Соколов Владимир Дмитриевич -- составитель: другие произведения.

У. Теккерей. "Ярмарка тщеславия -- 1"

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
 Ваша оценка:

Уильям Теккерей

Ярмарка тщеславия

Роман примерно на 800 страницах изображает нравы английского общества начала XIX века, в котором автор ироничным прожектором высвечивает многочисленные персонажи из почти всех слоев общества. В центре повествования история двух женщин, когда-то школьных подруг, одна из которых вся такая мягкая и домашняя и как много это ей приносит неприятностей в жизни, другая жесткая и хищная.

Само название восходит к одной из аллегорических фигур из повести Д. Беньяна "Путь паломника" (1678), где речь идет о небольшом городке, где проводятся ярмарки под заглавием Тщеславие.

Как и большинство романов того времени, "Ярмарка тщеславия" печаталась отдельными выпусками, выходившими с января 1847 по июль 1848 и были шикарно снабжены гравюрами, выполненными по рисункам самого Теккерея, весьма классного художника. Естественно, что необходимость писать к очередном номеру часто приводила к поспешностям и несуразностям, что особенно сказалось в концовке романа, где неожиданно завязывается острая психологическая коллизия между на протяжении всего повествования шедших друг к другу навстречу любящими сердцами, так что роман можно было начинать сначала, но уже не как социальный, а как психологический.

Современная писателю критика сразу же углядела в романе шедевр, но упрекала автора в слишком мрачном взгляде на человеческую природу. Теккерей говорил, что, увы, он видит людей "отвратно глупыми и эгоистичными".

Также был отмечен сильный морализаторский дух романа. "Я не собираюсь быть его ученицей, хотя Теккерей, как и все сильные интеллекты, стремится распространить вокруг себя дух назидания", -- писала в 1857 романистка Дж. Элиот. С тех пор обсуждение романа продолжает набирать обороты. Так, один английский автор -- Д. Сазеленд, в вышедшей в 1996 году книге, всерьез обсуждает вопрос: могла ли одна из главных героинь романа Б. Шарп убить своего мужа, и обвиняет Теккерея в слишком пристрастном к ней отношении, будто это не романный, а исторический персонаж. "Бекки -- уникум. Она имеет похоть к жизни и удивительную энергию -- из-за этого ей можно простить все. Несмотря на некоторые ее действия, некоторым образом некорректные, ты готов извинить ей все", -- заявляет соверменная американская актриса Н. Ли, которая в конце 1990-х объездила мир с моноспектаклем по роману.

Фильм знает несколько экранизаций, в том числе 4 немые и множество театральных и телевизионных постановок. Самой известной была американская экранизация (1935) "Бекки Шарп". Роль Бекки превосходно исполнила американская актриса М. Хопкинкс. Ей удалось сочетать грациозную прелесть наивной провинциалки с жесткими внутренними хищными повадками. Как опытный рыболов, она на свою привлекательность ловит одного мужика за другим, но каждый раз терпит крах из-за своей чрезмерной упоенностью победами, и, оставшись у разбитого корыта, вновь начинает очередную охоту.

Содержание

BEFORE THE CURTAIN/Перед занавесом

English Русский
As the manager of the Performance sits before the curtain on the boards and looks into the Fair, a feeling of profound melancholy comes over him in his survey of the bustling place. There is a great quantity of eating and drinking, making love and jilting, laughing and the contrary, smoking, cheating, fighting, dancing and fiddling; there are bullies pushing about, bucks ogling the women, knaves picking pockets, policemen on the look-out, quacks (OTHER quacks, plague take them!) bawling in front of their booths, and yokels looking up at the tinselled dancers and poor old rouged tumblers, while the light-fingered folk are operating upon their pockets behind. Yes, this is VANITY FAIR; not a moral place certainly; nor a merry one, though very noisy. Look at the faces of the actors and buffoons when they come off from their business; and Tom Fool washing the paint off his cheeks before he sits down to dinner with his wife and the little Jack Puddings behind the canvas. The curtain will be up presently, and he will be turning over head and heels, and crying, "How are you?" Чувство глубокой грусти охватывает Кукольника, когда он сидит на подмостках и смотрит на Ярмарку, гомонящую вокруг. Здесь едят и пьют без всякой меры, влюбляются и изменяют, кто плачет, а кто радуется; здесь курят, плутуют, дерутся и пляшут под пиликанье скрипки; здесь шатаются буяны и забияка, повесы подмигивают проходящим, женщинам, жулье шныряет по карманам, полицейские глядят в оба, шарлатаны (не мы, а другие, - чума их задави) бойко зазывают публику; деревенские олухи таращатся, на мишурные наряды танцовщиц и на жалких, густо нарумяненных старикашек-клоунов, между тем как ловкие воришки, подкравшись сзади, очищают карманы зевак. Да, вот она, Ярмарка Тщеславия; место нельзя сказать чтобы, назидательное, да ж не слишком небелое, несмотря на царящий вокруг шум и гам. А посмотрите вы на лица комедиантов и шутов, когда они не заняты делам и Том-дурак, смыв со щек краску, садится полдничать со своей женой и маленьким глупышкой Джеком, укрывшись, за серой холстиной. Но скоро занавес поднимут, и вот уже Том опять кувыркается через голову и орет во всю глотку: "Наше вам почтение!"
A man with a reflective turn of mind, walking through an exhibition of this sort, will not be oppressed, I take it, by his own or other people's hilarity. An episode of humour or kindness touches and amuses him here and there--a pretty child looking at a gingerbread stall; a pretty girl blushing whilst her lover talks to her and chooses her fairing; poor Tom Fool, yonder behind the waggon, mumbling his bone with the honest family which lives by his tumbling; but the general impression is one more melancholy than mirthful. When you come home you sit down in a sober, contemplative, not uncharitable frame of mind, and apply yourself to your books or your business. Человек, склонный к раздумью, случись ему бродить по такому гульбищу, не будет, я полагаю, чересчур удручен ни своим, ни чужим весельем. Какой-нибудь смешной или трогательный эпизод, быть может, умилит его или позабавит: румяный мальчуган, заглядевшийся на лоток с пряниками; хорошенькая плутовка, краснеющая от любезностей своего кавалера, который выбирает ей ярмарочный подарок; или Том-дурак - прикорнувший позади фургона бедняга сосет обглоданную кость в кругу своей семьи, которая кормится его скоморошеством. Но все же общее впечатление скорее грустное, чем веселое. И, вернувшись домой, вы садитесь, все еще погруженный в глубокие думы, не чуждые сострадания к человеку, и беретесь за книгу или за прерванное дело.
I have no other moral than this to tag to the present story of "Vanity Fair." Some people consider Fairs immoral altogether, and eschew such, with their servants and families: very likely they are right. But persons who think otherwise, and are of a lazy, or a benevolent, or a sarcastic mood, may perhaps like to step in for half an hour, and look at the performances. There are scenes of all sorts; some dreadful combats, some grand and lofty horse-riding, some scenes of high life, and some of very middling indeed; some love-making for the sentimental, and some light comic business; the whole accompanied by appropriate scenery and brilliantly illuminated with the Author's own candles. Вот и вся мораль, какую я хотел бы предпослать своему рассказу о Ярмарке Тщеславия. Многие самого дурного мнения о ярмарках и сторонятся их со своими чадами и домочадцами; быть может, они и правы. Но люди другого склада, обладающие умом ленивым, снисходительным или насмешливым, пожалуй, согласятся заглянуть к нам на полчаса и посмотреть на представление. Здесь они увидят зрелища самые разнообразные: кровопролитные сражения, величественные и пышные карусели, сцены из великосветской жизни, а также из жизни очень скромных людей, любовные эпизоды для чувствительных сердец, а также комические, в легком жанре, - и все это обставлено подходящими декорациями и щедро иллюминовано свечами за счет самого автора.
What more has the Manager of the Performance to say?--To acknowledge the kindness with which it has been received in all the principal towns of England through which the Show has passed, and where it has been most favourably noticed by the respected conductors of the public Press, and by the Nobility and Gentry. He is proud to think that his Puppets have given satisfaction to the very best company in this empire. The famous little Becky Puppet has been pronounced to be uncommonly flexible in the joints, and lively on the wire; the Amelia Doll, though it has had a smaller circle of admirers, has yet been carved and dressed with the greatest care by the artist; the Dobbin Figure, though apparently clumsy, yet dances in a very amusing and natural manner; the Little Boys' Dance has been liked by some; and please to remark the richly dressed figure of the Wicked Nobleman, on which no expense has been spared, and which Old Nick will fetch away at the end of this singular performance. Что еще может сказать Кукольник? Разве лишь упомянуть о благосклонности, с какой представление было принято во всех главнейших английских городах, где оно побывало и где о нем весьма благоприятно отзывались уважаемые представители печати, а также местная знать и дворянство. Он гордится тем, что его марионетки доставили удовольствие самому лучшему обществу нашего государства. Знаменитая кукла Бекки проявила необычайную гибкость в суставах и оказалась весьма проворной на проволоке; кукла Эмилия, хоть и снискавшая куда более ограниченный круг поклонников, все же отделана художником и разодета с величайшим старанием; фигура Доббина, пусть и неуклюжая с виду, пляшет преестественно и презабавно; многим понравился танец мальчиков. А вот, обратите внимание на богато разодетую фигуру Нечестивого Вельможи, на которую мы не пожалели никаких издержек и которую в конце этого замечательного представления унесет черт.
And with this, and a profound bow to his patrons, the Manager retires, and the curtain rises. Засим, отвесив глубокий поклон своим покровителям, Кукольник уходит, и занавес поднимается.
LONDON, June 28, 1848 Лондон, 28 июня 1848 г.

