Раса Василиса
Пока гремит гром

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Типография Новый формат: Издать свою книгу
 Ваша оценка:
  • Аннотация:

    только для самых близких
    говорить все, ничего не умалчивать. я в вас нуждаюсь







    contador de visitas счетчик посещений













    >

Пока гремит гром

--1--

   Телескоп
   Звезда выбрасывала свет неровными плевками, разрывая пространство, прессовала излучением частицы. Тысячелетняя пляска вещества завораживала и привычно пугала. Хоть это и глупо -- бояться серого пятна на мониторе. А, может, и нет...
   Я услышала щелчок анализатора краем уха. Но, по большому счёту, в тех данных уже не было нужды. Итог был предсказуем и безнадёжно понятен.
   Глянула ещё раз мельком в окуляр и привычно переключила программу на запись. Н-да, с нуля и без оптики это, наверное, выглядит даже красиво...
   Несколько раз пикнула входящими почта -- коллеги пингуются на прощанье.
   Усмехнулась, оглянувшись. Маленькая комнатка с пятью мониторами. Привычный рабочий хаос. Только на одном столе лишнего нет. Вернон покинул нас две недели назад. Не выдержали сосуды. Или психика... Кто теперь узнает?
   Здесь была чертова уйма аппаратуры. Миллиардный проект. Так и не принёсший избавления и надежды. Мы всё еще слишком малы и слепы, чтобы суметь избежать или хотя бы исправить подобное. Так стоило ли обманывать себя?
   Стоило. Мы искали правду. Мы хотели знать. И мы узнали. Что сделать нельзя ни-че-го.
   Наверное, следовало бы потратить это время на путь к Богу. Возможно, от этого было бы больше проку. Вот только в нашей учёной среде к этому приходят лишь единицы. В самый раз к концу доказательства теоремы под названием "жизнь".
   А вообще, наверное, это забавно. Там наверху кто-то построил песочный замок. И он, по мнению зодчего, не удался. И следует обновить проект. Вот и весь смысл. Только в этом... Или нет?
  
   Пожалуй, здесь от меня уже не будет пользы. Хотя, что я смогу сделать и там, внизу? Ещё вчера было понятно, что это -- всё. Прогнозы не оправдались. Красный гигант выбрасывал звездное вещество, покрывая пульсирующими протуберанцами запредельно огромное пространство. И это длилось слишком давно, чтобы то самое неопределённо расплывчатое "однажды", предрекаемое научным сообществом, не воплотилось. Только ожидали мы всё-таки несколько другого. Небеса над нами начали светлеть до того, как обычные люди это могли бы заметить.
   Обычные. Не мы.
   Шестьсот световых лет - наша бессмысленная фора. Самый удалённый телескоп окончательно вышел из строя вчера. Спутники с периферии звёздной системы передали начальные замеры и отключились. Фактически поток гамма частиц пришёл одновременно с радиосигналом, и к этому моменту всё и так уже было очевидно по возмущению поля нашей системы в целом. Осталось дождаться основного удара. Светимость гиганта была в двадцать раз больше нашей звезды. И, пожалуй, он был слишком близко для душевного и взаимовыгодного соседства. В любом случае, летать на каникулы в гости в сторону обновляющегося небесного тела, уж точно не получилось бы.
  
   Захватила телефон и сумку - так будет выглядеть натуральней - и спустилась вниз. Махнула удивлённому охраннику:
   -- Уже уезжаете, госпожа профессор?
   -- На сегодня хватит, пожалуй, Рим, -- скользнула по пропускному пункту доброй улыбкой. - Меня ждут уже?
   -- Да. Только что прибыл, -- парень разблокировал дверь. Засмеялся: - Всего доброго, госпожа звездочёт, и привет Дэвиду.
   Махнула ему ещё раз. Хотелось пожать руку, обнять его, сказать что-нибудь доброе что ли... Восемь лет он неизменной улыбкой задавал тон моим дням и провожал в глубоко лишённые надежды вечера. Я замешкалась в проходе. Охранник кивнул слегка изумлённо. И я не сделала ничего.
   -- Я передам. Обязательно, Рим, -- улыбнулась тепло и просто шагнула к лестнице на парковку.
  
   Что скажу им? Да и надо ли что-то говорить? Я за все эти годы так и не решила. А если это будет долго? Не мгновенно, как мы рассчитали? И я понятия не имела, как бы я хотела, чтобы в такой ситуации поступили со мной?
   Зато, знала, что точно хочу быть в этот момент с ними.
   И ещё. Мне не было страшно. Почему-то совсем не было страшно. В конце концов, мне нечего стыдиться и не о чем сожалеть. Скорее, напротив. И всё равно мысли крутились вокруг одного и того же.
   Что если думать об этом в тот самый момент? Или я не смогу не держать в голове ребят в это самое время? Или я вдруг подумаю про что-нибудь другое? Читала же, что, если подумаешь в момент перехода о собаке, в неё и воплотишься в будущий раз. А если подумаю о том, о чём хочу, где окажусь тогда? Даже любопытно, честное слово.
   Учёный во мне безжалостно, с горящим лихорадочно взором, препарировал сущее, примеряя себя на роль экспериментального материала. Хотя? Почему примеряя? Им я сейчас и являлась. В натуральную, так сказать, величину.
  
   Вырезанные в солнечном,выбеленном ветром известняке, ступеньки наконец-то закончились, и я увидела ребят в машине. Улыбнулась, и внутри привычно расслабилось. Со мной. Здесь. Рядом.
   Так и не смогла привыкнуть, что они снаружи. Даже смешно теперь.
  
   Устроилась на переднем сиденье под напряжённое молчание. Медленно, в абсолютной тишине пристегнулась. Опустила зеркало, чтобы видеть старшего, который сложил руки на груди прямо за мной.
   -- Привет, -- улыбнулась обоим. С ума сойти, как же они похожи. Все. Правильно тогда сказали - меня рядом не стояло... - Поехали? - жутко сложно сдержаться, чтобы не коснуться.
   -- У меня сегодня перспективная встреча была запланирована вообще-то, -- с едким сарказмом донеслось сзади.
   -- Прости, -- мне действительно было очень жаль. - Тебе привет от Рима, кстати.
   Сопение на заднем сидении сделалось возмущённым.
   Дэни легко коснулся моего плеча - всё в порядке. Я и так знаю. Дэвид быстро отходит.
   -- Куда бы ты хотела? Вниз? Или здесь? Ты обедала?
   Улыбнулась, умиляясь от нежности. Младший всегда самый милый и ласковый. Покачала головой и пожала его смуглую руку.
   -- Нет. Здесь. Давайте здесь.
   В конце концов, сюда хаос, может быть, вообще добраться не успеет.
   -- Что за... -- Дэвид высунул телефон в окно, тряхнул и высоко задрал руку.
   Вот и сеть уже отключилась.
   Поймала его настороженный взгляд в зеркале. Улыбнулась.
   -- В туристический, здесь, наверху. Ещё ланч застанем, -- бросила взгляд на часы - почти полдень. - Не возражаешь?
   -- Рассказать нам ничего не хочешь? - старший прищурился зло мне в затылок.
   -- Что именно ты бы хотел, чтобы я рассказала? - в носу защипало. Я кашлянула сдержанно в кулак.
   -- Например, кто тот парень, вон там у защитного контура? И почему, кстати, он внутри, а не снаружи? Ваш новый сотрудник? Почему ничего не говорила?
   -- Где? - плевать мне было сейчас на него совершенно. - Поехали, Дэни, -- тронула младшего за запястье.
   -- Вот этот! - Дэвид требовательно стиснул моё плечо. - Он приехал следом за нами. Глаз с тебя не сводит, как ты в дверях показалась. Ты поэтому просила тебя забрать? Тебя преследуют?
   Бог ты мой! Что за глупость?!
   Жаркий ветер ворвался в открытое Дэвидом окно, закрыл мне насмешливо глаза волосами и не забыл, прихватил нам душный запах цветущих каштанов со средней террасы. Издевается? Или просто смеётся. Жестоко.
   -- Понятия не имею, -- пожала плечами, -- впервые вижу, -- мазнула равнодушным взглядом по напряжённой фигуре строгой черной одежде.
   Человек там, у контура, был обманчиво расслаблен. Подобранный. Выглядел аккуратно, подтянуто и почти безобидно. И я бы сказала - обыкновенно, если бы не внезапные еле уловимые импульсы от него, почти ощутимые телом, вызывающие беспокойство.
   Набрала Рима.
   На территории чужих не наблюдалось. Значит, наш? Странно. Вот и Рим с сомнением улыбнулся, пошутил, что мне пора отвлечься и хорошенько поспать. А может, это был намёк, что мне просто не следует его "видеть"? Может, нас проверяли спецслужбы? Бессмысленно и странно. А ещё совершенно несвоевременно, вот уж точно.
  
   И вот сейчас высокий, осязаемо напряжённый мужчина смотрел открыто, почти вызывающе, точно на меня, так же пеленгуя и захватывая в ловушку мои мысли.
   Бросила взгляд в зеркало, на Давида.
   Вот и света стало больше - его белая футболка почти слепила, отбеливатель светился в избыточном ультрафиолете.
   Тряхнула головой и прикрыла глаза, настороженно повторила: 
   -- Понятия не имею. Поехали, скорее Дэни.

И... всё. 
   Просто медленная вспышка. И просто короткая тьма.
  
  
   На самом деле, не было никакого тоннеля. Точнее, не так.
   Окружавший меня только что мир вдруг свернули в огромную трубу. Выходило, что небо было впереди и сзади. А земля -- всюду вокруг. Я даже видела закрытую башню телескопа внизу. И дальше, впереди, за лестницами и жёлтым вьюном дороги - ресторан "Старлайт", куда мы с ребятами собирались.
   Внутри неожиданно разлилась беспечная радость. Она сияла ярче пришедшего звёздного потока, затопившего наши небеса. Я была бескрайне, абсолютно, всепоглощающе счастлива. Посмотрела на крышу ресторанчика, и мне невыразимо захотелось там снова очутиться.
   И я очутилась.
   Апгрейд мне понравился.
   Кроме телепортации добавилась расширенная емкость носителей и восприимчивость к базам данных. Проще говоря, я знала обо всём и всё. То есть абсолютно всё, о чём бы я ни подумала, немедленно становилось мне известным.
   Например, что ресторан был построен в 1829 году дедушкой Роберо де Спиро, который в восемь лет упал с лошади и на всю жизнь остался хромым. Дедушка же выкупил эту землю для женщины, которую когда-то любил, и ей ужасно нравился вид, который открывался отсюда. К сожалению, достоверно его оценить сейчас я никак не могла, по причине скрюченности пространства, но точно помню, что раньше, мне был симпатичен её выбор, потому что обедать в "Старлайте" мне нравилось даже очень.
   Девушка та подарок дедушки Роберо не приняла, сбежав с новым возлюбленным на третий материк. И Нуваро, так звали деда, построил здесь постоялый двор и стал возить сюда влюблённые парочки, чтобы те могли соединиться под светом звёзд.
   Разбогател, кстати. Болел грудной жабой. А внизу виноградники у него были.
   А барная стойка в ресторане, это, впрочем, не так и важно, сделана из досок от старого пирса, что на солёном озере внизу. Она поедена древотчцем снизу, и рисунок напоминает буквы "Н" и "С". Роберо это особенно ценит, и выбор на эти именно доски пал неслучайно -- в память о дедушке. И до того, как дерево спилили, в его корнях схоронилась от пумы прабабка владельца конюшни, который продал лошадь, с которой впоследствии упал Роберо.
  
   Или вот, например, я точно совершенно знала, что коньяк из винного погреба Франциска дель Пассо с третьего материка, который созревал в восьмой от входа, самой старой бочке в погребе, и стоял сейчас на полке напротив был сорокалетней выдержки и стоил хренову тучу денег. Франциско добавил в тот год при выгонке спирта совсем немного чабреца и напиток обогатился едва заметной дымной нотой. Жутко захотелось попробовать...
   К моему удивлению, прямо на барной стойке передо мной появился стакан.
   "Ещё бы и закурить", -- подумала мельком.
   Зажженная сигарета в пепельнице оказалась тут же рядом.
   И... всё.
   Ни взять, ни вкусить ни то, ни другое я не могла... Каким бы издевательством это ни казалось, меня это почти не разочаровало.
  
