачиваясь. Его глаза погасли, мне это не понравилось. Я начал нервничать.
   -- Бой Джо Льюиса и Дастина Томсона.
   Он смерил меня равнодушным взглядом, сбросив пепел в хрустальную пепельницу. Сигара нравилась ему значительно больше, чем мои идеи. Он явно начал скучать, а я нервничать.
   -- Зачем чемпиону в супертяжёлом весе выступать с явным слабаком? -- объяснил я.
   -- Льюис разорён, ему нужны бабки, -- понял Сэм. -- Предполагаешь дело нечисто? Да, наверно. Займись этим. Хорошо. Есть ещё идеи?
   Я хитро улыбнулся.
   -- Можно сделать статью о фирме IBM.
   Сэм удивлено поднял левую бровь.
   -- Зачем? Что они производят? Электрические пишущие машинки? Не самый ходовой товар, -- он усмехнулся. -- Да, Крис, пожалуй, надо заказать пару штук. Но статья -- это лишнее.
   -- У этой фирмы -- большое будущее. Уверен. Совсем скоро они создадут уникальные устройства, которые совершат техническую революцию, прорыв в будущее, перевернут все представления о мире, -- быстро проговорил я.
   Сэм уставился на меня так, как будто душевнобольной в смирительной рубашке заявил, что собирается баллотироваться в президенты страны. Я использовал шулерский приём -- использовал свои знания из будущего, о которых никто, кроме меня не догадывался. Откуда Сэму Мартину знать о том, что в 1952-м году фирма IBM создаст первый компьютер, майнфрейм. А через 30 лет явит миру первый персональный компьютер. Который будет "бомбой" в миллион килотонн.
   -- Ладно, займись, -- равнодушно протянул он, наконец.
   Он явно не поверил мне. Но я тут же пожалел о сказанном. Созданные в середине прошлого века майнфреймы представили узкоспециализированный интерес. Все остальные мои велеречивые измышления звучали как фантастика, совершенно не подходящая для солидного журнала.
   Он подошёл к окну за моей спиной, помолчал, переминаясь с носков на пятки. Явно хотел сказать нечто неудобное для меня. Черт тебя подери, Сэм! Хочешь вышвырнуть -- давай! Чего душу-то вынимать?!
   -- Ты молодец, Крис, -- через долгую паузу, проговорил он. -- Светлая голова. Но я реально хочу бомбу.
   -- Что именно?
   --- Мне нужен цикл статей о деле Ллойда Джонса. Это первое. Второе. О процессе над Кронберг. Ты наверняка будешь выступать свидетелем. Ты понял?
   Разумеется, я понимал, о чем он говорит. Но как я могу написать что-то о Джонсе, если я не нашел никаких материалов, которые собирал Стэнли?! Скорее всего, они всё пылятся в архивах ЦРУ под грифом "Секретно". Не писать же статью о несчастных сиротах, над которыми компания Джонса ставит опыты в 21-м веке?
   -- Я постараюсь.
   Он развернулся ко мне и отчеканил:
   -- У меня нюх на такие вещи, Крис. Твой репортаж станет не просто сенсацией. Он даст тебе путевку наверх. В самые высокие сферы. Ты понял? Это трамплин. И какой высоты ты сделаешь прыжок, зависит только от тебя.
   Он вещал, как оракул. Мне вдруг почудилось, что я вижу лицо Кастильского, который говорил то же самое.
   -- Да, сынок. На твоё место я назначил Ларри Ольсена. Твой стол теперь у окна в углу. И вот ещё что. Я нанимал адвоката для тебя. Ты помнишь. Чарльза Дэвиса. Одного из лучших, -- он сделал многозначительную паузу, чтобы я ощутил важность момента. -- Его гонорар будут вычитать из твоего заработка.
   Твою мать! И это все, чем он хотел меня напугать?! Устроил душевную пытку? Думал, я оскорблюсь его жадностью?
   -- Понятно.
   Он медленно обошёл стол, бесцеремонно ступая по разбросанным ветром материалам. Удобно устроился в кресле, сбросив пепел в пепельницу. Откинувшись на спинку, продолжил:
   -- Крис, всё зависит теперь только от тебя. Пиши. Я в тебя верю. Если сможешь создать "бомбу", я спишу твой долг. Иди работай.
   Он вытащил пару гранок, углубился в них, давая понять, что аудиенция у "короля" Сэма закончилась. Я вышел из кабинета на подгибающихся ногах, так и не понимая, сдал я "экзамен" перед Главным или нет.
   В самом углу около окна сиротливо пустовал письменный стол, куда я и направился. Потрёпанный телефонный справочник, пара сломанных карандашей в ящиках стола. Пачка бумаги. И больше ничего. Ни машинки, ни папок, ни письменных принадлежностей. Я ощущал себя Робинзоном Крузо, выброшенным на необитаемый остров. Нет, неверно. Рядом с островом находился корабль с провизией, и вещами. У меня же не было ничего.
   Впрочем, наблюдательность и великолепная память остались при мне. Не грех ими воспользоваться, раз меня бросили, как котёнка в воду, чтобы я или утонул, или научился плавать. Я взял лист бумаги, быстро расчертил на квадраты план офиса, набросал карикатуры на каждого сотрудника. Как только слышал обращение к нему по имени, тут же писал его напротив физиономии.
   Через пару часов от боли дьявольски разламывалась голова, словно сжатая терновым венцом. Неимоверным усилием воли я заставил себя запомнить каждое имя или прозвище. Теперь я знал почти всех. Симпатичную дамочку с аппетитными коленками звали Марго. Представительного мужчину с элегантной заколкой для галстука -- Джаред Бест. Как бы невзначай, я прошёлся пару раз по офису, стараясь уловить все разговоры. Особенно удачным оказалось место рядом с парой телетайпов с надписью "Associated Press", за которыми сидели двое, Ник, худощавый парень с короткой стрижкой и Стивен, полноватый уже сильно обрюзгший блондин средних лет с сильными залысинами. К ним подходили сотрудники, переговаривались, получали информацию или передавали тексты. А я как бы невзначай запоминал имена.
   Но моё частное расследование не увенчалось успехом. Ларри Ольсена я не обнаружил. Вернувшись на место, я плюхнулся на стул, который возмущённым скрипом оповестил всех, что негоже так немилосердно относиться к почтенной старости сего предмета мебели. И вновь уткнулся в разрисованный мною лист.
   Если Сэму так трудно было сказать мне, что на моё место взяли другого человека, значит, Стэнли занимал какое-то необычное место в редакции. Не рядовой сотрудник. Спецкор, заместитель. Возможно, он имел особое место в офисе. Я окинул офис и отругал себя за невнимательность, заметив в углу стеклянную перегородку.
   Зайдя внутрь, я остановился напротив массивного письменного стола, за которым восседал хозяин.
   -- Привет, Ларри, -- бросил я, стараясь держаться уверенно.
   Он оторвался от чтения бумаг, взгляд задержался на пару секунд на моей обритой голове, и губы растянула откровенно злорадная ухмылка. Моего возраста, уже начинающий полнеть. Широкоплечий, с хорошо развитой как у боксёра грудью. Квадратное лицо с утяжелённой нижней частью, пухлые, капризные губы, округлый, безвольный подбородок. Слишком короткий для подобного лица нос с хищно вывернутыми ноздрями. Глубоко утопленные под дугами бровей небольшие глаза, постоянно в прищуре. И маска глубочайшего презрения ко всему, что не касается его персоны. Почему женщины находят такие лица привлекательными?
   -- Привет, Крис, -- невнятно пробормотал он. -- Рад тебя видеть.
   Поставив левую руку на подлокотник, он приложил два пальца к виску, и откинулся на спинку широкого кожаного кресла.
   -- Где мои вещи? -- спросил я, не отводя от него пристального взгляда.
   -- Там, в углу, -- чуть качнув головой влево, проговорил он, не меняя положения тела.
   Продефилировав мимо него, я взял картонный ящик с барахлом. Плюхнув на стол прямо перед его наглой физиономией, начал придирчиво в нем ковыряться. Хотя понятия не имел, что там могло быть. Пишущая машинка, рамочки, несколько папок, записная книжка, справочники, письменные принадлежности. Сделав вид, что задумался, обвёл взглядом помещение. Слева от стола находился длинный стеллаж с толстыми папками. Часть из них отличались по цвету обложек и стояли в стороне от остальных.