CHAPTER I/ГЛАВА I

Chiswick Mall/Чизикская аллея
English Русский
While the present century was in its teens, and on one sunshiny morning in June, there drove up to the great iron gate of Miss Pinkerton's academy for young ladies, on Chiswick Mall, a large family coach, with two fat horses in blazing harness, driven by a fat coachman in a three-cornered hat and wig, at the rate of four miles an hour. A black servant, who reposed on the box beside the fat coachman, uncurled his bandy legs as soon as the equipage drew up opposite Miss Pinkerton's shining brass plate, and as he pulled the bell at least a score of young heads were seen peering out of the narrow windows of the stately old brick house. Nay, the acute observer might have recognized the little red nose of good-natured Miss Jemima Pinkerton herself, rising over some geranium pots in the window of that lady's own drawing-room. Однажды, ясным июньским утром, когда нынешний век был еще зеленым юнцом, к большим чугунным воротам пансиона для молодых девиц под началом мисс Пинкертон, расположенного на Чизикской аллее, подкатила со скоростью четырех миль в час вместительная семейная карета, запряженная парой откормленных лошадей в блестящей сбруе, с откормленным кучером в треуголке и парике. Как только экипаж остановился у ярко начищенной медной доски с именем мисс Пинкертон, чернокожий слуга, дремавший на козлах рядом с толстяком кучером, расправил кривые ноги, и не успел он дернуть за шнурок колокольчика, как, по крайней мере, два десятка юных головок выглянуло из узких окон старого внушительного дома. Зоркий наблюдатель мог бы даже узнать красный носик добродушной мисс Джемаймы Пинкертон, выглянувший из-за горшков герани в окне ее собственной гостиной.
"It is Mrs. Sedley's coach, sister," said Miss Jemima. "Sambo, the black servant, has just rung the bell; and the coachman has a new red waistcoat." - Это карета миссис Седли, сестрица, - доложила мисс Джемайма. - Звонит чернокожий лакей Самбо. Представьте, на кучере новый красный жилет!
"Have you completed all the necessary preparations incident to Miss Sedley's departure, Miss Jemima?" asked Miss Pinkerton herself, that majestic lady; the Semiramis of Hammersmith, the friend of Doctor Johnson, the correspondent of Mrs. Chapone herself. - Вы закончили все приготовления к отъезду мисс Седли, мисс Джемайма? - спросила мисс Пинкертон, величественная дама - хэммерсмитская Семирамида, друг доктора Джонсона, доверенная корреспондентка самой миссис Шапон.
"The girls were up at four this morning, packing her trunks, sister," replied Miss Jemima; "we have made her a bow-pot." - Девочки поднялись в четыре утра, чтобы уложить ее сундуки, сестрица, - отвечала мисс Джемайма, - и мы собрали ей целый пук цветов.
"Say a bouquet, sister Jemima, 'tis more genteel." - Скажите "букет", сестра Джемайма, так будет благороднее.
"Well, a booky as big almost as a haystack; I have put up two bottles of the gillyflower water for Mrs. Sedley, and the receipt for making it, in Amelia's box." - Ну, хорошо, пукет, и очень большой, чуть ли не с веник. Я положила в сундук Эмилии две бутылки гвоздичной воды для миссис Седли и рецепт приготовления.
"And I trust, Miss Jemima, you have made a copy of Miss Sedley's account. This is it, is it? Very good--ninety-three pounds, four shillings. Be kind enough to address it to John Sedley, Esquire, and to seal this billet which I have written to his lady." - Надеюсь, мисс Джемайма, вы приготовили счет мисс Седли? Ах, вот он! Очень хорошо! Девяносто три фунта четыре шиллинга. Будьте добры адресовать ею Джону Седли, эсквайру, и запечатать вот эту записку, которую я написала его супруге.
In Miss Jemima's eyes an autograph letter of her sister, Miss Pinkerton, was an object of as deep veneration as would have been a letter from a sovereign. Only when her pupils quitted the establishment, or when they were about to be married, and once, when poor Miss Birch died of the scarlet fever, was Miss Pinkerton known to write personally to the parents of her pupils; and it was Jemima's opinion that if anything could console Mrs. Birch for her daughter's loss, it would be that pious and eloquent composition in which Miss Pinkerton announced the event. Для мисс Джемаймы каждое собственноручное письмо ее сестры, мисс Пинкертон, было священно, как послание какой-нибудь коронованной особы. Известно, что мисс Пинкертон самолично писала родителям учениц только в тех случаях, когда ее питомицы покидали заведение или же выходили замуж, да еще как-то раз, когда бедняжка мисс Берч умерла от скарлатины. По мнению мисс Джемаймы, если что и могло утешить миссис Берч в утрате дочери, то, конечно, только возвышенное и красноречивое послание, в котором мисс Пинкертон сообщала ей об этом событии.
In the present instance Miss Pinkerton's "billet" was to the following effect:-- На этот раз записка мисс Пинкертон гласила:
The Mall, Chiswick, June 15, 18 "Чизик. Аллея, июня 15 дня 18.. г.
MADAM, Милостивая государыня!
--After her six years' residence at the Mall, I have the honour and happiness of presenting Miss Amelia Sedley to her parents, as a young lady not unworthy to occupy a fitting position in their polished and refined circle. Those virtues which characterize the young English gentlewoman, those accomplishments which become her birth and station, will not be found wanting in the amiable Miss Sedley, whose INDUSTRY and OBEDIENCE have endeared her to her instructors, and whose delightful sweetness of temper has charmed her AGED and her YOUTHFUL companions. После шестилетнего пребывания мисс Эмилии Седли в пансионе я имею честь и удовольствие рекомендовать ее родителям в качестве молодок особы, вполне достойной занять подобающее положение в их избранном и изысканном кругу. Все добродетели, отличающие благородную английскую барышню, все совершенства, подобающие ее происхождению и положению, присущи милой мисс Седли; ее прилежание и послушание снискали ей любовь наставников, а прелестной кротостью нрава она расположила к себе все сердца, как юные, так и более пожилые.
In music, in dancing, in orthography, in every variety of embroidery and needlework, she will be found to have realized her friends' fondest wishes. In geography there is still much to be desired; and a careful and undeviating use of the backboard, for four hours daily during the next three years, is recommended as necessary to the acquirement of that dignified DEPORTMENT AND CARRIAGE, so requisite for every young lady of FASHION. В музыке и танцах, в правописании, во всех видах вышивания и рукоделия она, без сомнения, осуществит самые пламенные пожелания своих друзей. В географии ее успехи оставляют желать лучшего; кроме того, рекомендуется в течение ближайших трех лет неукоснительно пользоваться по четыре часа в день спинной линейкой, как средством для приобретения той достойной осанки и грации, которые столь необходимы каждой светской молодой девице.
In the principles of religion and morality, Miss Sedley will be found worthy of an establishment which has been honoured by the presence of THE GREAT LEXICOGRAPHER, and the patronage of the admirable Mrs. Chapone. In leaving the Mall, Miss Amelia carries with her the hearts of her companions, and the affectionate regards of her mistress, who has the honour to subscribe herself, В отношении правил благочестия и нравственности мисс Седли покажет себя достойной того Заведения, которое было почтено посещением Великого лексикографа и покровительством несравненной миссис Шапон. Покидая Чизик, мисс Эмилия увозит с собою привязанность подруг и искреннее расположение начальницы, имеющей честь быть вашей,
Madam, милостивая государыня,
Your most obliged humble servant, покорнейшей и нижайшей слугой,
BARBARA PINKERTON Барбарою Пинкертон.
P.S.--Miss Sharp accompanies Miss Sedley. It is particularly requested that Miss Sharp's stay in Russell Square may not exceed ten days. The family of distinction with whom she is engaged, desire to avail themselves of her services as soon as possible. P. S. Мисс Седли едет в сопровожденьи мисс Шарп. Особая просьба: пребывание мисс Шарп на Рассел-сквер не должно превышать десяти дней. Знатное семейство, с которым она договорилась, желает располагать ее услугами как можно скорее".
This letter completed, Miss Pinkerton proceeded to write her own name, and Miss Sedley's, in the fly-leaf of a Johnson's Dictionary-- the interesting work which she invariably presented to her scholars, on their departure from the Mall. On the cover was inserted a copy of "Lines addressed to a young lady on quitting Miss Pinkerton's school, at the Mall; by the late revered Doctor Samuel Johnson." In fact, the Lexicographer's name was always on the lips of this majestic woman, and a visit he had paid to her was the cause of her reputation and her fortune. Закончив письмо, мисс Пинкертон приступила к начертанию своего имени и имени мисс Седли на титуле Словаря Джонсона - увлекательного труда, который она неизменно преподносила своим ученицам в качестве прощального подарка. На переплете было вытиснено: "Молодой девице, покидающей школу мисс Пинкертон на Чпзикской аллее - обращение блаженной памяти досточтимого доктора Сэмюела Джонсона". Нужно сказать, что имя лексикографа не сходило с уст величавой дамы и его памятное посещение положило основу ее репутации и благосостоянию.
Being commanded by her elder sister to get "the Dictionary" from the cupboard, Miss Jemima had extracted two copies of the book from the receptacle in question. When Miss Pinkerton had finished the inscription in the first, Jemima, with rather a dubious and timid air, handed her the second. Получив от старшей сестры приказ достать Словарь из шкафа, мисс Джемайма извлекла из упомянутого хранилища два экземпляра книги, и когда мисс Пинкертон кончила надписывать первый, Джемайма не без смущения и робости протянула ей второй.
"For whom is this, Miss Jemima?" said Miss Pinkerton, with awful coldness. - Для кого это, мисс Джемайма? - произнесла мисс Пинкертон с ужасающей холодностью.
"For Becky Sharp," answered Jemima, trembling very much, and blushing over her withered face and neck, as she turned her back on her sister. "For Becky Sharp: she's going too." - Для Бекки Шарп, - ответила Джемайма, трепеща всем телом и слегка отвернувшись, чтобы скрыть от сестры румянец, заливший ее увядшее лицо и шею. - Для Бекки Шарп: ведь и она уезжает.
"MISS JEMIMA!" exclaimed Miss Pinkerton, in the largest capitals. "Are you in your senses? Replace the Dixonary in the closet, and never venture to take such a liberty in future." - МИСС ДЖЕМАЙМА! - воскликнула мисс Пинкертон. (Выразительность этих слов требует передачи их прописными буквами.) - Да вы в своем ли уме? Поставьте Словарь в шкаф и впредь никогда не позволяйте себе подобных вольностей!
"Well, sister, it's only two-and-ninepence, and poor Becky will be miserable if she don't get one." - Но, сестрица, ведь всей книге цепа два шиллинга десять пенсов, а для бедняжки Бекки это такая обида.
"Send Miss Sedley instantly to me," said Miss Pinkerton. - Пришлите мне сейчас же мисс Седли, - сказала мисс Пинкертон.
And so venturing not to say another word, poor Jemima trotted off, exceedingly flurried and nervous. И бедная Джемайма, не смея больше произнести ни слова, выбежала из комнаты в полном расстройстве чувств.
Miss Sedley's papa was a merchant in London, and a man of some wealth; whereas Miss Sharp was an articled pupil, for whom Miss Pinkerton had done, as she thought, quite enough, without conferring upon her at parting the high honour of the Dixonary. Мисс Седли была дочерью лондонского купца, человека довольно состоятельного, тогда как мисс Шарп училась в пансионе на положении освобожденной от платы ученицы, обучающей младших, и, по мнению мисс Пинкертон, для нее и без того было довольно сделано, чтобы еще удостаивать ее на прощанье высокой чести поднесения Словаря.
Although schoolmistresses' letters are to be trusted no more nor less than churchyard epitaphs; yet, as it sometimes happens that a person departs this life who is really deserving of all the praises the stone cutter carves over his bones; who IS a good Christian, a good parent, child, wife, or husband; who actually DOES leave a disconsolate family to mourn his loss; so in academies of the male and female sex it occurs every now and then that the pupil is fully worthy of the praises bestowed by the disinterested instructor. Now, Miss Amelia Sedley was a young lady of this singular species; and deserved not only all that Miss Pinkerton said in her praise, but had many charming qualities which that pompous old Minerva of a woman could not see, from the differences of rank and age between her pupil and herself. Хотя письмам школьных наставниц можно доверять не больше, чем надгробным эпитафиям, однако случается, что почивший и на самом деле заслуживает всех тех похвал, которые каменотес высек над его останками: он действительно был примерным христианином, преданным родителем, любящим чадом, супругой или супругом и воистину оставил безутешную семью, оплакивающую его. Так и в училищах, мужских и женских, иной раз бывает, что питомец вполне достоин похвал, расточаемых ему беспристрастным наставником. Мисс Эмилия Седли принадлежала к этой редкой разновидности молодых девиц. Она не только заслуживала всего того, что мисс Пинкертон написала ей в похвалу, но и обладала еще многими очаровательными свойствами, которых не могла видеть эта напыщенная и престарелая Минерва вследствие разницы в положении и возрасте между нею и ее воспитанницей.
For she could not only sing like a lark, or a Mrs. Billington, and dance like Hillisberg or Parisot; and embroider beautifully; and spell as well as a Dixonary itself; but she had such a kindly, smiling, tender, gentle, generous heart of her own, as won the love of everybody who came near her, from Minerva herself down to the poor girl in the scullery, and the one-eyed tart-woman's daughter, who was permitted to vend her wares once a week to the young ladies in the Mall. She had twelve intimate and bosom friends out of the twenty-four young ladies. Even envious Miss Briggs never spoke ill of her; high and mighty Miss Saltire (Lord Dexter's granddaughter) allowed that her figure was genteel; and as for Miss Swartz, the rich woolly-haired mulatto from St. Kitt's, on the day Amelia went away, she was in such a passion of tears that they were obliged to send for Dr. Floss, and half tipsify her with salvolatile. Miss Pinkerton's attachment was, as may be supposed from the high position and eminent virtues of that lady, calm and dignified; but Miss Jemima had already whimpered several times at the idea of Amelia's departure; and, but for fear of her sister, would have gone off in downright hysterics, like the heiress (who paid double) of St. Kitt's. Such luxury of grief, however, is only allowed to parlour-boarders. Honest Jemima had all the bills, and the washing, and the mending, and the puddings, and the plate and crockery, and the servants to superintend. But why speak about her? It is probable that we shall not hear of her again from this moment to the end of time, and that when the great filigree iron gates are once closed on her, she and her awful sister will never issue therefrom into this little world of history. Эмилия не только пела, словно жаворонок или какая-нибудь миссис Биллингтон, и танцевала, как Хилисберг или Паризо, она еще прекрасно вышивала, знала правописание не хуже самого Словаря, а главное, обладала таким добрым, нежным, кротким и великодушным сердцем, что располагала к себе всех, кто только к ней приближался, начиная с самой Минервы и кончая бедной судомойкой или дочерью кривой пирожницы, которой позволялось раз в неделю сбывать свои изделия пансионеркам. Из двадцати четырех товарок у Эмилии было двенадцать закадычных подруг. Даже завистливая мисс Бриге никогда не отзывалась о ней дурно; высокомерная и высокородная мисс Солтайр (внучка лорда Декстера) признавала, что у нее благородная осанка, а богачка мисс Суорц, курчавая мулатка с Сент-Китса, в день отъезда Эмилии разразилась таким потоком слез, что пришлось послать за доктором Флоссом и одурманить ее нюхательными солями. Привязанность мисс Пинкертон была, как оно и должно, спокойной и полной достоинства, в силу высокого положения и выдающихся добродетелей этой леди, зато мисс Джемайма уже не раз принималась рыдать при мысли о разлуке с Эмилией; если бы по страх перед сестрой, она впала бы в форменную истерику, под стать наследнице с Сент-Китса (с которой взималась двойная плата). Но такое роскошество в изъявлении печали позволительно только воспитанницам, занимающим отдельную комнату, между тем как честной Джемайме полагалось заботиться о счетах, стирке, штопке, пудингах, столовой и кухонной посуде да наблюдать за прислугой. Однако стоит ли нам ею интересоваться? Весьма возможно, что с этой минуты и до скончания века мы уже больше о ней не услышим, и как только узорчатые чугунные ворота закроются, ни она, ни ее грозная сестра не покажутся более из них, чтобы шагнуть в маленький мирок этого повествования.
But as we are to see a great deal of Amelia, there is no harm in saying, at the outset of our acquaintance, that she was a dear little creature; and a great mercy it is, both in life and in novels, which (and the latter especially) abound in villains of the most sombre sort, that we are to have for a constant companion so guileless and good-natured a person. As she is not a heroine, there is no need to describe her person; indeed I am afraid that her nose was rather short than otherwise, and her cheeks a great deal too round and red for a heroine; but her face blushed with rosy health, and her lips with the freshest of smiles, and she had a pair of eyes which sparkled with the brightest and honestest good-humour, except indeed when they filled with tears, and that was a great deal too often; for the silly thing would cry over a dead canary-bird; or over a mouse, that the cat haply had seized upon; or over the end of a novel, were it ever so stupid; and as for saying an unkind word to her, were any persons hard-hearted enough to do so--why, so much the worse for them. Even Miss Pinkerton, that austere and godlike woman, ceased scolding her after the first time, and though she no more comprehended sensibility than she did Algebra, gave all masters and teachers particular orders to treat Miss Sedley with the utmost gentleness, as harsh treatment was injurious to her. Но с Эмилией мы будем видеться очень часто, а потому не мешает сказать в самом же начале нашего знакомства, что она была прелестным существом; а это великое благо и в жизни и в романах (последние в особенности изобилуют злодеями самого мрачного свойства), когда удается иметь своим неизменным спутником такое невинное и доброе создание! Так как она не героиня, то нет надобности описывать ее: боюсь, что нос у нее несколько короче, чем это желательно, а щеки слишком уж круглы и румяны для героини. Зато ее лицо цвело здоровьем, губы - свежестью улыбки, а глаза сверкали искренней, неподдельной жизнерадостностью, кроме тех, конечно, случаев, когда они наполнялись слезами, что бывало, пожалуй, слишком часто: эта дурочка способна была плакать над мертвой канарейкой, над мышкой, невзначай пойманной котом, над развязкой романа, хотя бы и глупейшего. А что касается неласкового слова, обращенного к ней, то если бы нашлись такие жестокосердные люди... Впрочем, тем хуже для них! Даже сама мисс Пинкертон, женщина суровая и величественная, после первого же случая перестала бранить Эмилию, и хотя была способна к пониманию чувствительных сердец не более, чем алгебры, однако отдала особый приказ всем учителям и наставницам обращаться с мисс Седли возможно деликатнее, так как строгое обхождение ей вредно.
So that when the day of departure came, between her two customs of laughing and crying, Miss Sedley was greatly puzzled how to act. She was glad to go home, and yet most woefully sad at leaving school. For three days before, little Laura Martin, the orphan, followed her about like a little dog. She had to make and receive at least fourteen presents--to make fourteen solemn promises of writing every week: "Send my letters under cover to my grandpapa, the Earl of Dexter," said Miss Saltire (who, by the way, was rather shabby). "Never mind the postage, but write every day, you dear darling," said the impetuous and woolly-headed, but generous and affectionate Miss Swartz; and the orphan little Laura Martin (who was just in round-hand), took her friend's hand and said, looking up in her face wistfully, "Amelia, when I write to you I shall call you Mamma." Когда наступил день отъезда, мисс Седли стала в тупик, не зная, что ей делать: смеяться или плакать, - так как она была одинаково склонна и к тому и к другому. Она радовалась, что едет домой, и страшно горевала, что надо расставаться со школой. Уже три дня маленькая Лора Мартин, круглая сиротка, ходила за ней по пятам, как собачонка. Эмилии пришлось сделать и принять, по крайней мере, четырнадцать подарков и четырнадцать раз дать торжественную клятву писать еженедельно. "Посылай мне письма по адресу моего дедушки, графа Декстера", - наказывала ей мисс Солтайр (кстати сказать, род ее был из захудалых). "Не заботься о почтовых расходах, мое золотко, и пиши мне каждый день!" - просила пылкая, привязчивая мисс Суорц. А малютка Лора Мартин (оказавшаяся тут как тут) взяла подругу за руку и сказала, пытливо заглядывая ей в лицо: "Эмилия, когда я буду тебе писать, можно называть тебя мамой?"
All which details, I have no doubt, JONES, who reads this book at his Club, will pronounce to be excessively foolish, trivial, twaddling, and ultra-sentimental. Yes; I can see Jones at this minute (rather flushed with his joint of mutton and half pint of wine), taking out his pencil and scoring under the words "foolish, twaddling," &c., and adding to them his own remark of "QUITE TRUE." Well, he is a lofty man of genius, and admires the great and heroic in life and novels; and so had better take warning and go elsewhere. Я не сомневаюсь, что какой-нибудь Джонс, читающий эту книгу у себя в клубе, не замедлит рассердиться и назовет все это глупостями - пошлыми и вздорными сантиментами. Я так и вижу, как оный Джонс (слегка раскрасневшийся после порции баранины и полпинты вина) вынимает карандаш и жирной чертой подчеркивает слова: "пошлыми, вздорными" и т. д. и подкрепляет их собственным восклицанием на полях: "Совершенно верно!" Ну что ж! Джонс человек обширного ума, восхищающийся великим и героическим как в жизни, так и в романах, - и лучше ему вовремя спохватиться и поискать другого чтения.
Well, then. The flowers, and the presents, and the trunks, and bonnet-boxes of Miss Sedley having been arranged by Mr. Sambo in the carriage, together with a very small and weather-beaten old cow's- skin trunk with Miss Sharp's card neatly nailed upon it, which was delivered by Sambo with a grin, and packed by the coachman with a corresponding sneer--the hour for parting came; and the grief of that moment was considerably lessened by the admirable discourse which Miss Pinkerton addressed to her pupil. Not that the parting speech caused Amelia to philosophise, or that it armed her in any way with a calmness, the result of argument; but it was intolerably dull, pompous, and tedious; and having the fear of her schoolmistress greatly before her eyes, Miss Sedley did not venture, in her presence, to give way to any ebullitions of private grief. A seed-cake and a bottle of wine were produced in the drawing-room, as on the solemn occasions of the visits of parents, and these refreshments being partaken of, Miss Sedley was at liberty to depart. Итак, будем продолжать. Цветы, сундуки, подарки и шляпные картонки мисс Седли уже уложены мистером Самбо в карету вместе с потрепанным кожаным чемоданчиком, к которому чья-то рука аккуратно приколола карточку мисс Шарп и который Самбо подал ухмыляясь, а кучер водворил на место с подобающим случаю фырканьем, И вот настал час разлуки. Его печаль была в значительной мере развеяна примечательной речью, с которой мисс Пинкертон обратилась к своей питомице. Нельзя сказать, чтобы это прощальное слово побудило Эмилию к философским размышлениям или же вооружило ее тем спокойствием, которое осеняет нас в результате глубокомысленных доводов. Нет, речь эта была невыносимо скучна, напыщенна и суха, да и самый вид грозной воспитательницы не располагал к бурным проявлениям печали. В гостиной было предложено угощение: тминные сухарики и бутылка вина, как это полагалось в торжественных случаях, при посещении пансиона родителями воспитанниц; и когда угощение было съедено и выпито, мисс Седли получила возможность тронуться в путь.
"You'll go in and say good-by to Miss Pinkerton, Becky!" said Miss Jemima to a young lady of whom nobody took any notice, and who was coming downstairs with her own bandbox. - А вы, Бекки, не зайдете проститься с мисс Пинкертон? - обратилась мисс Джемайма к молодой девушке: не замеченная никем, она спускалась с лестницы со шляпной картонкой в руках.
"I suppose I must," said Miss Sharp calmly, and much to the wonder of Miss Jemima; and the latter having knocked at the door, and receiving permission to come in, Miss Sharp advanced in a very unconcerned manner, and said in French, and with a perfect accent, - Я полагаю, что должна это сделать, - спокойно ответила мисс Шарп, к великому изумлению мисс Джемаймы; и когда мисс Джемайма постучалась в дверь и получила разрешение войти, мисс Шарп вошла с весьма непринужденным видом и произнесла на безукоризненном французском языке:
"Mademoiselle, je viens vous faire mes adieux." - Mademoiselle, le viens vous faire mes adieux {Мадемуазель, я пришла проститься с вами (франц.)
Miss Pinkerton did not understand French; she only directed those who did: but biting her lips and throwing up her venerable and Roman-nosed head (on the top of which figured a large and solemn turban), she said, "Miss Sharp, I wish you a good morning." As the Hammersmith Semiramis spoke, she waved one hand, both by way of adieu, and to give Miss Sharp an opportunity of shaking one of the fingers of the hand which was left out for that purpose. Мисс Пинкертон не понимала по-французски, она только руководила теми, кто знал этот язык. Закусив губу и вздернув украшенную римским носом почтенную голову (на макушке которой покачивался огромный пышный тюрбан), она процедила сквозь зубы: "Мисс Шарп, всего вам хорошего". Произнеся эти слова, хэммерсмитская Семирамида сделала мановение рукой, как бы прощаясь и вместе с тем давая мисс Шарп возможность пожать ее нарочито выставленный для этой цели палец.
Miss Sharp only folded her own hands with a very frigid smile and bow, and quite declined to accept the proffered honour; on which Semiramis tossed up her turban more indignantly than ever. In fact, it was a little battle between the young lady and the old one, and the latter was worsted. Мисс Шарп только скрестила руки и с очень холодной улыбкой присела, решительно уклоняясь от предложенной чести, на что Семирамида с большим, чем когда-либо, негодованием тряхнула тюрбаном. Собственно говоря, это была маленькая баталия между молодой женщиной и старой, причем последняя оказалась побежденной.
"Heaven bless you, my child," said she, embracing Amelia, and scowling the while over the girl's shoulder at Miss Sharp. - Да хранит вас бог, дитя мое! - произнесла она, обнимая Эмилию и грозно хмурясь через ее плечо в сторону мисс Шарп.
"Come away, Becky," said Miss Jemima, pulling the young woman away in great alarm, and the drawing-room door closed upon them for ever. - Пойдем, Бекки! - сказала страшно перепуганная мисс Джемайма, увлекая за собой молодую девушку, и дверь гостиной навсегда закрылась за строптивицей.
Then came the struggle and parting below. Words refuse to tell it. All the servants were there in the hall--all the dear friend--all the young ladies--the dancing-master who had just arrived; and there was such a scuffling, and hugging, and kissing, and crying, with the hysterical YOOPS of Miss Swartz, the parlour-boarder, from her room, as no pen can depict, and as the tender heart would fain pass over. The embracing was over; they parted--that is, Miss Sedley parted from her friends. Miss Sharp had demurely entered the carriage some minutes before. Nobody cried for leaving HER. Затем начались суматоха и прощание внизу. Словами этого не выразить. В прихожей собралась вся прислуга, все милые сердцу, все юные воспитанницы и только что приехавший учитель танцев. Поднялась такая кутерьма, пошли такие объятия, поцелуи, рыдания вперемежку с истерическими взвизгиваниями привилегированной пансионерки мисс Суорц, доносившимися из ее комнаты, что никаким пером не описать, и нежному сердцу лучше пройти мимо этого. Но объятиям пришел конец, и подруги расстались, - то есть рассталась мисс Седли со своими подругами. Мисс Шарп уже несколькими минутами раньше, поджав губки, уселась в карету. Никто не плакал, расставаясь с нею.
Sambo of the bandy legs slammed the carriage door on his young weeping mistress. He sprang up behind the carriage. Кривоногий Самбо захлопнул дверцу за своей рыдавшей молодой госпожой и вскочил на запятки.
"Stop!" cried Miss Jemima, rushing to the gate with a parcel. - Стой! - закричала мисс Джемайма, кидаясь к воротам с каким-то свертком.
"It's some sandwiches, my dear," said she to Amelia. "You may be hungry, you know; and Becky, Becky Sharp, here's a book for you that my sister--that is, I--Johnson's Dixonary, you know; you mustn't leave us without that. Good-by. Drive on, coachman. God bless you!" - Это сандвичи, милочка! - сказала она Эмилии. - Ведь вы еще успеете проголодаться. А вам, Бекки... Бекки Шарп, вот книга, которую моя сестра, то есть я... ну, словом... Словарь Джонсона. Вы не можете уехать от нас без Словаря. Прощайте! Трогай, кучер! Благослови вас бог!
And the kind creature retreated into the garden, overcome with emotion. И доброе создание вернулось в садик, обуреваемое волнением.
But, lo! and just as the coach drove off, Miss Sharp put her pale face out of the window and actually flung the book back into the garden. Но что это? Едва лошади тронули с места, как мисс Шарп высунула из кареты свое бледное лицо и швырнула книгу в ворота.
This almost caused Jemima to faint with terror. Джемайма чуть не упала в обморок от ужаса.
"Well, I never"-- said she--"what an audacious" - Да что же это!.. - воскликнула она. - Какая дерзкая...
--Emotion prevented her from completing either sentence. The carriage rolled away; the great gates were closed; the bell rang for the dancing lesson. The world is before the two young ladies; and so, farewell to Chiswick Mall. Волнение помешало ей кончить и ту и другую фразу. Карета покатила, ворота захлопнулись, колокольчик зазвонил к уроку танцев. Целый мир открывался перед обеими девушками. Итак, прощай, Чизикская аллея!