   "Кажется, я умерла", -- подумала тут отрешённо и совершенно спокойно.
   И память прорвало.
   Она обрушилась на меня, как целый океан сразу. Не было никакого калейдоскопа. Вся моя прошедшая жизнь явилась мне одномоментно и сразу единым пакетом.
   Я вспомнила всё.
   И бесконечную, всепоглощающую любовь из самого сердца вселенной, которая звала и манила, вспомнила тоже. Как я могла забыть? Как я только могла ЭТО забыть?!...
   Если бы у меня было сердце теперь - оно не выдержало бы этого непрекращающегося, сминающего моё сознание потока и просто бы развалилось. Я жаждала воссоединения! Хотела впитывать этот экстаз бесконечно. Я стремилась к этой любви. И знала - меня ждали. Меня - любят. Всегда. В любом качестве и в любое мгновение. Я нужна.
   И я стремилась к бескрайнему, удивительному источнику света, который вдруг заместил собою всё вокруг, чтобы с ним слиться...
  
   От землетрясения содрогнулось пространство. И я вместе с ним содрогнулась тоже. Сильный, такой противоестественный сейчас толчок обрушился на меня неминуемой катастрофой, перевернул весь видимый мир, и свет в одно мгновение погас. Закончился совсем.
   Или это тьма началась снова.
   Заболело лицо. И навалилось горечь потери чего-то невыразимо важного.
   Было же так хорошо...
   Нет! Не хочу! Обратно! Отпустите скорее обратно! Оно ускользает!
   Щеку снова обожгло и дёрнуло сильно плечи. И чудовищная боль разорвала грудь. Дышать было критически больно, почти невозможно.
   Мокрое потекло на лицо, и я распахнула глаза, мучительно проталкивая в лёгкие воздух. Белый.
   И снова слишком светло. Хрусталик не справляется с ультрафиолетом? Или это что-то другое? Повреждены сосуды? Мозг распознает информацию недостоверно?
   Не слышу ничего...
   Мальчишки...
   Господи... Не могу пошевелиться... Темно...
  
  
   Меня куда-то несли. Неудобно и крайне неаккуратно. Рука болталась, свесившись вниз, и стукалась обо что-то твёрдое и, кажется, большое. Но не больно. В поясницу впился пояс юбки. И, наверное, сейчас упадут туфли. Желательно вместе с ногами. Потому что те тоже болели немыслимо.
   Непрекращающийся дискомфорт. И пошевелиться никак не получалось. Отчётливо пахло почему-то перегретой пустыней. Но не было жарко. За что-то зацепились волосы, и я почти взвыла. Шёпотом, на самом деле.
   Движение прекратилось. И меня опустили. Наверное, на землю.
   Кто-то взял рукой за подбородок и потряс лицо. И я сказала:
   -- Пить...
   И... ничего не прозвучало.
   Умру от жажды. Супер. Там было круто. Но пить там тоже нельзя. И что же, я буду мучиться, вспоминая об этой чудовищной жажде ещё вечность?
   -- Пить! - взмолилась изо всех сил. Может, у меня просто беда со слухом? Контузия?
   Ну, мозг, вроде, работал. Хотя, стоило б проверить получше. Или наоборот пока не напрягать? Если это инсульт был...
   Как проверить?
   Подкинула руку вверх. Она шлёпнулась мне на лицо, и я попробовала улыбнуться.
   Получилось.
   Координация хреновая. Но улыбаюсь обеими сторонами - это чувствовалось рукой. Хоть это хорошая новость.
   Кто-то убрал мою ладонь вниз, и что-то тёплое и влажное коснулось губ. По щеке потекла струйка влаги. Я попробовала лизнуть, чтобы поймать хоть ещё каплю и ничего не вышло.
   Пришлось открывать глаза.
  
   Надо мной навис незнакомец из ментальной спецслужбы. Тот, который пас наш центр у контура. Если я правильно его опознала. А я его опознала.
   Вытянутые, тёмные глаза с выгоревшими на кончиках ресницами уставились на меня недобрым и совершенно отстранённымвзглядом. Таким, что, если бы не моё нынешнее состояние, содрогнулась бы непременно. Но я была сейчас у самой грани. И клонилась больше за неё. Поэтому мне его страшные взгляды были малоинтересны, точнее, уверена, ему бы мои мысли на этот счёт не понравились.
   Резкие, высокие скулы были хорошо заметны под загрубевшей смуглой кожей. Ноздри сердито сжаты, и массивная челюсть, по всей видимости, чрезмерно напряжена -- детальный осмотр был невозможен по причине запущенной и дней пять, не меньше, не бритой. Без возраста. Он с одинаковым успехом мог бы быть тридцатилетним особистом или сорока пяти летним владельцем сети супермаркетов. Выглядел довольно пыльно -- хорошо, в общем-то. По сравнению со мной-то уж точно.
  
   -- Пить, -- я в очередной раз беззвучно поделилась своим неудобством.
   Незнакомец уставился на мой рот и ещё больше нахмурился.
   По губам читает, догадалась я. И заметила вдруг что он всё ещё сжимает мою руку. Пульс чётко токал в его указательный палец. Прикинула тоже. Получилось около девяноста, плюс-минус десять ударов. Ничего так. Я, оказывается, тот ещё молоток.
  
   Ладно... Что мы имеем? Жива. Но чувствую себя странно. Рядом условно знакомый человек. И я не знаю, где я. Надо выяснить, где ребята, и что произошло? Потому что случиться должно было совершенно не это. И вытаскивать электрошокером меня с того света после остановки сердца должно было быть некому.
   И опять же, что с моими парнями? Это важнее всего остального. Хоть и глупо это -- теперь, переживать о том, что там, за гранью. Ясно же, что все в порядке будет. Наверное... Тут уже вопрос должен восприниматься принципиально иначе.
   Только приоткрыла рот, чтобы спросить, и мне засунули между губ трубочку.
   "Отлично", -- подумала мрачно. К плюсам идёт понятливость и способность к коммуникации. К минусам - стопроцентная недружелюбность.
  
   Втянула глоток воды. Та вязкой змеёй скользнула в желудок. Меня замутило, и опять подступила тьма, но сорваться в очередное пике сознанию не дали. Я вынырнула обратно, отплёвываясь от тёплых капель.
   Мужчина зло мял мои ладони. А когда я сжала его пальцы в ответ, так же неистово и жёстко перешёл к моему лицу. Решительно и бегло прожимал голову и шею. И всё это негодующе молча.
   Спустя минуту, всё-таки оттолкнула его сама и кое-как села. Мысли проворачивались медленно и с почти осязаемым скрипом.
   Ситуация была неприятна и, по большому счёту, плачевна. Мы с незнакомцем были на третьей террасе от обсерватории. Когда, спрашивается, успел меня дотащить? Хотя, по лестницам и пешком, конечно, даже быстрее, чем на машине. И мне теперь надо было как-то добраться обратно... Боже, какой идиот...
   -- Где молодые люди, которые были со мной? - спросила, медленно и старательно выговаривая слова.
   Самочувствие было паршивым. И потрясение от пережитого посмертного опыта имело однозначные последствия -- голова по-прежнему соображала неважно. Грудь ужасно жгло. Глянула вниз -- одежда испорчена. Разодрана, если честнее. Плевать уже.
   Спасибо, конечно, за смекалку. Сама бы я использовать вместо дефибриллятора электрошокер (это ведь был он?) не догадалась. Да и не было у меня его никогда. Для этого меня облил, чтоб подействовало вернее? Вот зачем, спрашивается всё это? Меня ведь и так всё устраивало. Хотя, откуда ему было это знать? Ладно.
   Посмотрела на своего странного спутника внимательнее. Он молчал. Повторила вопрос:
   -- Что с моими парнями? - голос был хриплый, будто долго кричала. Возможно, всё именно так и было?
   Даже не обернулся. Продолжал увлечённо ковыряться с какой-то маленькой коробчонкой.
   -- Мне надо... надо обратно, -- вялая, плохо связная речь давалась непросто. Как же тут трудно. По сравнению... Глухое, всё вернее растущее беспокойство настойчиво било под дых.
   -- Эй! - попробовала громче. Получилось просто чуть более хрипло. Может, его тоже контузило, и он просто меня не слышит? Толкнула легонько обтянутое плотной чёрной тканью плечо.
   Мужчина дёрнулся, будто распрямилась пружина, и мгновенно перегруппировался.
   Твою мать... Я нервно сглотнула.
   Медленный гул, ширясь, разворачивался где-то внизу. Земля вздрогнула. И не остановилась. От лестницы, с верхней террасы посыпались мелкие камни.
   Тяжёлое тело накрыло меня сверху. Тьма...
  

***

  
   Тира
  
   Белёсый воздух оборачивал её невесомой удушливой тканью. Вдох был отчаянно невозможен и горечь мучительной пеленой разъедала глаза. Запах не оставлял надежды, и убийственная в этой ситуации паника, выкручивая, сдавила тело. Жалобный детский всхлип у груди был подобен божественному грому, отрезвляя и вливая в тело каких-то нечеловеческих теперь сил.
   -- Сейчас, -- Тира судорожно осматривала одежду. - Сейчас, потерпи, мама найдёт... -- девочка была плотно привязана к ней огромной треугольной шалью. Женщина надорвала подол, отхватила заметный лоскут и быстрым рывком отвязала малышку. - Надо посикать, Солэй. Ты слышишь меня? Надо.
   Зной последних недель лишил всякой надежды призвать ветер - так она сделает только хуже. До выхода из западни полтора километра. Там река - в ней спасение. Если огонь не поднимется вверх, к кронам, она успеет добраться, прежде чем пламя уничтожит её след в этом лесу. Прежде, чем они задохнутся.
   -- Давай же, -- сдавленный сип вырывался из горла, -- помоги мне, сокровище.
  
   Лес не отпускал. Путая дорогу, укрывая спасительный путь непрозрачною мглой. Жар тлеющей земли обжигал ступни, а дым издирал лёгкие.
   Именно в это мгновение она впервые допустила ошеломляющую своей неизбежностью мысль - возможно, выбраться ей и её ребёнку попросту не удастся. Потому что огонь мог оказаться быстрее. Сильнее. Коварнее.
   Не мог... Он таким и был.
   Лес, которым она жила, решил забрать её себе окончательно вместе с Солэй? Но разве они и так не принадлежали ему? Разве не он радушно давал им выжить всё это время? Пришло время отдать долги и остаться тут окончательно?
   Вечность! О чём она думает? Сейчас надо просто бежать...
   И Тира бежала. Держала малышку под ножки, прижимая к себе так, что оторвать от неё девочку возможным было едва ли. Волосы женщины спутались, выбились из длинной, сильно подпаленной косы, разодранное, перепачканное тори едва ли прикрывало покрасневшие, израненные лодыжки. Разъедающие слёзы скупо сочились на всё вернее отекающее от жара лицо.
   Она бежала сквозь стоны деревьев, через насмешливый, беззастенчивый хохот, треск и гул, через выстреливающие искры дотлевающего сушняка, взлетающие к удручённым верхушкам, пока огонь окончательно не встал на пути, бесцеремонно заявляя, что в этой игре, в этих правилах - он полновластный хозяин.
   Тира попятилась, ещё не веря. Всё кончено? Она не смогла? Не спасла своё чудо? Не донесла до такой уже близкой воды...
   Они наглотались гари довольно. И если бы выбрались, агония растянулась бы на годы... Влажная повязка Солэй покрылась копотью уже не предостерегая -- крича. Но ведь Олин сможет её вылечить? Он сможет это исправить? Всегда мог. Не бросит родную кровь. Не должен... Значит, только нужно до них добраться.
   Животная, напряжённая решимость зажглась в глазах женщины. Она коротко обернулась.
  
   Дальше был только устало горящий кустарник. Будто пламени самому наскучило это однообразное, лишённое достойных зрителей действо.
   Сбоку тоже горело. А за ним непроглядная серая мгла. И река - вот за этим березняком и оттуда на гору, а дальше -- спасительный спуск.
  
