- Ну, наконец-то, пресса заинтересовалась нами, - улыбнулся начальник тюрьмы, грузный мужчина лет сорока с бледно голубыми водянистыми глазами, сальные волосы пепельного цвета зачесаны набок. - Меня зовут...
   - Альберт Тихонович, - важно кивая, сказал я. - Прежде чем приступить к работе, я тщательно изучаю объект.
   Начальник тюрьмы улыбнулся еще шире. Нормальные люди так рот не растягивают. За исключением тех случаев, когда есть что скрывать.
   Если честно, когда шеф сказал: мне нужна статья о колонии 999 - душа не вспухла от радости. Скорее, наоборот, в грудь вползла десятисантиметровая игла страха - все, что могло вздуться, лопнуло в одночасье.
   Не подумайте, я не суеверный. Перевернутый номер колонии не заставил колени тянуться к полу. И даже несколько часов в пробке на выезде из Москвы не были причиной упавшего настроения.
   Тюрьма. Мрачное слово, мрачное место, мрачные люди... Передо мной выросли монолитные стены с колючим париком, угрюмые надзиратели в униформе цвета утерянной надежды, с длинными черными палками - как, должно быть, болезнен их удар; отборный мат, строгие приказы на грани срыва голоса; дурно пахнущие небритые зэки с угольными дырами в зубах...
   Оказаться внутри двухметровых заграждений - не в Алуште на солнце нежиться. Невольно почувствуешь себя заключенным. Особенно когда у ворот тебя встречают два верзилы и конвоируют к начальнику тюрьмы. Кажется, шаг вправо-влево - гаркнут и познакомят с тонфой - божеством надзирателя.
   В таких учреждениях журналистов не любят. Боятся сболтнуть лишнего? Вдруг разнюхает о Франкенштейне в подземелье. Кто знает? Но нажить проблем можно запросто. Это раньше тюремные боги свои зверства распространяли только на зэков. Теперь, в наш неспокойный двадцать второй век, их власть значительно возросла. Участившиеся терростические акты, беспорядки, связанные с Марианской впадиной между бедным и богатым классами, растущая наглость чиновников-хапуг, коррупция, эпидемия революционых группировок - все это вынудило расширить права служителей законопорядка, установить жесткий контроль над горожанами. Они - мэры, они - настоящие хозяева районов.
   Начальнику тюрьмы показалось, что ты узнал больше нужного или же повздорили, был нелюбезен с ним или просто не понравился. Найти двух амбалов и заткнуть рот до выхода статьи - плевое дело. Или раздуть мамонта из мелочного проступка, подставить и пришить уголовное дело - в камере-то ведь никто не станет слушать откровения детектива-дилетанта.
   Могло и повезти: начальник тюрьмы всего-навсего откажется принять того, кто хуже татарина. И день насмарку, как и урезанный сон, возврат к пробке, теперь уже на въезде в Москву, но на душе, точно скинули балласт.
   Трусом я себя не считаю, но чертыхнулся, когда увидел любезную рожу Альберта Тихоновича. Странное имя в странном месте.
   - А вас? - вернул в реальность сахарный голос.
   - Что, простите?
   - Вас как зовут?
   - Андрей.
   Брови начальника тюрьмы подпрыгнули.
   - Просто Андрей?
   Полное имя говорить не хотелось. Еще выведает всю подноготную, в гости заявится. Можете считать меня параноиком, но с их братом теперь надо быть настороже.
   Я кивнул. Альберт Тихонович немножко скис, но тут же спрятал разочарование за радушной улыбкой.
   - Давайте осмотрим мои апартаменты?
   Возможно, показалось... Или начальник тюрьмы вспомнил, что статью о его колонии смогу написать только я. Там-то и подпись внизу можно глянуть, если не угожу чем. Опубликоваться под псевдонимом и уговорить шефа с друзьями никому не раскрывать авторства? Нет, друг, перебор. Верь в лучшее и худо тебя не найдет.