CHAPTER II/ГЛАВА II

In Which Miss Sharp and Miss Sedley Prepare to Open the Campaign/в которой мисс Шарп и мисс Седли готовятся к открытию кампании
English Русский
When Miss Sharp had performed the heroical act mentioned in the last chapter, and had seen the Dixonary, flying over the pavement of the little garden, fall at length at the feet of the astonished Miss Jemima, the young lady's countenance, which had before worn an almost livid look of hatred, assumed a smile that perhaps was scarcely more agreeable, and she sank back in the carriage in an easy frame of mind, saying-- После того как мисс Шарп совершила геройский поступок, упомянутый в предыдущей главе, и удостоверилась, что Словарь, перелетев через мощеную дорожку, упал к ногам изумленной мисс Джемаймы, лицо молодой девушки, смертельно-бледное от злобы, озарилось улыбкой, едва ли, впрочем, скрасившей его, и, со вздохом облегчения откинувшись на подушки кареты, она сказала:
"So much for the Dixonary; and, thank God, I'm out of Chiswick." - Так, со Словарем покопчено! Слава богу, я вырвалась из Чизика!
Miss Sedley was almost as flurried at the act of defiance as Miss Jemima had been; for, consider, it was but one minute that she had left school, and the impressions of six years are not got over in that space of time. Nay, with some persons those awes and terrors of youth last for ever and ever. I know, for instance, an old gentleman of sixty-eight, who said to me one morning at breakfast, with a very agitated countenance, Мисс Седли была поражена дерзкой выходкой, пожалуй, не меньше самой мисс Джемаймы. Шутка ли - ведь всего минуту назад она покинула школу, и впечатления прошедших шести лет еще не померкли в ее душе. Страхи и опасения юного возраста не оставляют некоторых людей до конца жизни. Один мой знакомец, джентльмен шестидесяти восьми лет, как-то за завтраком сказал мне с взволнованным видом:
"I dreamed last night that I was flogged by Dr. Raine." - Сегодня мне снилось, будто меня высек доктор Рейн!
Fancy had carried him back five-and-fifty years in the course of that evening. Dr. Raine and his rod were just as awful to him in his heart, then, at sixty-eight, as they had been at thirteen. If the Doctor, with a large birch, had appeared bodily to him, even at the age of threescore and eight, and had said in awful voice, "Boy, take down your pant--"? Well, well, Miss Sedley was exceedingly alarmed at this act of insubordination. Воображение перенесло его в эту ночь на пятьдесят пять лет назад. В шестьдесят восемь лет доктор Рейн и его розга казались ему в глубине души такими же страшными, как и в тринадцать. А что, если бы доктор с длинной березовой розгой предстал перед ним во плоти даже теперь, когда ему исполнилось шестьдесят восемь, и сказал грозным голосом: "Ну-ка, мальчик, снимай штаны!" Да, да, мисс Седли была чрезвычайно встревожена этой дерзкой выходкой.
"How could you do so, Rebecca?" at last she said, after a pause. - Как это можно, Ребекка? - произнесла она наконец после некоторого молчания.
"Why, do you think Miss Pinkerton will come out and order me back to the black-hole?" said Rebecca, laughing. - Ты думаешь, мисс Пинкертон выскочит за ворота и прикажет мне сесть в карцер? - сказала Ребекка, смеясь.
"No: but--" - Нет, но...
"I hate the whole house," continued Miss Sharp in a fury. "I hope I may never set eyes on it again. I wish it were in the bottom of the Thames, I do; and if Miss Pinkerton were there, I wouldn't pick her out, that I wouldn't. O how I should like to see her floating in the water yonder, turban and all, with her train streaming after her, and her nose like the beak of a wherry." - Ненавижу весь этот дом, - продолжала в бешенстве мисс Шарп. - Хоть бы мне никогда его больше не видеть. Пусть бы он провалился на самое дно Темзы! Да, уж если бы мисс Пинкертон оказалась там, я не стала бы выуживать ее, ни за что на свете! Ох, поглядела бы я, как она плывет по воде вместе со своим тюрбаном и всем прочим, как ее шлейф полощется за ней, а нос торчит кверху, словно нос лодки!
"Hush!" cried Miss Sedley. - Тише! - вскричала мисс Седли.
"Why, will the black footman tell tales?" cried Miss Rebecca, laughing. "He may go back and tell Miss Pinkerton that I hate her with all my soul; and I wish he would; and I wish I had a means of proving it, too. For two years I have only had insults and outrage from her. I have been treated worse than any servant in the kitchen. I have never had a friend or a kind word, except from you. I have been made to tend the little girls in the lower schoolroom, and to talk French to the Misses, until I grew sick of my mother tongue. But that talking French to Miss Pinkerton was capital fun, wasn't it? She doesn't know a word of French, and was too proud to confess it. I believe it was that which made her part with me; and so thank Heaven for French. Vive la France! Vive l'Empereur! Vive Bonaparte!" - А что, разве черный лакей может нафискалить? - воскликнула мисс Ребекка со смехом. - Он еще, чего доброго, вернется и передаст мисс Пинкертон, что я ненавижу ее всеми силами души! Ох, как бы я хотела этого. Как я мечтаю доказать ей это на деле. За два года я видела от нее только оскорбления и обиды. Со мной обращались хуже, чем с любой служанкой на кухне. У меня никогда не было ни единого друга. Я ласкового слова ни от кого не слышала, кроме тебя. Меня заставляли присматривать за девочками из младшего класса и болтать по-французски со взрослыми девицами, пока мне не опротивел мой родной язык! Правда, я ловко придумала, что заговорила с мисс Пинкертон по-французски? Она не понимает ни полслова, но ни за что не признается в этом. Гордость не позволит. Я думаю, она потому и рассталась со мной. Итак, благодарение богу за французский язык! Vive la France! Vive l'Empereur! Vive Bonaparte! {Да здравствует Франция! Да здравствует император! Да здравствует Бонапарт! (франц.).}
"O Rebecca, Rebecca, for shame!" cried Miss Sedley; for this was the greatest blasphemy Rebecca had as yet uttered; and in those days, in England, to say, "Long live Bonaparte!" was as much as to say, "Long live Lucifer!" "How can you--how dare you have such wicked, revengeful thoughts?" - О Ребекка, Ребекка, как тебе не стыдно! - ужаснулась мисс Седли (Ребекка дошла до величайшего богохульства; в те дни сказать в Англии: "Да здравствует Бонапарт!" - было все равно что сказать: "Да здравствует Люцифер!"). - Ну, как ты можешь... Откуда у тебя эти злобные, эти мстительные чувства?
"Revenge may be wicked, but it's natural," answered Miss Rebecca. "I'm no angel." And, to say the truth, she certainly was not. - Месть, может быть, и некрасивое побуждение, но вполне естественное, - отвечала мисс Ребекка. - Я не ангел.
For it may be remarked in the course of this little conversation (which took place as the coach rolled along lazily by the river side) that though Miss Rebecca Sharp has twice had occasion to thank Heaven, it has been, in the first place, for ridding her of some person whom she hated, and secondly, for enabling her to bring her enemies to some sort of perplexity or confusion; neither of which are very amiable motives for religious gratitude, or such as would be put forward by persons of a kind and placable disposition. Miss Rebecca was not, then, in the least kind or placable. All the world used her ill, said this young misanthropist, and we may be pretty certain that persons whom all the world treats ill, deserve entirely the treatment they get. The world is a looking-glass, and gives back to every man the reflection of his own face. Frown at it, and it will in turn look sourly upon you; laugh at it and with it, and it is a jolly kind companion; and so let all young persons take their choice. This is certain, that if the world neglected Miss Sharp, she never was known to have done a good action in behalf of anybody; nor can it be expected that twenty-four young ladies should all be as amiable as the heroine of this work, Miss Sedley (whom we have selected for the very reason that she was the best-natured of all, otherwise what on earth was to have prevented us from putting up Miss Swartz, or Miss Crump, or Miss Hopkins, as heroine in her place!) it could not be expected that every one should be of the humble and gentle temper of Miss Amelia Sedley; should take every opportunity to vanquish Rebecca's hard-heartedness and ill-humour; and, by a thousand kind words and offices, overcome, for once at least, her hostility to her kind. И она действительно не была ангелом. Ибо если в течение этого короткого разговора (происходившего, пока карета лениво катила вдоль реки) мисс Ребекка Шарп имела случай дважды возблагодарить бога, то первый раз это было по поводу освобождения от некоей ненавистной ей особы, а во второй - за ниспосланную ей возможность в некотором роде посрамить своих врагов; ни то, ни другое не является достойным поводом для благодарности творцу и не может быть одобрено людьми кроткими и склонными к всепрощению. Но мисс Ребекка в ту пору своей жизни не была ни кроткой, ни склонной к всепрощению. Все обходятся со мной плохо, решила эта юная мизантропка. Мы, однако, уверены, что особы, с которыми все обходятся плохо, полностью заслуживают такого обращения. Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. Нахмурьтесь - и он, в свою очередь, кисло взглянет на вас; засмейтесь ему и вместе с ним - и он станет вашим веселым, милым товарищем; а потому пусть молодые люди выбирают, что им больше по вкусу. В самом деле, если мир пренебрегал Ребеккой, то и она, сколько известно, никогда никому не сделала ничего хорошего. Так нельзя и ожидать, чтобы все двадцать четыре молодые девицы были столь же милы, как героиня этого произведения, мисс Седли (которую мы избрали именно потому, что она добрее других, - а иначе что помешало бы нам поставить на ее место мисс Суорц, или мисс Крамп, или мисс Хопкинс?); нельзя ожидать, чтобы каждая обладала таким смиренным и кротким нравом, как мисс Эмилия Седли, чтобы каждая старалась, пользуясь всяким удобным случаем, победить угрюмую злобность Ребекки и с помощью тысячи ласковых слов и любезных одолжений преодолеть, хотя бы ненадолго, ее враждебность к людям.
Miss Sharp's father was an artist, and in that quality had given lessons of drawing at Miss Pinkerton's school. He was a clever man; a pleasant companion; a careless student; with a great propensity for running into debt, and a partiality for the tavern. When he was drunk, he used to beat his wife and daughter; and the next morning, with a headache, he would rail at the world for its neglect of his genius, and abuse, with a good deal of cleverness, and sometimes with perfect reason, the fools, his brother painters. As it was with the utmost difficulty that he could keep himself, and as he owed money for a mile round Soho, where he lived, he thought to better his circumstances by marrying a young woman of the French nation, who was by profession an opera-girl. The humble calling of her female parent Miss Sharp never alluded to, but used to state subsequently that the Entrechats were a noble family of Gascony, and took great pride in her descent from them. And curious it is that as she advanced in life this young lady's ancestors increased in rank and splendour. Отец мисс Шарп был художник и давал уроки рисования в школе мисс Пинкертон. Человек одаренный, приятный собеседник, беспечный служитель муз, он отличался редкой способностью влезать в долги и пристрастием к кабачку. В пьяном виде он нередко колачивал жену и дочь, и на следующее утро, поднявшись с головной болью, честил весь свет за пренебрежение к его таланту и поносил - весьма остроумно, а иной раз и совершенно справедливо - дураков-художников, своих собратий. С величайшей трудностью поддерживая свое существование и задолжав всем в Сохо, где он жил, на милю кругом, он решил поправить свои обстоятельства женитьбой на молодой женщине, француженке по происхождению и балетной танцовщице по профессии. О скромном призвании своей родительницы мисс Шарп никогда не распространялась, но зато но забывала упомянуть, что Антраша - именитый гасконский род, и очень гордилась своим происхождением. Любопытно заметить, что по мере житейского преуспеяния нашей тщеславной молодой особы ее предки повышались в знатности и благоденствии.
Rebecca's mother had had some education somewhere, and her daughter spoke French with purity and a Parisian accent. It was in those days rather a rare accomplishment, and led to her engagement with the orthodox Miss Pinkerton. For her mother being dead, her father, finding himself not likely to recover, after his third attack of delirium tremens, wrote a manly and pathetic letter to Miss Pinkerton, recommending the orphan child to her protection, and so descended to the grave, after two bailiffs had quarrelled over his corpse. Rebecca was seventeen when she came to Chiswick, and was bound over as an articled pupil; her duties being to talk French, as we have seen; and her privileges to live cost free, and, with a few guineas a year, to gather scraps of knowledge from the professors who attended the school. Мать Ребекки получила кое-какое образование, и дочь ее отлично говорила по-французски, с парижским выговором. В то время это было большой редкостью, что и привело к поступлению Ребекки в пансион добродетельной мисс Пинкертон. Дело в том, что, когда мать девушки умерла, отец, видя, что ему не оправиться после третьего припадка delirium tremens {Белой горячки (лат.).}, написал мисс Пинкертон мужественное и трогательное письмо, поручая сиротку ее покровительству, и затем был опущен в могилу, после того как два судебных исполнителя поругались над его трупом. Ребекке минуло семнадцать лет, когда она явилась в Чизик и была принята на особых условиях; в круг ее обязанностей, как мы видели, входило говорить по-французски, а ее права заключались в том, чтобы, получая даровой стол и квартиру, а также несколько гиней в год, подбирать крохи знаний у преподавателей, обучающих пансионерок.
She was small and slight in person; pale, sandy-haired, and with eyes habitually cast down: when they looked up they were very large, odd, and attractive; so attractive that the Reverend Mr. Crisp, fresh from Oxford, and curate to the Vicar of Chiswick, the Reverend Mr. Flowerdew, fell in love with Miss Sharp; being shot dead by a glance of her eyes which was fired all the way across Chiswick Church from the school-pew to the reading-desk. This infatuated young man used sometimes to take tea with Miss Pinkerton, to whom he had been presented by his mamma, and actually proposed something like marriage in an intercepted note, which the one-eyed apple-woman was charged to deliver. Mrs. Crisp was summoned from Buxton, and abruptly carried off her darling boy; but the idea, even, of such an eagle in the Chiswick dovecot caused a great flutter in the breast of Miss Pinkerton, who would have sent away Miss Sharp but that she was bound to her under a forfeit, and who never could thoroughly believe the young lady's protestations that she had never exchanged a single word with Mr. Crisp, except under her own eyes on the two occasions when she had met him at tea. Ребекка была маленькая, хрупкая, бледная, с рыжеватыми волосами; ее зеленые глаза были обычно опущены долу, но, когда она их поднимала, они казались необычайно большими, загадочными и манящими, такими манящими, что преподобный мистер Крнсп, новоиспеченный помощник чизпкского викария мистера Флауэрдью, только что со студенческой скамьи в Оксфорде, влюбился в мисс Шарп: он был сражен наповал одним ее взглядом, который она метнула через всю церковь - от скамьи пансионерок до кафедры проповедника. Бедный юноша, иногда пивший чай у мисс Пинкертон, которой он был представлен своей мамашей, совсем одурел от страсти и в перехваченной записке, вверенной одноглазой пирожнице для доставки по назначению, даже намекал на что-то вроде брака. Миссис Крисп была вызвана из Бакстона и немедленно увезла своего дорогого мальчика, но даже мысль о появлении такой вороны в чизикской голубятне приводила в трепет мисс Пинкертон, и она обязательно удалила бы Ребекку из своего заведения, если бы не была связана неустойкой по договору; она так и не поверила клятвам молодой девушки, что та ни разу не обменялась с мистером Криспом ни единым словом, кроме тех двух случаев, когда встречалась с ним за чаем на глазах у самой мисс Пинкертон.
By the side of many tall and bouncing young ladies in the establishment, Rebecca Sharp looked like a child. But she had the dismal precocity of poverty. Many a dun had she talked to, and turned away from her father's door; many a tradesman had she coaxed and wheedled into good-humour, and into the granting of one meal more. She sate commonly with her father, who was very proud of her wit, and heard the talk of many of his wild companions--often but ill-suited for a girl to hear. But she never had been a girl, she said; she had been a woman since she was eight years old. Oh, why did Miss Pinkerton let such a dangerous bird into her cage? Рядом с другими, рослыми и цветущими, воспитанницами пансиона Ребекка Шарп казалась ребенком. Но она обладала печальной особенностью бедняков - преждевременной зрелостью. Скольких несговорчивых кредиторов приходилось ей уламывать и выпроваживать за отцовские двери; скольких торговцев она умасливала и улещала, приводя их в хорошее расположение духа и приобретая тем возможность лишний раз пообедать. Дома она обычно проводила время с отцом, который очень гордился своей умненькой дочкой, и прислушивалась к беседам его приятелей-забулдыг, хотя часто разговоры эти мало подходили для детских ушей. По ее же собственным словам, она никогда не была ребенком, чувствовала себя взрослой уже с восьмилетнего возраста. О, зачем мисс Пинкертон впустила в свою клетку такую опасную птицу!
The fact is, the old lady believed Rebecca to be the meekest creature in the world, so admirably, on the occasions when her father brought her to Chiswick, used Rebecca to perform the part of the ingenue; and only a year before the arrangement by which Rebecca had been admitted into her house, and when Rebecca was sixteen years old, Miss Pinkerton majestically, and with a little speech, made her a present of a doll--which was, by the way, the confiscated property of Miss Swindle, discovered surreptitiously nursing it in school- hours. How the father and daughter laughed as they trudged home together after the evening party (it was on the occasion of the speeches, when all the professors were invited) and how Miss Pinkerton would have raged had she seen the caricature of herself which the little mimic, Rebecca, managed to make out of her doll. Becky used to go through dialogues with it; it formed the delight of Newman Street, Gerrard Street, and the Artists' quarter: and the young painters, when they came to take their gin-and-water with their lazy, dissolute, clever, jovial senior, used regularly to ask Rebecca if Miss Pinkerton was at home: she was as well known to them, poor soul! as Mr. Lawrence or President West. Once Rebecca had the honour to pass a few days at Chiswick; after which she brought back Jemima, and erected another doll as Miss Jemmy: for though that honest creature had made and given her jelly and cake enough for three children, and a seven-shilling piece at parting, the girl's sense of ridicule was far stronger than her gratitude, and she sacrificed Miss Jemmy quite as pitilessly as her sister. Дело в том, что старая дама считала Ребекку смиреннейшим в мире созданьем - так искусно умела та разыгрывать роль ingenue {Простушки (франц.).} в тех случаях, когда отец брал ее с собой в Чизик. Всего лишь за год до заключения условия с Ребеккой, то есть когда девочке было шестнадцать лет, мисс Пинкертон торжественно и после подобающей случаю краткой речи подарила ей куклу, которая, кстати сказать, была конфискована у мисс Суиндл, украдкой нянчившей ее в часы занятий. Как хохотали отец с дочерью, когда брели домой после вечера у начальницы, обсуждая речи приглашенных учителей, и в какую ярость пришла бы мисс Пинкертон, если бы увидела карикатуру на самое себя, которую маленькая комедиантка умудрилась смастерить из этой куклы! Ребекка разыгрывала с нею целые сцены на великую потеху Ныомен-стрит, Джерард-стрит и всему артистическому кварталу. И молодые художники, заходившие на стакан грога к своему ленивому и разгульному старшему товарищу, умнице и весельчаку, всегда осведомлялись у Ребекки, дома ли мисс Пинкертон. Она, бедняжка, была им так же хорошо известна, как мистер Лоренс и президент Уэст. Однажды Ребекка удостоилась чести провести в Чизике несколько дней и по возвращении соорудила себе другую куклу - мисс Джемми; ибо хотя эта добрая душа не пожалела для сиротки варенья и сухариков, накормив ее до отвала, и даже сунула ей на прощанье семь шиллингов, однако чувство смешного у Ребекки было так велико - гораздо сильнее чувства признательности, - что она принесла мисс Джемми в жертву столь же безжалостно, как и ее сестру.