   Тира одним собранным рывком накинула на девочку свой обокромсанный, подол, и, выстреливающей пружиной бросилась в пылающую мглу...
   Она не помнила, когда появился ветер, согнавший тугую завесу и рывком сдвинувший ту от перечерченной опаханной полосой дороги. Не знала, как оказалась здесь - всё слилось в слепящий жгучий, едкий гул. Остатки одежды тлели на ней, и дымилось тряпьё, укрывавшее дочь. Тира бессильно рухнула на дорогу - спасена... Её девочка... Кашель мучительно сдавил обожжённые дымом лёгкие.
   Солэй кажется трясла её ручками за опухшее, опалённое лицо.
   - Встань!
   - Вниз... Солэ... - в сероватой удушливой мгле странной точкой-сполохом мелькнуло угрюмое солнце. Откуда теперь? - К реке... - еле шевелила лопнувшими губами, - ...по дороге вниз... прошу...
   - Мама! - маленький, слабый сейчас звонок... Только бы она поняла. Только бы добежала. Сейчас, она поднимется и донесёт. Тут немного... Совсем ведь немного осталось. Такое яркое солнце... Что почти невидно Солэй.
   - Со... - "лэй"...Ярко. Слишком ярко. И холодно.
   Тира поднялась вдруг легко и уверенно встала. Солэй прильнула к её распластанному на дороге обожжённому телу, закашлялась и гладила, гладила отёкшими ручонками спекшиеся, съёжившиеся от огня волосы. Прижалась щёчкой к груди и тихонько лежала.
   Внизу по дороге показался летучий старк, и Тира приподнялась совсем чуть-чуть выше.
   Мужчина спрыгнул на землю раньше, чем тот остановился, схватил вялую девочку, прижал крепко к груди, зашептал в спутанные, перепачканные гарью волосики.
   Из вставшего старка выскочил Олин, хмуро взглянул на неподвижную женщину, поднял голову к небу, поискал глазами, молча серьёзно кивнул ей и просто забрал у сына Солэй. Шагнул к механизму обратно. Молодой мужчина опустился на колени, поднял женщину на руки и, сдавив губы зубами, сжал её в последнем, опоздавшем объятии.
   Свободна? Белая вспышка звала её, ласково манила... Солэй в надёжных руках. Олин не оставит внучку. Даже зная, что её матерью была Тира.
  
  
  

***

  
   Дахайс
  
   Это был даже не боевой вылет. Что, в общем-то, было ощутимо обидно.
   Возможно, я идиотски сожгла движок. Или, царапнув о скалы, сгребла дефлектором каменную крошку в воздухозаборник и забила ей охлаждение. Сейчас уже не узнаешь. Автоматика отстрелила меня прежде, чем спидер критично разбалансировало, а правый двигатель взорвался. Это я наблюдала уже с высоты в полкилометра, неспешно планируя в самое пекло пустыни.
  
   Влажно-слепящая, красная, недружелюбная марь. Твою-то мать... Что за нескладная неделя?
   Сгруппироваться. Удар. Щелчок - сбросить стропы. Подняться на одно колено. Второе. Встать. Нормально.
   Сбросить чёрный, уже душащий шлем -- жить почти можно. Маяки заработают сами, я знала. Но рука рефлекторно потянулась к плечу. Просто убедиться, нащупать вживлённый, невидимо пульсирующий чип. Он там. Так спокойней.
  
   И оглянуться... исключая надежду.
   Триста шестьдесят градусов огненной, дрожащей воздушным зеркалом, каменной пустыни - тренировочный полигон трёх военнообязанных рас альянса. Площадью в полконтинента. Недурно, Мэйн. Лучший фем-пилот четвёртой когорты. Просто правый свинг тебе за самодовольство и гонор.
   Тащи свою задницу на север. Там, кажется, остались те злополучные камни.
  
   Ходор... Если до сумерек дойти не успею, конденсатор здесь делать будет не из чего.
   Как это получилось? Просто дрогнула рука? Просто отвлеклась? Задумалась? Потерялась? Невозможно! Предел концентрации был допустимым. Иначе автоматика бы принудительно ушла на автопилот. В красной зоне был только фоновый стресс. Но это не показание к отмене полетов. Да и ведущему я ответить на вопрос: с чего бы? - не смогла. Или не пожелала?
   Сказал бы ещё самой кто. Действительно, с чего? Две недели беспричинной разваленности и разбитости. Решила, называется, встряхнуться... Вернуть себе тонус.
   С боевых сразу сняли - дискоординация предпросмотра и адекватных реакций - что не свойственно мне совершенно.
   Будто с того момента, как погиб тот парень, невидимый крючок выдернул светлое полотно из мира.
   Он-то бы вряд ли в таком положении оказался. Ходор!
   А если и да -- засмеялся бы как обычно. Тихо так. Подняв лицо к звёздам и чуть приоткрыв губы. Доверчиво оставляя горло открытым. Только эта обманчивая уязвимость никогда не являлась с ним правдой. Он же чувствовал их! Всегда! Как же это случилось?! Его предпросмотр был всегда совершенен. Я знала. О нём говорили. Все. Не нужно было узнавать. Это само текло в правый динамик в эфире.
   Дэйн... Точных координат и чистого полёта тебе, парень...
  
   ...Стропы свернуть - двух будет довольно. Или все-таки три? К ходору - тут нет никаких перепадов. Одной хватит. Метр полотна - укрыть чёрные волосы. Может, еще пару, и накинуть вместо экипа? Он тоже чёрный. Или лучше просто повязать сверху?
   Коммуникатор на руке перевести в зеркало, чтобы максимум бликов. Азимут - четыре от солнца. Есть опасения, что здесь -- мёртвая зона. Надеюсь, маяк в спидере в неё не попадает. Нужно добраться до скал до наступления ночи. А она уже близко. И воды найти было бы вовсе не лишним.
  
   ...Посторонился тогда, прижался шутливо к стене, чтоб меня пропустить в первый мой вылет по настоящей военной тревоге - мы стартовали раньше -- и так легко, так искренне улыбнулся, что... Чушь какая! А я уже в спидере, пристёгивая дрожащими пальцами ремни, кляла свою дурацкую косынку-бандану. Без неё та охапка беспорядочных чёрных спиралек на моей голове, просто лишала обзора. Я не помню уже как отлетала и как отстрелялась. Жива осталась. Собственно, это зачётом и было...
  
   ...Надо было брать всё полотно. Его можно было бы сжечь ночью, если до камней дойти не успею. Иногда я глупее ящерицы. Жарко. И сердце устало от темпа и веса. Наверняка от них.
   Может, всё-таки бросить внешнюю защиту? Скачок температуры не в пятьдесят же градусов будет? Максимум в сорок. Ерунда какая. Не крио камера и слава богу.
  
   ...Сейчас-то чего возвращаться к нему снова и снова? Не принято беспокоить тех, кого забрал космос. А я никак не могу перестать о нём думать. Мы даже не были толком знакомы. Несколько вылетов в паралельных когортах. Пара синхронных, пируэтистых гет бэков на мать для обоюдного смеха и только.
   А мысли возвращаются к нему всё равно. Пытаясь распутать, понять, принять, уложить в сознании то, что фантастический этот живой блеск его глаз меня больше никогда не коснётся.
   Ты красиво смеялся...
  
   Всё-таки я сниму эту ходорову защиту. Вряд ли, придётся здесь с кем-то драться. И, может, следует, чуть снизить темп. Дышать давно больно. И глухо ноет за рёбрами. От нагрузки...
  
   ...Гадко отчётливо помню, как не стала мечтать. Потому что на боевом корабле это болезненно глупо.
   А было надо. Надо!
   Выстроить мыслями мост. Создать его полю эфемерную причину, по которой оно пожелает вернуться. Безмолвием звать, чтобы чувствовал, знал, ощущал потребность быть с нами.
   Трудно не сожалеть... Поздно...
  
   А вот и обломки. До скал уже точно дойти не успею. Надеюсь, местные эфы сочтут меня чрезмерно большой и будут ко мне равнодушны. Им-то пить и не нужно.
   Конденсатор собрать не получится. Очень. Очень плохо...
   Гриф уж присматривается. Я, наверное, пахну кровью. Сочится из губ уже постоянно и след мой из ровной цепочки петляет убийственной волной последние минут сорок.
  
   Я свалилась у обгоревшей обшивки. До двигателя доползти смогу вряд ли. Может... завтра...
  
   ...Любил ли ты звёзды? Я думаю, что любил. Не мог не любить. Вон они, огромные. Строгие. Не рады сегодня. Не рады мне? Или просто? Наверное, просто. Там же ты. С тобой они бы мне улыбались. Я уверена.
   Интересно, когда пустыня совсем остынет, бред прекратится?
   -- Что... вы сказа...ли..?
   Как это страшно среди шорохов прогрохотало - надорванный хрип между шёпотом змей, грызунов, песчинок и голодным ветром.
   Да. Так и есть. Это сердце.
   Только сейчас я ничего не тащу и вообще не двигаюсь больше. Я лежу, свернувшись дохлой креветкой, у обрывка моего фюзеляжа, с жесткими стропами под щекой. И мне расчленяюще пусто.
  
  

***

   Гроза
  
   На юге жаловалась, глухо кашляла гроза, сопливо подмачивая мать-и-мачеху у забора. Расходилась, уговаривала себя помолчать и тут же снова взаправду сердилась. Пробежала вдруг хлёсткими каплями по крыше. Да и грохнула прямо над нами так, что в воздухе затрещало. Даже в груди щекоткой засмеялось. И выскочить туда из душного дома захотелось - под наконец-то прорвавший тугую завесу поток. И чтоб забрался тёплыми, мягкими мазками под рубашку, промочил насквозь её, тоненькую, застиранную, и бился яростно о песок, оставляя размазанные кляксы-точки на лодыжках. И смеяться, смеяться, ловить распахнутыми губами приветы от неба, пока не закружится голова совсем, и не свалюсь в мокрую траву.
   Что это, кстати? Раскрыла у самого носа перепачканную ладонь. Могла не открывать, впрочем. Раздавила пальцами несколько мокрых головок душистой ромашки, и резко запахло теперь землёй, водой и сырыми орехами.
   Чистый кайф. Нос только замёрз совершенно некстати.
   Хлюпким шёпотом гроза просила заплакать, очиститься с нею вместе. То толкаясь в грудь острыми, жалящими лучами, то мягко, ласково стелясь по лицу.
   Не хочу. Не подумаю даже. И так хорошо.
  
   Какова вероятность того, что если я продолжу вот так неподвижно лежать, в меня шибанёт молния? А если буду размахивать руками? Или встану и пробегусь по дороге? Вроде, молния в подвижные объекты попадает охотнее...
  
   -- Лежишь? Чово лежишь? - пересилил рокочущий шелест близкий, старческий голос. - Купаисся, -- насмешливо подсказал ответ сам же. - Проводи-к меня лучше, а то развезло. Вон как расхлипло, -- соседка потрясла облупленной лыжной палкой в сторону остатков дороги. Редкие песчаные островки то выныривали случайно наверх, то опять прятались под рывками прибывающей водой.
   -- Да я грязная совсем, тёть Ань, -- нехотя поднялась. Решительный поток почти подобрался к пяткам. Уходить, честно говоря, совсем не хотелось.
   -- Уплывут колоши-то, -- старушка настойчиво окала, беззвучно смеясь мятыми губами. - Пойдём, чумазая, а то сгинет бабушка тут, никто и не узнает, -- и крепко вцепилась в мой локоть, перехватила лыжную палку, на которую опиралась, в левую руку.
   -- Ты чего тут в такую-то грозу, тёть Ань? - почти на две головы ведь меня ниже. Совсем высохла, а всё та же мощь боевая. Непонятно кто кого куда тащит. Всю жизнь, сколько себя помню, она вот такая.
   - От внуков иду, с дальнего края.
   Ой от внуков ли?
   -- Не позвонили чего? Я бы за тобой съездила.
   -- Да кто б тогда от пожарного пруда нас вытасковал? - подтолкнула меня чуть заметно вперёд. -Ты да я -- на этом конце вся тягловая сила. Такошта, лучше ползком или плавью, а верным ходом до своего крыльца.
  