   Опершись руками о стол, я наклонился вперёд и жёстко отчеканил:
   --А где остальное, Ларри? А?
   Наши взгляды скрестились, словно шпаги, вызвав мысленно фейерверк искр. Я шёл на серьёзный риск, ва-банк. Я не знал, не мог даже представить, что за материалы остались от моего несчастного Стэнли и остались ли вообще. Я не смог бы даже узнать его почерк, но интуитивно ощущал, этот высокомерный прощелыга использовал его идеи. Я думаю, Стэнли был очень талантливым парнем.
   --Я все выбросил, -- лениво ответил Ларри, мерно покачиваясь в кресле, как в гамаке. -- Зачем мне барахло мертвеца?
   Маленький Наполеон Бонапарт. Ему нравилось унижать меня. Восседающий в отдельном кабинете, как Бог на облаке и рядовой сотрудник редакции, червь ничтожный, которому словно дворняге бросили кость -- выделили уголок. Но я не собирался пасовать перед зарвавшимся наглецом. Через пару минут он скис. Брезгливо скривившись, поднялся во весь рост, прошествовал к стеллажу и вытащил те самые папки, которые мне удалось приметить. Я удовлетворённо выдохнул. Но решил не спешить. Окинув критичным взором, открыл одну, медленно перелистывая листочки, исписанные аккуратным почерком, почти без помарок. Затем смерил его осуждающим взором.
   --Ну что тебе ещё? -- разозлился он.
   Откровенный блеф, я лишь делал вид, что у меня на руках джокер, хотя на самом деле не было даже завалявшийся козырной семёрки. Наконец, прошипев что-то злобное себе под нос, он нехотя наклонился вниз. Вытащив из нижнего ящика тоненькую синюю папку, швырнул мне.
   Психологически победа осталась на моей стороне. Сложив все в коробку, я вернулся на место. Выставил фотографии на стол. Незнакомая мне супружеская пара средних лет рядом с улыбающимся мальчиком. Видимо, родители Стэнли. Афиша спектакля со стройной фигуркой Элизабет Шепард. В рамках светлого дерева дипломы за отличную учёбу, спортивные успехи, стекло треснуло, рассыпалось под моими пальцами. Видимо, Ларри снимал со стен эти дипломы и бесцеремонно швырял в коробку. Почему не выкинул? Пачка визиток: Кристофер Стэнли, Ph.D. -- доктор философии. Значит, Стэнли удалось поступить в аспирантуру, защитить диссертацию, последняя стадия обучения в университете. Я знал, что докторская степень в Штатах не соответствует нашей. Но все равно ощутил гордость, человек, в чьём теле находилось моё сознание, был умён, образован.
   Устроившись за столом, я раскрыл тонкую папку. Сверху лежала статья о фармацевтической компании Ллойда Джонса, только намекающая на какие-то тайны, которые скрывает в своих недрах могущественная корпорация. Я устало прикрыл глаза, ослабил узел галстука. Если это всё, что осталось от Стэнли, мне придется пройти весь его путь ещё раз.
   Встав у окна, я начал бездумно всматриваться в проносящиеся внизу машины, которые вдруг напомнили "Волгу Газ-21", запущенную в производство в начале 50-х годов. Заставив предательски сжаться сердцу. "Хоть похоже на Россию. Только всё же не Россия".
   В детстве мне приснился сон, который я запомнил до мельчайших подробностей. Я был космонавтом, улетевшим в далёкий космос на звездолёте. Меня окружали мёртвые немигающие сверкающие точки. Только воздух Земли заставляет так романтично мерцать звёздам на небе. Атмосфера Земли превращает дождь из мёртвых останков астероидов в восхитительно прекрасное зрелище сверкающего звёздного дождя. И я навсегда запомнил то невыносимое чувство ностальгии, которое испытал во сне, затопившее душу, задушившее до горьких рыданий. Я знал, что не успею вернуться домой. Всей моей жизни не хватит вернуться, увидеть небо в мерцающих звёздах, вдохнуть воздух родной Земли. Почему мы так любим свой родной край? Почему так стремимся вернуться домой из далёких странствий, как бы не было там замечательно? Почему люди, сбежавшие на Запад, не могут забыть о России, невидимыми нитями, связанные с ней. Никто не может сказать определённо, что такое ностальгия, homesick -- тоска, болезнь по родине.
   Если я проживу ещё лет пятьдесят, то древним стариком смогу приехать в Россию. Увидеть Милану, родителей, коллег. Мой дом. Меня отделяло от них не тысячи и тысячи километров, которые при желании я мог преодолеть. Меня отделяло нечто большее -- время.
  
  
  
  
Вернуться к содержанию
  

Глава 12. Мой друг-итальянец

  
   Ночной клуб Антонелли представлялся мне в довольно мрачных тонах, как злачное место, предназначенное для "стрелок" тёмных личностей. Я совсем не ориентировался в городе. Несмотря на то, что Хэнк заверил, что найти клуб "The Golden Sands" будет легко, я не отважился поехать туда на метро и вызвал такси.
   Уже стемнело. Небо плотно затянуло тучами, в которых спрятался тонкий полумесяц, что усилило моё беспокойство. Жёлтый кэб мчался стрелой по безлюдным улицам. Освещаемых тусклым светом фонарей унылых каменных зданий с разбитыми окнами, кирпичных стен с пожарными лестницами, обшарпанных дверей, высоких металлических решёток, угрюмых заборов. Изредка мелькали скудные кляксы неоновых вывесок, которые сменялись на закрытые металлическими щитами витрины. Город лучших развлечений в мире, "который никогда не спит", я представлял иначе.
   Неожиданно авто вылетело на пересечении двух широких улиц.
   --Приехали, -- бросил водила.-- 52-я улица.
   Это совсем не походило на трущобы. Вниз простиралась широкая прямая улица с рядами домов и припаркованными солидными обтекаемой формой машинами. Все заливал ярко-оранжевый свет, отражаясь в мокром асфальте. Фасады зданий украшали сверкающие всеми цветами радуги надписи в разнообразном стиле -- строгие и вычурные, написанные традиционно слева направо, или сверху вниз. Это место явно пыталось реабилитировать в моих глазах город.
   Среди искрящихся неоновых огней я не сразу обнаружил вывеску "Золотые пески", буквально втиснутую между остальными. На мгновенье в душе шевельнулась досада, что Антонелли не владел лучшим клубом города, а довольствовался одним из многих. Впрочем, возможно, он владел всеми клубами, чьи названия простирались до самого горизонта.
   Я прошёл по улице мимо вывешенных на стенах афиш и оказался около входа, над которым красовалась надпись "Золотые пески". Рядом возвышался широкоплечий швейцар. Осмотрев меня с ног до головы мрачным взглядом, он все-таки соизволил открыть дверь, пропустив внутрь. Ко мне подскочил тощий молодой человек с сильно набриолиненными волосами, в чёрных брюках и белом пиджаке. Он заученно разулыбался. Сделав широкий гостеприимный жест, изрёк:
   --Проходите, мистер Стэнли. Босс сейчас к вам выйдет.
   Небольшое помещение, тесно заставленное круглыми столиками с белыми скатертями и маленькими светильниками. У стены справа располагалась длинная во всю стену стойка бара, и барменом в белой куртке. Сверху нависал широкий ярус балконов, куда вела широкая лестница. По центру -- эстрада, ограниченная невысокой деревянной балюстрадой. В самом углу, за колонной, находился столик, куда провёл меня официант. Я обвёл глазами зал в поисках друга-гангстера, чтобы приготовиться к "тёплой" встрече. Но люди, сидевшие за столиками или стоявшие у бара, выглядели вполне мирно и обыденно.