The catastrophe came, and she was brought to the Mall as to her home. The rigid formality of the place suffocated her: the prayers and the meals, the lessons and the walks, which were arranged with a conventual regularity, oppressed her almost beyond endurance; and she looked back to the freedom and the beggary of the old studio in Soho with so much regret, that everybody, herself included, fancied she was consumed with grief for her father. She had a little room in the garret, where the maids heard her walking and sobbing at night; but it was with rage, and not with grief. She had not been much of a dissembler, until now her loneliness taught her to feign. She had never mingled in the society of women: her father, reprobate as he was, was a man of talent; his conversation was a thousand times more agreeable to her than the talk of such of her own sex as she now encountered. The pompous vanity of the old schoolmistress, the foolish good-humour of her sister, the silly chat and scandal of the elder girls, and the frigid correctness of the governesses equally annoyed her; И вот после смерти матери девочка была перевезена в пансион, который должен был стать ее домом. Строгая его чинность угнетала ее; молитвы и трапезы, уроки и прогулки, сменявшие друг друга с монастырской монотонностью, тяготили ее свыше всякой меры. Она с таким сожалением вспоминала о свободной и нищей жизни дома, в старой мастерской, что все, да и она сама, думали, что она изнывает, горюя об отце. Ей отвели комнатку на чердаке, и служанки слышали, как Ребекка мечется там по ночам, рыдая. Но рыдала она от бешенства, а не от горя. Если раньше ее нельзя было назвать лицемеркой, то теперь одиночество научило ее притворяться. Она никогда не бывала в обществе женщин; отец ее, при всей своей распущенности, был человеком талантливым; разговор с ним был для нее в тысячу раз приятней болтовни с теми представительницами ее пола, с которыми она теперь столкнулась. Спесивое чванство старой начальницы школы, глупое добродушие ее сестры, пошлая болтовня и свары старших девиц и холодная корректность воспитательниц одинаково бесили Ребекку.
and she had no soft maternal heart, this unlucky girl, otherwise the prattle and talk of the younger children, with whose care she was chiefly intrusted, might have soothed and interested her; but she lived among them two years, and not one was sorry that she went away. The gentle tender-hearted Amelia Sedley was the only person to whom she could attach herself in the least; and who could help attaching herself to Amelia? Но было у бедной девушки и нежного материнского сердца, иначе щебетание и болтовня младших детей, порученных ее надзору, должны были бы смягчить ее и утешить, но она прожила среди них два года, и ни одна девочка не пожалела об ее отъезде. Кроткая, мягкосердечная Эмилия Седли была единственным человеком, к которому в какой-то мере привязалась Ребекка. Но кто не привязался бы к Эмилии!
The happiness the superior advantages of the young women round about her, gave Rebecca inexpressible pangs of envy. "What airs that girl gives herself, because she is an Earl's grand-daughter," she said of one. "How they cringe and bow to that Creole, because of her hundred thousand pounds! I am a thousand times cleverer and more charming than that creature, for all her wealth. I am as well bred as the Earl's grand-daughter, for all her fine pedigree; and yet every one passes me by here. And yet, when I was at my father's, did not the men give up their gayest balls and parties in order to pass the evening with me?" She determined at any rate to get free from the prison in which she found herself, and now began to act for herself, and for the first time to make connected plans for the future. Те радости и жизненные блага, которыми наслаждались молодые девицы, ее окружавшие, вызывали у Ребекки мучительную зависть. "Как важничает эта девчонка - только потому, что она внучка какого-то графа! - говорила она об одной из товарок. - Как они все пресмыкаются и подличают перед этой креолкой из-за сотни тысяч фунтов стерлингов! Я в тысячу раз умнее и красивее этой особы, несмотря на все ее богатство! Я так же благовоспитанна, как эта графская внучка, невзирая на пышность ее родословной, а между тем никто здесь меня не замечает. А ведь когда я жила у отца, разве мужчины не отказывались от самых веселых балов и пирушек, чтобы провести вечер со мной?" Она решила во что бы то ни стало вырваться на свободу из этой тюрьмы и начала действовать на свой страх и риск, впервые строя планы на будущее.
She took advantage, therefore, of the means of study the place offered her; and as she was already a musician and a good linguist, she speedily went through the little course of study which was considered necessary for ladies in those days. Her music she practised incessantly, and one day, when the girls were out, and she had remained at home, she was overheard to play a piece so well that Minerva thought, wisely, she could spare herself the expense of a master for the juniors, and intimated to Miss Sharp that she was to instruct them in music for the future. Вот почему она воспользовалась теми возможностями приобрести кое-какие знания, которые предоставлял ей пансион. Будучи уже изрядной музыкантшей и владея в совершенстве языками, она быстро прошла небольшой курс наук, который считался необходимым для девиц того времени. В музыке она упражнялась непрестанно, и однажды, когда девицы гуляли, а Ребекка оставалась дома, она сыграла одну пьесу так хорошо, что Минерва, услышав ее игру, мудро решила сэкономить расходы на учителя для младших классов и заявила мисс Шарп, что отныне она будет обучать младших девочек и музыке.
The girl refused; and for the first time, and to the astonishment of the majestic mistress of the school. Ребекка отказалась - впервые и к полному изумлению величественной начальницы школы.
"I am here to speak French with the children," Rebecca said abruptly, "not to teach them music, and save money for you. Give me money, and I will teach them." - Я обязана разговаривать с детьми по-французски, - объявила она резким тоном, - а не учить их музыке и сберегать для вас деньги. Платите мне, и я буду их учить.
Minerva was obliged to yield, and, of course, disliked her from that day. Минерва вынуждена была уступить и, конечно, с этого дня невзлюбила Ребекку.
"For five-and-thirty years," she said, and with great justice, "I never have seen the individual who has dared in my own house to question my authority. I have nourished a viper in my bosom." - За тридцать пять лет, - жаловалась она, и вполне справедливо, - я не видела человека, который посмел бы у меня в доме оспаривать мой авторитет. Я пригрела змею на своей груди!
"A viper--a fiddlestick," said Miss Sharp to the old lady, almost fainting with astonishment. "You took me because I was useful. There is no question of gratitude between us. I hate this place, and want to leave it. I will do nothing here but what I am obliged to do." - Змею! Чепуха! - ответила мисс Шарп старой даме, едва не упавшей в обморок от изумления. - Вы взяли меня потому, что я была вам нужна. Между нами не может быть и речи о благодарности! Я ненавижу этот пансион и хочу его покинуть! Я не стану делать здесь ничего такого, что не входит в мои обязанности.
It was in vain that the old lady asked her if she was aware she was speaking to Miss Pinkerton? Rebecca laughed in her face, with a horrid sarcastic demoniacal laughter, that almost sent the schoolmistress into fits. Тщетно старая дама взывала к ней: сознает ли она, что разговаривает с мисс Пинкертон? Ребекка расхохоталась ей в лицо убийственным, дьявольским смехом, который едва не довел начальницу до нервического припадка.
"Give me a sum of money," said the girl, "and get rid of me--or, if you like better, get me a good place as governess in a nobleman's family--you can do so if you please." - Дайте мне денег, - сказала девушка, - и отпустите меня на все четыре стороны! Или, еще лучше, устройте мне хорошее место гувернантки в дворянском семействе - вам это легко сделать, если вы пожелаете.
And in their further disputes she always returned to this point, И при всех их дальнейших стычках она постоянно возвращалась к этой теме:
"Get me a situation--we hate each other, and I am ready to go." - Мы ненавидим друг друга, устройте мне место - и я готова уйти!
Worthy Miss Pinkerton, although she had a Roman nose and a turban, and was as tall as a grenadier, and had been up to this time an irresistible princess, had no will or strength like that of her little apprentice, and in vain did battle against her, and tried to overawe her. Attempting once to scold her in public, Rebecca hit upon the before-mentioned plan of answering her in French, which quite routed the old woman. In order to maintain authority in her school, it became necessary to remove this rebel, this monster, this serpent, this firebrand; and hearing about this time that Sir Pitt Crawley's family was in want of a governess, she actually recommended Miss Sharp for the situation, firebrand and serpent as she was. Достойная мисс Пинкертон, хотя и обладала римским носом и тюрбаном, была ростом с доброго гренадера и оставалась до сих пор непререкаемой владычицей этих мест, не обладала, однако, ни силой воли, ни твердостью своей маленькой ученицы и потому тщетно боролась с нею, пытаясь ее запугать. Однажды, когда она попробовала публично отчитать Ребекку, та придумала упомянутый нами способ отвечать начальнице по-французски, чем окончательно сразила старуху. Для поддержания в школе престижа власти стало необходимым удалить эту мятежницу, это чудовище, эту змею, эту поджигательницу. И, услыхав, что семейство сэра Питта Кроули ищет гувернантку, мисс Пинкертон порекомендовала на эту должность мисс Шарп, хотя та и была поджигательницей и змеей.
"I cannot, certainly," she said, "find fault with Miss Sharp's conduct, except to myself; and must allow that her talents and accomplishments are of a high order. As far as the head goes, at least, she does credit to the educational system pursued at my establishment." - В сущности, - говорила она, - я не могу пожаловаться на поведение мисс Шарп ни в чем, кроме ее отношения ко мне, и высоко ценю ее таланты и достоинства. Что же касается ума и образования, то она делает честь воспитательной системе, принятой в моем учебном заведении.
And so the schoolmistress reconciled the recommendation to her conscience, and the indentures were cancelled, and the apprentice was free. The battle here described in a few lines, of course, lasted for some months. And as Miss Sedley, being now in her seventeenth year, was about to leave school, and had a friendship for Miss Sharp ("'tis the only point in Amelia's behaviour," said Minerva, "which has not been satisfactory to her mistress"), Miss Sharp was invited by her friend to pass a week with her at home, before she entered upon her duties as governess in a private family. Таким образом начальница пансиона примирила свою рекомендацию с требованиями совести; договорные обязательства были расторгнуты, и воспитанница получила свободу. Борьба, описанная здесь в немногих строчках, длилась, разумеется, несколько месяцев. И так как мисс Седли, которой в ту пору исполнилось семнадцать лет, как раз собиралась покинуть школу и так как она питала дружеские чувства к мисс Шарп ("единственная черта в поведении Эмилии, - говорила Минерва, - которая не по душе ее начальнице"), то мисс Шарп, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей гувернантки в чужой семье, получила от подруги приглашение погостить у нее недельку.
Thus the world began for these two young ladies. For Amelia it was quite a new, fresh, brilliant world, with all the bloom upon it. It was not quite a new one for Rebecca--(indeed, if the truth must be told with respect to the Crisp affair, the tart-woman hinted to somebody, who took an affidavit of the fact to somebody else, that there was a great deal more than was made public regarding Mr. Crisp and Miss Sharp, and that his letter was in answer to another letter). But who can tell you the real truth of the matter? At all events, if Rebecca was not beginning the world, she was beginning it over again. Так открылся мир для этих двух юных девиц. Но если для Эмилии это был совершенно новый, свежий, блистательный мир, в полном, еще не облетевшем цвету, то для Ребекки он не был совершенно новым (уж если говорить правду, то пирожница намекала кое-кому, а тот готов был под присягой подтвердить эти слова кому-то третьему, будто дело у мистера Криспа и мисс Шарп зашло гораздо дальше, чем о том стало известно, и что письмо его было ответом на другое). Но кто может знать, что происходило на самом деле? Во всяком случае, если Ребекка не впервые вступала в мир, то все же вступала в него сызнова.
By the time the young ladies reached Kensington turnpike, Amelia had not forgotten her companions, but had dried her tears, and had blushed very much and been delighted at a young officer of the Life Guards, who spied her as he was riding by, and said, "A dem fine gal, egad!" and before the carriage arrived in Russell Square, a great deal of conversation had taken place about the Drawing-room, and whether or not young ladies wore powder as well as hoops when presented, and whether she was to have that honour: to the Lord Mayor's ball she knew she was to go. And when at length home was reached, Miss Amelia Sedley skipped out on Sambo's arm, as happy and as handsome a girl as any in the whole big city of London. Both he and coachman agreed on this point, and so did her father and mother, and so did every one of the servants in the house, as they stood bobbing, and curtseying, and smiling, in the hall to welcome their young mistress. К тому времени, когда молодые девушки доехали до Кенсингтонской заставы, Эмилия еще не позабыла своих подруг, но уже осушила слезы и даже залилась румянцем при виде юного офицера, лейб-гвардейца, который, проезжая мимо на коне, оглядел ее со словами: "Чертовски хорошенькая девушка, ей-богу!" И, прежде чем карета достигла Рассел-сквер, девушки успели вдоволь наговориться о парадных приемах во дворце, и о том, являются ли молодые дамы ко двору в пудре и фижмах, и будет ли Эмилия удостоена этой чести (что она поедет на бал, даваемый лорд-мэром, это Эмилии было известно). И когда наконец они доехали до дому и мисс Эмилия Седли выпорхнула из кареты, опираясь на руку Самбо, - другой такой счастливой и хорошенькой девушки нельзя было найти во всем огромном Лондоне. Таково было мнение и негра и кучера, и с этим соглашались и родители Эмилии, и вся без исключения домашняя челядь, которая высыпала в прихожую и кланялась и приседала, улыбаясь своей молодой госпоже и поздравляя ее с приездом.
You may be sure that she showed Rebecca over every room of the house, and everything in every one of her drawers; and her books, and her piano, and her dresses, and all her necklaces, brooches, laces, and gimcracks. She insisted upon Rebecca accepting the white cornelian and the turquoise rings, and a sweet sprigged muslin, which was too small for her now, though it would fit her friend to a nicety; and she determined in her heart to ask her mother's permission to present her white Cashmere shawl to her friend. Could she not spare it? and had not her brother Joseph just brought her two from India? Можете быть уверены, что Эмилия показала Ребекке все до единой комнаты, и всякую мелочь в своих комодах, и книги, и фортепьяно, и платья, и все свои ожерелья, броши, кружева и безделушки. Она уговорила Ребекку принять от нее в подарок ожерелье из светлого сердолика, и бирюзовые серьги, и чудесное кисейное платьице, которое стало ей узко, но зато Ребекке придется как раз впору! Кроме того, Эмилия решила попросить у матери позволения отдать подруге свою белую кашемировую шаль. Ока отлично без нее обойдется! Ведь брат Джозеф только что привез ей из Индии две новые.
When Rebecca saw the two magnificent Cashmere shawls which Joseph Sedley had brought home to his sister, she said, with perfect truth, "that it must be delightful to have a brother," and easily got the pity of the tender-hearted Amelia for being alone in the world, an orphan without friends or kindred. Увидев две великолепные кашемировые шали, привезенные Джозефом Седли в подарок сестре, Ребекка сказала вполне искренне: "Должно быть, страшно приятно иметь брата!" - и этим без особого труда пробудила жалость в мягкосердечной Эмилии: ведь она совсем одна на свете, сиротка, без друзей и родных!
"Not alone," said Amelia; "you know, Rebecca, I shall always be your friend, and love you as a sister--indeed I will." - Нет, не одна! - сказала Эмилия. - Ты знаешь, Ребекка, что я навсегда останусь твоим другом и буду любить тебя как сестру, - это чистая правда!
"Ah, but to have parents, as you have--kind, rich, affectionate parents, who give you everything you ask for; and their love, which is more precious than all! My poor papa could give me nothing, and I had but two frocks in all the world! And then, to have a brother, a dear brother! Oh, how you must love him!" - Ах, но это не то же самое, что иметь таких родителей, как у тебя: добрых, богатых, нежных родителей, которые дают тебе все, что бы ты ни попросила, - и так любят тебя, а ведь это всего дороже! Мой бедный папа не мог мне ничего давать, и у меня было всего-навсего два платьица. А кроме того, иметь брата, милого брата! О, как ты, должно быть, любишь его!
Amelia laughed. Эмилия засмеялась.
"What! don't you love him? you, who say you love everybody?" - Что? Ты его не любишь? А сама говоришь, что любишь всех на свете!
"Yes, of course, I do--only--" - Конечно, люблю... но только...
"Only what?" - Что... только?
"Only Joseph doesn't seem to care much whether I love him or not. He gave me two fingers to shake when he arrived after ten years' absence! He is very kind and good, but he scarcely ever speaks to me; I think he loves his pipe a great deal better than his"--but here Amelia checked herself, for why should she speak ill of her brother? "He was very kind to me as a child," she added; "I was but five years old when he went away." - Только Джозефу, по-видимому, мало дела до того, люблю я его или нет. Поверишь ли, вернувшись домой после десятилетнего отсутствия, он подал мне два пальца. Он очень мил и добр, но редко когда говорит со мной; мне кажется, он гораздо больше привязан к своей трубке, чем к своей... - Но тут Эмилия запнулась: зачем отзываться дурно о родном брате? - Он был очень ласков со мной, когда я была ребенком, - прибавила она. - Мне было всего пять лет, когда он уехал.
"Isn't he very rich?" said Rebecca. "They say all Indian nabobs are enormously rich." - Он, наверное, страшно богат? - спросила Ребекка. - Говорят, индийские набобы ужасно богаты!
"I believe he has a very large income." - Кажется, у него очень большие доходы.
"And is your sister-in-law a nice pretty woman?" - А твоя невестка, конечно, очаровательная женщина?
"La! Joseph is not married," said Amelia, laughing again. - Да что ты! Джозеф не женат! - сказала Эмилия и снова засмеялась.
Perhaps she had mentioned the fact already to Rebecca, but that young lady did not appear to have remembered it; indeed, vowed and protested that she expected to see a number of Amelia's nephews and nieces. She was quite disappointed that Mr. Sedley was not married; she was sure Amelia had said he was, and she doted so on little children. Возможно, она уже упоминала об этом Ребекке, но девушка, по-видимому, пропустила слова подруги мимо ушей. Во всяком случае, она принялась уверять и клясться, что ожидала увидеть целую кучу племянников и племянниц Эмилии. Она крайне разочарована сообщением, что мистер Седли не женат; ей казалось, что Эмилия говорила ей о женатом брате, а она без ума от маленьких детей.
"I think you must have had enough of them at Chiswick," said Amelia, rather wondering at the sudden tenderness on her friend's part; and indeed in later days Miss Sharp would never have committed herself so far as to advance opinions, the untruth of which would have been so easily detected. But we must remember that she is but nineteen as yet, unused to the art of deceiving, poor innocent creature! and making her own experience in her own person. The meaning of the above series of queries, as translated in the heart of this ingenious young woman, was simply this: "If Mr. Joseph Sedley is rich and unmarried, why should I not marry him? I have only a fortnight, to be sure, but there is no harm in trying." And she determined within herself to make this laudable attempt. She redoubled her caresses to Amelia; she kissed the white cornelian necklace as she put it on; and vowed she would never, never part with it. When the dinner-bell rang she went downstairs with her arm round her friend's waist, as is the habit of young ladies. She was so agitated at the drawing-room door, that she could hardly find courage to enter. - Я думала, они тебе надоели в Чизике, - сказала Эмилия, несколько изумленная таким пробуждением нежности в душе подруги. Конечно, будь мисс Шарп постарше, она не скомпрометировала бы себя, высказывая мнения, неискренность которых можно было так легко обнаружить. Но следует помнить, что сейчас ей только девятнадцать лет, она еще не изощрилась в искусстве обманывать - бедное невинное создание! - и вынуждена прокладывать себе жизненный путь собственными силами. Истинный же смысл всех вышеприведенных вопросов в переводе на язык сердца изобретательной молодой девушки был попросту таков: "Если мистер Джозеф Седли богат и холост, то почему бы мне не выйти за него замуж? Правда, в моем распоряжении всего лишь две недели, но попытка - не пытка!" И в глубине души она решила предпринять эту похвальную попытку. Она удвоила свою нежность к Эмилии - поцеловала сердоликовое ожерелье, надевая его, и поклялась никогда, никогда с ним не расставаться. Когда позвонил колокол к обеду, она спустилась вниз, обнимая подругу за талию, как это принято у молодых девиц, и так волновалась у двери гостиной, что едва собралась с духом войти.
"Feel my heart, how it beats, dear!" said she to her friend. - Посмотри, милочка, как у меня колотится сердце! - сказала она подруге.
"No, it doesn't," said Amelia. "Come in, don't be frightened. Papa won't do you any harm." - Нет, не особенно! - сказала Эмилия, - Да входи же, не бойся. Папа ничего плохого тебе не сделает!

