Вновь обратившись к этой черте - наличии в романе 1852 года предвосхищающих реминисценций, - мы не перестаем прослеживать и замеченную нами линию реминисценций из романа "Евгений Онегин" и ее дальнейшее развертывание в последующих главах романа.

Когда мы говорили о травестировании мотива метаморфозы героини пушкинского романа, происходящем в десятой главе второй части - мы также могли бы разглядеть эту черту в приведенном нами фрагменте: если бы ко времени обращения к нему были уверены в присутствии этой черты как таковой в повествовании 1852 года в целом; уверены так же - как уверены в этом сейчас.

Поэт-шут, оправдывая себя в том, что не живет в столице, утверждает, что "предпочел изолировать себя В ДЕРЕВНЕ, чтобы стать... ЛИЦОМ К ЛИЦУ С ПРИРОДОЙ".

"ЛИЦОМ К ДЕРЕВНЕ" - так назывался чернильный прибор с чернильницами в виде деревенских избушек, приобретенный Остапом Бендером в романе "Золотой теленок" для создания антуража организованной им фиктивной конторы "Рога и копыта".

А организована она была для сбора компромата на директора треста "Геркулес" по фамилии ПОЛЫХАЕВ.

И... в ремарке, сопровождающей реплику комического персонажа романа 1852 года, - варьируется этот мотив "полыхания", мотив "огня", мотив красного цвета - который заключен в этой фамилии:

"Смотря на ПОДРУМЯНЕННУЮ физиономию этого господина с РЫЖЕЙ накладкой на макушке... граф едва выдержал, чтобы не засмеяться".

И действительно: трудно "выдержать, чтобы не засмеяться", читая романы Ильфа и Петрова!

Тот же самый мотив судьбы пушкинской Татьяны - "могла бы играть роль и в столице", - который связывается с героиней романа 1852 года в начале первой части, вновь повторяется в отношении к ней и в конце этой части, в восьмой главе (именно в ВОСЬМОЙ главе романа "Евгений Онегин" Татьяна Дмитриевна блистает в петербургском большом свете).

Повторяется - но... в каком контексте, в какой связи!

*      *      *

Действие эпизода происходит в имении приезжего петербургского "льва", графа Сергея Григорьевича Елецкого, на празднике, устроенном им для соседей, уездных помещиков.

Поэтому в ходе описания упоминается следующая деталь:

"...В эту самую минуту ВЗВИЛАСЬ СИГНАЛЬНАЯ РАКЕТА и рассыпалась тысячами РАЗНОЦВЕТНЫХ огней на темнеющем небе..."

Самое интересное то, что ракета праздничного фейерверка названа здесь: "СИГ-НАЛЬ-НОЙ". Так могла бы быть названа ракета, подающая сигнал... к началу бовеых действий!

И для нас, сегодняшнего читателя, в этом пассаже - звучат слова знаменитой военной песни Булата Окуджавы:

...Взлетает красная ракета,
Бьет пулемет, неутомим;
А значит, нам нужна победа,
Одна на всех, мы за ценой не постоим...

Ракета в песне - действительно сигнальная; и мотив ЦВЕТА ее огня у Окуджавы, как и в романе более чем столетней давности ("красная" - "разноцветных"), тоже присутствует. "Огней" от взрыва одной-единственной ракеты в романе - "ТЫСЯЧА", что вряд ли не является сильным преувеличением.

Но то же самое числительное - имеет самое прямое отношение к буквальному значению слова "ЦЕНА", употребленному в переносном смысле в песне (например: "тысяча рублей").

А звучит эта песня - в кинофильме под названием "БЕЛОРУССКИЙ ВОКЗАЛ": по месту традиционной (и именно: празд-нич-ной, в честь Дня Победы, с сопутствующим ему салютом!) встречи героев фильма - фронтовиков, прошедших когда-то через все то, о чем поется в песне Окуджавы.

*      *      *

И вот, в романе 1852 года - вновь возникает мотив, судьбоносный для пушкинской Татьяны. Возникает - сразу же после этой кратчайшей, сверкнувшей как молния, предвосхищающей реминисценции в том же эпизоде праздника; развивая, продолжая эту реминисценцию и окончательно утверждая факт ее существования:

"Катя была одета с большим вкусом, очень просто и мило. Она могла бы, может быть, обратить на себя внимание графа ДАЖЕ И НЕ В ДЕРЕВНЕ".

Показательно, что название места ("в столице", "в столицах", как в предыдущих случаях) - сменяется теперь на противоположное ("не в деревне"). И тем самым - намечается ПУТЬ, по которому предстоит пройти героиням обоих романов.

"Не в деревне": значит - в ГОРОДЕ. И здесь явно имеется в виду не уездный город, в котором, как и в деревне, где живут те же, что и в городе, помещики; в котором не на кого равняться. А большой город; столичный город.

Действие романа происходит не в начале 1820-х годов, как у Пушкина, а где-то в 1840-е. И значит, в большой город, в столичный город попадают не в кибитке, не на перекладных, а - по ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ, в ПОЕЗДЕ, на который садятся на станции, на ВОК-ЗА-ЛЕ. И прибывают - на ВОК-ЗАЛ (тогда еще не на Белорусский, конечно).

*      *      *

Манифестация "онегинских" мотивов в начальных главах романа, которую мы проследили, - сопровождается тем же феноменом далеко идущих предвосхищающих литературных и художественных реминисценций, который мы наблюдаем в восьмой и десятой главе.

В третьей главе персонаж, который, благодаря сердечности, доброте и расположенности к героине, становится ее наперсником, рассказывает ей о своей жизни.

И в его рассказе встречаются слова, которые, при соединении между собой, оказываются для НАС начиненными взрывоопасной силой:

"...Захар Лаврентьич начинал интересовать Катю.

- Да с, мое ДЕТСТВО было ГОРЬКОЕ..."

"Детство" (1914), "В людях" (1916), "Мои университеты" (1923) - знаменитая автобиографическая трилогия, более чем полвека спустя созданная... М.Горьким.

Это - не единственная аллюзия на его произведения, которая встречается в этом повествовании. В восьмой главе упоминается фамилия, почти совпадающая с фамилией заглавного героя эпопеи Горького "Жизнь Клима САМГИНА" (которая писалась на протяжении 1925-1936 гг. и выросла из замысла ненаписанной четвертой части автобиографического повествования "Среди интеллигенции").

*      *      *

Любопытно, в каком контексте эта фамилия появляется, - соответствующий фрагмент так и искрится сопровождающей ее игрой слов.

Графу Елецкому, на том самом празднике, где взлетала "сигнальная ракета", представляют одного из местных помещиков - того самого г-на Кобелякова, которому во второй главе объясняли (и объяснял - тот же самый персонаж, который дает теперь ему рекомендацию), что Катерина Павловна "могла бы играть роль и в столице":

"... - Это, граф, провозгласил Александр Иваныч... величайший любитель лошадей и знаток в них... Это первый наш ТРОИШНИК. У него такие сборные тройки, каких нет ни у кого: лошаденки дрянь на вид, а как вихорь...

- Я перегонялся, ваше сиятельство, с СМАГИНЫМ и оставил его тройку за собою..."

"Троишник" - это не гимназист, получающий тройки, а владелец лошадей, комплектуемых, собираемых в "тройки".

Точно так же, "оставил его тройку за собою" - не значит: "купил ее", а: "обогнал".

Ну, а упоминаемый здесь "Смагин" - кроме почти полного совпадения фамилий, ничего общего с горьковским Климом Самгиным не имеет.

Разве что только... участвует в создании серии предвосхищающих "горьковксих" реминисценций.

*      *      *

Случаев появления Максима Горького, его произведений в повествовании 1852 года - не так много (мы назовем еще пару, нами опознанных). И нужно еще догадаться, чем вызвано это его внезапное и искрометное появление.

А дело, видимо, заключается в том, что в момент напечатания романа Панаева рождалась не менее знаменитая автобиографическая трилогия... Льва Толстого, которая очевидным образом явилась предшественницей трилогии Горького: "Детство", "Отрочество", "Юность".