   Мастерски свинговал биг-бэнд -- пара трубачей, саксофонист, пианист, барабанщик. Солировала стройная девушка с курносым носиком и густыми тёмными волосами, ниспадавшими на плечи. Нежный вокал замечательно гармонировал с виртуозным соло тромбониста, полноватого мужчины с залысинами, в очках, который показался мне знакомым. Тёплый звук его инструмента создавал удивительно доброжелательную атмосферу, немного сентиментальную. Я отчётливо осознал, что вижу воочию лидера одного из самых успешных биг-бэндов послевоенных лет -- Томми Дорси, "сентиментального джентльмена свинга". Представить не мог, что это возможно. Я машинально оглядел зал, понимают ли люди, кого им довелось услышать? Нет, они не осознавали важности момента, а я не мог объяснить.
   Джаз, свинг, как популярная музыка доживали последние дни. На смену рвался другой стиль, агрессивный, жёсткий. Скоро он будет собирать стадионы, демонстрировать эффектные световые шоу. Но убьёт наповал лиричное звучание, безупречную фразировку вокалистов, импровизацию, профессионально написанную музыку с проработанной аранжировкой. Рок-н-роллу это будет не нужно.
   Я представил, что нахожусь в то время, где могу не только услышать, но увидеть вживую оркестры Гарри Джеймса. Каунта Бейси, Бенни Гудмана, легендарных вокалистов: Билли Холидей, Пегги Ли, Эллу Фицджеральд, Лену Хорн, Бинга Кросби, Фрэнка Синатру, Перри Комо, Билли Экстайна и многих, многих других. Эта мысль частично примирила с тем, что волей случая я оказался в совершенно чуждом для меня, человека двадцать первого столетия, времени. Может в том, что я попал в то время, которое так любил, был какой-то затаённый смысл? Проблема лишь в том, что я не знал, как выбраться отсюда.
   Мне жутко надоело ждать. Я с надеждой обвёл глазами зал, обнаружив в дальнем углу у стойки бара знакомого официанта. Он что-то подобострастно лепетал на ухо высокому, статному мужчине в безупречном сшитом смокинге и галстуке-бабочке, лицо которого оставалось удивительно невозмутимым, лишь время от времени ярко вспыхивали и гасли глаза. Я посчитал, что это метрдотель и решительно направился к нему. Заметив меня, мужчина в смокинге резко отстранил мгновенно заткнувшегося на полуслове официанта, улыбнулся и скользящей походкой пантеры пошёл навстречу. Чем ближе он подходил, тем сильнее меня охватывало смутное беспокойство. Смуглое лицо, рельефные высокие скулы, вьющиеся тёмные волосы, длинный нос с горбинкой. Итальянец, без сомнения. Голубые, отливающие сталью глаза, притягивающие словно магнитом. На удивление обаятельный тип.
   Он настиг меня на середине зала, сжав в объятьях так, что у меня перехватило дыхание. Я прекрасно ощутил кобуру у него под мышкой.
   --Бродяга Стэн! Рад видеть тебя! -- воскликнул он знакомым хрипловатым баритоном. Извини, пришлось задержаться с этими ...удаками. Вечно они все перепутают.
   Я сглотнул комок в горле, изо всех сил стараясь сделать вид, что рад встрече. Не обращая внимания на мой обескураженный вид, он подтащил меня к столику. Щёлкнул пальцами. Как чёртик из табакерки выскочил официант с подносом, выставив квадратную бутылку шикарного виски "Jack Daniels'", несколько блюд и также же молниеносно исчез.
   --Я тоже рад тебя видеть, Франческо, -- пробормотал я, осёкся, сильно пожалев, что произнёс эти слова.
   Улыбка сползла с его лица, сменившись гримасой недоумения. Он сощурился, недоверчиво всматриваясь в моё лицо, будто видел в первый раз.
   -- Франческо? Почему ты меня так странно называешь? Ты звал меня всегда Слайфокс (Хитрый лис). И что ты так смотришь. Боишься что ли?
   --Я просто должен тебе сказать, -- медленно подбирая слова, ответил я. -- Когда мне через мозги пропустили ток, я все забыл.
   Он откинулся на спинку стула, изучая меня. Его лицо оставалось невозмутимым, только чуть задрожала нижняя губа.
   --Да, я понимаю, -- глухо отозвался он. Налив мне в бокал виски, он наполнил свой и сделал пару глотков. -- Жаль. Значит, ты забыл наше детство? Лучшие годы, черт возьми!
   Я решил, что мне здесь больше делать нечего и приподнялся. Он мгновенно усадил меня обратно.
   --Ты что?! Я тебе все расскажу! Я-то ничего не забыл! Может, ты что вспомнишь.
   Он снял пиджак, повесив на спинку стула. Продемонстрировав отменную наплечную кобуру из светло-коричневой кожи. Вытащил портсигар и золотую зажигалку Zippo. С удовольствием затянулся. Я как заворожённый наблюдал за этим ритуалом, он словно готовился выступить с программным монологом на сцене.
   --Я знаю, мы с тобой родились в Редкасле, учились вместе,-- я решил все-таки прервать его молчание.
   --Да, верно, -- он улыбнулся, словно льдинки растаяли в глазах, сделав по-детски беззащитным. -- Только учились -- это громко сказано. Ты учился на А с плюсом, а я только ходил в школу. Изредка. После окончания ты пошёл в Колумбийский университет, а я первый раз сел. По мелочи. У меня ведь с двенадцати лет была своя банда, -- в голосе зазвенела нескрываемая гордость.
   Он сбросил пепел на пол, вздохнул.
   --Ты спас мне жизнь, Стэн. У нас в Редкасле все было поделено на районы: итальянцы, евреи, ирландцы, цветные. И никто не смел пересекать границу, иначе -- смерть. А я хотел большего. Сцепился с Большим Джо. Тот сильно порезал меня и бросил подыхать. Было жутко холодно, я истекал кровью. Мне было 15, мне здорово не хотелось отправляться на тот свет. Но ни одна собака не хотела помочь. Только ты нашёл меня, полудохлого, отвёз в больницу. Заставил своих предков оплатить лечение. Мой папашка-то в тот момент сидел за бутлегерство. Видишь, -- он повернулся ко мне левой стороной, демонстрируя на щеке крестообразный шрам, уходивший за ворот рубашки. -- На долгую память осталось.
   -- И ты мне должок вернул? -- поинтересовался я.
   -- Ну да, пару раз. Но это не то совсем. Ты для меня сделал такое, что я никогда не забуду и зубами загрызу любого, кто встанет на твоём пути. Я ведь хотел тебя из тюряги выдернуть. А ты упёрся рогом. Упрямый осёл.
   -- Слай... -- начал я и споткнулся.
   -- Да ладно, называй Франко, так проще, -- он понял мои мучения.
   -- Скажи, ты не знаешь, остались ли материалы, которые я собирал на Джонса?
   Глаза Франко погасли, словно на солнечный диск набежали тучи. Лицо посуровело.
   -- На кой черт тебе это нужно, Стэн? -- буркнул он, гася окурок в пепельнице. -- Ты опять за старое?! Посмотри на свою рожу. Хуже меня выглядишь. Чудом не сдох.
   -- Так знаешь или нет? -- я стал настойчивее, ясно ощутив, он что-то скрывает.
   -- Ты мой единственный друг, -- с несвойственной мягкостью произнёс он, наклонившись ближе. -- Из всего класса мы с тобой одни выжили. Остальные спились, кого застрелили, кого зарезали. Кто на электрическом стуле на тот свет отправился. Я не хочу тебя лишиться.
   -- Ну как хочешь, -- бросил я, делая вид, что решил уйти.
   -- Сядь на место, -- сурово приказал он.
   Он пошарил во внутреннем кармане пиджака и бросил на стол ключ.
   -- От банковской ячейки? А какой банк знаешь?
   Он покачал отрицательно головой.
   -- Франко! Не валяй дурака!
   -- Мадонной клянусь, не знаю.
   -- А кто может знать? Давай, колись.
   -- Ну, может твой дружок-коп знает. Раймонд Кларк. Детектив. Он меня пару раз тоже за задницу хватал. Суровый такой, но справедливый. В Бронксе живёт.
   --А конкретно?
   Он сделал незаметный жест рукой, рядом нарисовался вышколенный официант, и через мгновение на столе возник толстенный талмуд. Я углубился в изучение, пытаясь разобрать мелкий шрифт. Увлёкся и не сразу понял, что произошло.