CHAPTER III/ГЛАВА III

Rebecca Is in Presence of the Enemy/ Ребекка перед лицом неприятеля
English Русский
A VERY stout, puffy man, in buckskins and Hessian boots, with several immense neckcloths that rose almost to his nose, with a red striped waistcoat and an apple green coat with steel buttons almost as large as crown pieces (it was the morning costume of a dandy or blood of those days) was reading the paper by the fire when the two girls entered, and bounced off his arm-chair, and blushed excessively, and hid his entire face almost in his neckcloths at this apparition. Очень полный, одутловатый человек в кожаных штанах и в сапогах, с косынкой, несколько раз обматывавшей его шею почти до самого носа, в красном полосатом жилете и светло-зеленом сюртуке со стальными пуговицами в добрую крону величиной (таков был утренний костюм щеголя, или денди, того времени) читал газету у камина, когда обе девушки вошли; при их появлении он вскочил с кресла, густо покраснел и чуть ли не до бровей спрятал лицо в косынку.
"It's only your sister, Joseph," said Amelia, laughing and shaking the two fingers which he held out. "I've come home FOR GOOD, you know; and this is my friend, Miss Sharp, whom you have heard me mention." - Да, это я, твоя сестра, Джозеф, - сказала Эмшгая, смеясь и пожимая протянутые ей два пальца. - Ты знаешь, я ведь совсем вернулась домой! А это моя подруга, мисс Шарп, о которой ты не раз слышал от меня.
"No, never, upon my word," said the head under the neckcloth, shaking very much--"that is, yes--what abominably cold weather, Miss"--and herewith he fell to poking the fire with all his might, although it was in the middle of June. - Нет, никогда, честное слово, - произнесла голова из-за косынки, усиленно качаясь из стороны в сторону. - То есть да... Зверски холодная погода, мисс! - И джентльмен принялся яростно размешивать угли в камине, хотя дело происходило в середине июня.
"He's very handsome," whispered Rebecca to Amelia, rather loud. - Какой интересный мужчина, - шепнула Ребекка Эмилии довольно громко.
"Do you think so?" said the latter. "I'll tell him." - Ты так думаешь? - сказала та. - Я передам ему.
"Darling! not for worlds," said Miss Sharp, starting back as timid as a fawn. She had previously made a respectful virgin-like curtsey to the gentleman, and her modest eyes gazed so perseveringly on the carpet that it was a wonder how she should have found an opportunity to see him. - Милочка, ни за что на свете! - воскликнула мисс Шарп, отпрянув от подруги, словно робкая лань. Перед тем она почтительно, как маленькая девочка, присела перед джентльменом, и ее скромные глаза столь упорно созерцали ковер, что было просто чудом, как она успела разглядеть Джозефа.
"Thank you for the beautiful shawls, brother," said Amelia to the fire poker. "Are they not beautiful, Rebecca?" - Спасибо тебе за чудесные шали, братец, - обратилась Эмилия к джентльмену с кочергой. - Правда, они очаровательны, Ребекка?
"O heavenly!" said Miss Sharp, and her eyes went from the carpet straight to the chandelier. - Божественны! - воскликнула мисс Шарп, и взор ее с ковра перенесся прямо на канделябр.
Joseph still continued a huge clattering at the poker and tongs, puffing and blowing the while, and turning as red as his yellow face would allow him. Джозеф продолжал усиленно греметь кочергой и щипцами, отдуваясь и краснея, насколько позволяла желтизна его лица.
"I can't make you such handsome presents, Joseph," continued his sister, "but while I was at school, I have embroidered for you a very beautiful pair of braces." - Я не могу делать тебе такие же щедрые подарки, Джозеф, - продолжала сестра, - но в школе я вышила для тебя чудесные подтяжки.
"Good Gad! Amelia," cried the brother, in serious alarm, "what do you mean?" and plunging with all his might at the bell-rope, that article of furniture came away in his hand, and increased the honest fellow's confusion. "For heaven's sake see if my buggy's at the door. I CAN'T wait. I must go. D--- that groom of mine. I must go." - Боже мой, Эмилия! - воскликнул брат, придя в совершенный ужас. - Что ты говоришь! - И он изо всех сил рванул сонетку, так что это приспособление осталось у него в руке, еще больше увеличив растерянность бедного малого. - Ради бога, взгляни, подана ли моя одноколка. Я не могу ждать. Мне надо ехать. А, чтоб ч... побрал моего грума! Мне надо ехать!
At this minute the father of the family walked in, rattling his seals like a true British merchant. В эту минуту в комнату вошел отец семейства, побрякивая печатками, как подобает истому британскому коммерсанту.
"What's the matter, Emmy?" says he. - Ну, что у вас тут, Эмми? - спросил он.
"Joseph wants me to see if his--his buggy is at the door. What is a buggy, Papa?" - Джозеф просит меня взглянуть, не подана ли его... его одноколка. Что такое одноколка, папа?
"It is a one-horse palanquin," said the old gentleman, who was a wag in his way. - Это одноконный паланкин, - сказал старый джентльмен, любивший пошутить на свой лад.
Joseph at this burst out into a wild fit of laughter; in which, encountering the eye of Miss Sharp, he stopped all of a sudden, as if he had been shot. Тут Джозеф разразился диким хохотом, но, встретившись взглядом с мисс Шарп, внезапно смолк, словно убитый выстрелом наповал.
"This young lady is your friend? Miss Sharp, I am very happy to see you. Have you and Emmy been quarrelling already with Joseph, that he wants to be off?" - Эта молодая девица - твоя подруга? Очень рад вас видеть, мисс Шарп! Разве вы и Эмми уже повздорили с Джозефом, что он собирается удирать?
"I promised Bonamy of our service, sir," said Joseph, "to dine with him." - Я обещал Бонэми, одному сослуживцу, отобедать с ним, сэр.
"O fie! didn't you tell your mother you would dine here?" - Негодный! А кто говорил матери, что будет обедать с нами?
"But in this dress it's impossible." - Но не могу же я в этом платье.
"Look at him, isn't he handsome enough to dine anywhere, Miss Sharp?" - Взгляните на него, мисс Шарп, разве он недостаточно красив, чтобы обедать где угодно?
On which, of course, Miss Sharp looked at her friend, and they both set off in a fit of laughter, highly agreeable to the old gentleman. В ответ на эти слова мисс Шарп взглянула, конечно, на свою подругу, и обе залились смехом, к великому удовольствию старого джентльмена.
"Did you ever see a pair of buckskins like those at Miss Pinkerton's?" continued he, following up his advantage. - Видали ли вы когда такие штаны в пансионе мисс Пинкертон? - продолжал отец, довольный своим успехом.
"Gracious heavens! Father," cried Joseph. - Боже милосердный, перестаньте, сэр! - воскликнул Джозеф.
"There now, I have hurt his feelings. Mrs. Sedley, my dear, I have hurt your son's feelings. I have alluded to his buckskins. Ask Miss Sharp if I haven't? Come, Joseph, be friends with Miss Sharp, and let us all go to dinner." - Ну вот я и оскорбил его в лучших чувствах! Миссис Седли, дорогая моя, я оскорбил вашего сына в лучших чувствах. Я намекнул на его штаны. Спросите у мисс Шарп, она подтвердит. Ну, полно, Джозеф, будьте с мисс Шарп друзьями и пойдемте все вместе обедать!
"There's a pillau, Joseph, just as you like it, and Papa has brought home the best turbot in Billingsgate." - Сегодня у нас такой пилав, Джозеф, какой ты любишь, а папа привез палтуса, - лучшего нет на всем Биллингсгетском рынке.
"Come, come, sir, walk downstairs with Miss Sharp, and I will follow with these two young women," said the father, and he took an arm of wife and daughter and walked merrily off. - Идем, идем, сэр, предложите руку мисс Шарп, а я пойду следом с этими двумя молодыми женщинами, - сказал отец и, взяв под руки жену и дочь, весело двинулся в столовую.
If Miss Rebecca Sharp had determined in her heart upon making the conquest of this big beau, I don't think, ladies, we have any right to blame her; for though the task of husband-hunting is generally, and with becoming modesty, entrusted by young persons to their mammas, recollect that Miss Sharp had no kind parent to arrange these delicate matters for her, and that if she did not get a husband for herself, there was no one else in the wide world who would take the trouble off her hands. What causes young people to "come out," but the noble ambition of matrimony? What sends them trooping to watering-places? What keeps them dancing till five o'clock in the morning through a whole mortal season? What causes them to labour at pianoforte sonatas, and to learn four songs from a fashionable master at a guinea a lesson, and to play the harp if they have handsome arms and neat elbows, and to wear Lincoln Green toxophilite hats and feathers, but that they may bring down some "desirable" young man with those killing bows and arrows of theirs? What causes respectable parents to take up their carpets, set their houses topsy-turvy, and spend a fifth of their year's income in ball suppers and iced champagne? Is it sheer love of their species, and an unadulterated wish to see young people happy and dancing? Psha! they want to marry their daughters; and, as honest Mrs. Sedley has, in the depths of her kind heart, already arranged a score of little schemes for the settlement of her Amelia, so also had our beloved but unprotected Rebecca determined to do her very best to secure the husband, who was even more necessary for her than for her friend. She had a vivid imagination; she had, besides, read the Arabian Nights and Guthrie's Geography; and it is a fact that while she was dressing for dinner, and after she had asked Amelia whether her brother was very rich, she had built for herself a most magnificent castle in the air, of which she was mistress, with a husband somewhere in the background (she had not seen him as yet, and his figure would not therefore be very distinct); she had arrayed herself in an infinity of shawls, turbans, and diamond necklaces, and had mounted upon an elephant to the sound of the march in Bluebeard, in order to pay a visit of ceremony to the Grand Mogul. Charming Alnaschar visions! it is the happy privilege of youth to construct you, and many a fanciful young creature besides Rebecca Sharp has indulged in these delightful day-dreams ere now! Если мисс Ребекка Шарп в глубине души решила одержать победу над тучным щеголем, то я не думаю, сударыни, что мы вправе хоть сколько-нибудь осуждать ее за это. Правда, задача уловления женихов обычно с подобающей скромностью препоручается юными особами своим маменькам, но вспомните, что у мисс Шарп нет любящей родительницы, чтобы уладить за нее этот деликатный вопрос, и если она сама не раздобудет себе мужа, то не найдется никого в целом мире, кто оказал бы ей эту услугу. Что заставляет молодых особ "выезжать", как не благородное стремление к браку? Что гонит их толпами на всякие воды? Что принуждает их отплясывать до пяти часов утра в течение долгого сезона? Что заставляет их трудиться над фортепьянными сонатами, разучивать три-четыре романса у модного учителя, по гинее за урок, или играть на арфе, если у них точеные ручки и изящные локотки, или носить зеленые шляпки линкольнского сукна и перья, - что заставляет их делать все это, как не надежда сразить какого-нибудь "подходящего" молодого человека при помощи этих смертоносных луков и стрел? Что заставляет почтенных родителей, скатав ковры, ставить весь дом вверх дном и тратить пятую часть годового дохода на балы с ужинами и замороженным шампанским? Неужели бескорыстная любовь к себе подобным и искреннее желание посмотреть, как веселится и танцует молодежь? Чепуха! Им хочется выдать замуж дочерей. И подобно тому как простодушная миссис Седли в глубине своего нежного сердца уже вынашивала десятки маленьких планов насчет устройства Эмилии, так и наша прелестная, но не имевшая покровителей Ребекка решила сделать все, что было в ее силах, чтобы добыть себе мужа, который был для нее еще более необходим, чем для ее подруги. Она обладала живым воображением, а кроме того, прочла "Сказки Тысячи и одной ночи" и "Географию" Гютри. Поэтому, узнав у Эмилии, что ее брат очень богат, Ребекка, одеваясь к обеду, уже строила мысленно великолепнейшие воздушные замки, коих сама она была повелительницей, а где-то на заднем плане маячил ее супруг (она его еще не видела, и потому его образ был не вполне отчетлив); она наряжалась в бесконечное множество шалей-тюрбанов, увешивалась брильянтовыми ожерельями и под звуки марша из "Синей Бороды" садилась на слона, чтобы ехать с торжественным визитом к Великому Моголу. О, упоительные мечты Альнашара! Счастливое преимущество молодости в том, чтобы предаваться вам, и немало других юных фантазеров задолго до Ребекки Шарп упивались такими восхитительными грезами!
Joseph Sedley was twelve years older than his sister Amelia. He was in the East India Company's Civil Service, and his name appeared, at the period of which we write, in the Bengal division of the East India Register, as collector of Boggley Wollah, an honourable and lucrative post, as everybody knows: in order to know to what higher posts Joseph rose in the service, the reader is referred to the same periodical. Джозеф Седли был на двенадцать лет старше своей сестры Эмилии. Он состоял на гражданской службе в Ост-Индской компании и в описываемую нами пору значился в Бенгальском разделе Ост-Индского справочника в качестве коллектора в Богли-Уолахе - должность, как всем известно, почетная и прибыльная. Если читатель захочет узнать, до каких еще более высоких постов дослужился Джозеф в этой компании, мы отсылаем его к тому же справочнику.
Boggley Wollah is situated in a fine, lonely, marshy, jungly district, famous for snipe-shooting, and where not unfrequently you may flush a tiger. Ramgunge, where there is a magistrate, is only forty miles off, and there is a cavalry station about thirty miles farther; so Joseph wrote home to his parents, when he took possession of his collectorship. He had lived for about eight years of his life, quite alone, at this charming place, scarcely seeing a Christian face except twice a year, when the detachment arrived to carry off the revenues which he had collected, to Calcutta. Богли-Уолах расположен в живописной уединенной, покрытой джунглями болотистой местности, известной охотою на бекасов, но где нередко можно спугнуть и тигра. Ремгандж, окружной центр, отстоит от него всего на сорок миль, а еще миль на тридцать дальше находится стоянка кавалерии. Так Джозеф писал домой родителям, когда вступил в исправление должности коллектора. В этой очаровательной местности он прожил около восьми лет в полном одиночестве, почти не видя лица христианского, если не считать тех двух раз в году, когда туда наезжал кавалерийский отряд, чтобы увезти собранные им подати и налоги и доставить их в Калькутту.
Luckily, at this time he caught a liver complaint, for the cure of which he returned to Europe, and which was the source of great comfort and amusement to him in his native country. He did not live with his family while in London, but had lodgings of his own, like a gay young bachelor. Before he went to India he was too young to partake of the delightful pleasures of a man about town, and plunged into them on his return with considerable assiduity. He drove his horses in the Park; he dined at the fashionable taverns (for the Oriental Club was not as yet invented); he frequented the theatres, as the mode was in those days, or made his appearance at the opera, laboriously attired in tights and a cocked hat. По счастью, к описываемому времени он нажил какую-то болезнь печени, для лечения ее вернулся в Европу и теперь вознаграждал себя за вынужденное отшельничество, пользуясь вовсю удобствами и увеселениями у себя на родине. Приехав в Лондон, он не поселился у родителей, а завел отдельную квартиру, как и подобает молодому неунывающему холостяку. До своего отъезда в Индию он был еще слишком молод, чтобы принимать участие в развлечениях столичных жителей, и с тем большим усердием погрузился в них по возвращении домой. Он катался по Парку на собственных лошадях, обедал в модных трактирах (Восточный клуб не был еще изобретен), стал записным театралом, как требовала тогдашняя мода, и появлялся в опере старательно наряженный в плотно облегающие панталоны и треуголку.