   Мы вышли из кабинета. Сзади примкнул охранник с каменным лицом: таким же несовершенным, грубо вытесанным и бесчувственным.
   Так как я не знал дороги, пришлось идти посередине. Как заключенный. Состояние 'не по себе' взрастило мышцы.
   - Как вы знаете, наша колония в корне отличается от других, - начал Альберт Тихонович. - У нас заключенные не просто отбывают наказание, а перевоспитываются. К каждому свой подход. Если это убийца, мы вызываем отвращение к насилию, жестокости. Вор - желание нажиться на чужом добре.
   Мы шли между рядами камер, напоминавших карцеры психбольницы: за толстым стеклом, с обитыми периной стенами. В каждой камере по унитазу, когда привычнее было бы увидеть железное ведро. Конечно, и раковина присутствовала. В центре - кресло, спинкой к нам. Напротив него - целая стена дисплеев под защитой пуленепробиваемого стекла. Не видел я главного - заключенных.
   - Секрет нашего успеха - перед вами, - продолжал начальник тюрьмы. - Романенко, открой камеру.
   Мы остановились. Охранник обогнул меня, достал связку ключей. Звона я не услышал - таблетки. Верно, куда вставлять обычный ключ, если дверь из стекла.
   Романенко приложил электронный ключ к замку на стене. Стекло отъехало в сторону.
   Альберт Тихонович вошел в камеру, я замешкался. Уж не задумал ли запереть тут? Или маньяку скормить?
   - Не бойтесь, заключенный связан, - подбодрил начальник тюрьмы.
   Над плечом нависла глыба с фамилией Романенко. Дыхание, как у минотавра. Коридор потерял уют, и я вошел следом за Альбертом Тихоновичем.
   - Да что вы так вертите головой? - усмехнулся он. - Заключенный в кресле.
   Я подошел к Альберту Тихоновичу. Перед нами сидел угловатый коренастый тип, стриженый под ежика. Пояс, кисти, колени охватывали кожаные ремни. К голове и телу присосались тонкие проводки. Металлические стержни тянулись от спинки кресла к глазам, держали веки.
   - Все предусмотрено, чтобы заключенный не мог уклониться от просмотра фильмов, - объяснил Альберт Тихонович.
   С десяток телевизоров показывали советские мультики. Я начинал догадываться, в чем заключается воспитание зэков. Полная чушь.
   - Не делайте поспешных выводов, - прочел мои мысли Альберт Тихонович. - Мы показываем добрые мультфильмы, кино о любви, дружбе и других светлых качествах человека.
   - То есть насильно вдалбливаете в мозг пропаганду Добра.
   Альберт Тихонович поморщился.
   - Зачем же так грубо? Это только поначалу мы сковываем движения во время 'хороших' просмотров. Пока человек не проникнется нашей философией. Потом мы предоставляем полную свободу и комфорт, поим, кормим. Причем не чем зря, - добавил Альберт Тихонович, вскинув указательный палец.
   - Вы сказали, 'хороших' просмотров...
   - Вы слушаете внимательно, - улыбнулся Альберт Тихонович.
   Я пожал плечами.
   - Профессия.
   Альберт Тихонович часто закивал и продолжил:
   - Вы верно заметили, есть еще и 'плохие' просмотры. Их мы показываем чаще 'хороших' поначалу и все реже по мере приближения конца, так сказать, лечебного курса.
   Альберт Тихонович развел руки и объяснил:
   - Мы лечим душу.
   С экранов за спиной начальника тюрьмы исчезли мультяшки, начинался фильм. Причем не самый лучший. Уже с первых кадров кого-то резали, расчленяли.
   Зэк заорал, задергался, но ремни держали крепко.
   - А! Вот как раз и 'плохой' просмотр. Сцены насилия, алкоголизм, наркомания - все отвратное - сопровождается болевым шоком. А именно - ударом тока. Вот, видите эти проводки? По ним подается разряд.