   И обратно меня из дому так и не отпустила.
   -- Зимовать будешь? - ловко завела чай, уютно пристроив меня у небольшого окошка. Снаружи бахнуло и задрожало стекло, загудело в трубе, хлопнуло прямо по крыше. Надо бы глянуть, что там у неё.
   -- Думаю, -- кивнула нарочито беспечно.
   Соседка причмокнула коротенько, подобралась и мельком стрельнула в меня пристальным взглядом. И сразу опять закружилась вокруг глубоким деревенским уютом.
   -- Дом-то выдержит? Зиму-ту? - хитро улыбнулась, прихлебнула с блюдца реденький чай.
   -- Без понятия, -- искренне рассмеялась в ответ. Совершенно не давала себе труда подумать об этом.
   Тётя Аня только медленно головой покивала.
   -- Не складывается, значит.
   -- Не сложилось, тёть Ань, -- обняла покрепче тёплую чашку, соглашаясь.
  
   Хорошо здесь. Даже в домике бабушкином стареньком, дырявом. Вон и солнышко проглянуло. И здесь меня уже точно ничего больше не тронет, души не коснётся. Потому что здесь точно всему этому сумасшествию места нет. Земле, дождю, ветру, просто воздуху и одуванчикам с репьями - оно есть. А для фальши - нет.
   Контраст был спасительным и оттого невероятно мною ценимым. Ощущение инаковости этого места, какой-то иномирности пространства пугало меня только вначале. А потом я как-то естественно влилась в размеренную здешнюю жизнь. Даже толком ломать себя не пришлось. Денег должно было хватить еще примерно на полгода. Но и это проблемой я не видела. Сеть здесь была устойчивой и вполне надёжной. Фриланс никто не отменял. На еду и бензин должно было хватать. Как-то оказалось, здесь у меня и потребности, и запросы претерпели стремительный регресс.
   Ладно. Если честно, я сюда просто сбежала.
   Уже тут же и поняла, что без лугов я задыхалась. А без неба мне больно. Блажь да глупость? Возможно.
  
  
   -- Ты уж, поди, пару месяцев тут, Русюшка, -- тётя Аня жалостливо сморщилась. - Развеялась бы в город что ли? Всё одна да одна. Деток вот не привезла в этом году.
   Улыбнулась ей криво. Видела б она тех деток... Два лося, воспитанные четвёртым андроидом и боксёрской грушей. В позапрошлом году авторитет удавалось ещё удержать высоченными каблуками и несгибаемой волей (читай, назревающей фигурой отца за спиною). А теперь, когда я стала заглядывать им в глаза снизу-вверх - имели они в виду весь тутошний свежий воздух.
   "Какая экология, ма? Три месяца антивай-фая - да мы за неделю в опухала заделаемся!"
   Три здоровых мужика. Справятся.
  
   Это надо было сделать давно. Так, наверное, было бы честно. А может, и нет. Я никогда этого уже не узнаю.
   Главное, теперь мне известны две вещи: они сильны, самостоятельны и здоровы, у них всё замечательно и отличный отец, и я дала им всю любовь, на которую была способна и даже больше.
   Оставить их с отцом...
   На самом деле, я ничего ещё не решила. Эта безумная мысль толкала меня всё сильнее, но я всё ещё привычно отмахивалась от неё с вялым сарказмом. Глупость всё это, вообще-то. Уходить вот так, прожив половину жизни с кем-то.
   Или нет?
   Собственно, все эти годы я с изумлением думала, как вообще меня угораздило в это ввязаться? Что остановило рядом с этим человеком когда-то? Как сложилось, что мы совершенно осознано были вместе? На что надеялась вначале, как себе этот союз в итоге представляла?
   Да пожалуй, что никак. Тогда просто казалось, что не может быть иначе.
   Сейчас очевидно, что это был мой отчётливый, нелепейший бред.
   Я даже толком не могу назвать своё замужество давлением обстоятельств. Просто... тогда казалось - это единственный возможный путь. И других нет и не будет. Я, честно говоря, и жить-то тогда долго не планировала. Ну не в том смысле, что в принципе не планировала, а просто была такая вероятность, что это со мной долго не продлится - хворала я крепко. А вон как всё оказалось Уж сыновьям почти по двадцать. То есть, одному -- почти двадцать один, другому -- скоро двадцать...
   И к тому времени, как я совсем оклемалась и после родов и грудничково-садиковско-школьной гонки пришла в себя, что-то менять было уже не просто поздно - критически невозможно. Жизнь выстроила, расчертила всё сама. Где-то подточила, где-то выбила лишнее, где-то что-то нанесла и неудобное, неуместное грубо размыла, выкинув легко и категорично несоответствующее "совместному проживанию" далеко прочь.
   Так и остались мы вместе - две безнадёжно непохожие части совершенно разной мозаики...
   Лежала на его плече за несколько дней до отъезда и не могла отделаться от мысли, что рука под моей шеей - дружеская.
   И совершенно чужая.
  
   -- Ничего, тёть Ань. Мне не в тягость. Тишины много не бывает.
   -- Да уж какая тишина, -- отмахнулась от меня согнутым локтем. - То скотина одна, то... другая, кхе-хе... то буря вот, то поезд по дальней.
   -- Вы отсадились уже?
   Соседка настороженно сосредоточившись кивнула.
   -- Присылай мальчишек тогда. Давно об этом думаю. А своих так и не организовала. Тоже то посадки, то обслуживание, да ты помнишь, -- махнула небрежно и прикинула, как будет лучше: -- Дня за два управимся. Березок двадцать на первый год. А там, как пойдёт.
   -- Там канавка, Рысюшь. За ней в самый раз будет, -- бабушка не спорила, живо собирала в корзинку яйца и приличный ломоть пирога. - И не слишком к дороге близко, и... Ох давно надо было. Спать ночью иной раз не даст, проклятая, -- потом вскинулась, скоро залопотала: -- Сама-то ничего сеять не стала? Или всё уж?
   Покачала головой. Я приехала в самом конце апреля, как раз перед праздниками. Так и осталась.
   Много ли тут мне одной надо? Крапива была на щи поначалу, лук давно есть зелёный. Траву всякую посадила сразу, ещё холодами. Остального -- по чуть-чуть. Давно справилась.
   -- Лес прокормит, -- сдержанно заулыбалась.-- Торопиться теперь некуда.
   Тётя Аня глянула коротко, остро:
   -- Ну-ну, -- протянула корзинку -- Ну-ну, -- вздохнула как-то задумчиво. - Дойдёшь ли? - дождь кончился только-только, и дорога ещё коварно бурлила.
   -- Доплыву, если что, -- засмеялась и обняла маленькую бабушку - на дорожку. -- Первый раз что ли?
   -- За молоком приходи вечером, -- крикнула мне вдогонку. - Любушкиного тебе оставлю!
   За Любушкиным, пожалуй, стоит и "приплыть". Вкуснее Любушкиного молока - не бывает. А тётя Аня никогда не забудет, обязательно хоть литр для меня, да отнимет. Просто так. Потому что я тут, и всё.
  
   Вот поэтому я и здесь.
   Не объяснишь Жене. Он для этого слишком урбанизирован. Другие ценности, совершенно несхожие с моими приоритеты...
  
   На раскисшей дороге, местами кривясь, переваливаясь, появилась машина. Внедорожник был, как и полагается, грязным и злым. Я отошла ближе к высокому краю, но волной всё равно захлестнуло почти до колена. Ладно уж -- давно насквозь вымокла, так что отжимать даже не было смысла
   Медленно проводила странный, как будто растрёпанный, щетинящийся автомобиль неспешным, по-деревенски пристальным взглядом - ничего не видно. Солнце бликует от стёкол. Детей, верно, кто-то привёз. Что ж, как раз самое время - начало каникул. Для праздничных пьянок долго ещё. Да и Троица в этом году будет поздней.
  
   Пора уж и летникам собираться. Пусто а-то совсем. Я, да тётя Аня. Соня Левретка, правда, позавчера внуков привезла.
   Вздохнула.
   Вот и мальчишки мои из деревни совсем выросли, а Женя так никогда этот клочок земли не принял.
   Я отчаянно старалась мириться с городом, он мужественно терпел моё стремление из него прочь. Разумеется, мы делили это, ещё одно несовпадение, каждый внутри себя -- порознь. Первые годы было особенно трудно. Обоим. И думаю, вопрос, "зачем мне это?", задавала себе не я одна. Но к этому времени уже появились мальчишки. Сначала Илья, потом Лёнька. (Что в моём случае было совершеннейшим чудом. И уже только за это я была мужу нечеловечески благодарна.)
   Это позже уже, когда ясно стало, что вместе никак не выходит, просто стали проводить выходные отдельно. Сначала выходные... А дача - от города далеко. Каждый день не наездишься. В сезон - ещё и пробки на въезд и выезд.
   А потом -- моё лето проходило здесь, с детьми. Возмущаться было глупо. Да и о чём? Что он работает, чтобы нас содержать? Первый год, летом виделись каждые выходные. Потом всё реже. К средней школе два раза за лето: в начале его и в конце.
   Да-да. Все "те самые" мысли я, разумеется, думала. Отрицать очень глупо. Я -- обычная женщина. И не знаю ни одной, кто был бы в себе так однозначно уверен, что с лёгким сердцем оставляла бы мужа на несколько месяцев дома одного. Просто об этом не принято кричать.
  
   А вот сейчас мне об этом не думалось вовсе. Когда это вдруг поняла - ужаснулась: неужели, я совсем его разлюбила? Так что не испытываю при этой мысли ни неудобства, ни разочарования, ни обиды? Да нет. Люблю по-прежнему и уверено сильно. Нежность моя и глубочайшая признательность к этому, такому отличному от меня человеку никуда не делась и за этими десятилетиями (Боже, как это страшно звучит!..) не исчезла. Я всё так же храню умиление и симпатию в своем сердце, когда он мурлычет под моими руками. Так же искренне счастливо смеюсь, когда он вспоминает надо мной потешаться. Но.
   Но...
  
   Вскинула голову, взглянула вслед утекающей, потасканной ветром, низкой туче. Белая проволока молнии разрезала небо - поставила в представлении далёкую молчаливую точку. Красиво. И не страшно уже совсем...
  
   ...Но ужасно не это.
   Ужасно то, что мне никогда не хотелось разделить это небо именно с ним.
  
  
   С жиру, Руська - это всё от безделья и с жиру - ворчало шёпотом в голове.
   Несомненно.
   Он ведь любит меня. Как умеет. Как видел сам, как научили. А то, что взять не смог, что отчаянно пыталась дать - так и хорошо, может? Отдать сердце и душу человеку в безраздельное - невзросло, наверное. Может, и неслучайно выбрала именно его, чтобы этого как раз не случилось? Чтобы не потерять себя. Чтобы самой у себя остаться, а не раствориться в другом, пылая и с обречённым смирением ожидая, когда это тебя, наконец, уничтожит?
   Нда. За эту спокойную, почти равнодушную любовь надо быть благодарной. И я буду. Я даже знаю, что после возвращения, того вдоха, что делаю сейчас, мне хватит почти на четыре месяца.
   А потом...? Потом я просто буду спать. До следующей весны. Только чтобы ни о чём больше не думать.
  
  
   Огородик я не планировала. Совершенно. Оно как-то само получилось. Смешно даже.
   Два метра редиски - много разве?
   Восемь штук огурцов - подпорки вот теперь надо. Две тыквы, шесть кустиков стручковой фасоли. Репа на салат, морковь, петрушка и лук. Ну и свёклы - тоже два метра. Всего по горсти же, а вышло... Вышло - дел с утра и до заката, пока вампиры треклятые не зажрут.
   Так лучше не думается, оказалось. И это было прекрасно. Устать так, что засыпаешь быстрее, чем счастливо вздохнёшь и улыбнёшься. О, это был самый спокойный и размеренный отрезок этого лета.
  
Сначала приехала Ганечка - племянница тёти Ани -- с очень маленьким ребятёнком. Горластая, задорная и шебутная. И наполнился наш околоток голосами сверх всякой меры. Хочешь-не хочешь, а сделались мы в курсе всей деревенской движухи. И даже той, что далеко за её пределами приключалась в Ганькину насыщенную биографию, да и не только в её. Дева она была яркая, цепкая и потребностей своих не стесняющаяся. Потому с батрачьей силой у старенькой тётки Анны трудностей в лето никогда не возникало. Где добывала Ганечка себе ухажёров -- была тайна суровая. Красотка успела уж и замуж сгонять за кого-то в городе. Но как-то очень стремительно и скоротечно. Девчоночку вот народила.
   Могла бы городе на лето остаться, куда перебралась лет пять уже как, плотно. Всяко с ребенком комфортней. И вода горячая, и места свободного больше. А -- нет. Всё к тётке. Каждое лето, как на работу. Вся стряпня и скотина только на ней.
  