On returning to India, and ever after, he used to talk of the pleasure of this period of his existence with great enthusiasm, and give you to understand that he and Brummel were the leading bucks of the day. But he was as lonely here as in his jungle at Boggley Wollah. He scarcely knew a single soul in the metropolis: and were it not for his doctor, and the society of his blue-pill, and his liver complaint, he must have died of loneliness. He was lazy, peevish, and a bon-vivant; the appearance of a lady frightened him beyond measure; hence it was but seldom that he joined the paternal circle in Russell Square, where there was plenty of gaiety, and where the jokes of his good-natured old father frightened his amour- propre. His bulk caused Joseph much anxious thought and alarm; now and then he would make a desperate attempt to get rid of his superabundant fat; but his indolence and love of good living speedily got the better of these endeavours at reform, and he found himself again at his three meals a day. He never was well dressed; but he took the hugest pains to adorn his big person, and passed many hours daily in that occupation. His valet made a fortune out of his wardrobe: his toilet-table was covered with as many pomatums and essences as ever were employed by an old beauty: he had tried, in order to give himself a waist, every girth, stay, and waistband then invented. Like most fat men, he would have his clothes made too tight, and took care they should be of the most brilliant colours and youthful cut. When dressed at length, in the afternoon, he would issue forth to take a drive with nobody in the Park; and then would come back in order to dress again and go and dine with nobody at the Piazza Coffee-House. He was as vain as a girl; and perhaps his extreme shyness was one of the results of his extreme vanity. If Miss Rebecca can get the better of him, and at her first entrance into life, she is a young person of no ordinary cleverness. Впоследствии, по возвращении в Индию и до конца своих дней, он с величайшим восторгом рассказывал о веселье и забавах той поры, давая понять, что они с Браммелом были тогда первыми франтами столицы. А между тем он был так же одинок в Лондоне, как и в джунглях своего Боглп-Уолаха. Джозеф не знал здесь ни одной живой души, и если бы не доктор да развлечения в виде каломели и боли в печени, он совсем погиб бы от тоски. Это был лентяй, брюзга и бонвиван; один вид женщины из общества обращал его в бегство, - вот почему он редко появлялся в семейном кругу на Рассел-сквер, где был открытый дом и где шутки добродушного старика отца задевали его самолюбие. Тучность причиняла ему немало забот и тревог; по временам он делал отчаянные попытки освободиться от излишков жира, но леность и привычка ни в чем себе не отказывать скоро одерживали верх над его геройскими побуждениями, и он опять возвращался к трем трапезам в день. Он никогда не бывал хорошо одет, но прилагал неимоверные усилия к украшению своей тучной особы и проводил за этим занятием по многу часов в день. Его лакей составил себе целое состояние на гардеробе хозяина. Туалетный стол Джозефа был заставлен всевозможными помадами и эссенциями, как у престарелой кокетки; чтобы достигнуть стройности талии, он перепробовал всякие бандажи, корсеты и пояса, какие были тогда в ходу. Подобно большинству толстяков, он старался, чтобы платье шилось ему как можно уже, и заботился о том, чтобы оно было самых ярких цветов и юношеского покроя. Завершив наконец свой туалет, он отправлялся после полудня в Парк покататься в полнейшем одиночестве, а затем возвращался домой сменить свой наряд и уезжал обедать, в таком же полнейшем одиночестве, в "Кафе Пьяцца". Он был тщеславен, как молодая девушка; весьма возможно, что болезненная робость была одним из следствий его непомерного тщеславия. Если мисс Ребекке удастся заполонить Джозефа при самом ее вступлении в жизнь, она окажется необычайно ловкой молодой особой...
The first move showed considerable skill. When she called Sedley a very handsome man, she knew that Amelia would tell her mother, who would probably tell Joseph, or who, at any rate, would be pleased by the compliment paid to her son. All mothers are. If you had told Sycorax that her son Caliban was as handsome as Apollo, she would have been pleased, witch as she was. Perhaps, too, Joseph Sedley would overhear the compliment--Rebecca spoke loud enough--and he did hear, and (thinking in his heart that he was a very fine man) the praise thrilled through every fibre of his big body, and made it tingle with pleasure. Then, however, came a recoil. "Is the girl making fun of me?" he thought, and straightway he bounced towards the bell, and was for retreating, as we have seen, when his father's jokes and his mother's entreaties caused him to pause and stay where he was. He conducted the young lady down to dinner in a dubious and agitated frame of mind. "Does she really think I am handsome?" thought he, "or is she only making game of me?" We have talked of Joseph Sedley being as vain as a girl. Heaven help us! the girls have only to turn the tables, and say of one of their own sex, "She is as vain as a man," and they will have perfect reason. The bearded creatures are quite as eager for praise, quite as finikin over their toilettes, quite as proud of their personal advantages, quite as conscious of their powers of fascination, as any coquette in the world. Первый же шаг обнаружил ее незаурядное искусство. Назвав Седли интересным мужчиной, Ребекка наперед знала, что Эмилия передаст это матери, а уж та, по всей вероятности, сообщит Джозефу или же, во всяком случае, будет польщена комплиментом по адресу ее сына. Все матери таковы. Скажите Сикораксе, что сын ее Калибан красив, как Аполлон, и это обрадует ее, хотя она и ведьма. Кроме того, может быть, и сам Джозеф Седли слышал комплимент - Ребекка говорила довольно громко, - и он действительно его услышал, и от этой похвалы (в душе Джозеф считал себя очень интересным мужчиной) нашего коллектора бросило в жар и по всему его телу пробежал трепет удовлетворенного самолюбия. Однако тут же его словно обдало холодной водой. "Не издевается ли надо мной эта девица?" - подумал он и бросился к сонетке, готовясь ретироваться, как мы это видели; однако под действием отцовских шуток и материнских уговоров сменил гнев на милость и остался дома. Он повел молодую девушку к столу, полный сомнений и взволнованный. "Вправду ли она думает, что я красив, - размышлял он, - или же только смеется надо мной?!" Мы уже упоминали, что Джозеф Седли был тщеславен, как девушка. Помоги нам бог! Девушкам остается только перевернуть это изречение и сказать об одной из себе подобных: "Она тщеславна, как мужчина!" - и они будут совершению правы. Бородатое сословие столь же падко на лесть, столь же щепетильно в рассуждении своего туалета, столь же гордится своей наружностью, столь же верит в могущество своих чар, как и любая кокетка.
Downstairs, then, they went, Joseph very red and blushing, Rebecca very modest, and holding her green eyes downwards. She was dressed in white, with bare shoulders as white as snow--the picture of youth, unprotected innocence, and humble virgin simplicity. "I must be very quiet," thought Rebecca, "and very much interested about India." Итак, они сошли в столовую - Джозеф, красный от смущения, а Ребекка, скромно потупив долу свои зеленые глаза. Она была вся в белом, с обнаженными белоснежными плечами, воплощение юности, беззащитной невинности и смиренной девственной чистоты. "Мне нужно держать себя очень скромно, - думала Ребекка, - и побольше интересоваться Индией".
Now we have heard how Mrs. Sedley had prepared a fine curry for her son, just as he liked it, and in the course of dinner a portion of this dish was offered to Rebecca. Мы уже слышали, что миссис Седли приготовила для сына отличное карри по его вкусу, и во время обеда Ребекке было предложено отведать этого кушанья.
"What is it?" said she, turning an appealing look to Mr. Joseph. - А что это такое? - полюбопытствовала она, бросая вопрошающий взгляд на мистера Джозефа.
"Capital," said he. His mouth was full of it: his face quite red with the delightful exercise of gobbling. "Mother, it's as good as my own curries in India." - Отменная вещь! - произнес он. Рот у него был набит, а лицо раскраснелось от удовольствия, которое доставлял ему самый процесс еды. - Матушка, у тебя готовят карри не хуже, чем у меня дома в Индии.
"Oh, I must try some, if it is an Indian dish," said Miss Rebecca. "I am sure everything must be good that comes from there." - О, тогда я должна попробовать, если это индийское кушанье! - заявила мисс Ребекка. - Я уверена, что все, что из Индии, должно быть прекрасно!
"Give Miss Sharp some curry, my dear," said Mr. Sedley, laughing. - Ангел мой, дай мисс Шарп отведать этого индийского лакомства, - сказал мистер Седли, смеясь.
Rebecca had never tasted the dish before. Ребекка никогда еще не пробовала этого блюда.
"Do you find it as good as everything else from India?" said Mr. Sedley. - Ну что? Оно, по-вашему, так же прекрасно, как и все, что из Индии? - спросил мистер Седли.
"Oh, excellent!" said Rebecca, who was suffering tortures with the cayenne pepper. - О, оно превосходно! - произнесла Ребекка, испытывая адские муки от кайенского перца.
"Try a chili with it, Miss Sharp," said Joseph, really interested. - А вы возьмите к нему стручок чили, мисс Шарп, - сказал Джозеф, искренне заинтересованный.
"A chili," said Rebecca, gasping. "Oh yes!" She thought a chili was something cool, as its name imported, and was served with some. - Чили? - спросила Ребекка, едва переводя дух. - А, хорошо! - Она решила, что чили - это что-нибудь прохладительное, и взяла себе немного этой приправы.
"How fresh and green they look," she said, and put one into her mouth. It was hotter than the curry; flesh and blood could bear it no longer. She laid down her fork. - Как он свеж и зелен на вид! - заметила она, кладя стручок в рот. Но чили жег еще больше, чем карри, - не хватало человеческих сил вытерпеть такое мученье. Ребекка положила вилку.
"Water, for Heaven's sake, water!" she cried. - Воды, ради бога, воды! - закричала она.
Mr. Sedley burst out laughing (he was a coarse man, from the Stock Exchange, where they love all sorts of practical jokes). Мистер Седли разразился хохотом. Это был грубоватый человек, проводивший все дни на бирже, где любят всякие бесцеремонные шутки.
"They are real Indian, I assure you," said he. "Sambo, give Miss Sharp some water." - Самый настоящий индийский чили, заверяю вас! - сказал он. - Самбо, подай мисс Шарп воды.
The paternal laugh was echoed by Joseph, who thought the joke capital. The ladies only smiled a little. They thought poor Rebecca suffered too much. She would have liked to choke old Sedley, but she swallowed her mortification as well as she had the abominable curry before it, and as soon as she could speak, said, with a comical, good-humoured air, Джозеф вторил отцовскому хохоту, находя шутку замечательной. Дамы только слегка улыбались. Они видели, что бедняжка Ребекка очень страдает. Сама она готова была задушить старика Седли, однако проглотила обиду так же легко, как перед тем отвратительный карри, и, когда к ней снова вернулся дар речи, промолвила с шутливым добродушием:
"I ought to have remembered the pepper which the Princess of Persia puts in the cream-tarts in the Arabian Nights. Do you put cayenne into your cream-tarts in India, sir?" - Мне следовало бы помнить о перце, который персидская принцесса из "Тысячи и одной ночи" кладет в сливочное пирожное. А у вас в Индии, сэр, кладут кайенский перец в сливочное пирожное?
Old Sedley began to laugh, and thought Rebecca was a good-humoured girl. Joseph simply said, Старик Седли принялся хохотать и подумал про себя, что Ребекка остроумная девочка. А Джозеф только произнес:
"Cream-tarts, Miss? Our cream is very bad in Bengal. We generally use goats' milk; and, 'gad, do you know, I've got to prefer it!" - Сливочное пирожное, мисс? У нас в Бенгалии плохие сливки. Мы обычно употребляем козье молоко, и, знаете, я теперь предпочитаю его сливкам.
"You won't like EVERYTHING from India now, Miss Sharp," said the old gentleman; - Ну как, мисс Шарп, вы, пожалуй, не будете больше восторгаться всем, что идет из Индии? - спросил старый джентльмен.
but when the ladies had retired after dinner, the wily old fellow said to his son, И когда дамы после обеда удалились, лукавый старик сказал сыну:
"Have a care, Joe; that girl is setting her cap at you." - Берегись, Джо! Эта девица имеет на тебя виды.
"Pooh! nonsense!" said Joe, highly flattered. "I recollect, sir, there was a girl at Dumdum, a daughter of Cutler of the Artillery, and afterwards married to Lance, the surgeon, who made a dead set at me in the year '4--at me and Mulligatawney, whom I mentioned to you before dinner--a devilish good fellow Mulligatawney--he's a magistrate at Budgebudge, and sure to be in council in five years. Well, sir, the Artillery gave a ball, and Quintin, of the King's 14th, said to me, 'Sedley,' said he, 'I bet you thirteen to ten that Sophy Cutler hooks either you or Mulligatawney before the rains.' 'Done,' says I; and egad, sir--this claret's very good. Adamson's or Carbonell's?" - Вот чепуха! - воскликнул Джо, весьма, однако, польщенный. - Я помню, сэр, в Думдуме была одна особа, дочь артиллериста Катлера, потом она вышла замуж за доктора Ланса. Так вот она тоже собиралась в тысяча восемьсот четвертом году взять меня за горло... меня и Мадлигатони, я еще говорил вам о нем перед обедом... Чертовски славный малый этот Маллигатони... Сейчас он судьей в Баджбадже и, наверное, лет через пять будет советником. Так вот, сэр, артиллеристы устраивали бал, и Куинтин из четырнадцатого королевского полка и говорит мне: "Слушай, Седли, держу пари тринадцать против десяти, что Софи Катлер поймает на крючок либо тебя, либо Маллигатони еще до больших дождей!" - "Идет!" - говорю я, и, ей-богу, сэр... прекрасный у вас кларет! От Адамсона или от Карбонеля? Первый сорт!
A slight snore was the only reply: the honest stockbroker was asleep, and so the rest of Joseph's story was lost for that day. But he was always exceedingly communicative in a man's party, and has told this delightful tale many scores of times to his apothecary, Dr. Gollop, when he came to inquire about the liver and the blue-pill. Легкий храп был единственным на это ответом: почтенный биржевик уснул; таким образом, рассказ Джозефа остался на сей раз неоконченным. Но Джозеф был страшно словоохотлив в мужской компании, и этот восхитительный анекдот он рассказывал уже десятки раз своему аптекарю, доктору Голлопу, когда тот приходил справляться о состоянии его печени и о действии каломели.
Being an invalid, Joseph Sedley contented himself with a bottle of claret besides his Madeira at dinner, and he managed a couple of plates full of strawberries and cream, and twenty-four little rout cakes that were lying neglected in a plate near him, and certainly (for novelists have the privilege of knowing everything) he thought a great deal about the girl upstairs. В качестве больного Джозеф Седли удовольствовался бутылкой кларета, помимо мадеры, выпитой за обедом, и уписал тарелки две земляники со сливками и десятка два сладкого печенья, оставленного невзначай на тарелке около него, причем мысли его (ведь романисты обладают даром всеведения) были, конечно, заняты молодой девушкой, удалившейся в верхние покои.
"A nice, gay, merry young creature," thought he to himself. "How she looked at me when I picked up her handkerchief at dinner! She dropped it twice. Who's that singing in the drawing-room? 'Gad! shall I go up and see?" "Экая хорошенькая, молоденькая резвушка, - думал он. - Как она взглянула на меня, когда я за обедом поднял ей платок! Она его дважды роняла, плутовка. Кто это поет в гостиной! Черт! Не пойти ли взглянуть?"
But his modesty came rushing upon him with uncontrollable force. His father was asleep: his hat was in the hall: there was a hackney- coach standing hard by in Southampton Row. Но тут на него нахлынула неудержимая застенчивость. Отец спал; шляпа Джозефа висела в прихожей; близехонько за углом на Саутгемптон-роу была извозчичья биржа.
"I'll go and see the Forty Thieves," said he, "and Miss Decamp's dance"; and he slipped away gently on the pointed toes of his boots, and disappeared, without waking his worthy parent. "Не поехать ли мне на "Сорок разбойников", - подумал он, - посмотреть, как танцует мисс Декамп?" И, ступая на носки своих остроносых сапог, он тихонько выбрался из комнаты и исчез, не потревожив сна достойного родителя.
"There goes Joseph," said Amelia, who was looking from the open windows of the drawing-room, while Rebecca was singing at the piano. - Вот идет Джозеф, - сказала Эмилия, смотревшая из открытого окна гостиной, пока Ребекка пела, аккомпанируя себе на фортепьяно.
"Miss Sharp has frightened him away," said Mrs. Sedley. "Poor Joe, why WILL he be so shy?" - Мисс Шарп спугнула его, - заметила миссис Седли. - Бедный Джо! И отчего он такой робкий?

