Контровский Владимир Ильич: другие произведения.

Остановившие Зло. Глава шестая

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Создай свою аудиокнигу за 3 000 р и заработай на ней
📕 Книги и стихи Surgebook на Android
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Корпус задачу выполнил (сентябрь-декабрь 1942-го, Калининский фронт)


Глава пятая

  
   ГЛАВА ШЕСТАЯ. КОРПУС ЗАДАЧУ ВЫПОЛНИЛ
  

В заколдованных болотах там кикиморы живут

В.Высоцкий

  
   Гать-жердянка дышала под ногами и прогибалась под колёсами пушек и грузовиков как живая спина неведомого зверя огромных размеров. Фонтанчики болотной воды били из щелей между брёвнами, вымачивая полы шинелей проливным дождём, только льющимся не сверху, а снизу. По обеим сторонам дороги тянулись леса - густые, непролазные. "В таких вот лесах, - думал Дементьев, - испокон веку гнездились лешие: угукали, пугая путников, заигрывали с кикиморами болотными и переселялись на страницы сказок Пушкина. И не всякий человек отваживался войти в такой лес ночной порой...".
   Для кикимор места эти и в самом деле были походящими - деревья уходили ногами корней в мшистое болото, расчерченное многочисленными ручейками и речушками; воздух был пропитан влажной моросью, каплями оседавшей на холодном металле оружия. Проехать по мокрой лесной дороге на простой телеге - уже проблема, а протащить по ней танк или тягач с пушкой на прицепе - почти неразрешимая задача. Но именно "почти" - в дремучих лесах под Калинином звонко стучали топоры, и вытягивались десятки километров гатей, по которым шла тяжёлая техника. Шла по ночам - леших с кикиморами не опасались (в конце концов, наша нечисть, родимая, русская), а вот с господством в воздухе немецкой авиации приходилось считаться. Узкие гати запросто могли стать многокилометровыми кладбищами для наших войск, застигни их здесь среди бела дня воздушный налёт.
   Солдаты рубили деревья с весёлой побранкой и прибауткой "Мужика греет не шуба, а топор!". И не только солдаты - в "ударном лесоповале" участвовали и офицеры, словно в аврале на боевом корабле. И техника шла, одолевая километр за километром; шла по ночам, при тусклом свете синих фонариков, укрываясь днём в лесных массивах; шла со скоростью пешехода, но всё-таки шла, упорно пробиваясь в район сосредоточения.
   Первый танковый корпус Катукова был преобразован в третий механизированный корпус. В его состав вошли дополнительные части, усилившие ударную мощь соединения в несколько раз, а 1-я мотострелковая бригада, дополненная танковым полком, именовалась теперь 1-й механизированной бригадой. Вопрос о реорганизации корпуса решался в Ставке, а затем Сталин вызвал к себе Катукова на дачу на Можайском шоссе. И там Катуков, хоть и воспитанный, как и подавляющее большинство советских людей, в духе абсолютной веры в непогрешимость Сталина - "великий вождь ошибаться не может", - сумел отстоять свою точку зрения. Сталин хвалил "неуязвимые" тяжёлые танки "КВ", но Катуков, знавший не только достоинства, но и все недостатки этих машин, отстаивал "Т-34" и всё-таки не взял в своё новое соединение бригаду "КВ". Генерал нашёл довод, убедивший вождя: "в лесах под Калинином сплошные болота, там им трудно будет маневрировать". Немногие осмеливались возражать вождю, и после этого авторитет Катукова, и до того пользовавшегося уважением воевавших под его началом, заметно вырос: "солдатское радио" работало исправно. Кроме того, именно Катукову удалось добиться получения наград для отличившихся в боях воинов не через Президиум Верховного Совета, а на местах, по решению командиров соединений, сразу после боя. Дорога ложка к обеду - орден, полученный среди ещё дымящихся воронок, по горячим следам, ценен вдвойне.
   Генералы, как правило, не ходят в атаку, но именно от них зависит, успешной будет эта атака или нет, и сколько жизней она заберёт. Тезис "Но от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней", усвоенный Дементьевым за годы обучения в артиллерийской спецшколе и в училище, изрядно поблек в глазах Павла, видевшего бои первого года войны и хоронившего товарищей, которые могли остаться в живых, если бы бой был проведён по-другому. Потускнел и красочный образ геройских командиров времён гражданской: будучи под Ленинградом, Дементьев слышал, как там покомандовал Ворошилов, а с Будённым даже встречался - правда, издалека (что, впрочем, не сильно его огорчило).
   Весной сорок второго, в Москве, Будённый приехал в Спасские казармы, где стояла формирующаяся мотострелковая бригада, куда попал лейтенант Дементьев. Маршал прибыл в сопровождении целой свиты в расположенную по соседству кавалерийскую часть (он был инспектором этого рода войск), и что-то вызвало его неистовый начальственный гнев. Такой матерщины Павел не слышал отродясь - конфузливо отворачивались даже сопровождавшие Будённого, а кто-то из артиллеристов произнёс иронически: "Если бы немцев можно было разогнать матюгами, мы бы завтра выиграли войну".
   Однако умения виртуозно ругаться матом было явно недостаточно для победы - для этого нужны были другие таланты. А талантов этих отчаянно не хватало - дорого стоили армии "чистки" конца тридцатых. Об этом говорили в военной среде - изредка, с оглядкой и вполголоса, но говорили: комбаты, поспешно продвинутые в комдивы, не справлялись со своими обязанностями, и их неумение оплачивалось русской кровью. И прошло немало времени, прежде чем война провела свой жестокий естественный отбор, безжалостно отсеяв непригодных.
   Но даже опытные боевые командиры, проверенные войной, не кланявшиеся пулям и спокойно смотревшие на прущие на них бронированные стада немецких танков, не могли избавиться от страха попасть под скорую расправу, когда никто не будет слушать никаких оправданий. Страх перед начальством давил на всех, сверху донизу, и генералы, которым было что терять, испытывали больший страх, чем командиры взводов, поднимавшие своих солдат в атаку. И потому поступок Катукова, не побоявшегося возразить самому Сталину, в глазах солдат и офицеров стоил нескольких выигранных сражений.
   Третий механизированный корпус шёл по болотам - Ставка замыслила провести на Калининском фронте наступательную операцию, чтобы сковать резервы вермахта и не дать немцам перебросить их под Сталинград.
  