   -- Руки вверх! -- за спиной раздался окрик.
   И то же мгновение увидел, как Франко лежит на полу. Опираясь на локти, сжимает в обеих руках кольт с длинным стволом. Я судорожно оглянулся, заметив дамочку в балахоне с бахромой по подолу и смешной шляпке с перьями. В её руках дрожал игрушечный водяной пистолет. Она была совершенно пьяна, еле держалась на ногах. Рухнув на задницу, она выронила игрушку и затряслась всем телом.
   -- Тьфу, зараза, -- Франко недовольно встал, матерно выругался, пряча кольт в кобуру. К бабёнке молча подскочили двое вышибал, грубо подхватив под руки. -- Осторожней, твою мать, проворчал он. -- Лео, вызови ей такси и отвези домой.
   Какой нечеловеческой реакцией надо обладать, чтобы в доли секунды выхватить кольт, упасть на пол, но не выстрелить в беззащитную жертву?
   -- Расслабься, -- весело сказал он, усаживаясь на стул. -- Адрес нашёл? Слушай, Стэн, давай с тобой сходим на "Доджерсов". Ты ведь раньше любил. А то у меня ложа простаивает. Плачу-плачу. Ну чего ты уставился? Все в порядке. Я никого не убил. Уж, наверно, ты знал, кто я такой. Твой дружок Хэнк тебе доложил. Он меня до смерти боится. Как видит, сразу в штаны накладывает. Ну что пойдём? Я на них уже кучу бабок просадил.
   От его очаровательной улыбки растаяло бы любое сердце. Только, не моё. Я не мог избавиться от ощущения, что рядом со мной не человек, а сжатая пружина, готовая распрямиться в мгновение ока и убить.
   -- Нравится тебе у меня? -- поинтересовался он, вальяжно развалившись на стуле.
   Теперь на сцене с биг-бэндом Дорси пел худой черноволосый парень, Гордон Полк, брат Люси.
   --Да, круто у тебя. И музыка -- первый класс. Жаль, что Синатра ушёл от Дорси. Я бы его сейчас послушал. А ты можешь его пригласить?
   --Синатру? На кой чёрт? -- удивился Франко. -- Его уже списали в утиль. На следующей неделе у меня будет Эдди Фишер. Вот это будет круто. Хочешь, приходи.
   Я изумлённо уставился на него, но тут же вспомнил, что в 52-м Синатра находился в самой нижней точке своей карьеры. Я знал, все изменится через пару лет, но никто, кроме меня об этом даже не догадывался.
   -- А почему мафия ему не поможет?
   -- Кто? А сицилийцы что ли? С какой стати они будут ему помогать? Он -- лузер, спустил свою жизнь в унитаз. Надо было думать башкой. И не ссориться с Хёрстом.
   -- Главой медиа-империи?
   -- Разумеется. А есть другой придурок, помешанный на лютой ненависти к коммунякам? Да и вообще с журналистами не стоит ссориться, -- его глаза хитро сверкнули. -- Когда Синатра дал в морду племяннику Хёрста, подписал себе смертный приговор.
   -- Ли Мортимеру? Он же последняя мразь, подонок.
   -- Верно, Стэн. Такую сволочь ещё поискать надо. Но ссориться с этими жидами не стоило. Они его раздавили.
   -- Разве Синатра не работал на мафию? Почему они не хотят помочь своему?
   -- Что, значит, работал? -- не понял он.
   -- Ну не знаю. Бабло возил на Кубу.
   Франко откровенно расхохотался.
   -- Неужели ты веришь в басни говнюка Ли Мортимера? Никогда бы не подумал. Синатра был слишком заметная мишень, чтобы дать ему что-то важное. Да и горячий слишком. Сразу лезет в драку. Такому нельзя ничего доверить. Я бы не доверил. И потом, Стэн, ты знаешь, сколько весит два лимона баксов?
   Я отрицательно покачал головой.
   --У меня отродясь таких денег не было.
   --Вот-вот. А я знаю. Два лимона в мелких банкнотах весят 4 тыщи фунтов. Такую кучу не унесёт даже пара докеров, не то, что этот хиляк.
   -- Но слухи-то были, что он работал на гангстеров...
   -- А ты на меня работаешь? -- усмехнулся он. -- Нет. Ты только дружишь. И он дружил. До поры, до времени. Нельзя из-за бабы так терять голову. Это ни к чему не приводит хорошему.
   -- Но ведь ты-то мне поможешь, если понадобится? А, Франко?
   -- Стэн, ты мне спас жизнь. Если бы не ты, я бы не сидел рядом и не пил это первоклассное виски. Это другое дело. Ты хочешь, чтобы я его пригласил?
   --Не надо. Бог с ним.
   --Я не обедняю из-за пары кусков. Только имей в виду, он терпеть не может журналюг. Если ты к нему полезешь, а он будет в паршивом настроении... Надо сказать, он сейчас все время именно в таком. Может и в морду дать, не посмотри, что он такой тощий.
   --Я знаю, -- устало бросил я. -- Не надо, Франко, я обойдусь. Он же выступает где-то. Схожу и посмотрю. В Копу, к примеру.
   -- Да, это правда. Слушай, Стэн, я хочу приставить к тебе пару моих парней. Что смотришь? Если ты решил опять копать под Джонса, это не помешает.
   -- Почему?
   -- Если с его компанией не чисто, они не оставят попыток тебя убрать. Или подставить. Я простить себе не могу, что не вытащил из этого дерьма в первый раз. Понадеялся на твои слова, что ты выберешься сам. Второй промашки я не совершу.
   Я хорошо помнил нападение на меня в лазарете тюрьмы, где приходил в себя. Но рассказывать об этом Франко мне не хотелось.
   -- Не надо, Франко. Я обойдусь. Клянусь. Мне так будет свободнее.
   Он помрачнел, налил себе виски. Прикончив уже вторую бутылку, он был по-прежнему абсолютно трезв. Биг-бэнд Дорси закончил выступление, теперь на сцене наяривала зажигательный танец группа с примой -- высокой мулаткой с пухлыми губками, курносым носиком, привлекающей внимание невероятно длинными стройными ножками.
   --Нравится? -- спросил Франко, заметив мой интерес к танцующим девушкам. -- Как тебе солистка?
   --Классная куколка, ножки, попка и грудь. Не отказался скоротать с ней вечерок.
   Он усмехнулся, в глазах запрыгали весёлые бесенята.
   --Только попробуй, яйца тебе отстрелю, -- пообещал он, без тени злости. -- Это моя Лиза. Лиза Митчелл.
   --Твоя жена?
   --Ну, какая к чёртовой матери, у меня может быть жена?
   Я услышал за спиной странный шум. Оглянулся. Размашистым шагом зал пересекал широкоплечий мужчина, выше двух метров ростом. Под чёрной формой офицера со значком на левой стороне груди отлично угадывались внушительных размеров бицепсы. Под стать мощной фигуре было крупное лобастое лицо с упрямо сжатыми губами.
   За ним еле поспевало двое подручных в такой же чёрной форме и фуражках с кокардами. Франко напрягся, но не сделал даже попытки вытащить кольт или сбежать. Несмотря на размеры, верзила резво подскочил к нашему столику. Схватив за плечи моего друга-гангстера, с бешеной злобой шваркнул об стену. Подельники мгновенно оказались рядом, крепко схватив Антонелли, который на фоне громилы выглядел хрупким, как соломинка. Главный коп бесцеремонно обыскал его, вытащил кольт из кобуры Франко. Высыпав на ладонь патроны из барабана, небрежно сунул их в карман.
   -- На добрую память. Дон Моретти, -- прочитал он выгравированную надпись.
   Гримаса отвращения скривила его лицо. Он с размаха ударил рукояткой в лицо Антонелли. Из носа хлынула кровь, на белой рубашке быстро начало расплываться багровое пятно.
   -- Я знаю, что это ты! -- заорал он прямо в лицо Франко. -- Пять трупов! Мразь! Пять трупов!
   -- Рэндольф, о чём речь, твою мать! -- пытаясь вырваться, прорычал Франко. -- В чем меня обвиняют?!