Ее первая часть, "Детство" появилась В ТОМ ЖЕ СЕНТЯБРЬСКОМ НОМЕРЕ журнала "Современник" 1852 года, в котором заканчивалась публикация романа Панаева "Львы (!!) в провинции".

Нам уже довелось выдвинуть предположение, что именно этим обстоятельством было вызвано обыгрывание фамилии графа Толстого в повести А.Ф.Писемского "M-r Батманов", которая печаталась, только в другом журнале, "Москвитянин", в том же сентябре 1852 года, что и роман Панаева и первая повесть будущего автора "Войны и мира".

Эта игра с фамилией писателя-дебютанта происходила на фоне появления в повествовании Писемского - отражений фигур других известных русских литераторов, и в том числе - массированного обыгрывания литературного псевдонима и даже обстоятельств биографии... того же М.Горького.

Повесть Писемского посвящена той же теме: "львов в провинции". И мы высказали предположение, что два произведения эти - создавались в ходе своеобразного творческого соревнования двух писателей, а быть может - и в результате ученичества одного из них, Панаева, у другого, Писемского (который начал разрабатывать эту тему еще раньше, во второй половине 1840-х годов).

Собственно говоря, мы и обратились к роману "Львы в провинции", чтобы проверить это наше предположение. И вот, теперь мы сразу находим яркий штрих, свидетельствующий в его пользу.

*      *      *

В первой главе романа 1852 года - мы еще раз встретим эпитет, совпадающий с псевдонимом будущего великого пролетарского писателя. Повествуется о матери героини романа:

"...После смерти Павла Васильича любимым местом ее отдохновения сделалась та самая, очень неудобная впрочем, кушетка, на которой он обыкновенно покоился, и которую неутешная вдова не раз обливала ГОРЬКИМИ слезами; а самыми дорогими для ее сердца вещами - его засаленный бархатный халат и пенковая трубка в замше, с коротеньким чубуком..."

И на этот раз ключевое для реминисценции слово - на той же странице, чуть выше - сопровождается другим, совпадающим с именем писателя-дебютанта, произведению которого вскоре предстоит появиться в том же журнале (о чем, конечно же, было известно его редактору, он же - автор романа, начавшегося печататься с января этого года):

"...Злые соседние языки поговаривали, будто Павел Васильич очень умильно посматривал на ТОЛСТУЮ и высокую, с огромными руками и ногами дворовую девку Христину, но благоразумные люди не верили злым языкам. К тому же эта тень брошена была на Павла Васильича первой губернской сплетницей и тараторкой, г-жей Кобеляковой, ТОЛСТОЙ не менее Христины, да и вдобавок еще с бородкой и усиками..."

И это была та самая "губернская сплетница", которая, раздосадованная на то, что героиня отказала ее сыну, во второй главе назовет Катю Белову - "девчонкой", а супруга другого персонажа, заступившегося за нее, отвечая ему, будет - почти что цитировать первую строку романа "Евгений Онегин".

*      *      *

Оба эти пассажа - отмечены и другими литературными аллюзиями. Так, "бородка и усики" г-жи Кобеляковой - приводят на память княгиню Н.П.Голицыну, получившую прозвище "Princesse Moustache" ("усатая княгиня"), - прототип старухи-графини в повести Пушкина "Пиковая дама".

Эта физиогномическая характеристика соседствует в пассаже из романа 1852 года - с ДВАЖДЫ упомянутым словом, совпадающим с фамилией Льва Толстого, и это соседство - далеко не безразлично.

Почему это слово упоминается дважды? Только ли для того, чтобы его подчеркнуть? Быть может, еще и потому, что писатель в этом контексте выступает в качестве участника литературной игры... дважды, не только как автор повести "Детство"? В будущем своем бессмертном романе "Война и мир" Толстой наделит одного из его персонажей, жену князя Андрея Болконского Лизу... "короткой верхней губкой С УСИКАМИ".

Ну, а "неудобная кушетка, на которой... обыкновенно покоился"... покойный отец героини, - находит себе параллель в знаменитом диване Ильи Ильича Обломова из романа И.А.Гончарова "Обломов".

Этому произведению также еще только предстоит появиться на свет в 1859 году. Однако на этот раз фрагмент его под названием "Сон Обломова" - уже был напечатан ко времени создания романа Панаева, в 1848 году, в "Литературном сборнике", изданном в качестве приложения к журналу "Современник".

*      *      *

В той же третьей главе, в которой мы слышим сетования персонажа по поводу своего "детства... горького", мы встречаем еще одну предвосхищающую реминисценцию, и снова, как и аллюзия на фильм "Белорусский вокзал" в восьмой главе, - кинематографическую.

Конфидент героини Захар Лаврентьевич продолжает рассказ о своей жизни; повествует - о смерти матери:

" - ...Вот глядела она на меня, глядела, А СЛЕЗЫ У НЕЕ ТАК И КАПАЛИ, ТАК И КАПАЛИ..."

"СЛЕЗЫ КАПАЛИ" - один из поздних фильмов Георгия Данелии. Название его, как видим, - прямо воспроизводится в тексте романа, и даже повторяется дважды. Но и этого мало.

В основе сюжета фильма - коллизия знаменитой сказки Г.-Х.Андерсена "Снежная королева" (1844), в начале которой рассказывается о зеркале, созданном злыми троллями: отражение в нем превращает прекрасное в безобразное.

Зеркало это уничтожили, разбили; но осколки его разлетелись по всему свету, и, попадая в глаз человеку, такой осколок заставлял его видеть в окружающем только дурное.

*      *      *

Предшествующие приведенному пассажи рассказа Захара Лаврентьевича - вбирают в себя и мотивы взгляда, и мотивы отражения в зеркале:

" - ...Сидела она, помню, на постели-с... и СМОТРИТ ОНА НА МЕНЯ как-то уж очень жалостливо... Это уж было вечером, перед закатом. СОЛНЫШКО-ТО ТАК И УДАРИЛО НА НЕЕ... Свет-то такой красноватый, знаете..."

В прологе к фильму Данелии так и показывается: тролли несут большое зеркало, а солнце - "ударяет" в него, отражается. Следует другой "удар", уже в прямом смысле; зеркало разбивается; и слепящее глаза отражение солнца - сменяется попавшим в глаз вредоносным осколком.

Эта коллизия у повествователя 1852 года - подчеркивается игрой слов: с матерью персонажа - случился паралич, как тогда говорили, "УДАР". Второй "удар" - оказался смертельным.

*      *      *

Подобный прием вкрапления названий фильмов нашей современности в текст повествования 1852 года, вообще-то, - случай не единичный.

Так, в шестой главе знакомый нам персонаж, Александр Иванович, рассказывает фантастическую, "хлестаковскую", наверняка выдуманную историю, происшедшую с ним во время давнего пребывания в Петербурге: о некоем неожиданном визитере, посетившем его в гостинице в полночь.

" - ...Вхожу в комнату: вижу, сидит у моего письменного стола человек средних лет, тип лица арабский, толстые губы, вьющиеся волосы, лицо выразительное, необыкновенно умное, и сидит он задумавшись и, как теперь помню, облокотясь на руку. Услышав мои шаги, он встал и сделал мне ШАГ НА ВСТРЕЧУ..."

"Шаг навстречу" - сборник киноновелл, снятый в 1975 году по сценарию Эмиля Брагинского. Самое интересное, что этим ночным посетителем, о своем знакомстве с которым заявляет рассказчик в романе, - оказался не кто иной, как... Александр Сергеевич Пушкин.

Предвосхищающая реминисценция, название кинофильма, таким образом, и здесь, как и в случае с "Белорусским вокзалом", - оказывается в пушкинском контексте. И, как и предыдущая, относящаяся к кинофильму "Слезы капали", - тоже появляется в рамках вставного рассказа, только звучащего из уст другого персонажа романа.

*      *      *

Причины ее появления - долго искать не приходится.