* * *

  
   Вторая военная зима была не такой суровой, как предыдущая, но голод давал о себе знать. Фронтовой пайки не хватало, и солдаты изыскивали "подножный корм". Вокруг было множество рек, а в полутора километрах от места расположения артдивизиона протекала матушка-Волга, в которой водилась рыба. Удочек и сетей у батарейцев не имелось, зато были гранаты, причём в изобилии. И солдаты вовсю браконьерствовали - глушили рыбу для пополнения своего скудного рациона. И ждали приказа о наступлении.
   В конце ноября ожиданию пришёл конец - наступление началось.
   Батарея старшего лейтенанта Дементьева сразу втянулась в затяжные бои, то и дело меняя огневые позиции и перенося наблюдательные пункты. Следуя за наступавшими танкистами 43-й бригады, батарейцы вышли к селу Богородицкое. Здесь только что кончился бой, и танкисты, оттеснив немцев к реке Лучеса, штурмовали следующую деревеньку. Павел, оглядевшись, решил устроить НП на лесной опушке, откуда хорошо просматривались все окрестности. К его немалому удивлению, опушка оказалась уже занятой: там стояла батарея наших 122-миллиметровых гаубиц, стволы которых почему-то были развёрнуты в нашу сторону. Возле орудий горками лежали снаряды, пушки были в полной исправности, однако ни единой живой души не наблюдалось - ни вблизи, ни вдали. Загадка разрешилась, когда один из бойцов нашёл на позиции неизвестной батареи ворох бумаг, исписанных угловатым готическим шрифтом, и принёс их комбату.
   - Ящик там валяется разбитый, - пояснил он. - Я, значит, заглянул - а внутри него эти бумажки нерусские. Это что получается, мы наши орудия у немцев назад отбили? Ну, дела...
   Павел удивился, но не слишком. Обе стороны - как немцы, так и русские, - широко использовали трофейное оружие и технику, от автоматов до танков. Дементьев знал, что целые наши артиллерийские полки вооружались трофейными немецкими пушками. Такая часть приезжала на участок, где было много трофейных боеприпасов, выстреливала их по немцам и переезжала на другой участок. В седьмой дивизии "РС" было несколько батарей, сформированных на базе трофейных немецких шестиствольных миномётов. Наши солдаты называли их "шакалами", "скрипунами" или "ишаками" за издаваемые ими при стрельбе скрипучие звуки, похожие на крик осла. А в сорок четвёртом у прославленного комбрига подполковника Бурды, который сейчас командовал в корпусе Катукова танковым полком, в бригаде имелась целая рота трофейных немецких "пантер", и они успешно воевали против своих "собратьев".
   Так что ларчик открывался просто: эти орудия были захвачены немцами давно, возможно, ещё в начале войны, и с тех пор служили вермахту. Стремительная атака наших танков вынудила немцев бросить "изменниц" и дать драпа, а гаубицы обрели прежних хозяев.
   - Ну, шалавы, больше не блудите, - сказал кто-то из батарейцев и погрозил пальцем отбитым у врага гаубицам. - А то смотрите у меня!
   Бои продолжались. На следующий день у села Пустошка Дементьев, намеревавшийся устроить на берегу реки наблюдательный пункт, попал под обстрел тех самых "ишаков". Обстрел был сильнейшим - головы не поднять. Осколки мин рубили воздух, и группа Павла - он сам, несколько разведчиков, ординарец и радист Сиськов - распласталась на холодной земле, завидуя кротам, умеющим проворно в неё зарываться. А когда "ишаки" отревели, и бойцы стали приводить себя в порядок, выяснилось, что сержант Сиськов исчез - бесследно. Сначала предположили, что бедолагу разметало прямым попаданием мины - бывали такие случаи, - но вскоре пропажа обнаружилась: радист со всех ног бежал в тыл, даже не сняв с плеч рацию, и, судя по скорости его бега, он был не только жив-здоров, но и цел-невредим.
   Павлу пришлось попотеть, прежде чем он нагнал беглеца - на крики "Стой!" радист не реагировал. И откуда только силы взялись у немолодого уже солдата...