   Потом дачники из ближайшего города. Сначала одна семья, потом другая. Послушно проснулись домишки, запестрели огородики. И опять потянулись грибники и ягодники тропинкой через мой участок. Этого я нечеловечески не любила. Но что у людей генетически взращено, отнять десятью годами не выйдет. Пока жива была прабабка, тропинкой этой, мимо нашего огорода, ходило всё село. Потому что иначе -- или в обход заводи полкилометра, или через другой конец - вообще два. Потом, соседний участок купили, и тропку ту, что вдоль забора шла закрыли нарядным новым профнастилом. Но люди что вода - протекут в любую щель так, что и не заметишь. Так на моей задней калитке аккуратно сняли деревянную вертушку-запор. Хотя, и того можно было не делать - забор редкий, от коров. Легко пролезть можно было. А мне, как стемнеет - переднюю калитку запирать, когда все пройдут. Вертушку на заднюю я всё-таки повесила обратно, и теперь вернувшийся к закату, калитку, которая на поле выходила, запирал сам. А покидая мой огород, или махал мне на грядке, или стучал в окно, мол, бывай, хозяйка.
   Всё мечтала, что Женя забор новый поставит, так, чтобы тропинку эту отгородить, пусть бы и от участка пол метра он отнимет. Не то что я людей не любила, просто... Хотелось уединения и покоя. С ребятишками я эту повинность так остро не воспринимала, наоборот даже она меня развлекала - всё какое-то общение. А в этом году я этого не желала. Хотелось -- в тишине и одной.
  
   Вчера и сегодня днём был долгий дождь, и к вечеру в деревню с лугов притянуло туман и ледяную тревогу. Я сжимала руками плечи, в безуспешных попытках отогреться, торопясь в дровник, что за (вот не назовёшь его сараем!) домиком с инвентарём - его давным-давно построили дети.
   Свет опять отключили, как всегда в грозу. И согреться можно было только у печки. Или у Ганечки с Тётей Аней, но тогда к ночи свой дом не согрею. Ладно. Сама разберусь, хоть печь топить толком так и не смогла научиться. Уже столько лет... И сухие дрова все сожгла уже за сегодня. Плохо.
   На прошлой неделе разжигала их с помощью репелентов. Хорошо горели. Но кончились. Попробую жидкость для снятия лака теперь.
   А ещё я нашла наши с мальчишками рисунки. Там собака - они так хотели -- и толстенный, исчёрканный цветными полосками кот. Его тоже не вышло - у Женьки же аллергия. Потом я мечтала хотя бы уже об улитке... Но: обуза, ответственность, -- говорил убедительно Женька. И я всегда соглашалась. Почему?
   Сейчас бы со мной был хоть этот тропический мегаслизень. Всё больше, чем одна. А может, -- выбрала из заднего ряда под навесом самые сухие, на мой взгляд, поленья, -- наловить в пруду за проулком пиявок. Ганечкина девочка вчера сильно визжала, когда познакомилась с теми близко. Будут жить у меня в банке, извиваниями гармонизировать мой фен-шуй. Говорят, они энергетику в доме и пространство собой очищают... Мне надо. На всякий.
  
   Вздрогнула. Рассыпала поленья, больно задела колено. Из тумана, медленно предупреждая, шагнула большая собака. Черная. А мы рисовали рыжую.
   Свернувшаяся в длинные, ровные сосульки шерсть, блестела в сумерках сизой влагой, мелкие капельки её висели на подпалых бровях и странно загнутых длинных чёрных ресницах. На ухе повисли сухие травинки, запутанные то ли репьём, то ли семечками череды. Собака мотнула в сторону длинной мордой, легонько шевельнула хвостом, дав понять, что сжирать меня в намерения её пока не входило и неожиданно улыбчиво блеснула глазами.
  
   Не бояться! - запоздало мелькнуло в сознании, и оно провалилось в очередной глубочайший, насыщенный ужас.
   За собакой приближалась огромная тёмная тень, она неспешно и повелительно рассекала туман, твердо двигаясь, будто неизбежная мгла, безотвратно идущая вслед простившемуся уже Солнцу, и теперь накрывала собой весь участок. Вокруг стало зловеще темнее. Я качнулась назад, прижалась плечом к хоз постройке, отчаянно припоминая, куда в уборочном припадке подевала топор.
  
   Мокрый нос ткнулся в мою напряжённую руку и язык осторожным теплом мазнул судорожно сжатый кулак. Трижды.
   Как скрипя приоткрылась и хлопнула, закрываясь, калитка я услышала крепко жмурясь и мучительно пытаясь не паниковать.
  
   И собака, и мгла растворились в тумане, будто привиделись.
   И вот в такие моменты я, пожалуй, что жалела о своём одиночестве. Иногда мне действительно было страшно. Как тогда, когда почти заблудилась в нашем лесу - сама виновата, или когда спускала с подловки велик, чтобы до речки не пешком и в магазин побыстрее - он рухнул вниз, почти свалив меня за собою, тросик тормоза зацепился за запястье. Или когда поскользнулась на влажной после дождя дорожке и никак потом не могла встать - так отбила колени и руки.
   Вот и сегодня. Страшно было очень. Что это была за собака? Здоровая. Мне даже выше колена. Дикие летом сюда не заходят, конечно. А вот зимой, бывает, забредают и рыси, и лисы, говорят, даже волки в лесу опять появились...
   Но ведь живут же как-то тут люди. В своей персональной тишине. И спотыкаются неловко, и в лес одни ходят. И ничего такого - простые обывательские будни. А поскользнуться и в городе можно.
  
   От крыльца неуместно радостно завопил телефон. Я не персонифицирую вызовы по звуку специально. Тогда до последнего есть надежда, что это или Женька, или мальчишки. Иначе и подходить нету смысла. А так - всё равно уже подошла...
  
   -- Любимая... -- нежный голос мужа успокоил и лишил всех надуманных страхов мгновенно, -- Как ты там? Здорова ли?
   -- Привет, Жень, ты как?
   Голос, который я знаю бесконечно давно, тихим шелестом смеялся мне в ухо.
   -- Хорошо всё. Что у тебя?
   -- Почему спрашиваешь? Нет, всё хорошо, просто интересно, -- не заметила, как заулыбалась сама в ответ.
   -- Да просто... Нет, ничего такого. Просто, -- он как-то задумчиво выдохнул. - Пингвинов вот наших к тебе всё пытаюсь отправить. А они...
   -- Ни в какую, я знаю, -- заулыбалась сильнее. - Теперь только если яйцо снесёт кто-то из них. Тогда да... тогда сразу и мать занадобится.
   Женька как-то невесело хмыкнул.
   -- Совсем тебя достали, да? Ну хочешь, приеду?..
   -- Русь...
   -- Хоть завтра. Нет, завтра не выйдет, послезавтра...
   -- Русь...
   -- Еды приготовлю. Так чтобы на неделю. Могу ещё в морозилку...
   -- Тебе когда там уже надоест, а? - спросил то ли издеваясь, как я привыкла, то ли вправду с чуть заметной тоскою.
   Как на глухую дверь налетела.
   -- А почему ты ду...
   -- У Лёньки новая девочка, я тебе говорил? - в трубке скрипнуло старое кресло - опять за компом, не разгибаясь. Давно надо новое ему купить. Просто поехать и купить. И не ждать, когда он сам "морально" созреет.
   -- О-о! А как же..? Нет, конечно. Давно? - кто сказал, что с девчонками переживаний больше? Думай теперь, что там теперь за подружка и чего от с предыдущей накосячил.
   -- Да фиг знает. Они у меня тут лишний раз высказываться не рискуют.
   -- Устроил-таки суворовское. Не запоздал ли, папаша? Или оно у тебя с женско-анатомическим уклоном? - засмеялась теперь открыто.
   -- Русь... -- процедил зло, -- опять?
   -- Жень... -- каждый разговор, как минное поле. Но... ёлки, я соскучилась по ним страшно. Не по городу, по ним. -- Как там Илюха. Расскажи лучше.
   -- Да нормально у него всё. И у Лёньки тоже. И у меня. Нормально всё у нас. Только за... замотался, короче, -- засопел в трубку, буркнул требовательно и хмуро: -- Ты когда приедешь?
   Огурцы поливать каждый день надо. Ягоды вот-вот пойдут все подряд, морковь проредить и свеклу. Травки поспевать начинают...
   -- А когда надо, Жень, -- спросила ласково, осторожно и... тихо-тихо.
   -- Чем ты там вообще занимаешься? Что там вообще делать-то можно?!
   -- Живу! - бросила резко. - А дома я...
   -- Только не надо опять про обслуживающий персонал! Это неправда! - рыкнул так, что пришлось трубку слегка в сторону отодвинуть.
   Вспылила, конечно. Но ссориться не желала. Неизвестно, что там у него случилось, что он как перетянутая цепь - сейчас оборвётся.
   -- Что-то с работой?
   -- Нормально всё с работой! Вот скажи мне, что вообще там можно делать в этом колхозе?
   -- Мне здесь хорошо, Жень, -- он раздраженно выдохнул в трубку. - Без вас плохо. Очень. А здесь - хорошо. Понимаешь?
   -- Нет, -- сказал твёрдо. - Не понимаю! Как может быть плохо, но хорошо? Как вообще можно вот так всё взять и бросить...
   Прорвало. Я уж думала ему действительно на всё наплевать. Долго же.
   Что ему сказать? Что объяснить, если за сто прежних раз сделать этого так и не сумела.
   Почти уже сосем стемнело. Вспомнила про калитку. Надо бы закрыть. Неожиданной стеной опять хлынул дождик.
   И я, взвизгнув, заскочила под крышу.
   -- Ну что там ещё? - потребовал ответа муж раздражённо.
   -- Дождь пошёл, Жень. Сильный. А я... -- раздетая выскочила и промокла уже совсем. -- В доме приёма почти нет, ты знаешь.
   -- М-м, -- не заладился разговор. Что-то всё же случилось. И как выяснить теперь? Ничего ведь уже не скажет.
   Молчание затянулось. Как это бывает, когда хочешь слишком многое сказать, а уловить настроение собеседника не можешь, И чтобы ещё хуже, чем есть, всё не сделать - молчишь. Вот я и молчала. И он. Тоже.
   И вот положа руку на что там её обычно кладут, я могла бы с комфортом молчать так круглые сутки. Достаточно знать, что он тут, в эфире, есть. И мне так спокойно. Обсуждать-то нам всё равно давно нечего. Только не было его в этом самом эфире. В моём. Не слышала я ни его мыслей, не беспокойства. Вот мальчишек - ловила. А его - нисколечко. Совсем ничего.
   -- Пойду я, -- выдохнула тяжело, когда дальше продолжать уже не имело смысла, -- холодно.
   -- Как хочешь, -- зашевелился там, дома, Женька. Опять резко скрипнуло кресло.
   -- Пока, -- прошептала в отключившийся уже телефон.
   Условно сухие прежде дрова, так неловко рассыпанные, валялись нескладной гурьбой теперь у тропинки.
  
   Всё достигнутое за день равновесие разрушилось, выбилось вместе с упавшими дровами, очень нужными мне, кстати, и в этом странном, натянутом разговоре с мужем растворилось.
   Что же произошло там? Что он так взведён. Так, что разговор едва не обернулся скандалом. И я - тоже хороша. Не сообразила сразу и чуть не вспылила. Надо было наоборот выяснить, в чём дело и успокоить.
  