Одна из новелл в фильме называется, ни много ни мало... "ДОЧЬ КАПИТАНА" (на этот раз: именно морского, а не "сухопутного", армейского капитана)! А о происходившем в третьей главе опосредованном обыгрывании заглавия пушкинского романа "КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА" - мы уже знаем.

Быть может, эта фантастическая встреча у персонажа романа 1852 года - как раз и приурочена к тому времени, когда Пушкин... писал "Капитанскую дочку", к середине 1830-х годов?

Бывают и противоположные случаи - случаи, похожие на шараду. Название фильма отсутствует, но в тексте запечатлевается его узнаваемый эпизод (срв. современные викторины типа: "Угадай фильм по кадру") - по которому нужно определить фильм.

*      *      *

Так, например, в двадцать третьей главе (уже в третьей части романа) повторяется ситуация, описанная Александром Ивановичем Вязниковым в его рассказе о "встрече с Пушкиным". Там говорилось:

" - Однажды приехал я в Петербург по делам [рассказывал он в шестой главе]. Покойный князь Антон Васильич Галицкий, с которым я был большой приятель, непременно требовал, чтобы я остановился у него, но я пристал в гостиннице: он на меня таки и рассердился за это, - но так мне что-то вздумалось остановиться на этот раз в гостиннице, сам не знаю почему..."

На этот раз он приезжает к своему переехавшему жить в Петербург сыну (напомним: тоже... поэту!):

"...Александр Иваныч остановился не у князя Александра, в анфиладе прекрасно меблированных комнат, а в тесной квартирке своего сына, на четвертом этаже..."

И, вслед за повторением ситуации, - и в этом эпизоде не замедлит появиться кинематографическая реминисценция! Сын - нищий поэт, нуждающийся в деньгах, и между ними происходит следующий диалог:

" - ...У кого есть здесь.... (Александр Иваныч подставил указательный палец ко лбу) так уже тут (указательный палец перешел на карман) непременно будет. Меня отец отправил в первый раз в Петербург с двумя беленькими.... двадцатипятирублевыми бумажками..."

Возникает впечатление, что автор пишет эти страницы... только что посидев в нашем кинотеатре или у экрана телевизора!

*      *      *

Не узнать - невозможно. Здесь БУКВАЛЬНО, фотографически воспроизводится сцена из другого, десятилетием позже, чем "Слезы капали" (1985 / 1995), снятого кинофильма Г.Данелии "Орел и решка".

Бизнесмен, "новый русский", у которого обманутая им жена вывезла из квартиры всю обстановку, поучает героя фильма... Вот именно этими же словами и жестами, которые "срисовал" у него автор романа 1852 года, которыми - поучает у него отец сына.

Режиссер только дополняет этот жест юмористической чертой: карман, по которому двумя пальцами стучит его персонаж, постучав перед тем ими слегка по лбу (приговаривая при том ТЕ ЖЕ САМЫЕ СЛОВА), - так называемый "внутренний", находится в левой верхней части пиджака. Карман - в который обычно кладется бумажник, что и имеет в виду пронырливый бизнесмен.

Но одновременно (тем более - в сопоставлении с головой, в сочетании с жестом, обозначающим ум) - это... и часть тела, в которой находится сердце. Так что жест приобретает двусмысленность, о которой выполняющий эту знаковую жестикуляцию персонаж и не думает. Получается: то, чтобы там, в сердце, "за душой" тоже что-нибудь было, его совершенно не заботит.

Мотив "пустого", "холодного сердца" (в которое тоже может попасть осколок рокового зеркала троллей) - соединяет, роднит между собой, таким образом, обе реминисценции из фильмов Данелии, привлеченные повествователем 1852 года; делает осмысленным их соседство в романе.

Но там, в фильме "Слезы капали", как мы помним, есть еще - и мотив "глаз", в которые попадает такой же осколок; мотив зрения, которое этот осколок уродливо искажает. И это - тоже связующая нить: причем не только между двумя "цитируемыми" фильмами Данелии, но и между вторым из них - и художественным строем самого романа 1852 года.

*      *      *

Герой романа в приведенном пассаже - не первый раз прибегает к подобной знаковой жестикуляции, Мы наблюдали ее у него еще в первой главе и проанализировали ее в связи с его попыткой предсказания судьбы героини.

Тогда нам пришлось предполагать наличие знаковой функции у этой жестикуляции персонажа на свой страх и риск; теперь эта функция - предъявляется повествователем читателю открытым текстом: удостоверяя тем самым нашу догадку. Мы пришли к выводу, что образцом для этого художественного приема - послужила аналогичная зримо-наглядная идеография в романе Пушкина "Евгений Онегин".

Но там она именно - и строилась не на основе жестов персонажей, а на основе... их ОРГАНОВ ЗРЕНИЯ. Чисто анатомическая характеристика - переводилась в символический план; распределение органов зрения у героев романа (три... на одну супружескую пару!) - вводило тему "духовного зрения", способности к провидению.

И это - именно тот мотив, который проблематизируется во втором реминисцируемом в романе фильме кинорежиссера.

Главный герой его - постоянно оказывается в ситуации, когда он чего-либо не видит: крутого поворота в своей судьбе; истинного характера женщины, в которую он безнадежно влюблен; наконец, прямо-таки в упор не видит девушки... которой и предстоит стать его женой.

*      *      *

Это - что касается символического плана, к которому подводит нас жестикуляция персонажа, в сопоставлении с андерсеновской коллизией фильма "Слезы капали" и лейтмотивом фильма "Орел и решка".

Но герой фильма "Орел и решка" - находится и в СЮЖЕТНО сходном положении с героем... романа 1852 года. Он тоже приезжает в столицу (только не из родительского имения, а с нефтепромыслов Западной Сибири, и не в Петербург, а в Москву). Здесь он случайно знакомится с тем самым бизнесменом "без сердца", тот оказывается, однако, человеком широкой души и соглашается приютить его в своей роскошной квартире.

В романе, напомним, отец переехавшего жить в Петербург персонажа не захотел "остановиться... у князя Александра, В АНФИЛАДЕ ПРЕКРАСНО МЕБЛИРОВАННЫХ КОМНАТ".

И мебель, и даже... анфилада, мини-анфилада в фильме специально показываются (соответствующие эпизоды снимались... в квартире самого Г.Данелии). Причем МЕБЕЛЬ, как мы видим, становится в фильме - даже участником сюжета, предметом манипулирования со стороны корыстолюбивых персонажей.

И даже противопоставление этой "прекрасной" квартире, заявленное автором романа: "...а В ТЕСНОЙ КВАРТИРКЕ СВОЕГО СЫНА, НА ЧЕТВЕРТОМ ЭТАЖЕ" - также взято из будущего фильма!

*      *      *

Герой знакомится с поварихой, раздатчицей в столовой (той самой девушкой, на которой он, ее разглядев, в конце концов женится); попадает в беду, схватывает воспаление легких, и теперь - уже она дает ему приют в своей "тесной квартирке".

Настолько тесной, что ей и ее подруге, сбежавшей от мужа, приходится ютиться с ним в одной комнате; спать на полу, перешагивая друг через друга ("Полярник... достоинство прикрой, а то простудишь!") - когда понадобится за чем-нибудь выйти.

И даже лестница - ведь она в романе должна же вести на "четвертый этаж", упомянутый повествователем (что для Петербурга 1840-х годов - очень высоко, непрестижно и неудобно) - в фильме (причем неоднократно) обыгрывается.

На лестничной клетке, только что приехав в Москву, герой фильма объясняется со своей возлюбленной. Проникнув в институт, где она работает, на лестничной же площадке, в "курилке", он пытается наладить с ней отношения.

Приютившая позднее героя повариха, выгоняет его, заподозрив в поползновениях, когда он, лежа на полу возле ее дивана, начал растолковывать ей, что такое "либидо" по Фрейду ("Забирай свое либидо и убирайся!"). Он ночует у нее в подъезде, в детской коляске под лестницей; сосед, спускающийся по лестнице ранним утром с громадным догом, его прогоняет.