   - А...
   - Нет, убить он не может. Здесь мы осторожны, инцидентов пока не было.
   - Значит, ваше лечение заключается в выработке рефлексов?
   Альберт Тихонович поджал губы.
   - Можно и так назвать. Увидев подобные сцены в жизни, бывший заключенный уже не станет их смаковать, тем более - не решит помочь преступникам.
   - Но и не поможет жертве.
   Альберт Тихонович посмотрел на меня с уважением.
   - Вы проницательны. Да. Так как у него зло ассоциируется с болью, заключенный скорее испугается. Но ведь он может позвать на помощь, позвонить в милицию. Вмешательство не всегда приносит пользу. Бывает, от этого становится лишь больше трупов.
   От криков зэка пробудилась мигрень. Я скривился и предложил уйти. Альберт Тихонович охотно согласился.
   - При 'плохих' просмотрах заключенного усаживают в кресло всегда. Вне зависимости, на какой стадии перевоспитания он находится.
   - А не может получиться так, что заключенный сойдет с катушек?
   - Вы имеете в виду, повредиться разумом? Давайте поднимемся на второй этаж.
   Затылок обожгло дыхание охранника. Отрезал путь к отступлению? Нервы снова взыграли. Не сказал ли я чего лишнего? Куда меня собираются вести? Так, спокойно. Волкам показывать страх нельзя - набросятся.
   Стараясь скрыть волнение, я разыграл любопытство и согласился.
   Второй этаж оказался значительно уютнее. Широкие, без решеток, окна, отличная освещенность, привычные деревянные офисные двери и даже картины на стене. Лишь одно не позволяло забыть, где находишься, - железная дверь в конце коридора. Именно к ней мы и подошли.
   - Здесь работают наши эскулапы, - не без гордости пояснил Альберт Тихонович. - После окончания лечебного курса, перед тем как выпустить заключенного на свободу, он подвергается тщательному медицинскому обследованию. Для этого у нас имеется специальная палата - вот она. Так как тут проводят и операции, вы должны надеть бахилы и халат. Виктор Степанович скрупулезно хранит чистоту в своих владениях.
   - А где их?..
   Альберт Тихонович прервал меня жестом, показав за спину. Я обернулся и чуть не клюнул грудь охранника. Что за привычка подходить вплотную!
   Охранник молчаливо протянул требовавшееся обмундирование. И когда успел сходить?
   Альберт Тихонович и я облачились в белое. Лязгнула тяжелая дверь. Мы вошли. Я с облегчением заметил, что охранник остался в коридоре.
   - Альберт Тихонович?
   К нам подскочил пожилой сухопарый мужчина в очках, седые волосы покрывали лишь затылок. Типичный человек науки. Почему-то мне всегда казалось, что умные люди имеют привычку быстро лысеть.
   - Виктор Степанович, я к вам гостя привел. Знакомьтесь. Андрей, журналист.
   Доктор потряс мою ладонь обеими руками, после чего поспешил к раковине. Намыливая руки, он спросил:
   - Будете материал о нас писать?
   Я кивнул. Осмотрелся. Койка, различная медицинская аппаратура, стеклянные шкафчики с медикаментами и инструментами. Все, как обычно. В дальнем конце - тяжелая металлическая дверь с небольшим окошком из толстого стекла.
   На полпути к ней меня окликнул Альберт Тихонович.
   - Это святая святых Виктора Степановича. Он туда пускает только своих помощников.
   - Да, да, - подтвердил старик, стряхивая брызги с рук, - туда вам нельзя, молодой человек.
   Неужели Франкенштейн в подвале или, как говорят другие, скелет в шкафу? В окошко я успел увидеть двух молодых людей в белом, колдующих над колбами и микроскопом. Жаль, но надо было возвращаться к неприятным собеседникам. Когда мне стало в самом деле интересно, увы.
   - Ну что, вы все посмотрели?