   "Ты расскажешь, что произошло? Я волнуюсь. Люблю тебя, что бы ты ни придумал".
   "Умер Олег".
   Вот так сухо и коротко. И оглушающе до онемения пространства. До отключения любой чувствительности. Неожиданный, тревожащий своей неправильностью шок. Олег? Добродушный, непременно открыто хохочущий, неизменно жизнерадостный, совершенно безотказный, на чью помощь положиться можно было в любое мгновение рабочего дня, раннего утра или люто непогодистой ночи, вечный наш холостяк. Ровесник же! Даже Женьки моложе! Может, чуть-чуть старше меня. Как это вообще... Нормальный здоровый парень... мужик. Наш брак, собственно, его заслуга. Он познакомил нас бесконечно давно и, как это бывает, совершенно случайно. А сам так никогда и не женился...
   Есть от чего вылететь из тарелки.
   "Когда? Что произошло???"
   "Какая-то дурацкая вовремя не опознанная болячка. Глупо всё".
   Да уж. Действительно глупо. Ну сейчас-то уж что... Действительно, может, мне лучше приехать? Так стало вдруг одиноко, так муторно. И так горько. И Женьке там, верно, тоже.
   А следующим:
   "Надя ушла от Дениса. Забрала Дашу. Сережку с ним оставила. Дэн в а**е"
   Мой, видимо тоже. Исключительно редко при мне матерится. Да что там. Я сама смотрела в окошко вотсапа в очередном тотальнейшем шоке. Друзья поженились раньше нас всех. Вместе уже целую вечность. Детей отвоевывали себе буквально. Оба ЭКОшные, очень жданные.
   Что там-то могло такого случиться, что всё вот так? Как-то за эти годы все контакты поблёкли и близкий круг как-то сам собой проредился. Да, я не слышала о них ничего довольно давно. Стандартные вехи - садик - школа, еще раз садик - школа. Успехи, болячки. Ничего серьезного вроде... Но чтобы вот так?
   Подобные новости действительно могут выбить из колеи кого угодно надолго. Меня-то уж точно.
   Но Женька? О чём переживать ему? У нас всё давно определено, обсуждено, обозначено. Выверено, принято и на долгие годы вперёд известно. Именно этого он всегда хотел, чтобы никаких неожиданностей и сюрпризов. Чтобы волнения и бешенные чувства остались там, в прошлом. Чтобы спокойно и ровно-радостно было внутри.
   Почувствовал, что нашей годами выстраиваемой и выкладываемой стабильности существует потенциальная угроза? Что Надя создала в нашем микро-сообществе прецедент? Это глупо. Так размышлять и ему об этом думать. У нас все совершенно не так.
   И дети уже большие. Кто совершает такие глобальные подвижки почти дожив до внуков? Сумасшествие просто какое-то.
  
   И Олег... Это причиняло тупую, гулкую боль, давило упрямо не желающей подчиняться уговорам и принудительным мыслям, тоской, обнажало тщательно прогоняемые и вытесняемые за кропотливо выстраиваемые стены, холодный, почти бесконтрольный ужас.
   Я отчаянно сдерживала беззвучные всхлипы, не смея оплакивать того, кому никогда, ничем не помогла. К кому просто была искренна и благодарна. Ясно, что любой путь заканчивается однажды. Просто невыразимо горько, что именно этот закончился вот так.
   "Когда похороны?"
   "Были вчера"
   "Вчера???"
   "Не хотел тебя расстраивать"
   Будто сейчас я расстроена меньше. И, кажется, ехать всё-таки надо...
   "Хочешь, чтобы приехала?"
   "Я просто хочу, чтобы ты была рядом", -- неожиданное и оттого непонятное. Он редко говорит мне такое.
   Привычно подавила раздражение и взвившуся оскалиться стервозность - мол, "не посудомойка и не уборщица я, а именно за этим я вам рядом и требуюсь", потому что это, положа руку на сердце, не так. И чистота в доме нужна, прежде всего, именно мне, не им.
   "Но тебе там лучше, я знаю", -- пришло спустя ещё полминуты.
   "Приезжай ко мне сам. Проведем пару недель вместе. Ты и я".
   Пожалуй, я, действительно, этого хотела. Не помню, когда оставались вдвоем. Может, когда-то давно? Я задумалась. И не смогла вспомнить. Грустно.
   "Оставить одних этих лоботрясов?"
   Крайне тяжёлый случай. В нашей семье наседкой был именно папа. Он вообще отличный отец во всех мыслимых смыслах. Именно этим я всегда оправдывала этот свой, такой нелепый, казалось бы, выбор.
   "Я постараюсь выбраться на несколько дней", -- надеюсь, от этого ему на душе станет чуть легче.
   "Я тоже. Хоть и страшно не люблю эту дорогу", -- и это я отличнейше знаю, потому не требовала никогда от него этого пустого геройства. Да и не приедет он. Я-то знаю.
  
   Застучало настойчиво и хлынуло потоком по крыше. С такой низкой тучей ночь придёт часом раньше. Электричества по-прежнему нет, а дрова я так и не раздобыла...
   Может, и правда, домой? Всё равно в огород не влезешь теперь пару дней.
   Как же ягоды? Как же всё остальное? А, ладно! Никуда не исчезнет.
  
   Стемнело и вправду рано. Что делать в такую погоду без света в холодном доме? Я -- вязала. Гигантскими спицами. Наощупь. Пледик Ганечкиной девочке почти был готов, когда в окно торопливо постучали. Я немного совсем напряглась. Всё-таки погода к посетителям никак не располагала.
   -- Ру-усяя-аа! Бабаня молока прислала! - колотил мне в сени, кто-то из тёти Аниных внуков. - Я на крылечке оставлю, а то льёт!
   -- Погоди, отвезу тебя, -- ещё успела крикнуть вдогонку.
   -- Не надо! Я у неё останусь! - и тут же сбежал, пролетев прямиком через самые глубокие и грязные лужи. Я ещё успела увидеть его довольную, совершенно счастливую чумазую физиономию, и дождь хлынул непроглядной серой стеной.
  
   Я проснулась оттого, что тихо хлопнула моя калитка. Та, которая ходоков впускает и выпускает.
   Точно. Я же забыла её вчера закрыть. Может, ветром отворило? И хлопает вот теперь. Надоело на самом деле. Если перестать её открывать, что, интересно, будет? С другой стороны, заднюю-то никак не закроешь. И через забор там перелезть - пару раз плюнуть. Надо решать эту проблему глобально. А мне одной это пока не по силам. Разве что денег заработать и нанять кого-то? Дорого, наверное, будет. И работа, и материалы. Даже прикинуть пока не возьмусь.
   Нет, там явно что-то не то происходит. Сдержанная суета, скорее, не слышалась, а ощущалась.
   Выйти сейчас? Или страшно? Небо только окрасилось красным, и самое птичье время сейчас. Не человечье же.
   С другой стороны, мой огород, мне его и защищать и от возможных посягательств беречь. Неважно от чьих - коз ли соседских или хулиганов Вишнёвских.
   Вдруг защипало глаза. Когда со мной были мальчишки, боевой дух был крепче и уверенность бодрее. А сейчас - обречённость какая-то. Я тут никому не нужна.
   И то, что здесь, тоже никому, кроме меня, не нужно.
   И так остро вдруг ощутила эту безнадёжную, одновременно оглушающую и рвущую сердце одинокость. Себя самой и этого маленького старенького дома с покосившимися ступеньками крыльца, огородика с большой яблоней и вечно обламывающей ветки обилием плодов грушей, с дебрями малинника за дровяным сараем и пожарным прудочком почти у самой задней калитки.
  
   Нет, я не готова была допустить, что этому месту кто-то причинил вред. Уже было почти даже не страшно. И я, накинув лёгкую куртку прямо на пижаму, вышла во двор.
   Огромное солнце висело над лесом, подсвечивало ярко розовым облака и росинки. Пищащая птицами, кишащая жизнью прохладная утренняя тишина разливалась вокруг, неспешно опускалась вчерашним туманом. Свежо. И, кажется, никого чужого.
   Я спустилась с крыльца, пока не в силах, расстаться с примиряющим утром. Пошла к дровнику, убрать, что вчера позабыла. И, замерев, встала...
   Поленьев на тропинке не было.
   Меня прошило банальным испугом. Очарование началом нового дня мгновенно развеялось. Напряглась и порывисто вокруг оглянулась. Я была здесь одна. Кажется.
   Очень страшно было поворачиваться к туману спиной. Но я, внутренне сжимаясь от ужаса, это всё-таки сделала. Рваной, дёрганной походкой дошла до глухой калитки, чтобы обнаружить её запертой.
   Всё похолодело внутри, и я обмерла. Прижалась спиной к двухметровой дверце и не могла успокоить дыхание.
   Что теперь делать? Если буду кричать, никто даже, скорее всего, не услышит! Ближайшие соседи на той стороне улицы, да и не выпустит дом никакие звуки - сруб старый, надёжный...
   Господи! Что же делать?!
   Хоть беги к тёте Ане. Быть может, она уже встала на утреннюю дойку. А если нет, что ей сказать?
   "Прости тётя Ань, я боюсь зайти в дом, мне кажется ко мне мог кто-то забраться, пока я на небушко и дрова любовалась"?
   Даже в мыслях глупо звучит вообще-то.
   А если нет? Если не глупо? Чем она мне поможет? Так хоть я одна, а тут ещё и её под удар подставлю...
   Нет. Нельзя так.
   Вдалеке, в тумане, там, где задняя калитка, что-то мелькнуло.
   А может, этот кто-то просто ушёл?
   Как легко возникает надежда.
   Я ведь даже телефон с собой не взяла! Могла бы ведь сообразить сделать несколько утренних снимков. Даром, что ими уже половина флешки забита...
   Решайся, Руслана. Надо брать себя в руки! И я шагнула к крыльцу.
  
   Дома никого не было. Слава Богу.
   Сердце долго ещё колотило по рёбрам и руки меленько дрожали. Впервые за эти два месяца я заперла на замок входную дверь. Да и сени закрыла тоже. Хоть обычно всегда держу их настежь распахнутыми, чтобы было видно сразу весь огород и вдалеке реку. И лес, карабкающийся на высокую гору.
   Сидела, тянула остывающий кофе и размышляла. Чего напугалась, собственно?
   Того, что кто-то зашёл? Или того, что тот, кто зашёл закрыл за собой калитку? Или того, кто сложил аккуратным брикетом у двери хоз постройки дрова?
   Чего я напугалась в самом-то деле?
   Тем, кто мог бы причинить вред, я не смогла бы вообще ничего противопоставить. И если бы кто-то и явился с недобрыми намерениями, я была бы в этом случае совсем беззащитна. Но никто никогда не приходил, не посягал и не приносил с собою угрозу. Я вот даже запираться привычки никогда не имела именно поэтому. Потому что здесь всегда размеренно и спокойно. И безопасно. Так мне казалось.
   Здесь я привыкла пространству себя доверять. Именно верила, что оно никогда ничего такого ко мне не допустит. Не позволит дурному случиться и любое недоброе отведёт. Даже наоборот. Знала, что именно здесь моё сердце и оно призовёт ко мне нечто близкое и родное. Что-то, что будет мне бесконечно созвучно.
   Возможно, всё именно так и было.
   Вот только кто-то зашёл ко мне без моего разрешения. И даже немного, совсем чуть-чуть, похозяйничал. Обозначил своё почти незаметное вмешательство своеобразным намёком. Мол, беспечная ты слишком, хозяйка.
  
   Что ж. Намёк принят. И я с ним, в целом, согласна.
  
   Спать уже получилось бы вряд ли. Написала мужу "Приеду, как прекратятся дожди", и пошла в огород, там всегда есть чем заняться. Соберу хотя бы обломанные ветки после дождя -- и то дело.
  
   А когда утро, наконец, окончательно расцвело и созрело, ко мне пришёл Винсент!
  
  

--2--

  
   Тира
  
   Чужая, сердитая воля тащила Тиру прочь от цели. От такого жданного и отчаянно необходимого теперь Света. От открытой, почти невыносимой любви. Такой, которую она так давно и мучительно желала. Душа рвалась, натягивая невидимый поводок, стремилась оборвать незримую, тонкую нить и никак не справлялась. Уйти и наконец-то избавиться от давившего груза, от горькой, неисправимой боли... с которой срослась...
   Ничего не выходит.
   Он вплетал в держащую, ярко крепнущую нить, медленный, то строгий, то ласковый шёпот, обволакивал сладкими, предательски мучительными путами, такими, что, если бы могла, она бы рыдала от безысходности, потому что именно с этим всю жизнь в безнадёжном отчаянии боролась. Путы неотступно и верно тянули её, звали. Почти равнодушно, как это бывало с ним всегда, так что просто невозможно было продолжать эту затянувшуюся невесомость: ни с ним, ни без него... Ни к нему, ни от него... Как же она устала.
  