"Товарищ, там у нас какой-то бомж поселился!" - как ни в чем не бывало, роняет, поднимаясь навстречу соседу по лестнице, как к себе домой, в квартиру подруги, бездомная, выгнанная мужем Лариска, устало возвращающаяся с набитыми сумками с работы в ночном баре.

В финале герой, торжествуя, с громадным букетом, поднимается по лестнице к своей освободившейся от очередного мужа невесте (изгнанный только что муж сталкивается с ним на лестнице с двумя огромными чемоданами). Попадает... на ее новую свадьбу; командует себе: "кру-угом!" - и, выдав строку из арии: "Смейся, паяц, над разбитой любовью!" - чеканя шаг, спускается обратно, вниз по лестнице.

Повариха, повторим, затем становится женой главного героя; так что тесные родственные отношения, которые связывают приезжего и обитателя "квартирки" в романе (отец и сын), - тоже вариация, пришедшая оттуда, из фильма.

*      *      *

Повторяю: автор романа 1852 года СМОТРЕЛ фильм Данелии и взахлеб его пересказывает.

Отец, Александр Иванович, вновь хочет подбодрить своего сына Васю, совсем, как он видит, упавшего духом:

"... - Вот, видишь ли ты, душа моя, продолжал он, вынимая из кармана пук смятых ассигнаций: - видишь, сколько денег; мы все это прокутим сегодня.... Махнем, Вася, за город или поедем к цыганам..."

Герой фильма - нефтяник, работает на Севере; от денег, пока он не попал в переплет, у него карманы лопаются (отсюда: "пук ассигнаций"). Оттого он и предлагает постоянно своим московским друзьям пуститься с ним за компанию в аналогичный "кутеж": "Пообедаем где-нибудь с шампанским!"

Ну, и ЦЫГАНЕ, разумеется, в фильме тоже имеются. Ограбленный подчистую, герой сдает пустующую квартиру бизнесмена "многодетной цыганской семье". Они-то, в итоге, и выгребают, выскабливают все, что в ней после ухода жены бизнесмена осталось.

Но расстаться с полюбившимся ему фильмом автор романа 1852 года - и тут не в силах.

*      *      *

Оставшись с пустыми карманами, герой под проливным дождем разгружает вагоны; подхватывает воспаление легких.

Сжалившись над ним, повариха снова пускает его в свою тесную комнатку. Вызванный врач (его исполняет знаменитый фотожурналист Юрий Рост) выслушивает его легкие, предлагая "покашлять"; объявляет неутешительный диагноз и, заядлый курильщик, сам заходится в кашле.

Этой судьбой, только с роковым исходом, автор романа 1852 года наделяет несчастного сыночка Александра Ивановича, поэта Васю:

"...Однажды он воротился домой пешком часу в шестом, упал на постель почти без памяти в своей мокрой шинели и уже с тех пор не вставал.... К вечеру, на следующий день, у него сделался сильный бред...

Александр Иваныч перепугался, привез доктора; доктор осмотрел больного, покачал головою и прописал лекарство..."

Другой эпизод той же самой сюжетной линии фильма, те весьма специфические обстоятельства, при которых герой получает воспаление легких, разгружая вагоны (" - Нажрался с ранья? - Не, простудился..." и т.д.), - мы обнаружили, в качестве предвосхищающей реминисценции, - но в произведении... почти что современном созданию фильма, написанном всего лишь за два десятилетия до его появления.

А именно - в историческом романе В.С.Пикуля "Слово и дело" (1975), действие которого происходит во времена императрицы Анны Иоанновны. Два романа - разделяют между собой эпизоды одной и той же сюжетной линии ровно напополам, словно бы их авторы - договорились друг с другом!

*      *      *

Самое важное для нас в этой находке - то, что сделали мы ее в процессе изучения драматургии А.Ф.Писемского, его трагедий "Поручик Гладков" (1866) - из той же эпохи "бироновщины" - и "Самоуправцы" (1865), действие которой относится ко временам Павла I.

Непосредственных соприкосновений между этими пьесами Писемского и творчеством Пикуля мы не видим. Однако они - тоже имеют между собой опосредованные контакты.

Так, общий источник предвосхищающих реминисценций, теперь уже - фильм В.Меньшова "Москва слезам не верит" (1979), объединяет названный роман Пикуля с трагедией Писемского "Самоуправцы".

Еще один общий источник, пьесу Е.Шварца "Обыкновенное чудо" (1954), имеют трагедия "Самоуправцы" и другой роман Пикуля, "Пером и шпагой", - посвященный, однако, уже иной исторической эпохе, царствованию Елизаветы Петровны.

Трагедия же "Поручик Гладков" завершается реминисценцией из фильма "Джентльмены удачи", в создании которого принимал самое ближайшее участие постановщик фильма "Орел и решка" Г.Данелия (вор по кличке Косой в исполнении Савелия Крамарова из первой ленты - появляется в новом обличье и в фильме 1995 года).

То, что подобную сеть опосредований романистика Пикуля образует именно с драматургией Писемского - показательно, учитывая ожидаемую нами тесную связь между творчеством Писемского и автора романа 1852 года, Панаева. Как мы видели, такого же рода агенты-посредники связывают и этот роман с произведением современного нам писателя.

*      *      *

А кроме того, тот же общий источник предвосхищающих реминисценций, фильм "Москва слезам не верит", который роднит "Слово и дело" с "Самоуправцами", - соединяет этот роман и с повестью известного дореволюционного исторического беллетриста М.Н.Волконского "Черный человек" (1901), из эпохи Павла I.

Причем воспроизводится в этом случае - один и тот же эпизод фильма: почти так же, как обстояло дело для романа Панаева и романа "Слово и дело" в отношении одной и той же сюжетной линии фильма "Орел и решка".

Повесть Волконского 1901 года представляет собой вторую часть дилогии. А ее первая часть (появившаяся в 1900 году) - примечательна тем, что, создавая ее, автор будет щедро черпать из трагедии Писемского "Самоуправцы". Или... можно сказать наоборот - трагедия эта представляет собой переосмысление мотивов созданной три десятилетия спустя повести Волконского!

Волконскому принадлежит и трилогия романов о герцоге Бироне - одном из действующих лиц трагедии Писемского "Поручик Гладков" ("Брат герцога", "Тайна герцога" и "Мне жаль тебя, герцог!"). Так что и в этом случае - налицо затейливое, еще более осложненно-опосредованное соприкосновение исторического драматурга XIX столетия - и современного (нам) исторического романиста.

А теперь осталось только привести заглавие той самой повести 1900 года: "ВЯЗНИКОВСКИЙ самодур". Название имения главного героя - совпадает с фамилией персонажей романа 1852 года, Александра Ивановича и его безвременно почившего сына Василия Александровича ВЯЗНИКОВЫХ.

Иными словами, прослеживаемая нами цепь опосредований - здесь вдруг резко сокращается (впрочем, подобное сокращение мы можем констатировать и для финальной кинореминисценции "Поручика Гладкова"). В романе звучит название того самого, имеющего быть написанным почти полвека спустя произведения, к которому, также за несколько десятилетий до его создания, в 1865 году, как к источнику мотивов и сюжетных ходов, обратится автор "Самоуправцев"!

Можно к этому добавить, что название имения этих же персонажей романа, СОКОЛОВКА, - звучит, и уже не у Волконского - а прямо... в названии еще одной трагедии Писемского, 1868 года, тоже "исторической" - но из эпохи николаевского царствования, которое как раз и заканчивалось в годы его появления: "Бывые [то есть: не "былые", а "бывшие"] СОКОЛЫ".

*      *      *

Еще один эпизод романа 1852 года, происхождение которого не узнать невозможно, взят из известного телесериала 1970-х годов "Большая перемена".