   -- Ах, ты не знаешь, о чём речь?! Вот в чём! -- Рэндольф вытащил из кармана пачку фотографий и потряс перед его лицом.-- Семья Сартарелли! Смотри внимательно, мразь! Муж, жена, двое детей и старик. Ты изнасиловал жену на глазах мужа, задушил её. Потом издевался над детьми, убил их выстрелами в затылок. Прикончил главу семейства, а потом убил свидетеля, отца Марка Сартарелли.
   -- Это не я сделал, твою мать! -- взвился Франко, глаза вспыхнули так яростно, словно из автогена вырвался сноп голубого пламени, готовый прожечь в мучителе дыру. Он сделал ещё одну попытку вывернуться из объятий копов, но те лишь прижали его сильнее. Рэндольф размахнулся огромным кулачищем, нанёс сокрушительный удар под дых, а второй -- впечатал в нижнюю челюсть. Франко дёрнулся, уронив голову на грудь. Но Рэндольф приподнял его за подбородок и грубо потряс, приводя в чувство.
   -- Если не ты, так кто?! Кто это сделал?! Кто? Говори, подонок! Ты знаешь! Кому твой мерзавец Моретти мог это поручить! Ты знаешь! -- вопил он, нанося с каждой фразой удар за ударом.
   Застыв на месте, я наблюдал за омерзительным побоищем. На глазах почти сотни свидетелей, сбившихся в кучу дрожащих танцовщиц на эстраде и меня, журналиста, полицейский избивал беспомощную жертву. Не предъявив обвинений, не имея ордера на арест. Представить не мог, что такое возможно.
   -- Не знаю, -- захлёбываясь кровью, простонал Франко. -- Не знаю, сука, Рэндольф.
   -- Ах, не знаешь, -- зловеще прошипел тот.
   Он выхватил из кобуры револьвер, другой рукой сорвал с Антонелли брюки и приложил дуло к паху.
   -- Считаю до трёх, мерзавец, тварь, подонок. Не скажешь, станешь евнухом на всю оставшуюся жизнь. Надеюсь, короткую. Раз, -- он демонстративно взвёл курок. Глаза Антонелли распахнулись, в них бился настоящий ужас. Он дёрнулся, скорее интуитивно. -- Два! Признавайся сейчас! Пока не поздно! Три!
   Я машинально вжал голову в плечи. Оглушительный выстрел потряс помещение, отразившись от стен и потолка. Начало расползаться облако сизого дыма, в нос ударил запах пороха.
   Франко, уронив голову, сидел у стены. Рэндольф, сунув револьвер в кобуру, наклонившись над ним, проорал, чеканя каждое слово:
   --Запомни, мразь! Таких, как ты я бы вешал в центральном парке. На самом высоком дереве. Чтобы твой труп там гнил для устрашения остальных.
   Он резко развернулся на месте и так же стремительно покинул зал. Его подручным пришлось бежать, чтобы догнать патрона.
   -- Дорогой! -- к Франко бросилась длинноногая мулатка-танцовщица.
   Рухнув рядом на колени, она обняла его, прижалась, вздрагивая всем телом. Он поднял голову и попытался с её помощью встать, опираясь на стену. Рядом оказалось две громил Франко, они подхватили его под руки и увели.
   Я постоял пару минут и направился следом. Франко лежал, вытянувшись на большом кожаном диване, закрыв глаза и тяжело дыша. Здесь располагался большой письменный стол из красного дерева с полированной столешницей с выложенными рядами стопками бумаг и книг. Несколько книжных шкафов. На стенах пара акварелей в тонких рамках. Наверно, Франко здесь работал. Скорее кабинет, чем комната отдыха.
   Лиза стояла на коленях рядом с диваном, нежно проводя по лицу Франко, стирала влажной губкой кровь. Открыв глаза, он слабо произнёс:
   -- Стэн, езжай домой. Нико, отвези мистера Стэнли домой. Давай. Только аккуратно.
   Вышибала, коренастый низкорослый парень в форме швейцара, кивнул и направился ко мне. Я сделал жест, показывая, что не собираюсь уезжать. Подошёл ближе и остановился за круглым валиком дивана, вглядываясь в иссиня-бледное лицо Антонелли.
   -- Франко, если ты пойдёшь в суд...
   -- Я не пойду в суд, -- перебил он меня, обессилено закрыв глаза.
   -- Он тебя покалечил! -- возмущённо воскликнул я.
   -- Только избил. Всегда так делает, объяснил он, с трудом выговаривая слова. -- Ты забыл. У него ... метод такой... расследования. Если ... убийство. Много жертв... Вытаскивает свою картотеку ... методично всех обходит. Избивает ... пытается выбить признание. Метод устрашения, -- открыв глаза, он слабо улыбнулся, -- Не переживай, яйца при мне остались. Он выстрелил в стену рядом с моей головой. Сволочь.
   У меня ясно перед глазами вспыхнула багровая лужа, которая расползалась у его ног. И понял, что он лжёт. Но как ему удалось выжить, не умереть от болевого шока?
   -- Не понимаю, Франко, почему твои друзья с ним не разберутся?!
   -- Никто не хочет связываться. У него такие влиятельные покровители. Дай боже! Если его хоть пальцем тронешь, Прямой путь к рубильнику в пару киловольт. Стэн, если ты собираешься здесь торчать и надоедать мне, лучше принеси выпить. У меня в горле пересохло. В баре возьми.
   Я только покачал головой. Он довольно быстро начал приходить в себя, несмотря на синяки и багровые кровоподтёки, густо расплывшиеся на лице, распухший нос, и губы. Медленно, осторожно прислушиваясь к ощущениям, присел. Болезненно морщась, налил стакан и жадно выпил, словно это была вода, а не крепкий алкоголь.
   -- Слушай, у тебя тоже есть права. Презумпция невиновности, в конце концов.
   Франко слабо рассмеялся.
   -- Наивный. У меня нет прав. Никаких. В глазах Рэндольфа я никто, ноль.
   -- Ты знаешь этих Сартарелли? -- спросил я.
   -- Знаю. Марк Сартарелли был бухгалтером, работал на Карло, -- глухо объяснил он.
   Я нахмурился, подошёл ближе, вглядываясь в его лицо.
   -- И ты знаешь, кто их убрал?
   -- Стэн! Я не знаю!-- гневно воскликнул он.-- Но это не я! Понятно? Если бы Карло мне приказал, я мог убрать Сартарелли. Но не стал бы насиловать его жену, убивать детей. Убирайся к чёрту! Твою мать!
   Когда я возвращался домой, все время размышлял о нашем разговоре. Почему я испытывал к Антонелли жалость? Потому что он оказался обаятельным голубоглазым итальянцем? А если на его месте был бы безжалостный чеченец Рахмет с ухмылкой убийцы? Я бы пожалел его? Вряд ли. Думаю, лишь испытывал бы удовлетворение, наблюдая за его избиением. А что если мой друг-гангстер врал? Недаром ведь его называли "Хитрый лис". Хитрый. Он вполне мог хладнокровно по заказу своего Дона вырезать всю семью Сартарелли, несчастного "чёрного" бухгалтера. Поиздеваться над его женой, детьми. Чтобы его остановило? Он не убил пьяную дамочку? Но он мог лишь разыграть представление передо мной. Упал на пол, но даже не снял кольт с предохранителя. Он отдал ключ от ячейки, где может лежать компромат на компанию Джонса. Но не сказал, где находится сам банк. Мог отдать первый-попавшийся ключ и я никогда не найду этих материалов. Он хотел приставить ко мне своих людей. Якобы для защиты. А может просто боялся, что я что-то раскопаю на него или на его Дона? Я вновь ощутил себя совершенно потерянным в этом чуждом для меня мире, где я никому не мог доверять.
  
  
  
  
Вернуться к содержанию

Глава 13. Встреча с детективом

   -- Ну, что трясёшься от страха? -- подмигнул мне Сэм.
   -- Нет. Уже нет, -- честно ответил я.