CHAPTER IV/ГЛАВА IV

The Green Silk Purse/ Зеленый шелковый кошелек
English Русский
Poor Joe's panic lasted for two or three days; during which he did not visit the house, nor during that period did Miss Rebecca ever mention his name. She was all respectful gratitude to Mrs. Sedley; delighted beyond measure at the Bazaars; and in a whirl of wonder at the theatre, whither the good-natured lady took her. One day, Amelia had a headache, and could not go upon some party of pleasure to which the two young people were invited: nothing could induce her friend to go without her. Страх, овладевший Джо, не оставлял его два или три дня; за это время он ни разу не заезжал домой, а мисс Ребекка ни разу о нем не вспомнила. Она не знала, как благодарить миссис Седли, выше всякой меры восхищалась пассажами и модными лавками и приходила в неистовый восторг от театров, куда ее возила добрая дама. Однажды у Эмилни разболелась голова, она не могла ехать на какое-то торжество, куда были приглашены обе девушки, - и ничто не могло принудить подругу ехать одну.
"What! you who have shown the poor orphan what happiness and love are for the first time in her life--quit YOU? Never!" and the green eyes looked up to Heaven and filled with tears; - Как, оставить тебя? Тебя, впервые показавшую одинокой сиротке, что такое счастье и любовь? Никогда! - И зеленые глаза затуманились слезами и поднялись к небесам.
and Mrs. Sedley could not but own that her daughter's friend had a charming kind heart of her own. Миссис Седли оставалось только удивляться, какое у подруги ее дочери любящее, нежное сердечко.
As for Mr. Sedley's jokes, Rebecca laughed at them with a cordiality and perseverance which not a little pleased and softened that good- natured gentleman. Nor was it with the chiefs of the family alone that Miss Sharp found favour. She interested Mrs. Blenkinsop by evincing the deepest sympathy in the raspberry-jam preserving, which operation was then going on in the Housekeeper's room; she persisted in calling Sambo "Sir," and "Mr. Sambo," to the delight of that attendant; and she apologised to the lady's maid for giving her trouble in venturing to ring the bell, with such sweetness and humility, that the Servants' Hall was almost as charmed with her as the Drawing Room. На шутки мистера Седли Ребекка никогда не сердилась и неизменно смеялась им первая, что немало тешило и трогало добродушного джентльмена. Но мисс Шарп снискала расположение не одних только старших членов семьи, она обворожила и миссис Блепкинсон, проявив глубочайший интерес к приготовлению малинового варенья, каковое священнодействие совершалось в ту пору в комнате экономки; она упорно называла Самбо "сэром" или "мистером Самбо", к полнейшему восторгу слуги; она извинялась перед горничной за то, что решалась беспокоить ее звонком, - и все это с такой деликатностью и кротостью, что все в людской были почти так же очарованы Ребеккой, как и в гостиной.
Once, in looking over some drawings which Amelia had sent from school, Rebecca suddenly came upon one which caused her to burst into tears and leave the room. It was on the day when Joe Sedley made his second appearance. Однажды, рассматривая папку с рисунками, которые Эмилия присылала домой из школы, Ребекка неожиданно наткнулась на какой-то лист, заставивший ее разрыдаться и выбежать из комнаты. Это произошло в тот день, когда Джо Седли вторично появился в доме.
Amelia hastened after her friend to know the cause of this display of feeling, and the good-natured girl came back without her companion, rather affected too. Эмилия бросилась за подругой - узнать причину такого расстройства чувств. Добрая девочка вернулась одна и тоже несколько взволнованная.
"You know, her father was our drawing-master, Mamma, at Chiswick, and used to do all the best parts of our drawings." - Ведь вы знаете, маменька, ее отец был у вас в Чизике учителем рисования и, бывало, все главное рисовал сам.
"My love! I'm sure I always heard Miss Pinkerton say that he did not touch them--he only mounted them." - Душечка! А по-моему, мисс Пинкертон всегда говорила, что он и не прикасается к вашим работам... а только отделывает их.
"It was called mounting, Mamma. Rebecca remembers the drawing, and her father working at it, and the thought of it came upon her rather suddenly--and so, you know, she--" - Это и называлось отделать, маменька. Ребекка вспомнила рисунок и как ее отец работал над ним; воспоминания нахлынули на нее... и вот...
"The poor child is all heart," said Mrs. Sedley. - Какое чувствительное сердечко у бедняжки! - участливо заметила миссис Седли.
"I wish she could stay with us another week," said Amelia. - Мне хочется, чтобы она погостила у нас еще с недельку! - сказала Эмилия.
"She's devilish like Miss Cutler that I used to meet at Dumdum, only fairer. She's married now to Lance, the Artillery Surgeon. Do you know, Ma'am, that once Quintin, of the 14th, bet me--" - Она дьявольски похожа на мисс Катлер, с которой я встречался в Думдуме, но только посветлее. Та теперь замужем за Лансом, военным врачом. Знаете, матушка, однажды Куинтин, из четырнадцатого полка, бился со мной об заклад...
"O Joseph, we know that story," said Amelia, laughing. Never mind about telling that; but persuade Mamma to write to Sir Something Crawley for leave of absence for poor dear Rebecca: here she comes, her eyes red with weeping." - Знаем, знаем, Джозеф, нам уже известна эта история! - воскликнула со смехом Эмилия. - Можешь не трудиться рассказывать. А вот уговори-ка маменьку написать этому сэру... как его... Кроули, чтобы он позволил бедненькой Ребекке пожить у нас еще. Да вот и она сама! И с какими красными, заплаканными глазами!
"I'm better, now," said the girl, with the sweetest smile possible, taking good-natured Mrs. Sedley's extended hand and kissing it respectfully. "How kind you all are to me! All," she added, with a laugh, "except you, Mr. Joseph." - Мне уже лучше, - сказала девушка со сладчайшей улыбкой и, взяв протянутую ей сердобольной миссис Седли руку, почтительно ее поцеловала. - Как вы все добры ко мне! Все, - прибавила она со смехом, - кроме вас, мистер Джозеф.
"Me!" said Joseph, meditating an instant departure "Gracious Heavens! Good Gad! Miss Sharp!' - Кроме меня? - воскликнул Джозеф, подумывая, уж не обратиться ли ему в бегство. - Праведное небо! Господи боже мой! Мисс Шарп!
"Yes; how could you be so cruel as to make me eat that horrid pepper-dish at dinner, the first day I ever saw you? You are not so good to me as dear Amelia." - Ну да! Не жестоко ли было с вашей стороны угостить меня за обедом этим ужасным перцем - и это в первый день нашего знакомства. Вы не так добры ко мне, как моя дорогая Эмилия.
"He doesn't know you so well," cried Amelia. - Он еще мало тебя знает, - сказала Эмилия.
"I defy anybody not to be good to you, my dear," said her mother. - Кто это смеет обижать вас, моя милочка? - добавила ее мать.
"The curry was capital; indeed it was," said Joe, quite gravely. "Perhaps there was NOT enough citron juice in it--no, there was NOT." - Но ведь карри был превосходен, честное слово, - пресерьезно заявил Джо. - Пожалуй, только лимону было маловато... да, маловато.
"And the chilis?" - А ваш чили?
"By Jove, how they made you cry out!" said Joe, caught by the ridicule of the circumstance, and exploding in a fit of laughter which ended quite suddenly, as usual. - Черт возьми, как вы от него расплакались! - воскликнул Джо и, будучи не в силах устоять перед комической стороной этого происшествия, разразился хохотом, который так же внезапно, по своему обыкновению, оборвал.
"I shall take care how I let YOU choose for me another time," said Rebecca, as they went down again to dinner. "I didn't think men were fond of putting poor harmless girls to pain." - Вперед я буду относиться осторожнее к тому, что вы мне предлагаете, - сказала Ребекка, когда они вместе спускались в столовую к обеду. - Я и не думала, что мужчины так любят мучить нас, бедных, беззащитных девушек.
"By Gad, Miss Rebecca, I wouldn't hurt you for the world." - Ей-богу же, мисс Ребекка, я ни за что на свете не хотел бы вас обидеть!
"No," said she, "I KNOW you wouldn't"; and then she gave him ever so gentle a pressure with her little hand, and drew it back quite frightened, and looked first for one instant in his face, and then down at the carpet-rods; and I am not prepared to say that Joe's heart did not thump at this little involuntary, timid, gentle motion of regard on the part of the simple girl. - Конечно, - ответила она, - я уверена, что не захотели бы! - И она тихонько пожала ему руку своей маленькой ручкой, но тотчас же отдернула ее в страшном испуге и сперва на мгновение заглянула в лицо Джозефу, а потом уставилась на ковер. Я не поручился бы, что сердце Джо не заколотилось в груди при этом невольном, робком и нежном признании наивной девочки.
It was an advance, and as such, perhaps, some ladies of indisputable correctness and gentility will condemn the action as immodest; but, you see, poor dear Rebecca had all this work to do for herself. If a person is too poor to keep a servant, though ever so elegant, he must sweep his own rooms: if a dear girl has no dear Mamma to settle matters with the young man, she must do it for herself. And oh, what a mercy it is that these women do not exercise their powers oftener! We can't resist them, if they do. Let them show ever so little inclination, and men go down on their knees at once: old or ugly, it is all the same. And this I set down as a positive truth. A woman with fair opportunities, and without an absolute hump, may marry WHOM SHE LIKES. Only let us be thankful that the darlings are like the beasts of the field, and don't know their own power. They would overcome us entirely if they did. Это был аванс с ее стороны, и, может быть, некоторые дамы, безукоризненно корректные и воспитанные, осудят такой поступок, как нескромный. Но, видите ли, бедненькой Ребекке приходилось самой проделывать всю черную работу. Если человек по бедности по может держать прислугу, ему приходится подметать комнаты, каким бы он ни был франтом. Если у какой-нибудь милой девочки нет любящей мамаши, чтобы налаживать ее дела с молодыми людьми, ей самой приходится этим заниматься. И какое это счастье, что женщины не столь уж усердно пользуются своими чарами. А иначе что было бы с нами! Стоит им оказать нам - мужчинам - хотя бы малейшее расположение, и мы тотчас падаем перед ними на колени, даже старики и уроды! И вот какую неоспоримую истину я выскажу: любая женщина, если она не безнадежная горбунья, при благоприятных условиях сумеет женить на себе, кого захочет. Будем же благодарны, что эти милочки подобны зверям полевым и не сознают своей собственной силы, иначе нам не было бы никакого спасения!
"Egad!" thought Joseph, entering the dining-room, "I exactly begin to feel as I did at Dumdum with Miss Cutler." "Ей-богу, - подумал Джозеф, входя в столовую, - я начинаю себя чувствовать совсем как тогда в Думдуме с мисс Катлер!"
Many sweet little appeals, half tender, half jocular, did Miss Sharp make to him about the dishes at dinner; for by this time she was on a footing of considerable familiarity with the family, and as for the girls, they loved each other like sisters. Young unmarried girls always do, if they are in a house together for ten days. За обедом мисс Шарп то и дело адресовалась к Джозефу с замечаниями то нежными, то шутливыми о тех или иных блюдах. К этому времени у нее установились довольно близкие отношения со всем семейством. С Эмилией же они полюбили друг друга, как сестры. Так всегда бывает с молодыми девушками, стоит им только прожить под одной кровлей дней десять.
As if bent upon advancing Rebecca's plans in every way--what must Amelia do, but remind her brother of a promise made last Easter holidays--"When I was a girl at school," said she, laughing--a promise that he, Joseph, would take her to Vauxhall. Как будто задавшись целью помогать Ребекке во всех ее планах, Эмилия напомнила брату его обещание, данное ей во время последних пасхальных каникул, - "когда я еще училась в школе", - добавила она, смеясь, - обещание показать ей Воксхолл.
"Now," she said, "that Rebecca is with us, will be the very time." - Как раз теперь, - заявила она, - когда у нас гостит Ребекка, это будет очень кстати!
"O, delightful!" said Rebecca, going to clap her hands; but she recollected herself, and paused, like a modest creature, as she was. - О, чудесно! - воскликнула Ребекка, едва не захлопав в ладоши, но вовремя опомнилась и удержалась, как это и подобало такому скромному созданию.
"To-night is not the night," said Joe. - Только не сегодня, - сказал Джо.
"Well, to-morrow." - Ну так завтра!
"To-morrow your Papa and I dine out," said Mrs. Sedley. - Завтра мы с отцом не обедаем дома, - заметила миссис Седли.
"You don't suppose that I'm going, Mrs. Sed?" said her husband, "and that a woman of your years and size is to catch cold, in such an abominable damp place?" - Уж не хочешь ли ты этим сказать, что я туда поеду, мой ангел? - спросил ее супруг. - Или что женщина твоего возраста и твоей комплекции станет рисковать простудой в таком отвратительном сыром месте?
'The children must have someone with them," cried Mrs. Sedley. - Надо же кому-нибудь ехать с девочками! - воскликнула миссис Седли.
"Let Joe go," said-his father, laughing. "He's big enough." - Пусть едет Джо, - сказал отец. - Он для этого достаточно велик.
At which speech even Mr. Sambo at the sideboard burst out laughing, and poor fat Joe felt inclined to become a parricide almost. При этих словах даже мистер Самбо, стоя на своем посту у буфета, прыснул со смеху, а бедный толстяк Джо поймал себя на желании стать отцеубийцей.
"Undo his stays!" continued the pitiless old gentleman. "Fling some water in his face, Miss Sharp, or carry him upstairs: the dear creature's fainting. Poor victim! carry him up; he's as light as a feather!" - Распустите ему корсет, - продолжал безжалостный старик. - Плесните ему в лицо водой, мисс Шарп, или, лучше, снесите его наверх: бедняга, того и гляди, упадет в обморок. Несчастная жертва! Несите же его наверх, ведь он легок, как перышко!
"If I stand this, sir, I'm d------!" roared Joseph. - Это невыносимо, сэр, будь я проклят! - взревел Джозеф.
"Order Mr. Jos's elephant, Sambo!" cried the father. "Send to Exeter 'Change, Sambo"; but seeing Jos ready almost to cry with vexation, the old joker stopped his laughter, and said, holding out his hand to his son, "It's all fair on the Stock Exchange, Jos--and, Sambo, never mind the elephant, but give me and Mr. Jos a glass of Champagne. Boney himself hasn't got such in his cellar, my boy!" - Самбо, вызови слона для мистера Джоза! - закричал отец. - Пошли за ним в зверинец, Самбо! - Но, увидев, что Джоз чуть не плачет от гнева, старый шутник перестал хохотать и сказал, протягивая сыну руку: - У нас на бирже никто не сердится на шутку, Джоз! Самбо, не нужно слона, дай-ка лучше нам с мистером Джозом по стакану шампанского. У самого Бонн в погребе не сыщешь такого, сынок!
A goblet of Champagne restored Joseph's equanimity, and before the bottle was emptied, of which as an invalid he took two-thirds, he had agreed to take the young ladies to Vauxhall. Бокал шампанского восстановил душевное равновесие Джозефа, и, еще до того как бутылка была осушена, причем лично ему, на правах больного, досталось две трети, он согласился сопровождать девиц в Воксхолл.
"The girls must have a gentleman apiece," said the old gentleman. "Jos will be sure to leave Emmy in the crowd, he will be so taken up with Miss Sharp here. Send to 96, and ask George Osborne if he'll come." - Каждой девушке нужен свой кавалер, - сказал старый джентльмен. - Джоз увлечется мисс Шарп и наверняка потеряет Эмми в толпе. Пошлем в девяносто шестой полк и пригласим Джорджа Осборна, авось он не откажется.
At this, I don't know in the least for what reason, Mrs. Sedley looked at her husband and laughed. Mr. Sedley's eyes twinkled in a manner indescribably roguish, and he looked at Amelia; and Amelia, hanging down her head, blushed as only young ladies of seventeen know how to blush, and as Miss Rebecca Sharp never blushed in her life--at least not since she was eight years old, and when she was caught stealing jam out of a cupboard by her godmother. При этих словах, уж не знаю почему, миссис Седли взглянула на мужа и засмеялась. Глаза мистера Седли заискрились неописуемым лукавством, и он взглянул на дочь; Эмилия опустила голову и покраснела так, как умеют краснеть только семнадцатилетние девушки и как мисс Ребекка Шарп никогда не краснела за всю свою жизнь - во всяком случае, с тех пор, как ее, еще восьмилетней девочкой, крестная застала у буфета за кражей варенья.
"Amelia had better write a note," said her father; "and let George Osborne see what a beautiful handwriting we have brought back from Miss Pinkerton's. Do you remember when you wrote to him to come on Twelfth-night, Emmy, and spelt twelfth without the f?" - Самое лучшее, пусть Эмилия напишет записку, - посоветовал отец, - надо показать Джорджу Осборну, какой чудесный почерк мы вывезли от мисс Пинкертон. Помнишь, Эмми, как ты пригласила его к нам на крещенье и написала "и" вместо "е"?
"That was years ago," said Amelia. - Ну, когда это было! - возразила Эмилия.
"It seems like yesterday, don't it, John?" said Mrs. Sedley to her husband; and that night in a conversation which took place in a front room in the second floor, in a sort of tent, hung round with chintz of a rich and fantastic India pattern, and double with calico of a tender rose-colour; in the interior of which species of marquee was a featherbed, on which were two pillows, on which were two round red faces, one in a laced nightcap, and one in a simple cotton one, ending in a tassel--in a CURTAIN LECTURE, I say, Mrs. Sedley took her husband to task for his cruel conduct to poor Joe. - А кажется, будто только вчера, не правда ли, Джон? - сказала миссис Седли, обращаясь к мужу; и в ту же ночь, во время беседы в одном из передних покоев второго этажа, под сооружением вроде палатки, задрапированным тканью богатого и фантастического индийского рисунка, подбитой нежно-розовым коленкором, - внутри этой разновидности шатра, где на пуховой постели покоились две подушки, а на них два круглых румяных лица - одно в кружевном ночном чепчике, а другое в обыкновенном бумажном колпаке, увенчанном кисточкой, - во время, повторяю, ночной супружеской беседы миссис Седли упрекнула мужа за его жестокое обращение с бедным Джо.
"It was quite wicked of you, Mr. Sedley," said she, "to torment the poor boy so." - Очень гадко было с твоей стороны, мистер Седли, - сказала она, - так мучить бедного мальчика.
"My dear," said the cotton-tassel in defence of his conduct, "Jos is a great deal vainer than you ever were in your life, and that's saying a good deal. Though, some thirty years ago, in the year seventeen hundred and eighty--what was it?--perhaps you had a right to be vain--I don't say no. But I've no patience with Jos and his dandified modesty. It is out-Josephing Joseph, my dear, and all the while the boy is only thinking of himself, and what a fine fellow he is. I doubt, Ma'am, we shall have some trouble with him yet. Here is Emmy's little friend making love to him as hard as she can; that's quite clear; and if she does not catch him some other will. That man is destined to be a prey to woman, as I am to go on 'Change every day. It's a mercy he did not bring us over a black daughter- in-law, my dear. But, mark my words, the first woman who fishes for him, hooks him." - Мой ангел, - ответил бумажный колпак в свою защиту, - Джоз - тщеславная кокетка, такой и ты не была никогда в своей жизни, а этим много сказано. Хотя лет тридцать назад, в году тысяча семьсот восьмидесятом - ведь так, пожалуй, - ты, может быть, и имела на это право, - не спорю. Но меня просто из терпения выводит этот скромник и его фатовские замашки. Он, видимо, решил перещеголять своего тезку, Иосифа Прекрасного. Только и думает о себе, какой, мол, я расчудесный. Увидишь, что мы еще не оберемся с ним хлопот. А тут еще Эммина подружка вешается ему на шею - ведь это же яснее ясного. И если она его не подцепит, так подцепит другая. Скажи спасибо, мой ангел, что он не привез нам какой-нибудь черномазой невестки. Но запомни мои слова: первая женщина, которая за него возьмется, сядет ему на шею...
"She shall go off to-morrow, the little artful creature," said Mrs. Sedley, with great energy. - Завтра же она уедет, лукавая девчонка, - решительно заявила миссис Седли.
"Why not she as well as another, Mrs. Sedley? The girl's a white face at any rate. I don't care who marries him. Let Joe please himself." - А чем она хуже других, миссис Седли? У этой девочки, по крайней мере, белая кожа. Мне нет никакого дела, кто его на себе женит; пусть устраивается, как хочет.
And presently the voices of the two speakers were hushed, or were replaced by the gentle but unromantic music of the nose; and save when the church bells tolled the hour and the watchman called it, all was silent at the house of John Sedley, Esquire, of Russell Square, and the Stock Exchange. На этом голоса обоих собеседников затихли и сменились легкими, хотя отнюдь не романтическими носовыми руладами. И в доме Джона Седли, эсквайра и члена фондовой биржи, на Рассел-сквер воцарилась тишина, нарушаемая разве лишь боем часов на ближайшей колокольне да выкликами ночного сторожа.
When morning came, the good-natured Mrs. Sedley no longer thought of executing her threats with regard to Miss Sharp; for though nothing is more keen, nor more common, nor more justifiable, than maternal jealousy, yet she could not bring herself to suppose that the little, humble, grateful, gentle governess would dare to look up to such a magnificent personage as the Collector of Boggley Wollah. The petition, too, for an extension of the young lady's leave of absence had already been despatched, and it would be difficult to find a pretext for abruptly dismissing her. Наутро благодушная миссис Седли и не подумала приводить в исполнение свои угрозы по отношению к мисс Шарп; хотя нет ничего более жгучего, более обыкновенного и более извинительного, чем материнская ревность, миссис Седли и мысли не допускала, что маленькая, скромная, благодарная смиренная гувернантка осмелилась поднять глаза на такую великолепную особу, как коллектор Богли-Уолаха. Кроме того, просьба о продлении отпуска молодой девице была уже отправлена, и было бы трудно найти предлог для того, чтобы внезапно отослать девушку.
And as if all things conspired in favour of the gentle Rebecca, the very elements (although she was not inclined at first to acknowledge their action in her behalf) interposed to aid her. For on the evening appointed for the Vauxhall party, George Osborne having come to dinner, and the elders of the house having departed, according to invitation, to dine with Alderman Balls at Highbury Barn, there came on such a thunder-storm as only happens on Vauxhall nights, and as obliged the young people, perforce, to remain at home. Mr. Osborne did not seem in the least disappointed at this occurrence. He and Joseph Sedley drank a fitting quantity of port-wine, tete-a-tete, in the dining-room, during the drinking of which Sedley told a number of his best Indian stories; for he was extremely talkative in man's society; and afterwards Miss Amelia Sedley did the honours of the drawing-room; and these four young persons passed such a comfortable evening together, that they declared they were rather glad of the thunder-storm than otherwise, which had caused them to put off their visit to Vauxhall. И словно все сговорилось благоприятствовать милой Ребекке, даже самые стихии не остались в стороне (хоть она и не сразу оценила их любезное участие). В тот вечер, когда намечалась поездка в Воксхолл, когда Джордж Осборн прибыл к обеду, а старшие члены семьи уехали на званый обед к олдермену Болсу в Хайбери-Барн, разразилась такая гроза, какая бывает только в дни, назначенные для посещения Воксхолла, и молодежи волей-неволей пришлось остаться дома. Но, по-видимому, мистер Осборн ничуть не был опечален этим обстоятельством. Они с Джозефом Седли распили не одну бутылку портвейна, оставшись вдвоем в столовой, причем Седли воспользовался случаем, чтобы рассказать множество отборнейших своих индийских анекдотов, - как мы уже говорили, он был чрезвычайно словоохотлив в мужской компании. А потом мисс Эмилия Седли хозяйничала в гостиной, и все четверо молодых людей провели такой приятный вечер, что, по их единодушному утверждению, нужно было скорее радоваться грозе, заставившей их отложить поездку в Воксхолл.