В семнадцатой главе, во второй части, по поводу отношений, возникших между героиней и заезжим петербургским "львом", так прямо и говорится:

"...Катя научилась скрывать от других свои внутренние ощущения, и только тонкий и опытный наблюдатель мог заметить в ней БОЛЬШУЮ ПЕРЕМЕНУ в последнее время..."

В том, что здесь звучит название будущего телефильма, у читателя - нашего современника не возникает никакого сомнения. Дело в том, что несколько ранее, в тринадцатой главе той же части, перед нашими глазами прошел эпизод, который целиком - мы могли видеть в этой четырехсерийной ленте Алексея Коренева. Заглавие это появляется - как "ответ"... на заданный ранее вопрос "викторины".

"Аттракцион неслыханной жадности": персонаж Александра Збруева, рабочий крупного индустриального предприятия, бесшабашный парень ("эпикуреец - веселый, неунывающий человек"), предлагает другому весельчаку из той же бригады, персонажу Савелия Крамарова, славящемуся своей жадностью, - выпить за его счет... стакан газированной воды с сиропом.

Потом - еще один стакан; затем - еще. Но тот - уже больше не хочет, не может. "Так ведь за мой счет", - соблазняет его шутник. Отказаться попавший на эту удочку персонаж - не в состоянии; пьет стакан за стаканом, пока ему не становится худо.

*      *      *

Именно в такой "аттракцион", на празднике, устроенном Александром Ивановичем в честь петербургского графа, был насильно вовлечен один из членов компании приехавшего "льва", подвизающийся у них в роли шута:

"... - ...Знаете ли, что г. Вихляев в наказание за свою ошибку, потому что он с вами пил на ты - мы были этому свидетели - должен теперь выпить шесть стаканов воды без роздыху...

- Кто же меня может заставить?

- Я, отвечал господин с неуловимыми глазками и, налив стакан воды, поднес его Вихляеву, сидевшему против него...

Вихляев, не обращая никакого внимания на этот стакан, начал, смущенный, разговаривать о чем-то с Надеждой Кондратьевной...

Когда Вихляев перестал говорить и потупил глаза в тарелку, господин с неуловимыми глазками сказал ему:

- Вы забыли: перед вами стакан воды, - вы должны его выпить.

Вихляев молчал.

- Слышите ли, Вихляев?

- Какой вздор! сказал он сквозь зубы.

- Я вам докажу, что не вздор. Что, вы будете пить добровольно, или нет?

Господин с неуловимыми глазками предлагал этот вопрос как будто шутя, улыбаясь довольно добродушно.

- Нет, не буду.

- Ну, мы увидим...

Господин с неуловимыми глазками подошел к нему.

- Извольте же выпить этот стакан, сказал он.

- Оставьте меня, пожалуйста, произнес Вихляев тихо: - я выпью после, если хотите; но не здесь, при всех...

- Вы выпьете здесь...

И господин с неуловимыми глазками поднес стакан почти к самому рту Вихляева.

- Браво! браво! прошептал себе под нос г. Кобеляков и, обратясь к стоявшему подле него барину, продолжал.

- Это, знаете, напоминает мне одну мою проделку в таком роде. Я однажды заставил вот такого же молодчика... выпить не шесть, а... сколько бы вы думали?... пятнадцать стаканов воды не переводя дух; так он у меня после этого два недели пролежал в постели.

И г. Кобеляков захохотал.

- Ну, что ж такое... пожалуй, вот видите, я выпил, сказал Вихляев, опорожнив стакан, и засмеялся насильственно.

Господин с неуловимыми глазками налил ему другой стакан, который Вихляев также выпил. На третьем стакане он было призадумался, но, посмотрев на своего мучителя, выпил и его залпом. От четвертого стакана он решительно отказывался.

- Лучше пейте: на вас все смотрят, шепнул ему господин с неуловимыми глазками.

Когда и четвертый стакан с усилием был выпит, господин с неуловимыми глазками сказал:

- Я думаю, довольно; мне только хотелось доказать вам, что я могу заставить вас выпить не только шесть, а двадцать шесть стаканов точно таким же образом...

И с этим словом господин с неуловимыми глазками вышел из залы...

Сцена эта несколько повредила Вихляеву во мнении свидетелей...

После этих четырех стаканов воды он для поддержания себя очень громко и фальшиво запел что-то из "Роберта" и начал с неестественной смелостью посматривать всем в глаза..."

Приведенный текст - прямо указывает на существование параллели к этому эпизоду. "Это... напоминает мне одну... проделку в таком роде..." - свидетельствует один из зрителей этой сцены, известный нам лошадник и неудавшийся жених главной героини г-н Кобеляков.

Различие - в способе, которым жертву заставляют принять участие в "аттракционе": в одном случае - используя его собственные слабости, в другом - откровенно насильственным, издевательским образом.

Однако и в фильме... непосредственно перед соответствующей сценой - нависает угроза акта прямого насилия!

Тот же персонаж Александра Збруева, учащийся вечерней школы, перед ночной сменой на заводе, поджидает новенького учителя, с которым у него успела возникнуть конфронтация, - чтобы с ним объясниться.

А тот, заметив его намерения, неправильно их истолковывает; прячется, медлит выходить из здания школы - надо думать, опасаясь, что дело может дойти... до рукоприкладства!

*      *      *

Хотим остановиться на том, что хозяин пира, Александр Иванович Вязников, в следующей, третьей части, в главе с тем же порядковым номером в следующем десятке - не тринадцатой, но двадцать третьей - будет вовлечен в реминисцирование фильма, герой которого - "громко", но отнюдь не "фальшиво" - тоже пропоет "что-то" из всем известной оперы.

В романе это "Роберт-дьявол" Мейербера, в фильме - "Паяцы" Леонковалло.

Причастность музыкальной цитате и того и другого эпизода вызвана не только участием в них одного и того же персонажа (в одном случае он - хозяин праздника, в другом - наоборот, гость, пусть и собственного сына) - но и, надо думать, однотипностью построения предвосхищающих реминисценций: фотографической, безусловной узнаваемостью и сценки из фильма "Орел и решка", и сценки из фильма "Большая перемена".

С главным героем фильма "Орел и решка", к тому же, тоже ведь происходит... "большая перемена": из состоятельного господина он превращается в нищего "бомжа", как назовет его та самая поселившаяся у своей подруги-поварихи Лариска (по ее вине и произошел разрыв с женой у приютившего героя "бессердечного" бизнесмена, бесподобно сыгранного Леонидом Ярмольником).

И наконец, мы могли обратить внимание... на различие имен петербургских приятелей, у которых должен был остановиться Александр Иванович Вязников по приезде в столицу.

В третьей части романа, в эпизоде, наполненном отголосками фильма "Орел и решка", - это некий "князь АЛЕКСАНДР", в апокрифическом рассказе о встрече с Пушкиным - "покойный князь Антон Васильич ГАЛИЦКИЙ".

*      *      *

Имена несостоявшихся хозяев гостя - как бы... меняются местами, по отношению к СОДЕРЖАНИЮ эпизодов.

Первый из них, в эпизоде, современном действию романа, - носит то же имя, что и предполагаемый герой второго, относящегося к предыдущему десятилетию, АЛЕКСАНДР Пушкин. Ну, а второй... Откуда, спрашивается, взялась его фа-ми-ли-я? Ведь в другом случае - никакой фамилии названо не было!

Режиссер фильма "Большая перемена" Алексей Коренев перед тем, в 1970 году, снял фильм "Вас вызывает Таймыр": который сначала куда-то пропал, а потом стал столь же известным, как и фильм 1972 года, - уже полтора десятилетия спустя, со времен "перестройки".

А дело в том, что снят он был - по широко популярной в свое время пьесе тогда еще не ставшего эмигрантом и не запрещенного Александра ГАЛИЧА. Складываем имена двух несостоявшихся хозяев-приятелей персонажа романа 1852 года - и получаем почти точное совпадение с именем современного нам поэта и драматурга!

Таким образом, благодаря этой метатезе, перестановке имен, в эпизод с реминисценциями из фильма Данелии - фильма, в котором звучит цитата из одной оперы, - заглядывает фильм, реминисценция из которого будет широко развернута еще в одном эпизоде... с другой оперной цитатой!