   В тот день, когда я показал Сэму первую статью о моих мучениях в Синг-синг, мне реально было страшно. Я ощущал себя первокурсником, который пришёл на экзамен к строгому профессору. Оказалось дьявольски трудно печатать на машинке. Я перепортил кучу бумаги, прежде чем понял, что надо делать это без единой ошибки -- иначе весь лист уходил в корзину. И не тянуться к тому месту, где должна быть клавиша бэкспейс -- стереть символ. Кроме того, я должен был уложиться ровно в то количество знаков, которое отведено под статью. Не больше, не меньше. Ни на один символ. В редакции, конечно, имелись машинистки, которые могли перепечатать мой текст. Но я -- дитя 21-го века, уже не мог так долго писать столько авторучкой.
   И чего я никак не мог понять, как мой мозг преобразовывал русский текст в английский? И вообще, на каком языке я думал? На родном русском или всё-таки на английском? Яркая картинка в голове о моих страданиях на электрическом стуле, когда с ужасом ждал, как палач опустит рычаг, тускнела, бледнела, теряла краски, когда переходила в корявые буквы, вдавленные в желтоватую бумагу.
   Но всё прошло благополучно. Моя статья на первой полосе вызвала, если не эффект разорвавшейся бомбы -- мать твою, какой затёртый штамп, то во всяком случае подняла тираж газеты процентов на двадцать. Так сказал Сэм. Со своей обычной кривой ухмылкой, но в его глазах я заметил удовлетворение, радость от того, что он не ошибся во мне.
   А теперь мы стояли с главредом "Пронырой" Сэмом на каменном балконе, нависавшим над пресс-центром или типографией, которая располагалась в подвале здания редакции. С грохотом курьерского поезда работали массивные офсетные машины. Они казались такими древними, словно я попал не в 50-е годы прошлого века, а в эпоху Гуттенберга. Яркий отсвет плясал на ритмично двигающихся стальных шатунах. Наборщики в синих комбинезонах и замызганных рубашках с засученными рукавами деловито трудились рядом, крутили рычаги. А по транспортёру текла река из только что отпечатанных номеров. И в воздухе разливался тяжёлый, но такой пьянящий запах сногсшибательных сенсаций -- густо замешанная смесь типографской краски, машинного масла и свинца.
   Шокирующие подробности моей казни всколыхнули общественность. Даже зашла речь о нарушении восьмой поправки к священному своду правил жизни любого американца --конституции, где говорилось о запрете на необычные и жестокие наказания. Разумеется, я понимал, что ничем эти дебаты не кончатся. Как "поджаривали" преступников на электрическом стуле, так и будут это делать. Но эти разговоры добавляли мне очки, по крайней мере, моя популярность не убывала. И я мог надеяться, что меня не забудут завтра или послезавтра. Но через пару недель интерес точно начнёт падать. И я вновь мысленно возвращался к сенсационному компромату, который собирал Стэнли на компанию Джонса. Но попытки встретиться с детективом Раймондом Кларком, который мог что-то знать об этом, ничем не заканчивались. Он постоянно находил предлог отказаться от встречи. Но сегодня почему-то позвонил и сам предложил прийти к нему домой. Это застало меня врасплох -- у меня были отличные планы на вечер. Хотел пойти в Лиз в ночной клуб, послушать Билли Холидей. А вместо этого нужно было тащиться в Бронкс, где жил Кларк.
   -- Ну что, отметим выход очередной сенсации? -- прервал мои невесёлые размышления Сэм.
   -- Нет, у меня дела, Сэм.
   -- А-а-а, -- протянул он с сальной ухмылкой, видно решил, что я намылился куда-то развлечься. -- Ну, давай-давай, -- он похлопал меня по плечу и направился к выходу.
   А я тяжело вздохнул и поплёлся за ним.  
   Когда вышел из редакции, уже почти стемнело. Бледный серп месяца цеплялся за рванные седые облака. В сиреневых сумерках рисовались громады домов с неоновой рекламой. И, как свет маяка в ночи, на фронтоне сияло название, набранное готическим шрифтом -- "Новое время". Неприятно похолодало, пришлось поднять воротник пиджака, и я сильно пожалел, что не надел свой шикарный тренчкот, который недавно купил. Точь-в-точь такой, как был у "Проныры" Сэма и Хэмфри Богарта в его лучшем фильме "Касабланка".
   Великий Bogie и сделал популярным этот вид плаща, который шили из кожи или хлопка с водонепроницаемой пропиткой (как и был у Bogie). Ни один мужчина не мог устоять от соблазна, если после примерки в магазине ему говорили: в этом тренчкоте вы -- вылитый Хэмфри Богарт. Но в 21-м веке такой вид плаща на мужчине смотрелся нелепо, а здесь это был шик. Двубортный, с широким отложным воротником и погонами, что навевало мысли о недавно закончившейся войне. Так вот как раз свой тренч я и не надел, решив, что достаточно летнего костюма и рубашки в клетку. Мы же собирались с Лиз в ночной клуб, послушать джаз. Погода стояла очень тёплая, но только днём, а вечером ветер пронизывал насквозь. Впрочем, может быть, я просто сильно нервничал.
   Я решил доехать до дома Кларка на такси. Добираться в незнакомое место на собственном авто, не хотелось. И по стародавней репортёрской привычке, которую я взял с собой в это время, не указал таксисту реальный адрес, а попросил остановить машину за квартал от места, где жил Кларк. И когда вылез, зябко поёжился, скорее от какого-то нехорошего предчувствия, чем от холода.
   По обеим сторонам улицы в тусклом свете фонарей тонули невысокие дома, перемежавшиеся магазинчиками с закрытыми жалюзи витринами. Ветер гнал обрывки газет по неровным плитам широкого тротуара. Распотрошённый "понтиак" с поднятым капотом и снятыми колёсами, и вовсе заставил напрячься так, что теперь я старался обходить стороной редких прохожих, особенно если шли они группками по двое-трое. И отдалённый звук полицейских сирен вовсе не уменьшал моего беспокойства. Револьвер я вытащил из наплечной кобуры, проверил барабан и, поставив на предохранитель, переложил в карман.
   Свернув в подворотню, я очутился в квадратном дворе, куда выходили окна пятиэтажного дома с ярусами обветшалых пожарных лестниц, бросающих причудливые тени на серые стены. В подъезде пахло объедками и кошачьей мочой. Я поднялся по лестнице мимо расписанных граффити стен на третий этаж, и нашёл дверь с покосившейся табличкой "307". Постучал, но в ответ услышал лишь гулкую тишину. Стараясь унять раздражение, постучал кулаком ещё сильнее, заставив дрожать хлипкую дверь.
   Обернувшись на душераздирающий скрип у себя за спиной, я выхватил револьвер. Почти весь дверной проём квартиры напротив занимала полная немолодая женщина. Несмотря на грязный бесформенный халат, мочки её ушей украшали огромные серьги из фальшивого жемчуга. Она с подозрением оглядывала меня, и в её руке тоже поблескивал маленький пистолет. Двадцать второго калибра, насколько я смог понять.
   -- Леди, вы не знаете, где может быть Раймонд Кларк? -- спросил я, как можно спокойней.
   -- А вы кто? -- хрипло прогудела она, буравя меня взглядом тёмных круглых глаз.
   -- Я его друг, Кристофер Стэнли.
   -- Вижу, -- через паузу проронила она. -- Он в баре "Янкиз". На Ривер авеню.
   Дверь захлопнулась с таким грохотом, что отвалился и рассыпался на полу кусок штукатурки. А я матерно выругался. Сукин сын! Не мог сразу сообщить, чтобы я пришёл туда? Или может быть это ловушка? Проклятье!
   Когда я спустился вниз, меня вдруг охватило какое-то странное беспокойство, которое я никак не мог унять. Что это? Интуиция, предчувствие? Медленно прошёлся по тротуару, поглядывая в витрины. Наклонившись, чтобы якобы завязать шнурок, я вытащил зеркальце, которое носил с собой. Да, именно это в двенадцать часов ночи должен был делать тот джентльмен в неприметном тёмном костюме и шляпе. А именно -- внимательно рассматривать обклеенный ветхими объявлениями почтовый ящик. Убивать меня он явно не собирался, иначе сделал бы это в два счета. И также знал, куда я направлялся -- вряд ли соседка моего друга Кларка умела держать язык за зубами. Но водить за собой "хвост" мне было просто противно.