   Догнав Сиськова, комбат повалил его на землю. Радист вырывался, пытался бежать дальше, и разум в его остановившихся глазах отсутствовал начисто. Дементьеву пришлось успокоить его сильным ударом в челюсть, а потом приводить очумевшего бойца в чувство пощёчинами. Сержант затих, встал на ноги, и взгляд его приобрёл более-менее осмысленное выражение. А старший лейтенант вытащил пистолет и пригрозил:
   - Если снова побежишь, пристрелю. Так и знай.
   Сиськов упал на колени и разрыдался - громко, с надрывом и с какими-то воющими всхлипываниями. В нём как будто что-то надломилось: беспощадное осознание того, что он, человек из плоти и крови, может вдруг перестать быть, и всё вокруг - весь этот мир со всеми его цветами, звуками и запахами - исчезнет для него навсегда, смяло и раздавило сержанта. Павел присел на корточки рядом с радистом, по возрасту годившимся ему в отцы, положил ему руку на плечо и сказал негромко:
   - Ты думаешь, я не боюсь? - Он вспомнил змею пулемётной очереди, подползавшую к нему на кровавой поляне в лесу подо Мгой, и свой тогдашний страх, сковавший всё тело. - Я тоже боюсь, Сиськов. Все боятся, а что делать? Война, Сиськов, война... Если не мы с тобой воевать будем, то кто? Один побежит, другой, и тогда всё пропало. Держись, сержант. Возьми себя в руки - всё будет хорошо. Пойдём, Сиськов...
   Радист поднялся, помотал головой, словно отгоняя назойливых мух, и, ссутулившись, побрёл обратно - туда, откуда он только что бежал сломя голову. Павел шёл рядом, смотрел на Сиськова, на его пожухлое лицо, поросшее седой щетиной, и думал, как ему поступить.
   На памяти старшего лейтенанта это был второй случай бегства с поля боя - ещё в самом первом его бою с немецкими танками побежал лейтенант Речков, разжалованный за это в рядовые и переведённый в телефонисты. Законы войны суровы - комбат имел полное право со спокойной совестью отправить струсившего бойца в штрафбат, и дело с концом. И жёсткой властности у Дементьева хватало: он уже списал рядовым в пехоту санинструктора Халилова, отказавшегося выносить раненых, - мол, подождать надо, стреляют шибко. Павел отправил его в батальон под охраной автоматчиков, приказав им пристрелить Халилова, если тот по дороге вздумает бежать. Но комбат видел разницу между Халиловым и Сиськовым: первый уклонялся от выполнения долга и при этом выискивал себе оправдание, а второй просто не выдержал и теперь, похоже, переживал.
   И Павел вспомнил, как "воспитывал" трусов командир одного из дивизионов 35-го истребительного противотанкового артиллерийского полка, входившего в состав корпуса Катукова. Воспитательная речь комдива была краткой, но содержательной: "Ты осознаешь? Ладно, на первый раз прощаю, но если повторится, лично тебя расстреляю, тело прикажу бросить в яму, и всему дивизиону прикажу на него нагадить - будешь гнить в дерьме. Всё понятно?". А Сиськову не требовалось и этого - хватило и того, что уже сказал ему старший лейтенант. Человек - машина тонкая и сложная, и все эти машины работают по-разному. И потому лучше не стричь всех под одну гребёнку, а разбираться с каждым на особицу. Если, конечно, ситуация позволяет.
   Ситуация позволяла. В своих разведчиках и в своём ординарце Дементьев был уверен - не будут они докладывать "куда положено" о том, что комбат-два "покрывает паникёров и трусов". А Сиськов... А что Сиськов? На первый раз прощается!
   - Послушай, сержант, я скажу ребятам, чтобы они помалкивали. А ты пообещай, что такое с тобой было в первый и последний раз, договорились?
   Радист вскинул голову, посмотрел на Павла и судорожно кивнул, словно проглатывая что-то очень горькое. Сержант остался служить на батарее, воевал исправно, но при встрече с комбатом опускал глаза, стыдясь того, что случилось у реки Лучесы.
  