Так что две эти реминисценции из двух разных фильмов в романе 1852 года - всячески гармонируют друг с другом.

Да и, наконец, - как и выпивший по принуждению на глазах у всех гостей четыре стакана воды герой романа, герой фильма выдает фразу из оперной арии - тоже маскируя произошедший с ним страшный конфуз, катастрофически оборвавшееся жениховство, и тоже... на празднике - свадьбе его невесты.

*      *      *

После скандального эпизода в романе:

"... - Ненавижу никакого принуждения, воскликнул вдруг Илья Семеныч, бросившись обнимать Вихляева".

Илья Семенович - это и есть тот самый поэт-"шут", по вине которого все и произошло (Вихляев выпил с ним на брудершафт, а потом, забывшись, назвал его на "вы" - за что и должен был, по настоянию своего соучастника по петербургской компании, пить "штрафную").

Один "шут" - обнимает другого. А ведь "Паяцы", задействованные в эпизоде из фильма, отпечатленном в двадцать третьей главе, собственно говоря, - это и есть... шуты!

И, таким образом, отражение одним эпизодом другого - повторяется снова. Опера, звучащая в фильме, реминисцируемом в одном эпизоде, - отражается в персонажных характеристиках эпизода, где поют "что-то" - еще из одной оперы.

*      *      *

Вот только одно обстоятельство "нарушает" головокружительную стройность этой картины.

Если опера Д.Мейербера "Роберт-дьявол", прямо упоминаемая в романе, была написана еще в 1831 году, то "Паяцы" Р.Леонковалло появятся... ровно четыре десятилетия спустя, в 1892-м.

Однако автору романа был известен не только фильм, который он будет подробно пересказывать, но и опера, цитата из которой в его финале звучит и присутствие которой так очевидно обыгрывается еще в тринадцатой главе.

В первой главе романа мы можем найти намек на современника Леонковалло, композитора Д.Пуччини, также в пору его написания, в 1852 году еще даже не родившегося на свет.

Персонаж романа в разговоре со своими соседями по имению, занимающем часть этой главы, хвастается своими европейскими путешествиями, и в частности - пребыванием в Венеции. Вот тут-то и звучит итальянская фамилия, которая всего лишь на один слог короче фамилии другого итальянца - будущего знаменитого композитора:

" - ...Надобно вам сказать, что мне надавали бездну рекомендательных писем ко всей почти европейской аристократии: через одно-то из таких писем я познакомился... с маркизом Джиованни ПУЧЧИ и его семейством".

Об этом знакомстве - и пойдет рассказ.

*      *      *

Позже разговор прерывается авторским отступлением, в котором, в частности, речь заходит о сыне Александра Ивановича, том самом поэте Васе, причем - вновь упоминается та же фамилия. Говорится о любви гувернантки главной героини -

"...к двадцатилетнему угреватому круглолицему молодому человеку, сыну Алены Федоровны, дамы с изящными манерами, и Александра Ивановича, друга маркиза ПУЧЧИ".

И далее - фамилия эта получает особый авторский акцент, становясь предметом шутовского макаронического, русско-итальянского каламбура:

"Любовь молодого угреватого человека была вполне идеальная... он вздыхал, страстно ПУЧИЛ глаза на предмет своей нежности, говорил с ней все о литературе и в продолжение двух месяцев даже ни разу не осмелился пожать ей ручки..."

Зачем, спрашивается? Почему автор так настойчиво привлекает внимание читателя к фамилии этого промелькнувшего закулисного персонажа?

*      *      *

Ход беседы заставляет предполагать, что это знакомство с венецианским маркизом - было вполне фантастическим. Сам факт еще одного европейского путешествия рассказчика, последнего из им перечисленных, вызывает у собеседников сомнение:

"...Ну, а в третий раз.... Старичок несколько замялся и прибавил не совсем внятно: - а в третий раз я ездил, кажется, лет пять назад тому.

- А ведь я думала, что вы в Петербург тогда ездили?

- Точно, я поехал в Петербург, ну, а из Петербурга прямо на пароход, да и в море..."

Неправдоподобность, сомнительность для собеседников этого путешествия тут же компенсируется рассказывающим яркостью подробностей, призванных засвидетельствовать его подлинность, но которые... нельзя проверить:

" - ...Осень была тогда бурная, качка страшнейшая; все переболели морскою болезнию, так вот и валяются на палубе; один я уцелел; преспокойно ел, пил и расхаживал по пароходу точно у себя в Соколовке.

- Скажите пожалуйста! заметила с удивлением старушка, качая головой.

- Удивительно-с! заметил в свою очередь рябоватый господин.

Старичок не обращая ни малейшего внимания на эти восклицания, продолжал тем же ровным и мерным голосом и значительным тоном..."

Необходимо отметить, что уже в этом фрагменте, непосредственно подготавливающем появление имени маркиза Пуччи, - уже присутствует игра слов, которая затем будет вестись с его именем: "КАЧКА страшнейшая... КАЧАЯ головой..." Само это имя - подсказывается темой фрагмента: плывущим на пароходе - угрожает морская ПУЧИНА!

*      *      *

Вот вслед за этим рассказом о "бурной осени", заставшей персонажа в плаваньи на пароходе (напомним, что в третьей главе - читателя ожидает предвосхищающая аллюзия на роман Ж.Верна "Пятнадцатилетний капитан", ход событий в котором, между прочим, определяется штормом, разыгравшимся в Тихом океане) - и появляется в устах рассказчика имя "Джиованни Пуччи".

Примечательно, что рассказ о знакомстве с обладателем этого имени, только-только начавшийся, вдруг, немотивированно, прерывается - этим рассказом, столь сомнительным, судя по реакции собеседников:

" - ...Второй раз я ездил один, со своим мальчиком. Надобно вам сказать, что у меня был мальчик Петрушка, великий мастер варить шоколад.... вот об этом-то я и речь веду...."

За этим вступлением, казалось бы, - и должен был последовать сам рассказ, а вместо этого - рассказчик перескакивает к другой теме:

" - ...Ну, а в третий раз...."

Кульминацией рассказа об этом втором путешествии - и становится описание того, как Александр Иванович угощал маркиза Пуччи шоколадом, сваренным мальчиком Петрушкой, чем вызвал удивление и восхищение своего гостя.

*      *      *

Возникший в ходе начавшегося было рассказа перебой - как будто намеренно сделан в речи персонажа автором романа, чтобы бросить тень сомнения - и на это, второе путешествие!

И если история об этом втором путешествии, во время которого произошло знакомство с венецианским маркизом, - тоже вымышленная; то и имя самого этого мнимого венецианского "друга" персонажа - должно быть им... вы-мыш-ле-но.

Об этом, между прочим, свидетельствует отточие, поставленное автором перед первым появлением этой фамилии ("я познакомился... с маркизом Джиованни Пуччи и его семейством"). Оно должно обозначить запинку, остановку, вызванную у рассказчика необходимостью эту итальянскую фамилию - на ходу изобрести.

Аналогичная психологическая остановка была уже полноценно, лексически выражена при самом начале рассказа о мифическом "третьем путешествии", об утверждении его - как якобы свершившегося факта: "...Старичок несколько замялся и прибавил не совсем внятно...".

А для изобретения этой несуществующей фамилии, прямо на глазах у изумленных слушателей, - явно нужен был какой-то образец, который придал бы ей правдоподобное, итальянское звучание.

И вряд ли таким образцом могла стать привычка сына рассказчика "пучить глаза"! Скорее уж им могла стать... фамилия будущего композитора Джакомо Пуччини.

*      *      *

Точно так же, как и "третье путешествие" в целом, сомнение слушателей вызывает и изюминка, которой Александр Иванович украшает свой рассказ - о втором: повествование о необыкновенном "мальчике Петрушке" - "великом мастере варить шоколад". Именно тут повествователь - и дает понять, насколько вся эта история вымышлена:

"...Рассказ старичка привел в немалое изумление старушку и рябоватого господина. Старушка даже очень интересовалась узнать о Петрушке, из какой он именно семьи был взят и когда, и удивлялась, почему она, которая знает всех дворовых людей в Соколовке, совсем не помнит его...."