   Я выпрямился, стукнул себя по лбу, будто что-то вспомнил важное и через полсотни шагов нырнул во вход в метро "Стадион "Янкиз". Быстро миновав турникет, остановился на платформе. Снял пиджак, аккуратно завернул в него кобуру и засучил рукава клетчатой рубашки. И не таясь, перешёл на платформу в обратном направлении. Пассажиров было немного. Худая с осанкой аристократки леди в платье мышиного цвета. Высокий сутулый работяга в линялых брюках и грязной тёмно-синей рубашке. Да парочка подростков -- тощий паренёк в синих джинсах и красной нейлоновой куртке-бомбере, уже, правда, перепачканной машинным маслом. И девушка в платье-халате цыплячьего цвета и с двумя рядами пуговиц на груди.
   Держа перед собой свёрнутый пиджак, я деловито прошёл мимо них и спрыгнул с платформы -- благо в нью-йоркском метро она совсем невысока. Перемахнув на другую сторону, где рядом с названием "161st Street Yankee Stadium Station" находилась дверь в служебные помещения, я толкнул её, и на моё счастье она оказалась не запертой. Хлюпая по вонючей жиже, я пробежал по длинному туннелю и выбрался в каменный колодец, ограниченный кирпичными стенами домов с вездесущими ярусами пожарных лестниц. Где-то в окнах горел свет, кто-то громко ругался -- визгливый женский голос изредка прерывался мужским баритоном.
   Осмотревшись вокруг, я обнаружил кучу сколоченных из необструганных досок ящиков. Поставил их друг на друга и перебрался на пожарную лестницу первого этажа. Аккуратно переставляя ноги по прогибающимся ржавым ступенькам, начал подниматься. На предпоследнем этаже сквозь окно заметил голого по пояс толстяка, развалившегося в деревянном кресле перед крошечным допотопным телеящиком, показывавшим уже только серо-белые помехи. Дверь на балкон была полуоткрыта, так что я без проблем проскользнул внутрь.
   -- Хррр! Хррр! -- хозяин пошевелился, заставив меня замереть на месте, но потом сладко почмокав толстыми губами, вновь захрапел.
   Стараясь не опьянеть от тяжёлого хмельного духа, уже не таясь, я пересёк комнату, большая часть которой служила складом для кучи пустых или полных бутылок бурбона. Впрочем, даже, если бы пузан очнулся, наверняка, принял бы меня за призрака из собственного пьяного кошмара. В прихожей обнаружил на вбитом в стену крючке точно такой тренч, как был у меня. Впрочем, явно размер бы мне не подошёл. Но я усмехнулся, представив, как нелепо толстяк смотрелся в нем. Осторожно приоткрыв дверь, я выглянул и обнаружив, что лестница пуста, быстро спустился вниз.
   Проделав всё это, как заправский шпион или подпольщик, я оказался на 161-й улице и через полсотни шагов, свернув на Ривер авеню, стоял уже у входа спорт-бара "Янкиз". Звякнул колокольчик и я окунулся в тяжёлую атмосферу, сотканную из сигаретного дыма и алкоголя. Но помещение оказалось уютным: стены украшали постеры с групповыми и одиночными портретами игроков команды "Янкиз". И конечно, на самом видном месте висел шикарный плакат с замершим в эффектной позе лучшим игроком "Янкиз" -- Люком Стоуном.
   В углу красовалась блестящая оранжево-жёлтая арка "джук-бокса" -- музыкального автомата. Длинная барная стойка, высокие табуреты с сидениями, обшитыми кожей. И, конечно, огромная батарея квадратных бутылок в несколько рядов за спиной полноватого темноволосого бармена в белой рубашке и фартуке. В основном бурбон, американцы его любят, а я его терпеть не мог из-за грубого резкого вкуса.
   -- Виски, -- я показал бармену два пальца, столько надо налить. -- Ирландский.
   -- Разумеется, мистер Стэнли, -- бармен было само дружелюбие. -- Со льдом?
   Я кивнул и огляделся, только сейчас с досадой осознав, что совершенно не представляю, как выглядит Раймонд Кларк. Я слышал его голос по телефону, думал, что увижу в его собственной квартире. Но здесь, в баре, где был впервые, понять, кто из посетителей -- бывший детектив, я не мог. Посетителей, правда, было совсем немного. Но сидели они зачастую по двое-трое, а я пытался найти одинокого посетителя.
   Бармен вытащил из-под прилавка бутылку "Джемесон", налил янтарного пойла и, бросив туда пару кубиков льда, ловко подтолкнул ко мне. Пригубив, я обвёл зал взглядом, пытаясь привлечь на помощь всю свою интуицию, чтобы понять, где же сидит мой друг.
   -- Вас ждут, мистер Стэнли, -- бармен, едва заметно улыбнувшись, помог мне разрешить мою проблему.
   Ага, только этот мужчина мог быть Раймондом Кларком. Сильно за пятьдесят, обрюзгший, в мешковатом видавшим виды пиджаке. И я уверенно направился к нему. Присел за столик.
   -- How do you do? (Как дела?) -- спросил я.
   -- All Right, -- отозвался он, что явно не соответствовало состоянию собеседника. -- Что ты хотел от меня, Крис?
   Да, вблизи он выглядел ещё хуже. Мешки под глазами свидетельствовали о больших проблемах с алкоголем. Поредевшие волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб, изрезанный глубокими морщинами. Лицо помятое, плохо выбритое.
   -- Ты знаешь сам, Рэй. Мне нужны материалы, которые я собирал. О Джонсе.
   -- У меня их нет, -- Кларк тяжело покачал головой, откинулся назад, изучая меня на удивление ясными умными глазами цвета ореха.  
   -- Но может быть, ты знаешь, где они могут быть? -- я замялся. -- После того, как меня поджарили на "Старине Спарки" я много подзабыл.
   -- Ну да, это понятно. Впрочем... -- он наклонился так близко, что я хорошо разглядел паутинку красных жилок, проступавших на его дряблых щеках. -- Я сомневаюсь, что тебя реально хотели казнить.
   -- Ты что, Рэй, не читал мою статью? В "Новом времени"?
   -- Читал, -- он зловеще сузил глаза. -- Но даже, если то, что там написано, хотя бы наполовину правда, ни один человек такое выдержать не мог. Вот и всё, Крис.
   -- Это правда на сто процентов! И я ничего не преувеличил. Ничего. Да и что ты думаешь, я бы это придумал? Зачем? Чушь.
   -- Затем, что тебе просто "промыли мозги", -- обронил он так тихо, что я едва услышал за гремящей в баре музыкой. Кто-то из посетителей поставил кантри-хит "Any Time" сладкоголосого Эдди Фишера.
   -- Кто промыл?
   Он не ответил, вытащил из пиджака сигару и роскошную, "одетую" в светло-коричневую кожу, зажигалку Zippo, что сказало мне -- детектив Кларк знавал и лучшие времена. Откусив кончик сигары, сунул в рот и долго, с удовольствием прикуривал. Выпустив ароматный дым, повисший синеватым облачком, наконец, ответил:
   -- "Компания".
   "Компания" на слэнге означала ЦРУ.
   -- Почему ты так решил, Рэй? И зачем это им надо?
   -- Они как раз испробовали на тебе методы, о которых ты собирал материалы. Ты не представляешь, что это за силы, Крис. И лучше тебе об этом не вспоминать, -- он вытащил сигару, наклонился ко мне совсем близко: -- Они уже всё подготовили для этого проекта. А там будет такое.... У-у-у. Методы Советов и близко не лежали. Пытки, издевательства, в общем...
   Эх, старина Кларк, я отлично понял, о чем он сказал сейчас. В 1953-м в ЦРУ начали работу по проекту, который назвали "МК-Ультра". Жестокие опыты над зэками, психами и обычными пациентами, которые обращались с нервными болезными к врачам. Обращались, чтобы получить такие методы "лечения" своих недугов, которые делали их инвалидами, или того хуже -- покойниками. Сколько людей потеряли здоровье или погибли, в ЦРУ так и не признались.