   В густом, прохладном, белом сумраке её вдруг отпустило и стало легко. Тира сначала неуверенно засмеялась. Но зов не повторился. И тогда она засмеялась громче, легче.
   Свободна. Наконец. Отпустил. Он её отпустил?..
   Сумрак, качнулся неровными белыми клубами и она, наконец, увидела. Пропитанная гневом фигура занимала собой кажется весь видимый сейчас мир. Нависала над маленькой, сжавшейся женщиной, заставляла чувствовать то, что теперь чувствовать здесь, между мирами, она уже не могла. Просто потому что её прежнее сердце больше не билось. Но в груди стучало гулко, болезненно и горячо, плечи, не скрывая судорогу, прерывисто вздымались. Ей нужна сейчас была бы сзади стена, чтобы опереться. Но той не было... Только плотный, рваный туман. Ничего больше.
   Белый сумрак качнулся к ней, медленно потянул к себе тонкие, сжавшие её нити, и Тира в отчаянии отшатнулась бы прочь, если б сумела.
  
   Самый большой её страх был сейчас перед нею -- бегство не закончится и за гранью...
  
   Он давно уничтожил и иссушил её сердце. Теперь вычеркнет из памяти миров и поглотит её душу. Его не остановит даже Солэй. Что корней, питающих её дом, не останется ни с одной из сторон Грани. Что ж. Он вполне способен сделать это за Тиру сам - влить в девочку нужную ему силу. А наследие матери просто исключить. Вычеркнуть всё, стереть память о ней, о её неприемлемой силе из подпорченного теперь кода рода.
  
   Олин упрямо тянул одну за другой белые, болезненные нити, они прошивали Тиру насквозь, заставляли выкручиваться и вырываться. Только бы прекратить эту муку. Разве мало она вытерпела и пережила? Разве не пора этому всему прекратиться? Разве не может она рассчитывать на блаженное, долгожданное спокойствие за гранью, на освобождение истерзанного колдуном духа, растоптанной, израненной борьбой с ним, души? Но освобождение было невозможным.
   Это было безнадёжным всегда.
   Сейчас в межмирье было просто смешно, как тщательно и действенно все скрывали очевидное. Продолжали играть свои роли там, где нужно было рубить и уничтожать сразу. Не ждать катастрофы. Не тянуть, в надежде, что время что-то исправит. Надо было действовать, прежде, чем изменения не станут необратимы. Они стали. Не могли не стать...
  
  
   ...я влюбилась в него с первого взгляда. Как в песне. Просто распахнула глаза, увидела усталое, хмурое лицо и устремлённые на меня тёмные отражения Грани, и голос моего сердца навсегда стал другим.
   Эта любовь была обречена. Как и я с того мгновения, вместе со всей своей жизнью.
  
   Колдун...
   А я - дочь лесной ведьмы... И он -- старше меня на целую жизнь. И четверо его сыновей добиваются моего внимания.
   Что это говорило в них тогда -- голос крови? Требование рода -- принять? И чьего? Моего? Или их?
   Тогда было не ясно. Зато отчётливо видно теперь: одного того первого взгляда оказалось достаточно, чтобы превратить жизнь мою и его в несущее уничтожение пламя - пламенем всё и закончилось.
  
   Олин появился в нашем Приречье, когда мне исполнилось девятнадцать. Колдун нужен был городу. А город нужен был Колдуну. Знахарка в лесу треб селения давно не покрывала. Да и не должна была. Полечить, заговорить, ободрить, облегчить... А уж, держать ураганы, отводить тёмные потоки, защищать от наветов и помогать держать бой - тут кто посерьёзней, конечно, требовался. Раньше как-то сами обходились. А теперь вот занадобилось. И даже нельзя сказать, что он пришёл к нам откуда-то. Что призвали его специально или издалека. Он именно появился. Возник так, будто был в этом месте всегда. Естественно, своевременно и одномоментно. Город просто принял то, что Колдун теперь стал частью его. Или наоборот - город стал частью его, Колдуна.
  
   Я уже и не помню, что я тогда несла и зачем, и куда точно шла. Это стало неважным тогда и совершенно не имеет значения и теперь.
   Мы столкнулись у городской лекарской лавки. Ну как лекарской - лекаркой-то была моя бабка. А в лавке втридорога перепродавал её зелья торговец. Бабушке-то сильно не до стояния за прилавком было.
   На узенькой улице было не в пример обычному многолюдно. Но тогда я этому значения не придала. Просто живо обходила стоявших небольшими кучками, перешёптывающихся горожан. Думала потом спрошу, что случилось. А сейчас выяснять и любопытствовать не было ни времени, ни интереса.
   Я не добежала до нужной мне лавки всего полтора дома, когда толпа уплотнилась, качнула и вынесла меня к крылечку постоялого двора, куда в эту минуту тяжёлым шагом подходил высокий сухой человек. Узкое, смуглое лицо незнакомца хмурилось, а в длинных, чёрных волосах его отчётливо была видна седина. Мужчину сопровождали четверо молодых парней, очень похожих одновременно между собой и на незнакомого пришельца. Так, что предположить их родство было совершенно нетрудно. Юноши были примечательны яркой нездешностью и каждый очень по-своему симпатичен. Но ни один из них не мог сравниться со старшим. Ни в одном не томилось, не клокотало столько безудержной, пугающей и манящей силы, ни один не мог похвастаться тем, что от каждого движения его вокруг будто расходились невидимые волны то ли раздвигающие людей вокруг, то ли их к себе привлекающие. Кем приходился молодым людям незнакомец было непонятно. Он мог в одно и то же время оказаться им дядей, отцом или братом.
   Я разглядывала непривычную компанию уверенно ступающих по улице чужаков, строя предположения и ничуть своего прицельного внимания не стесняясь. В конце концов, я бываю в городе редко и увижу их еще раз едва ли. Тем более, раз они здесь проездом.
   В это мгновение, захвативший моё воображение человек, вдруг поднял взгляд и посмотрел точно на меня... Его будто толкнуло. Как и меня. И за одну, неуловимую, невозможно короткую вспышку сияющей в его глазах тьмы, я лишилась сердца и, кажется, рассудка. Это потом, когда я буду это всё вспоминать, я пойму, что зрение и слух в тот момент изменили мне тоже. Потому что в застывшей каким-то немыслимым звоном тишине я видела в тот момент только его неземные совсем, остро чёрные, подавляющие бескрайней глубиной глаза, отчётливо понимая, что не видела до этих пор ничего прекраснее и уже вряд ли увижу. Больше всего я хотела бы тогда скрыть содрогнувшее меня потрясение. Но как ни пыталась отвести взгляд - никак сделать этого не могла. Тёмный, жёсткий прищур держал цепко, выпытывал и предостерегал. А потом чуть заметно дрогнул и всё развеялось. Будто показалось.
  
   Только один человек в тот момент узрел и понял, что именно произошло. Один человек смог сообразить и оценить масштаб случившейся в этот миг катастрофы. Среди всех тех людей, кто был в тот момент на улице, кто таращился тайком или открыто в окна, кто делал вид, что прогуливается тут или пришёл и правда по делу. Только один.
   Точнее, одна. Она тихо ступала в след за мужчинами, осторожно просачиваясь между смыкающихся за их спинами людей. Человеческая женщина. С еле слышно звучащим уровнем дара. Тихая, нежная тень.
   Жена Колдуна.
  
  
   Виделись мы и правда нечасто. Точнее, не виделись почти совсем. И если бы не нелепые случайности, может быть, всё обошлось бы. Иногда я думаю так.
  
   Что мне было делать в городе? Весь год почти делом занят. А с посылками лавочник давно приноровился присылать своего мальчишку. Удобно было. Только за мальца страшно. Зимой и волки бывало, и кабаны. Вот и приходилось порой видеть летучий старк. Войлен прилетал чаще других. Это я заметила сразу. Второй сын Колдуна. Не разговорчив совсем. И на отца похожий очень. Серьёзный парень. Надёжный. Мы и общались-то с ним больше всё, как немые. Взглядами, да улыбками. Жестами ещё немного. А так: "Спасибо" и "До встречи", -- вот и все разговоры. Ни он не знал, с какой стороны подступиться, ни я не разумела, как, да и стоит ли с ним говорить. Хоть и нравился мне, конечно. Как иначе?
   Сейчас-то ясно, что нравился мне не он, а что ездил ко мне не таясь, что рядом всегда. И то, как похож...
   Другие же, городские - кто открыто боялся, кто утруждать себя лишнего не желал - девка-то не из ближних, добраться ещё постараться надо. Кто и вовсе фыркал на ведьмину кровь. Объяснить, что тут и ведьмовство-то придуманное больше. А сила наша в знаниях, да в опыте, а не в ворожбе - кому эти объяснения были нужны?
   А вот Войлен и сам разбирался. Говорить нечего.
   Я привыкла к нему. Наверное, мы подружились. С ним тепло было как-то. Смешно ещё. Говорил мало, но так, что я хихикала, как малолетняя. До того, что иногда, вцепившись ему в плечо тихонечко подвывала.
   А он мне всё или:
   -- Ну вот что я такого опять смешного сказал? - и сам смеялся со мной сначала тихо, чуть слышно, и глаза искрились детской, чудной такой благодарностью, нежной радостью, что готова была ему что захочет отдать, лишь бы знать, что он счастлив вот так именно мною. А потом, не удержавшись уже, всегда хохотал.
   Или ворчал: -- Так смеёшься, что плакать хочется! - и совершенно счастливо вдруг улыбался. - Будешь ещё так, замуж возьму, -- бурчал потом непременно. И мне никогда не удавалось понять, шутит он или всерьёз этим мне угрожает.
   Вроде, нет. Зачем? Мы так хорошо и надёжно дружили...
   Нас уж в городе-то давно обженили. Мы весь год почти вместе с ним то тут, то там появлялись. Да и возраст у меня такой, что ещё год и всё - верный путь из перестарка в старые девы. Да я и не пылала, что уж таить-то. Ведьма не по сердцу не пойдёт замуж... Я и не шла.
  
   Первый раз он увидел нас зимой на городском рынке.
   Я привезла беличий пух. Мало в этом году. Его все берут: и матери, и вояки, и купцы - кому сколько, всем по-разному. Мне с осени ещё заказывают в очередь. Наш -- в городе ценился. А взамен нужно было раздобыть тонкий прогон чистого серебра в кузнечном ряду. Вот и крутилась скорее, чтоб и своё быстро распродать и к кузнецу успеть нужному. Серебро тоже не у каждого возьмёшь. Не всякому потом себя доверишь. Был у нас один свой, проверенный - Натар. Да только он тоже - сам как чистое золото тут - нарасхват. Вот и спешила. В шумной, привычно взбудораженной толчее.
   Ругаче мЕкала уже третью неделю в козьем загоне бодачая Корька, и всхрапывал тихо почти над ухом мощный и умилительно добрый мэрский тяжеловоз - тот сам приехал за пухом, взял с пригоршню. На мартеницу -- не иначе. Видно, дело задумал, защита требуется. Но к бабушке не ходил, значит, и ничего слишком серьёзного. Ну да Бог с ним. Меньше знаешь, как говорится... Взял ещё вяленой черники половину лукошка - внукам, скорее всего. Хороший дедушка, добрый.
   Рядом с моим лотком крутились, под ноги лезли бахвалистые воробьи - грелись у кучки свежего навоза. С мэрской помощью город и птиц вон от лютой стужи спасает. Хороший всё-таки мужик. Полезный. Куда б мы все без него?
   Войлен ушёл по своим заказам, обещал дождаться меня и захватить обратно. И мне привольней - торопиться, значит, засветло не надо, и он на меня не занят. Обычный воскресный бойкий день.
   Прибежала румяная Мафонька, торопясь и сияя огромными глазищами. Радостно пузатая опять. Весёлая. Сунула мне кошель и громким шёпотом заверещала:
   -- Всё моё! Скворцовые яички остались ещё? Мне малому уже в ладошку надо! - и, тряся меня за руку, добавила теперь совсем тихо: -- Я к тебе перед Солнечным днём приеду! - чуть заметно подмигнула.
   Упаковывала ей в котомочку пух и всё остальное багровая, как осеннее яблоко. И смешно, и неловко. Это она нам с Войленом деток "начихать", значит, забежать решила - как раз к концу её тягости дело будет.
   -- Тира! - несчастная жертва дружбы со мной возвышалась над снующими туда-сюда горожанами. Войлен высматривал меня в пёстрой толпе, отчаянно пытаясь при этом не вляпаться в густо парящий конский навоз.
   -- А вот мне ещё... -- задумчивый мэр чуть посторонил шепчущую мне про старшенького Мафу.
   -- Тира!
   Улыбаясь им всем, вскинулась на цыпочки помахать и камнем застыла. Разом сбежали звуки, шорохи, воздух... Мороз истаял и совершенно перестал холодить мои пальцы. Даже люди, кажется просто пропали. Сгинули прочь. Вместе с лошадьми, телегами, мешками, лавочками и детьми...
   Осталась только я посреди тишины и задумчиво-хмурый чёрный, как ноябрьская ночь, взгляд в белом, скованном инеем пространстве, который сейчас мучительно медленно пронзал моё сердце.
   Оно упало в ледяную бездну и, спустя лишённый времени миг, сотрясающим ударом подпрыгнуло в горло.
   Мне отчётливо было видно, как Олин сдвинул брови. Потом, видимо, что-то решив, помрачнел ещё больше и, неспешно втянув воздух, расправляя грудь, выдохнул. Я помню это белое, застывшее у его смуглого, напряжённого лица облачко, почти скрывшее оживший на неуловимое мгновение взгляд.
   Тогда я подумала, что он вроде бы нас видеть рад...
  