   Я невольно бросил взгляд на дальнюю дверь.
   - А чем занимаются там?
   - Прогресс не стоит на месте, и мы не желаем отставать. Там небольшой мирок нанотехнологий. Сегодня моя колония - образцовая. Хотелось бы такой остаться и в будущем. Не спрашивайте, зачем нам нанотела, я пока и сам не знаю. Но давно слежу за этой ветвью науки и, думаю, в нашем деле ее достижения могут быть полезны.
   Альберт Тихонович, несомненно, хороший актер, но здесь я ему не поверил. Что-то он недоговаривал.
   - Виктор Степанович, до свидания.
   - Да, да.
   Доктор пожал нам руки. Когда мы выходили в коридор, послышался шелест воды из крана и чавканье мыла. Что ж, чудики - распространенное явление среди людей науки. Можете назвать это еще одним моим предубеждением.
   - Собственно, теперь вы знаете секрет колонии 999, - подытожил Альберт Тихонович. - Мы верим, что наша система позволит избавиться от рецидивов.
   Когда я увидел дверь с маленьким окошком, во мне проснулся журналист и страх отступил. Несколько минут назад я мечтал о том, как бы побыстрее покинуть колонию, а теперь отчаялся на смелые выводы.
   - Все это замечательно, - вежливо заметил я, - но, насколько я помню из школы, рефлекс, если его не подпитывать, теряется. Предположим, я начну завтракать в девять часов. Спустя некоторое время выработается рефлекс: к этому часу организм начнет выделять слюну, желудок голосить о голоде. Но! Я перестану придерживаться графика. Организм раз не получит еды в девять часов, два и в конец плюнет на это дело. Рефлекс рассеется, как сон при крике будильника. Я понимаю, такое воздействие да еще столь длительное - оно не быстро выветрится. И все же?
   В этот момент я чувствовал себя героем. Видали, какой умный? Нашел слабое место, сделал вас!
   Начальник тюрьмы же едва сдерживал улыбку.
   - И это мы предусмотрели.
   В воздухе повисла загадка, узнать разрешение которой, похоже, мне было не суждено.
   
   Прошло уже несколько лет, как из-под моего пера (простите за архаизм - из-под моей клавы) вышла статья о 'колонии будущего'. Как видите, жив, начальник тюрьмы во мне не разочаровался. А вот меня до сих пор беспокоит: что же тот старый сфинкс имел в виду, когда отвечал на мой последний вопрос?
   Шкварчала яичница, болтал жвачник.
   Ломтики хлеба уже купались в желтке, когда в новостях мелькнуло знакомое лицо. Тот самый заключенный!
   Я сделал погромче. Труп на Тверской сменила напуганная дамочка. Накрашена ярко, одежда вызывающая - проститутка. Со скоростью спринтера она завела песню 'И тут он попер на меня'. Рассказ вполне обычный и ничем непримечательный, если б не развязка.
   - Он занес нож. Я завизжала. Не знаю, может, у него было слабое сердце - испугался. Но его, словно током шандарахнуло!
   Дамочка выпучила глаза и продолжала:
   - Весь затрясся, захрипел. Пена изо рта. И брякнулся. Прямо у ног.
   Появилось лицо репортера: одутловатое, женское, с бледным макияжем.
   - Следов насилия на трупе не обнаружено, только старый шрам на боку. Похоже, скончавшемуся когда-то удаляли аппендицит. Свидетелей - так же не нашли. Пока что нам остается верить жертве, а дальше - слово за криминалистами. Такая необычная смерть посетила ночью Тверскую. С вами была...
   Я убавил громкость и тупо уставился в тарелку с растерзанной яичницей. 'Все отвратное - сопровождается болевым шоком. А именно - ударом тока', 'Там небольшой мирок нанотехнологий', 'И это мы предусмотрели', - всплыли в памяти ключевые фразы.
   Загадка сфинкса разгадана.