* * *

  
   Бои декабря сорок второго были тяжёлыми - первая мехбригада за неделю потеряла убитыми больше трехсот человек. Перед ними стояла дивизия "Великая Германия" - умелый враг, дравшийся упорно и ожесточённо. Достойного противника настоящие воины уважали во все времена, однако с некоторых пор Павел Дементьев перестал считать этого противника достойным - с тех пор, как он увидел, что творят завоеватели на захваченной русской земле. Конечно, солдаты слышали о зверствах фашистах в сообщениях "Совинформбюро", об этом говорили на политбеседах, да только мудра пословица "Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать". И Павел видел, причём не однажды.
   ...Батарея в очередной раз меняла позицию. Грузовики с пушками на прицепе шли колонной по белой заснеженной дороге, кое-где взрытой чёрными воронками от снарядов. Впереди показалось село, и Павел, сверившись с картой, узнал его название: Софийское. Села как такового не было: сиротливо торчали закопчённые печные трубы, поклёванные осколками, дымились кучи обгорелых брёвен, оставшихся от домов и сараев. Пахло гарью, и к чаду пожарища примешивался душный запах горелого мяса. "Танк, что ли, сгорел вместе с экипажем? - подумал Дементьев. - Деревню-то брали с боя".
   Земля вокруг действительно была изрыта гусеницами, содравшими снег, но подбитых машин Павел не увидел. Зато он увидел другое - кучу трупов, наваленных на снегу. И трупы эти не были телами погибших солдат.
   - Останови! - приказал он водителю, открыл дверцу и выпрыгнул из машины.
   Подойдя ближе, Павел остановился, поражённый чудовищной картиной. Перед ним лежали мирные жители - старики, женщины, дети. Их было много - десятка четыре. Тела не принесли сюда хоронить: людей согнали сюда живыми, и здесь же расстреляли - Дементьев видел пулевые дырки на лицах и телах. Ближе всех к старшему лейтенанту лежала навзничь молодая женщина в сбившемся на затылок тёмном платке, и восковое лицо её выглядело четырёхглазым - два лишних глаза были сделаны пулями, выпущенными, судя по всему, в упор - за полтора года войны комбат видел достаточно трупов и научился сколько-то разбираться в характере ранений. Женщину явно добивали, как добивали и другую женщину, постарше, лежавшую чуть поодаль. Она тоже лежала на спине, и Павел понял, что добивали её штык-ножом - по животу и груди пожилой селянки словно прошлись громадные злые когти, оставившие глубокие раны с вдавленными в них клочьями одежды, разорванной железом. Остальные убитые лежали кучей, в которой перемешались остекленевшие глаза, оскаленные рты, пряди седых волос, скрюченные руки и согнутые в коленях или широко раскинутые ноги. А более всего запомнился Павлу светловолосый мальчишка лет восьми, в глазах которого отражалось хмурое зимнее небо. Пальтишко у мальчика задралось, открывая светлые тёплые штанишки, надетые, наверно, заботливой матерью, оберегавшей сыночка от холодов и не сумевшей уберечь его от смерти - скорее всего, и сама она лежала здесь, среди прочих мертвецов. На левой ноге мальчика остался надетым коричневый ботинок; правая нога была босой, с поджатыми синими пальцами. "Ему холодно" - промелькнуло в сознании Павла нелепая мысль: нелепая, потому что мертвые уже не чувствуют ни холода, ни боли. И ещё понял старший лейтенант Дементьев, откуда тянет горелым мясом - шагах в пятидесяти от места расстрела виднелись развалины длинного сарая, облизанные огнём.
   Над мёртвой деревней висела тишина, нарушаемая только плачущим свистом ветра. В этой тишине комбат услышал хруст снега под ногами и обернулся. Позади него стояли его батарейцы, смотрели во все глаза, и было в этих глазах такое, что Павел понял: трудно ему будет теперь объяснять своим солдатам, что пленных убивать нельзя.
   - Товарищ старший лейтенант, посмотрите...