   Были задействованы несколько десятков лабораторий, вузов, и люди, работавшие в этом проекте, даже могли не знать, что цель его -- "промывка мозгов", манипуляция сознанием. Людям с помощью наркотиков, пыткой электрошоком пытались стереть память, сделать из них идеальных убийц, о чем отлично было показано в фильме с Синатрой в главной роли -- "Кандидат от Манчжурии". Или сверхлюдей, обладавших паранормальными способностями.
   Я заинтересовался проектом "МК-Ультра", когда расследовал одно дело о сатанинском ритуале. ЦРУ-шники также использовали экстрасенсов, ясновидцев, колдунов. Мой друг, бывший полковник КГБ (впрочем, бывших не бывает), когда увидел материалы, которые я собрал, просто истёк слюной от зависти. Он и представить не мог, что американцы так далеко продвинулись в пытках и издевательствах над людьми.
   И прямо сейчас, не сходя с этого места, я бы мог написать об этом статью для "Нового времени". Да нет, целый цикл статей. Но в ЦРУ, естественно, потребовали бы доказательства. А вот этого у меня как раз и не было. Не мог же я всерьёз сказать, что я-де московский журналист из 21-го века. И держал в руках копии этого дела, рассекреченного лишь в 70-х годах.
   По сути, Кристофер Стэнли стал первой жертвой деятельности ЦРУ по уничтожению собственных граждан, чьи взгляды не совпадали с взглядами правительства. Американцы уничтожали американцев лишь потому, что они боялись, что Советы первыми освоят методику "промывки мозгов". Шла война с Кореей, американские солдаты попадали в плен, там их пытали, обрабатывали их так, что они признавались в том, что не совершали. И в Штатах боялись, что эти признания вызваны какой-то секретной методикой, которую освоили в КГБ.
   Громкий звон колокольчика заставил меня вздрогнуть. Кто это так по-хозяйски ворвался сюда, в этот тихий уголок? Ага, сам капитан Роберт Рэндольф пожаловал. Что ему понадобилось ночью в этом баре?
   -- Ну ладно, мне пора, -- вдруг засуетился Кларк.
   Привстал и, тяжело навалившись на стол, приблизился к моему лицу:
   -- И мой совет, Крис, держись подальше от Антонелли. Он ещё тот мерзавец.
   Я тяжело вздохнул и с досадой подумал, что потерял время и возможность приятно провести время с Лиз.
   Кларк выпрямился и, широко улыбнувшись, пошёл навстречу Рэндольфу, который тоже открыл для него свои объятья. И на его лице образовалась довольная ухмылка. Как же мне хотелось стереть её хорошим ударом в челюсть. Подонок.
   -- Мой дорогой Рэй, -- услышал я радостный возглас.
   Чтобы не видеть, как обнимаются лучшие друзья, я отвёл глаза и вдруг заметил на столе белеющий кусочек бумаги. Там было написана всего одна фраза: "5th Avenue". Я лихорадочно вытащил карту города и... Бинго! По этому адресу действительно находилось отделение банка. Значит, Рей все-таки знал, куда Стэнли запрятал свои сокровища. Осталось только их забрать оттуда. Даже, если Стэнли и не слишком глубоко залез в секретные недра ЦРУ, по крайней мере, я смогу точно сказать, что у меня есть доказательства.
   Когда Рэндольф и Кларк ушли, я подошёл к стойке, и только хотел попросить телефон, чтобы вызвать такси, как в голову ударила мысль. А кто приедет за мной? Если меня уже "пасут"? Останавливать жёлто-зелёный кэб на улице не хотелось тем более. Но к кому обратиться за помощью? Уж точно не к Лиз, которая, наверняка, спала сейчас сном младенца. Появление великого бейсболиста Люка Стоуна вызвало бы фурор в этом месте. Но нет, он такая величина, что грех обращаться к нему по пустякам. Оставался только Франко. Правда, я не представлял, в каком он сейчас состоянии после того, как его избил этот мерзавец Рэндольф.
   -- Ещё виски? -- услужливо поинтересовался бармен.
   -- Да. И телефон, пожалуйста.
   Номер долго не отвечал, длинные резкие гудки злили меня и выводили из состояния равновесия. Но тут, наконец, что-то щёлкнуло, послышался приятный женский голос. Затаив дыхание, я представился, и попросил позвать Франко. И о чудо, через пару минут, с радостью услышал его голос:
   -- Это ты Стэн? Что-то случилось? -- бархатный баритон Антонелли прозвучал дружелюбно.
   -- Я сейчас в баре "Янкиз" на Ривер авеню, -- прикрыв трубку ладонью, тихо сказал я. -- Ты не мог бы подбросить меня домой?
   -- Конечно, -- отозвался он, и даже не стал расспрашивать, с чего это вдруг в два часа ночи мне приспичило сделать из него персонального шофёра.  -- Буду минут через двадцать. Только жди меня на улице. В этом баре мне появляться нельзя. ОК?
   Я успел прослушать целый ворох "джазовых стандартов" от мэтра Бинга Кросби до совсем юного Тони Беннета. Выпил с полдюжины стаканчиков с отличным ирландским виски. И только после этого расплатился с барменом, чтобы выползти, наконец, на свежий воздух. И крепкий алкоголь на голодный желудок сыграл со мной нехорошую шутку. Голова кружилась, и ощущал я себя слишком расслабленно и беспечно.
   Кларк не сказал мне ничего интересного, но все же я понял, между компанией Ллойда Джонса и проектом ЦРУ существовала связь. Возможно, именно в лаборатории "Джонс и Джонс" создавался ЛСД и другие наркотики. И почему мне вообще было дело до всего этого? Всё очень просто. Проект "МК Ультра", пусть даже в самой зачаточной его стадии, был сенсацией такого уровня, от которой не отказался бы ни один журналист. Даже под страхом смерти и пыток. Меня охватило лихорадочное возбуждение, когда я представил собственную книгу -- бестселлер в суперобложке о деятельности ЦРУ. Это стоило Пулитцеровской премии. И открывало бы мне дорогу в сенат, ну а там... Я уже представлял, как иду по Белому дому и слышу: "Добрый день, мистер президент". Я глупо захихикал.
   И тут за углом послышался шелест шин подъезжающей машины, скрежет тормозов. И я направился туда. Тускло-жёлтый свет уличного фонаря обрисовал контуры массивного автомобиля -- цвета "вороного крыла", обтекаемой формы "Кадиллак Клаб" с хромированными стрелами на бортах, переходящими в оскаленную пасть решётки радиатора. Да, именно на таком авто должен был ездить племянник босса мафиозного клана. Мафиози всегда предпочитали Кадиллаки, не потому, что это было престижно, просто эти машины имели прочный кузов и мощный мотор, что позволило бы легко уйти от любой погони.
   Я проходил мимо подворотни, когда услышал странный звук. Рефлекторно обернулся и ноги примёрзли к асфальту. Из тьмы на меня неслись два сверкающих глаза, как у собаки Баскервилей. Прыжок. Кто-то набросился на меня, повалил на асфальт. В лицо ударило тяжёлое дыхание, закружилась голова от отвратительной вони, на лицо закапало что-то мерзкое. В голове помутилось, поплыли цветные круги, и я с ужасом прикрыл глаза, представляя, как острые клыки вонзятся мне в горло.
   Один за другим сухо и резко прогремело два выстрела. Чудище обмякло, и я смог столкнуть его тушу с себя. Скуля и повизгивая, оно унеслось прочь, а я без сил распластался на асфальте.
   -- Вставай, -- прямо перед моим носом оказалась рука в совершенно неуместной в этом месте элегантной кожаной перчатке.
  
  
  
  
  
  
Вернуться к содержанию


Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Межзвездный мезальянс. Право на ошибку" С.Ролдугина "Кофейные истории" Л.Каури "Стрекоза для покойника" А.Сокол "Первый ученик" К.Вран "Поступь инферно" Е.Смолина "Одинокий фонарь" Л.Черникова "Невеста принца и волшебные бабочки" Н.Яблочкова "О боже, какие мужчины! Знакомство" В.Южная "Тебя уволят, детка!" А.Федотовская "Лучшая роль для принцессы" В.Прягин "Волнолом"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"