Иными словами, возникает сакраментальный вопрос: "А был ли мальчик? Может быть, никакого мальчика и не было?..."

Зачастую те, кто использует или слышит это крылатое выражение, находятся под впечатлением, что происходит оно... из трагедии Пушкина "Борис Годунов", где главный персонаж обвинен молвой в убийстве малолетнего царевича Димитрия.

На самом же деле этот напрашивающийся, как итог рассказа персонажа, вопрос - продолжает в романе линию не пушкинских, а... ГОРЬКОВСКИХ реминисценций: потому как был задан заглавным персонажем романа Горького "Жизнь Клима Самгина" (главный герой романа всю жизнь мучается воспоминанием о случае, когда он, еще в детстве, имел возможность спасти своего провалившегося под лед товарища - и не спас).

А фамилия этого героя, как мы знаем, чуть ли не в подлинном своем виде, - в дальнейших главах будет участвовать в осуществлении этой "горьковской" реминисцентной линии.

*      *      *

Однако линия ПУШКИНСКИХ реминисценций - также проявляет себя в этом рассказе, взятом в его целом.

В 1836 году Пушкин написал неопубликованную при его жизни заметку "Путешествие В.Л.П.". Заметка была посвящена книжке, стихотворному сочинению, описывающему европейское путешествие его знаменитого дяди Василия Львовича Пушкина и напечатанному еще 1808 году другом Василия Львовича известным поэтом И.И.Дмитриевым.

Особенность этого "путешествия" - точно такая же, какую мы находим в россказнях персонажа романа 1852 года: оно было... вы-мыш-лен-ным. Это было описание путешествия Пушкина-дяди, созданное... ЕЩЕ ДО ТОГО, как он его совершил! Оно так прямо и называлось: "Путешествие N.N. в Париж и Лондон, писанное за три дня до путешествия".

И здесь мы вновь обнаруживаем солидарность Панаева и Писемского в написании произведений о "львах". Анализируя одновременную роману "Львы в провинции" повесть Писемского "M-r Батманов", мы обнаружили - что в нем обыгрывается прозвище Пушкина-старшего, полученное им в шуточном литературном обществе "Арзамас", грозное восклицание: "Вот я вас!", или сокращенно "Вот".

Происходило это в повести Писемского в рамках развернутого, комплексного реминисцирования повести Пушкина "Гробовщик" - которая создавалась, как известно, в имении Василия Львовича Болдино, унаследованном им вскоре после его смерти.

И на страницах романа, помимо такого фонового, отдаленного отражения коллизии, которая описана в заметке "Путешествие В.Л.П.", - тоже звучит это восклицание, ставшее прозвищем Пушкина-дяди (так же, как на его страницах можно будет найти и отзвуки той же повести "Гробовщик").

*      *      *

В восьмой главе описывается праздник, устроенный приехавшим петербургским графом для своих соседей; на этот праздник пытаются проникнуть деревенские мальчишки:

"...Один, посмелее, который был во главе их, решился войти на двор, усыпанный кирпичным песком и выметенный с необыкновенным искусством какими-то узорами.... За ним последовали другие - и мало по малу мальчишки не без боязни пробрались почти до самого подъезда.

- Куда вы, сволочь? закричал на них лакей в красных штанах: - прочь! ВОТ, погодите, Я ВАС!

Мальчишки мигом бросились назад в беспорядке, давя друг друга, точно как будто в них пустили картечью..."

Само заглавное слово романа: "ЛЬВЫ" - образует ОТЧЕСТВО Пушкина-дяди. И это слово - появляется как раз перед этим, при описании тех же самых мальчишек, которых будут пугать шуточным прозвищем Василия Львовича Пушкина:

"...Деревенские ребятишки... в цветных или в чистых белых рубашках, приглаженные и вымытые едва ли не в первый раз от рождения, стояли толпами в парке у каменных ворот, со ЛЬВАМИ наверху, которые вели на обширный парадный двор, образовывавший полукруг..."

Ну, а ИНИЦИАЛЫ названия романа 1852 года - совпадают... с инициалами Пушкина-дяди, которыми он и был обозначен, в отличие от инициалов "N.N." в заглавии сочинения Дмитриева, - в заметке Пушкина (различаясь лишь порядком их чтения): Л... В... П...

*      *      *

Вообще этот эпизод с "деревенскими ребятишками" - наполнен реминисценциями литературной жизни той же эпохи, второй половины 1810-х годов.

Если заметка "Путешествие В.Л.П." была впервые опубликована П.В.Анненковым в 1855 году, в первом томе издаваемого им собрания сочинений Пушкина (и, следовательно, должна была быть известна автору романа 1852 года - издателю журнала, в котором Анненков печатал свои собственные сочинения, - в рукописи), то в тексте этого эпизода мы можем расслышать и отзвук статьи Пушкина "Сочинения и переводы в стихах Павла Катенина", напечатанной им самим еще в 1833 году.

Прозвучавшее из уст "лакея в красных штанах" слово "СВОЛОЧЬ" - было тем словом, которое особо выделил Пушкин, вспоминая в своей статье о баталии, разгоревшейся в конце 1810-х годов вокруг двух переводов немецкой баллады Г.Бюргера "Ленора" - одного, сделанного "архаистом" П.А.Катениным, и другого - "арзамасцем" В.А.Жуковским.

И с другой стороны, мы можем разглядеть в этом эпизоде в целом - воспоминание о предыстории стихотворения Пушкина 1828 года "Анчар", относящейся к концу тех же 1810-х годов.

*      *      *

Напомним: "анчар", "древо яда" - назван в этом стихотворении Пушкиным - "грозным ЧАСОВЫМ". Именно в роли такого "часового" - и выступает в романе "лакей в красных штанах", стремящийся не допустить деревенских ребятишек во двор господского дома.

Хозяин же дома - его останавливает:

"...Но в эту минуту раздался голос графа:

- Зачем ты их гонишь? оставь их.

Лакеи расступились перед графом, а лакей в красных штанах сказал:

- Ваше сиятельство, помилуйте, они портят и сорят на дороге-с....

- Какой вздор! сказал граф, и, обратясь к одному из мальчишек, оставшихся в АРИЕРГАРДЕ при отступлении, он закричал:

- Поди сюда, мальчик, поди сюда!..."

Уже военная метафора сама по себе, в ореоле которой предстает бегство мальчишек (срв. немного ранее: "бросились назад... как будто в них пустили картечью..."), - напоминает о пушкинском стихотворении, в котором речь ведь идет о создании смертоносного вооружения, соотносимого, с учетом разницы в масштабах описываемого ("непобедимый владыка" - живет... в "шалаше"), - с созданием атомной бомбы.

Впрочем, создатель Советского государства, которому предстояло стать "атомной державой", В.И.Ленин, тоже одно время... жил в "шалаше"!

А в сталинских лагерях (узники которых трудились, в частности, над "атомным проектом") "шалашом" называли огороженные простынями нары; "Олень и шалашовка" - название пьесы А.И.Солженицына 1954 года из лагерной жизни.

Но еще больший интерес, чем эта военная тематика, представляет - использованное для создания метафоры выделенное нами слово "ариергард".

*      *      *

В.Н.Турбин (которому принадлежит догадка о предвосхищающем научные открытия и военные катаклизмы ХХ века характере стихотворения "Анчар"), в ходе работы над своей книгой "Пушкин, Гоголь, Лермонтов" (впервые изданной в 1978 году), обнаружил, что заметка об "анчаре" на русском языке была опубликована еще в 1818 году в петербургском журнале "Благонамеренный".

Там название "дерева яда", однако, было напечатано с одной орфографической вариацией: не "анЧар", но... "анГар".