   С тонким переливчатым звоном наваждение рассыпалось, и я бессильно опустилась с носочков на пятки. Увидела, как сильно дёрнулся вдруг и болезненно скривился Войлен, замешкался что-то мямля неожиданно передумавший идти ко мне мэр и двинулся к своей повозке. Только обрадованная Мафонька, заняв свободное, наконец, место, уже тянула меня из ряда прочь.
  
   Войлен догнал меня только у кузнеца. Я как раз расплачивалась с мэтром Натаром и оговаривала бабушкин наказ. Высокий, сухой, жилистый старикан сдвинул на лоб ювелирные окуляры и чуть склонился ко мне правым ухом - гениальный мастер был самую малость глуховат.
   -- ... и тройное плетение... Да-да, чистой меди, -- поспешила уточнить на его недоверчивый взгляд. - Она просила не тот, что обычно, а вот этот, -- сунула ему под нос клочок бумаги с эскизом. Мастер посмотрел внимательно на него несколько секунд, хмыкнул и осторожно убрал рисунок в огромный карман фартука.
   -- Передай Милене, охват будет малый. До реки не дойдёт.
   Я тряхнула головой, ничего в их делах не понимая, но послушно кивнула. Бабушка мастеру Натару доверяла больше себя самой. Дружба их была куда старше не то что меня, думаю, и даже мамы.
   -- Если сомневается, пусть пришлёт тебя. Я до завтра трогать не стану, -- и добавил что-то прикинув: -- Или... или, сам, может, загляну. Посмотрим. Не срочно, нет?
   -- Не знаю, -- пролепетала, по-дурацки совсем улыбаясь. Я любила, когда к нам приезжал Натар - такими днями они долго о чём-то спорили, шептались, иногда просто тихо смеялись до самой ночи. Бабушка всегда будто молодела с ним даже.
   Тогда меня и нашёл встревоженный Войлен.
   -- Натар! - крикнул ещё с улицы звучно и рывком вломился в тепло просторной кузницы. Притащил с собой колючие клубы стужи. -- Ох, вот ты где, -- выдохнул парень, завидев меня. А мастер с интересом уставился на нас обоих.
   Войлен схватил меня красными ледяными пальцами за руки, отчаянно торопясь что-то сказать, но не в силах пока отдышаться.
   -- Сам загляну! - кивнул неторопливо лучший наш кузнец и стащил размеренным жестом измазанный сажей фартук. - Иди, парень. Доставлю твою зазнобу надёжно. Не дрейфь. - А я второй раз за день мучительно заалела. - Давай, не мешкай тут, дуй отсюда.
   -- Отец! - Шепнул взволнованно друг и посмотрел так тревожно, что мне захотелось его удержать, остановить и выспросить толком, что там случилось.
   -- Что-то не так? - схватила его за руку и сразу отпустила, испугавшись. Не моё всё-таки дело лезть в мужские дела. Поди, сами там разберутся. И, если что, потом мне расскажет.
   -- Нужен наш старк, -- пристально глядя в моё лицо, тихо выдохнул Войлен. -- Там у посадских чужие пришлые. Много. Совсем плохо. -- Нахмурился, мотнул головой и заторопился. - Осторожней только. Если что, гоните во весь опор. Отец к бабушке твоей уже четверых стражников отправил.
   Натар слушал внимательно. Слегка хмурился и невзначай так перебирал в углу сверкающие во всполох горна клинки.
  
   Я взлетела в седло взбудораженная, дёрганная и от беспокойства совсем чумная. Бабушка там, далеко, почти одна! Стражники вовсе не в счёт! Когда они ещё доберутся... Равнодушные, неспешные, замёрзшие совсем и едущие туда через силу...
   Бабушка там одна! Ну же! Натар!
   Мы спешили по городу еле сдерживаемой рысью и за низкими уже воротами сорвались в рискованный карьер. Мне казалось Натар мог бы лететь и быстрее, но он, словно тянул за собой мою мышастую норовистую кобылу, одним ухом чуть заметно повернувшись ко мне.
   Ледовую переправу на реке миновали легко. И сейчас я впервые пожалела о ней. Без неё сейчас было бы куда спокойнее. Ещё один барьер никогда не бывает лишним.
   Вороной конь Натара остановился, загарцевал на нашем берегу. Старый кузнец стремительно спешился и, припав на колено, выхватил из-за спины испещрённый символами большущий молот, зычно выкрикнул на рудри слова - от его рук молот налился огненным светом -- он ударил им по ледяной глади. Верно, что удар тот был невероятной, немыслимой просто мощи -- одного раза оказалось достаточно, чтобы лёд затрещал и вскрылся, обнажая чёрную парящую на морозе воду.
  
   Моё сердце уже давно летело дальше, не давая разуму изумиться, спросить у мастера, кто сделал ему этот волшебный и, наверняка, очень опасный молот. Но я спешила. И все вопросы мечтала задавать лично бабушке. Уже дома. В нашей маленькой кухне. Чтобы малиновый чай. Чтобы утренняя плюшка с черникой и с мёдом. А мастер Натар -- на лавочке около печки. Рядом с бабушкой и смеётся в седые усы.
   Только бы обошлось... Лишь бы там всё было по-прежнему и спокойно.
   Кобыла безропотно несла по закатному зимнему лесу, чутко мою руку понимая, петля меж чёрных стволов, выбивала копытами яркий, рассыпчатый снег. И я, благодарная, то и дело, пригибаясь, припадала к её влажной, мощной шее. Она серьёзно фыркала в ответ, уверяя: "Успею!". И я верила. Не могла ей не верить.
   Не сразу, только к середине пути, я заметила -- нас сопровождают. И чуть не выпала от этого из седла - так дёрнулась и натянула поводья.
   -- Тпру, Рена, пру! - кузнец подоспел и подхватил мою серую под уздцы.
   -- Рена... -- рвано выдохнула в гриву, отчаянно запыхавшись, и похлопала тихонько напряжённую шею. Кобыла гневно хрипела, трясла недовольно головой. - Тщщ, прости меня. Я случайно. Напугалась. Прости, -- шептала ей в ухо.
   Непонятная тень вдруг скрылась из виду, я прислушалась - ничего. Может быть, показалось... Сейчас только поняла, что не чувствую ни звенящего мороза, ни жажды, ни времени - ничего. Даже то, что платок давно распахнулся и сбился, выпустив наружу спутанные тёмные пряди - они покрылись уже не инеем, тонкой корочкой льда - этого не заметила тоже.
   Они напали внезапно. В торопливом мельтешении людей я даже и не сообразила, сколько их. Просто задвигались вдруг между чернеющими стволами, я обернулась, чтобы крикнуть "Натар!", и меня сдёрнули с лошади. Больно, грубыми твёрдыми пальцами. Колкая, ледяная подушка сугроба приняла и обездвижила на мгновение.
   Я барахталась отчаянно, выворачиваясь из чужого ненавидящего захвата, не слыша совсем ничего. Только чувствуя дикое поганое дыхание.
   Взмолилась о помощи ему, тому, кто берёг и любил нас столько лет. Но в ответ не получила ни звука.
   Застывший лес крепко спал, надёжно околдованный зимою. Именно в это мгновение, наверное, мне впервые открылась беспощадная истина, что перед лицом Вечного я на самом деле одна, что мир просто может не успеть мне на помощь.
   Лучи света таяли, ускользали, прерывающиеся густо фиолетовыми полосами теней, предательски равнодушно и коротко мазали по глазам.
   Меня распластали растрепленной грудью по снегу, лицо макнули в глубокий сугроб. И вздёрнули за волосы вверх, обнажая горло. Еле подняла взгляд с забитыми, тяжёлыми ресницами как раз вовремя, чтобы увидеть короткий бросок ужасающей тени.
   Мучитель глухо вскрикнул и осел в снег сбоку.
  
   Натрар, проваливаясь глубоко, по бедро, в три широких шага подобрался, резко и коротко ткнул окровавленным мечом обездвиженное тело.
   Прижал крепко к себе мою голову, прикрывая ладонью глаза.
   Я не смотрела туда. Знала, что увижу. Поэтому просто вперёд - я искала взглядом синеющую в закатных сумерках дорогу. Перед глазами сияла, светилась ясная прозрачная тень. И я точно знала, кого она мне напоминает.
   Кузнец сгрёб красной от крови рукой в кулак снег, оставляя глубокие бурые борозды. Гулко и часто стучало в чужой горячей, резко двигающейся груди. Взял ещё чистого и прижал к лицу. А потом ещё мне. Так же. Я и не заметила, что сижу вцепившись в его тулуп обеими руками.
   -- Молодец, молодец... -- бормотал еле слышно, рвано выдыхая. - И Рена молодец, славный удар. Хорошие девочки.
   Жарко парило от тела. И его, и моего.
   Поднял меня, отряхнул, как смог укутал. Подсадил в ледяное вдруг седло.
  
   Нетвёрдо, тяжело отдышиваясь, тронулись дальше. От города ходу-то было четверть часа, может, чуточку больше. Мне показалось - вечность.
   Тень, вторя нам, торопилась тоже. Едва уловимым глазом, размеренным взмахом-крылом, неслась чуть в стороне от тропы, но всё-таки с нами рядом.
   Мастер Натар о ней не тревожился явно. Не стала этого делать и я.
   Мы нагнали их почти у самого нашего дома.
   Издали было видно, как вспыхнул защитным контуром охранный экран, и мы промчались эти несколько сотен метров за считанные мгновения.
  
   В немой, искрящейся радужным инеем, тишине мелькнуло, просвистев между нами, пёстрое оперенье. Вздыбился вороной кузнеца. Он придержвал одной рукой коня, другую вытянув ко мне, предостерегая от любых действий. Рена подо мной решительно встала, развернулась мордой к людям. Я пригнулась и вцепилась пальцами в холку. Редкие удары впереди и короткие звенящие звуки были против привычного успокаивающи, свовременны и совершенно понятны.
   Над нами отчётливо медленно двигалась та самая тень, то ли отгораживая, то ли не пуская. Но я и не спешила - дом стоял на месте, и бабушку живую и невредимую я видела, легко с седла заглядывая за сплошную высокую нашу ограду.
  
   Тут тоже всё закончилось неестественно легко. Стражники сурово и молча, добивали и скручивали чудом не сложившихся наших захватчиков. Их тоже было четверо. По одному на каждого нашего вояку. А я, когда последний из нападавших, придавленный, лежал на снегу, выскользнула из седла и, хромая, бросилась домой.
  
  
  
  
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"