   Дементьев повернулся в другую сторону - туда, куда показывал его ординарец, и только сейчас увидел то, чего не заметил раньше, поглощённый открывшимся ему страшным зрелищем следов казни беззащитных и безоружных.
   На открытом пространстве между руинами, в центре злосчастной деревни, стояли люди - живые. Они стояли молча, и поэтому комбат не обратил на них внимания. Это были наши солдаты, окружившие десятка полтора дрожавших от холода - и не только от холода - немцев. А у раскидистой толстой берёзы, под которой до войны, как заведено в деревнях, собиралась на посиделки молодёжь, молодой политрук с каменным лицом сосредоточенно прилаживал на сук верёвку с петлёй.
   Разглядев среди солдат офицера, Дементьев подошёл к нему.
   - Что здесь произошло, лейтенант?
   - Немцы, - односложно ответил тот, разлепив сжатые в нитку губы и угрюмо глядя на Павла прозрачными от ненависти глазами. - Отступали. Сожгли деревню. Всех жителей - в расход. Кого постреляли, кого сожгли. А тут мы. Взяли их, - лейтенант выматерился, словно выплёвывая ярость и боль, - на месте преступления. Тёпленькими. Ничего, скоро они станут холодненькими. Повесим гадов, всех повесим! - И он снова замысловато выругался.
   Павел перевёл взгляд на пленных. Они стояли, ничем не напоминая сейчас тех лихих вояк, которые покорили Европу и дошли до Москвы, сметая всё на своём пути. Люди - две руки, две ноги, голова. Люди, самые обычные люди, у которых тоже есть где-то жёны и дети. Люди, которым очень не хочется умирать, но которым почему-то нравится убивать других людей - чужих женщин и детей, не способных себя защитить. Эти самые обычные люди переступили грань, отделяющую людей от нелюдей, и лишили себя ореола достойного врага, заслуживающего уважения. Они сами исключили себя из мира людей - точно так же, как сделали это когда-то тевтонские псы-рыцари, подцеплявшие копьями славянских детей и швырявшие их в пламя горящих изб, - и перешли в мир сумрачной нелюди, с которой люди не уживались никогда. "Что же это за сила такая дьявольская погнала этих людей на нас и превратила их в нелюдь? - подумал Дементьев, чувствуя, что дай он волю своим батарейцам, не понадобится и верёвка: его бойцы порвут пленных на части голыми руками. - И сколько ещё потребуется пролить русской крови, чтобы смыть эту нечистую силу с нашей земли?".
   Казни он не дождался - у него был боевой приказ, и батарею Дементьева ждали там, где люди продолжали сражаться с нелюдью. Павел так и не узнал, повесили немцев или нет. Он только слышал, что начальник политотдела бригады подполковник Игнатьев - настоящий комиссар, один из немногих настоящих комиссаров, встретившихся Дементьеву на дорогах войны, человек суровый, но справедливый, - учинил жестокий разнос офицеру, затеявшему публичную казнь, "за фашистские методы обращения с военнопленными", как было сказано в приказе.
   Игнатьева Павел уважал, но в глубине души считал, что молодой политрук в селе Софийское действовал правильно - так, как подсказывала ему совесть человека и воина.
  

* * *

  
   Бои на реке Лучеса шли до шестого января 1943 года. Третий механизированный корпус генерал-майора Катукова понёс большие потери - из ста семидесяти танков в строю осталось всего около шестидесяти, - но свою задачу выполнил и был выведен из полосы боёв.

Глава седьмая

  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) А.Найт "Наперегонки со смертью"(Боевик) Д.Дэвлин, "Особенности содержания небожителей"(Уся (Wuxia)) Т.Ильясов "Знамение. Вертиго"(Постапокалипсис) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Ефремов "История Бессмертного-4. Конец эпохи"(ЛитРПГ) Д.Сугралинов "Кирка тысячи атрибутов"(ЛитРПГ) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) К.Воронова "Апокалиптические рассказы"(Антиутопия) Э.Моргот "Злодейский путь!.. [том 7-8]"(Уся (Wuxia))
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"