Можно принять это написание за опечатку, однако получившееся слово, по звучанию, СОВПАДАЕТ с известным французским выражением: "en garde!" - что означает преддуэльный призыв: "к бою!". Или, шире, вообще: быть на-сто-ро-же.

И, таким образом, в этой заметке, появившейся в пору, когда Пушкин еще находился в Петербурге, уже формируется ЛЕКСИКА будущего стихотворения об "анчаре", то сравнение его с "часовым" - которое прозвучит ровно десять лет спустя, в 1828 году.

Соотносимое с употребленным в процитированном тексте из романа 1852 года слово "авангард" - и созвучное, и однокоренное выражению "ангард"; обозначает "стражу", идущую впереди воинского соединения ("арьергард" - наоборот, позади, как и было в диспозиции отступающих, убегающих под натиском лакеев деревенских мальчишек).

И это уже заставляет ожидать от эпизода из романа - не только сходства со стихотворением Пушкина, но и - наличия апелляции к его предыстории.

*      *      *

Продолжение рассказа, которое мы начали цитировать, - представляет собой, однако, как бы негатив сюжета пушкинского стихотворения. Там, как известно, раба "посылают к анчару"; здесь граф (у Пушкина: "князь"!) - наоборот, призывает: "поди сюда!".

Там "непобедимому владыке" приносят ядовитую "смолу" анчара, здесь же граф наделяет своего крепостного мальчика, тоже - "раба", гостинцами:

"...Но мальчик, услышав эти слова, пустился бежать еще шибче прежнего [у Пушкина: "И тот послушно в путь потек..."; срв. просторечно-деревенское выражение: "тикáть", означающее именно "бежать", убегать "шибко"; у Пушкина: "послушно", тут - наоборот: мальчик - не послушался графа!]. Лакеи бросились за ним и привели его к графу.

Мальчик заревел, закрывая кулаками глаза.

- О чем же ты плачешь? сказал ему ласково граф: - я тебе ничего не сделаю. Принесите конфет.

Конфеты были принесены на подносе ["Принес он смертную смолу И ветвь с увядшими листами..."].

- Как тебя зовут? продолжал граф.

- Васютка, с ревом отвечал мальчик [срв. выражение "реветь ручьями"; и у Пушкина - то же: "...И пот по бледному челу Струился хладными ручьями"], не открывая глаз и дрожа всем телом ["Принес - и ослабел и лег..."; дрожь в теле - выражение именно слабости].

- Ну, Вася, вот возьми, съешь, это сладкое, - и граф, улыбаясь, подавал ему конфету.

Мальчишка из подлобья взглянул на пеструю бумажку конфеты, потом на своего барина, но все не решался еще брать.

- Возьми, кланяйся его сиятельству, закричали на него лакеи.

Испуганный мальчишка снова было заревел и закрыл глаза; но ласковые слова графа подействовали наконец на него, и он решился взять конфету из рук графа.

- Скажи же всем, что я тебе ничего не сделал, сказал граф: - я не хочу, чтобы меня боялись. Слышишь?

Но Васька, ничего не слушая, бросился бежать опрометью, издалека показывая пеструю бумажку ватаге мальчишек, которая остановилась у ворот, в ожидании, чем все это кончится..."

Эпизод, таким образом, кончается у тех же "каменных ворот, со львами наверху", у которых толпились эти мальчишки в начале.

*      *      *

А если продолжить описание "обширного парадного двора", на который эти ворота вели, то мы прочитаем - буквально следующее:

"...На этом дворе, прямо против подъезда, стояла на пьедестале, посреди зеленой лужайки, большая мраморная ваза, уставленная снизу цветами, из которой выходили ДЛИННЫЕ, ШИРОКИЕ ЛИСТЬЯ КАКОГО-ТО ВЕЛИКОЛЕПНОГО ТРОПИЧЕСКОГО РАСТЕНИЯ".

Иными словами - собрата того самого "анчара", который был воспет Пушкиным в стихотворении; стихотворении - ранний "набросок" которого, соотносимое со словом "часовой" слово "ангар", был обнаружен в журнале 1818 года.

Пассаж, описывающий "великолепное тропическое растение" - неявным образом ориентирован на соответствующее словообразовательное гнездо. Срв. употребленный повествователем и обращающий на себя внимание своей архаичностью фонетический вариант слова: "арИергард" (то есть: "арьергард") - и аналогичное сочетание букв, но теперь уже с привычно для нас сокращенным гласным, в слове из этого последнего пассажа: "пЬедестал".

*      *      *

И даже провидческая функция, заложенная в стихотворении Пушкина, которая могла открыться его читателю лишь во второй половине, на исходе ХХ века, - тоже отражена в этом эпизоде!

Неоднократно повторяется, варьируется мотив: "Мальчик заревел, ЗАКРЫВАЯ КУЛАКАМИ ГЛАЗА... с ревом отвечал мальчик, НЕ ОТКРЫВАЯ ГЛАЗ... Мальчишка ИЗ ПОДЛОБЬЯ ВЗГЛЯНУЛ... Испуганный мальчишка снова было заревел И ЗАКРЫЛ ГЛАЗА..."

Сразу возникает вопрос: почему? На какую скрытую художественную семантику указывает нам это настойчивое повторение?

Но мы, уже зная, ЧТО в романе означает этот мотив, еще с первой главы связанный с "узкими глазками" Александра Ивановича Вязникова, КАКУЮ семантику он наследует из пушкинского "Послания к К.Н.Б.Ю." ("...Дидерот... глаза в восторге закрывал..."), - без труда ответим на этот вопрос.

Означать этот повторяющийся мотив, в контексте романа, может только одно: про-ро-чес-тво; предвосхищение ("пророчествует" у Пушкина Дидро; вольно или невольно пытается предвосхитить своей характеристикой судьбу героини романа Александр Иванович).

Но вот В ЧЕМ заключается это "пророчество" - не зная тайны стихотворения Пушкина "Анчар", развернутая реминисценция которого захватывает весь этот романный эпизод, - невозможно.

*      *      *

А между тем, теперь, заглянув, по стопам Турбина, в эту захватывающую тайну, мы можем... увидеть в процитированных фрагментах эпизода - и еще один повтор: " - Ну, Вася, вот ВОЗЬМИ, съешь, это сладкое, - и граф, улыбаясь, подавал ему конфету... - ВОЗЬМИ, кланяйся его сиятельству, закричали на него лакеи..."

Повторяющийся глагол может быть заменен синонимом: "БЕРИ".

Руководителем же атомного проекта был заместитель Председателя Совета Министров СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б), Маршал Советского Союза Лаврентий Павлович БЕРИЯ. В повествовании 1852 года, за столетие до предсказанных в стихотворении Пушкина событий, таким образом, - скрыто анаграммируется его имя.

Кстати, эта выразительная деталь, описывающая - и только в одном, первом случае, - КАК именно пойманный и награжденный конфетами (читай: смолой "анчара") мальчишка закрывал, плача, глаза ("Мальчик заревел, ЗАКРЫВАЯ КУЛАКАМИ глаза"), - представляет собой идеально точное отражение, воспроизведение одного из обязательных аксессуаров... испытания ядерного оружия: на атомный взрыв смотрят издалека, в БИНОКЛИ.

" - Скажи же всем, что я тебе ничего не сделал, сказал граф: - я не хочу, чтобы меня боялись. Слышишь?..." - обращается герой романа к "испуганному мальчишке". Именно таким и хотел, как известно, после смерти Сталина предстать перед судом истории кровавый палач Берия: освободителем узников советских концлагерей, исцелителем общественных и экономических язв социализма.

Стало быть, и этот неудавшийся ему переворот был предсказан автором романа 1852 года - следующим по стопам автора стихотворения "Анчар".

Не то что этот провидческий его аспект - но и сама предыстория этого стихотворения, столь отчетливо очерченная перед нами в эпизоде романа, - могла быть известна только ближайшему пушкинскому окружению. И даже в наше время она - еще до конца так и не стала достоянием истории литературы.