Osborne was Sedley's godson, and had been one of the family any time these three-and-twenty years. At six weeks old, he had received from John Sedley a present of a silver cup; at six months old, a coral with gold whistle and bells; from his youth upwards he was "tipped" regularly by the old gentleman at Christmas: and on going back to school, he remembered perfectly well being thrashed by Joseph Sedley, when the latter was a big, swaggering hobbadyhoy, and George an impudent urchin of ten years old. In a word, George was as familiar with the family as such daily acts of kindness and intercourse could make him. Осборн был крестником Седли и все двадцать три года своей жизни считался членом его семьи. Когда ему было полтора месяца, он получил от Седли в подарок серебряный стаканчик, а шести месяцев - коралловую погремушку с золотым свистком. С самой ранней юности и до последнего времени он регулярно получал от старика к Рождеству деньги на гостинцы. Он до сих пор помнил, как однажды при его отъезде в школу Джозеф Седли, тогда ужо рослый, заносчивый и нескладный парень, основательно вздул его, дерзкого десятилетнего мальчишку. Одним словом, Джордж был настолько близок к этой семье, насколько его могли сблизить с нею подобные повседневные знаки внимания и участия.
"Do you remember, Sedley, what a fury you were in, when I cut off the tassels of your Hessian boots, and how Miss--hem!--how Amelia rescued me from a beating, by falling down on her knees and crying out to her brother Jos, not to beat little George?" - Помнишь, Седли, как ты полез на стену, когда я отрезал кисточки у твоих гессенских сапог, и как мисс... гм!.. как Эмилия спасла меня от трепки, упала на колени и умолила братца Джоза не бить маленького Джорджа?
Jos remembered this remarkable circumstance perfectly well, but vowed that he had totally forgotten it. Джоз отлично помнил это замечательное происшествие, но клялся, что совершенно позабыл его.
"Well, do you remember coming down in a gig to Dr. Swishtail's to see me, before you went to India, and giving me half a guinea and a pat on the head? I always had an idea that you were at least seven feet high, and was quite astonished at your return from India to find you no taller than myself." - А помнишь, как ты приезжал на шарабане к нам, в школу доктора Порки, повидаться со мной перед отъездом в Индию, подарил мне полгинеи и потрепал меня по щеке? У меня тогда осталось впечатление, будто ты не меньше семи футов ростом, и я очень удивился, когда при твоем возвращении из Индии оказалось, что ты не выше меня.
"How good of Mr. Sedley to go to your school and give you the money!" exclaimed Rebecca, in accents of extreme delight. - Как мило было со стороны мистера Седли поехать в школу и дать вам денег! - воскликнула с увлечением Ребекка.
"Yes, and after I had cut the tassels of his boots too. Boys never forget those tips at school, nor the givers." - Особенно после того, как я отрезал ему кисточки от сапог. Школьники никогда не забывают ни самые дары, ни дающих.
"I delight in Hessian boots," said Rebecca. - Какая прелесть эти гессенские сапоги, - заметила Ребекка.
Jos Sedley, who admired his own legs prodigiously, and always wore this ornamental chaussure, was extremely pleased at this remark, though he drew his legs under his chair as it was made. Джоз Седли, бывший весьма высокого мнения о своих ногах и всегда носивший эту изысканную обувь, был чрезвычайно польщен сделанным замечанием, хотя, услышав его, и спрятал ноги под кресло.
"Miss Sharp!" said George Osborne, "you who are so clever an artist, you must make a grand historical picture of the scene of the boots. Sedley shall be represented in buckskins, and holding one of the injured boots in one hand; by the other he shall have hold of my shirt-frill. Amelia shall be kneeling near him, with her little hands up; and the picture shall have a grand allegorical title, as the frontispieces have in the Medulla and the spelling-book." - Мисс Шарп! - сказал Джордж Осборн. - Вы, как искусная художница, должны были бы написать большое историческое полотно на тему о сапогах. Седли надо будет изобразить в кожаных штанах, в одной руке у него пострадавший сапог, другою он держит меня за шиворот. Эмилия стоит около него на коленях, воздевая к нему ручонки. Картина должна быть снабжена пышной аллегорической надписью, вроде тех, какие бывают на заглавных страницах букварей и катехизиса.
"I shan't have time to do it here," said Rebecca. 'I'll do it when --when I'm gone." And she dropped her voice, and looked so sad and piteous, that everybody felt how cruel her lot was, and how sorry they would be to part with her. - К сожалению, я не успею, - ответила Ребекка. - Обещаю вам написать потом, когда... когда я уеду. - И голос ее упал, а сама она приняла такой печальный и жалостный вид, что каждый почувствовал, как жестока к ней судьба и как грустно будет им всем расстаться с Ребеккой.
"O that you could stay longer, dear Rebecca," said Amelia. - Ах, если бы ты могла еще пожить у нас, милочка Ребекка! - воскликнула Эмилия.
"Why?" answered the other, still more sadly. "That I may be only the more unhap--unwilling to lose you?" And she turned away her head. - Зачем? - промолвила та еще печальнее. - Для того чтобы потом я была еще несча... чтобы мне еще труднее было расстаться с тобою? - И она отвернулась.
Amelia began to give way to that natural infirmity of tears which, we have said, was one of the defects of this silly little thing. George Osborne looked at the two young women with a touched curiosity; and Joseph Sedley heaved something very like a sigh out of his big chest, as he cast his eyes down towards his favourite Hessian boots. Эмилия была готова дать волю своей врожденной слабости к слезам, которая, как мы уже говорили, была одним из недостатков этого глупенького созданья. Джордж Осборн глядел на обеих девушек с сочувствием и любопытством, а Джозеф Седли извлекал из своей широкой груди нечто очень похожее на вздох, не сводя, однако, глаз со своих нежно любимых гессенских сапог.
"Let us have some music, Miss Sedley--Amelia," said George, who felt at that moment an extraordinary, almost irresistible impulse to seize the above-mentioned young woman in his arms, and to kiss her in the face of the company; and she looked at him for a moment, and if I should say that they fell in love with each other at that single instant of time, I should perhaps be telling an untruth, for the fact is that these two young people had been bred up by their parents for this very purpose, and their banns had, as it were, been read in their respective families any time these ten years. They went off to the piano, which was situated, as pianos usually are, in the back drawing-room; and as it was rather dark, Miss Amelia, in the most unaffected way in the world, put her hand into Mr. Osborne's, who, of course, could see the way among the chairs and ottomans a great deal better than she could. But this arrangement left Mr. Joseph Sedley tete-a-tete with Rebecca, at the drawing-room table, where the latter was occupied in knitting a green silk purse. - Сыграйте-ка нам что-нибудь, мисс Седли... Эмилия, - попросил Джордж, почувствовавший в эту минуту необычайное, почти непреодолимое желание схватить в свои объятия упомянутую молодую особу и расцеловать ее при всех. Эмилия подняла на него глаза... Но если бы я заявил, что они влюбились друг в друга в эту самую минуту, то, пожалуй, ввел бы вас в заблуждение. Дело в том, что эти двое молодых людей были с детства предназначены друг другу и последние десять лет об их помолвке говорилось в обоих семействах как о деле решенном. Они отошли к фортепьяно, находившемуся, как это обычно бывает, в малой гости-пой, и, так как было уже довольно темно, мисс Эмилия, естественно, взяла под руку мистера Осборна, которому, разумеется, было легче, чем ей, проложить себе путь между кресел и оттоманок. Но мистер Джозеф Седли остался таким образом с глазу на глаз с Ребеккой у стола в гостиной, где та была занята вязанием зеленого шелкового кошелька.
"There is no need to ask family secrets," said Miss Sharp. "Those two have told theirs." - Едва ли нужно задавать вопрос о ваших семейных тайнах, - сказала мисс Шарп. - Эти двое сами выдают себя.
"As soon as he gets his company," said Joseph, "I believe the affair is settled. George Osborne is a capital fellow." - Как только он получит роту, - отвечал Джозеф, - я думаю, дело будет слажено. Джордж Осборн - чудесный малый.
"And your sister the dearest creature in the world," said Rebecca. "Happy the man who wins her!" With this, Miss Sharp gave a great sigh. - А ваша сестра - прелестнейшее в мире созданье, - добавила Ребекка. - Счастлив тот, кто завоюет ее сердце! - С этими словами мисс Ребекка Шарп тяжело вздохнула.
When two unmarried persons get together, and talk upon such delicate subjects as the present, a great deal of confidence and intimacy is presently established between them. There is no need of giving a special report of the conversation which now took place between Mr. Sedley and the young lady; for the conversation, as may be judged from the foregoing specimen, was not especially witty or eloquent; it seldom is in private societies, or anywhere except in very high- flown and ingenious novels. As there was music in the next room, the talk was carried on, of course, in a low and becoming tone, though, for the matter of that, the couple in the next apartment would not have been disturbed had the talking been ever so loud, so occupied were they with their own pursuits. Когда молодой человек и девушка сойдутся и начнут толковать на такие деликатные темы, между ними устанавливается известная откровенность и короткость. Нет нужды дословно приводить здесь разговор, который завязался между мистером Седли и Ребеккой; беседа их, как можно судить по приведенному выше образчику, не отличалась ни особенным остроумием, ни красноречием; она редко и бывает такой в частном кругу, да и вообще где бы то ни было, за исключением разве высокопарных и надуманных романов. И так как в соседней комнате занимались музыкой, то беседа, разумеется, велась в тихом и задушевном тоне, хотя, если говорить правду, нашу парочку у фортепьяно не мог бы потревожить и более громкий разговор, настолько она была поглощена своими собственными делами.
Almost for the first time in his life, Mr. Sedley found himself talking, without the least timidity or hesitation, to a person of the other sex. Miss Rebecca asked him a great number of questions about India, which gave him an opportunity of narrating many interesting anecdotes about that country and himself. He described the balls at Government House, and the manner in which they kept themselves cool in the hot weather, with punkahs, tatties, and other contrivances; and he was very witty regarding the number of Scotchmen whom Lord Minto, the Governor-General, patronised; and then he described a tiger-hunt; and the manner in which the mahout of his elephant had been pulled off his seat by one of the infuriated animals. How delighted Miss Rebecca was at the Government balls, and how she laughed at the stories of the Scotch aides-de-camp, and called Mr. Sedley a sad wicked satirical creature; and how frightened she was at the story of the elephant! Чуть ли не в первый раз за всю свою жизнь Джозеф Седли беседовал без малейшей робости и стеснения с особой другого пола. Мисс Ребекка засыпала его вопросами об Индии, что дало ему случай рассказать много интересных анекдотов об этой стране и о самом себе. Он описал балы в губернаторском дворце и как в Индии спасаются от зноя в жаркую пору, прибегая к опахалам, циновкам и тому подобному; очень остроумно прошелся насчет шотландцев, которым покровительствовал генерал-губернатор, лорд Минто; описал охоту на тигра и упомянул о том, как вожак его слона был стащен со своего сиденья разъяренным животным. Как восхищалась мисс Ребекка губернаторскими балами, как она хохотала над рассказами о шотландцах-адъютантах, называя мистера Седли гадким, злым насмешником, и как испугалась, слушая рассказ о слоне!
"For your mother's sake, dear Mr. Sedley," she said, "for the sake of all your friends, promise NEVER to go on one of those horrid expeditions." - Ради вашей матушки, дорогой мистер Седли, - воскликнула она, - ради всех ваших друзей, обещайте никогда больше не принимать участия в таких ужасных экспедициях!
"Pooh, pooh, Miss Sharp," said he, pulling up his shirt-collars; "the danger makes the sport only the pleasanter." - Пустяки, вздор, мисс Шарп, - промолвил он, поправляя свои воротнички, - опасность придает охоте только большую прелесть!
He had never been but once at a tiger-hunt, when the accident in question occurred, and when he was half killed--not by the tiger, but by the fright. And as he talked on, he grew quite bold, and actually had the audacity to ask Miss Rebecca for whom she was knitting the green silk purse? He was quite surprised and delighted at his own graceful familiar manner. Джозеф никогда не участвовал в охоте на тигра, за исключением единственного случая, когда произошел рассказанный им эпизод и когда он чуть не был убит, - если не тигром, то страхом. Разговорившись, Джозеф совсем осмелел и наконец до того расхрабрился, что спросил мисс Ребекку, для кого она вяжет зеленый шелковый кошелек. Он сам удивлялся себе и восхищался своей грациозной фамильярностью.
"For any one who wants a purse," replied Miss Rebecca, looking at him in the most gentle winning way. - Для того, кто у меня его попросит, - отвечала мисс Ребекка, бросив на Джозефа пленительный взгляд.
Sedley was going to make one of the most eloquent speeches possible, and had begun--"O Miss Sharp, how--" when some song which was performed in the other room came to an end, and caused him to hear his own voice so distinctly that he stopped, blushed, and blew his nose in great agitation. Седли уже собирался произнести одну из самых красноречивых своих речей и начал было: "О мисс Шарп, вы...", как вдруг романс, исполнявшийся в соседней комнате, оборвался и Джозеф так отчетливо услышал звук собственного голоса, что умолк, покраснел и в сильном волнении высморкался.
"Did you ever hear anything like your brother's eloquence?" whispered Mr. Osborne to Amelia. "Why, your friend has worked miracles." - Приходилось ли вам видеть вашего брата в таком ударе? - шепнул Эмилии мистер Осборн. - Ваша подруга просто творит чудеса!
"The more the better," said Miss Amelia; - Тем лучше, - сказала мисс Эмилия.
who, like almost all women who are worth a pin, was a match-maker in her heart, and would have been delighted that Joseph should carry back a wife to India. She had, too, in the course of this few days' constant intercourse, warmed into a most tender friendship for Rebecca, and discovered a million of virtues and amiable qualities in her which she had not perceived when they were at Chiswick together. For the affection of young ladies is of as rapid growth as Jack's bean-stalk, and reaches up to the sky in a night. It is no blame to them that after marriage this Sehnsucht nach der Liebe subsides. It is what sentimentalists, who deal in very big words, call a yearning after the Ideal, and simply means that women are commonly not satisfied until they have husbands and children on whom they may centre affections, which are spent elsewhere, as it were, in small change. Подобно всем женщинам, достойным этого имени, она питала слабость к сватовству и была бы в восхищении, если бы Джозеф увез с собой в Индию жену. Кроме того, эти несколько дней постоянного пребывания вместе разожгли в Эмилии чувство нежнейшей дружбы к Ребекке и открыли ей в подруге миллион добродетелей и приятных качеств, которых она не замечала в Чизике. Ведь привязанность молодых девиц растет так же быстро, как боб Джека в известной сказке, и достигает до небес в одну ночь. Нельзя осуждать их за то, что после замужества эта Selmsucht nach der Liebe {Жажда любви (нем.).} ослабевает. Люди сентиментальные, любящие выражаться пышно, называют это "тоской по идеалу", но на самом деле это просто значит, что женщина чувствует себя неудовлетворенной, пока не обзаведется мужем и детьми, на которых и может излить всю свою нежность, растрачиваемую дотоле по мелочам.
Having expended her little store of songs, or having stayed long enough in the back drawing-room, it now appeared proper to Miss Amelia to ask her friend to sing. Истощив весь свой небольшой запас романсов или же достаточно пробыв в малой гостиной, мисс Эмилия сочла своим долгом попросить подругу спеть.
"You would not have listened to me," she said to Mr. Osborne (though she knew she was telling a fib), "had you heard Rebecca first." - Вы не стали бы меня слушать, - заявила она мистеру Осборну (хотя знала, что говорит неправду), - если бы до этого услыхали Ребекку.
"I give Miss Sharp warning, though," said Osborne, "that, right or wrong, I consider Miss Amelia Sedley the first singer in the world." - А я предупреждаю мисс Шарп, - ответил Осборн, - что считаю мисс Эмилию Седли первой певицей в мире, правильно это или неправильно!
"You shall hear," said Amelia; - Вот увидите, - возразила Эмилия.
and Joseph Sedley was actually polite enough to carry the candles to the piano. Osborne hinted that he should like quite as well to sit in the dark; but Miss Sedley, laughing, declined to bear him company any farther, and the two accordingly followed Mr. Joseph. Rebecca sang far better than her friend (though of course Osborne was free to keep his opinion), and exerted herself to the utmost, and, indeed, to the wonder of Amelia, who had never known her perform so well. She sang a French song, which Joseph did not understand in the least, and which George confessed he did not understand, and then a number of those simple ballads which were the fashion forty years ago, and in which British tars, our King, poor Susan, blue-eyed Mary, and the like, were the principal themes. They are not, it is said, very brilliant, in a musical point of view, but contain numberless good-natured, simple appeals to the affections, which people understood better than the milk-and-water lagrime, sospiri, and felicita of the eternal Donizettian music with which we are favoured now-a-days. Джозеф Седли был настолько любезен, что перенес свечи к фортепьяно. Осборн заикнулся было, что прекрасно можно посидеть и в потемках, но мисс Седли, рассмеявшись, отказалась составить ему компанию, и наша парочка последовала за мистером Джозефом. Ребекка пела гораздо лучше подруги (хотя никто, конечно, не мешал Осборну оставаться при своем мнении), а на этот раз она превзошла самое себя и, по правде сказать, изумила Эмилию, которая не знала за ней таких талантов. Она спела какой-то французский романс, из которого Джозеф не понял ни единого слова, а Осборн даже сказал, что ничего не понял, а затем исполнила множество популярных песенок - из тех, что были в моде лет сорок тому назад, - где воспеваются британские моряки, наш король, бедная Сьюзен, синеокая Мэри и тому подобное. Как известно, они не блещут музыкальными достоинствами, но зато больше говорят сердцу и принимаются публикой лучше, чем приторно-слащавые lagrime, sospiri и felicita {Слезы, вздохи и восторги (итал.).} бессменной Доницеттиевой музыки, которою нас угощают теперь.
Conversation of a sentimental sort, befitting the subject, was carried on between the songs, to which Sambo, after he had brought the tea, the delighted cook, and even Mrs. Blenkinsop, the housekeeper, condescended to listen on the landing-place. В антрактах между пением, которое соблаговолили прослушать также Самбо, подававший чай, восхищенная кухарка и даже экономка миссис Бленкинсон, собравшиеся на лестничной площадке, велась подобающая случаю сентиментальная беседа.
Among these ditties was one, the last of the concert, and to the following effect: Среди песенок была одна такого содержания (ею и завершился концерт):
Ah! bleak and barren was the moor, Ah! loud and piercing was the storm, The cottage roof was shelter'd sure, The cottage hearth was bright and warm Над топями нависла мгла, Уныло ветер выл, А горница была тепла, В камине жарок пыл.
--An orphan boy the lattice pass'd, And, as he mark'd its cheerful glow, Felt doubly keen the midnight blast, And doubly cold the fallen snow. Малютка сирота прошел, Заметил в окнах свет, Почувствовал, как ветер зол, Как снег крутится вслед.
They mark'd him as he onward prest, With fainting heart and weary limb; Kind voices bade him turn and rest, And gentle faces welcomed him. И он замечен из окна, Усталый, чуть живой, Он слышит: чьи-то голоса Зовут к себе домой.
The dawn is up--the guest is gone, The cottage hearth is blazing still; Heaven pity all poor wanderers lone! Hark to the wind upon the hill! Рассвет придет, и гость уйдет. (В камине жарок пыл...) Пусть небо охранит сирот! (Уныло ветер выл...)
It was the sentiment of the before-mentioned words, "When I'm gone," over again. As she came to the last words, Miss Sharp's "deep-toned voice faltered." Everybody felt the allusion to her departure, and to her hapless orphan state. Joseph Sedley, who was fond of music, and soft-hearted, was in a state of ravishment during the performance of the song, and profoundly touched at its conclusion. If he had had the courage; if George and Miss Sedley had remained, according to the former's proposal, in the farther room, Joseph Sedley's bachelorhood would have been at an end, and this work would never have been written. But at the close of the ditty, Rebecca quitted the piano, and giving her hand to Amelia, walked away into the front drawing-room twilight; and, at this moment, Mr. Sambo made his appearance with a tray, containing sandwiches, jellies, and some glittering glasses and decanters, on which Joseph Sedley's attention was immediately fixed. When the parents of the house of Sedley returned from their dinner-party, they found the young people so busy in talking, that they had not heard the arrival of the carriage, and Mr. Joseph was in the act of saying, Здесь звучало то же чувство, что и в ранее упомянутых словах: "Когда я уеду". Едва мисс Шарп дошла до последних слов, как "звучный голос ее задрожал". Все почувствовали, что тут кроется намек на ее отъезд и на ее злополучное сиротство. Джозеф Седли, любивший музыку и притом человек мягкосердечный, был очарован пением и сильно расчувствовался при заключительных словах романса. Если бы он был посмелее и если бы Джордж и мисс Седли остались в соседней комнате, как предлагал Осборн, то холостяцкой жизни Джозефа Седли пришел бы конец и эта повесть так и осталась бы ненаписанной. Но, закончив романс, Ребекка встала из-за фортепьяно и, подав руку Эмилии, прошла с ней в полумрак большой гостиной; тут появился мистер Самбо с подносом, на котором были сандвичи, варенье и несколько сверкающих бокалов и графинов, немедленно обративших на себя внимание Джозефа Седли. Когда родители вернулись из гостей, они нашли молодежь настолько погруженной в беседу, что никто из них не слышал, как подъехала карета; мистер Джозеф был застигнут на словах:
"My dear Miss Sharp, one little teaspoonful of jelly to recruit you after your immense--your--your delightful exertions." - Дорогая мисс Шарп, возьмите ложечку варенья - вам надо подкрепиться после вашего замечательного... вашего... вашего восхитительного пения!
"Bravo, Jos!" said Mr. Sedley; - Браво, Джоз! - сказал мистер Седли.
on hearing the bantering of which well-known voice, Jos instantly relapsed into an alarmed silence, and quickly took his departure. He did not lie awake all night thinking whether or not he was in love with Miss Sharp; the passion of love never interfered with the appetite or the slumber of Mr. Joseph Sedley; but he thought to himself how delightful it would be to hear such songs as those after Cutcherry--what a distinguee girl she was--how she could speak French better than the Governor- General's lady herself--and what a sensation she would make at the Calcutta balls. "It's evident the poor devil's in love with me," thought he. "She is just as rich as most of the girls who come out to India. I might go farther, and fare worse, egad!" And in these meditations he fell asleep. Услышав насмешку в хорошо знакомом отцовском голосе, Джоз тотчас же впал в тревожное молчание и вскоре распрощался. Он не провел бессонной ночи в размышлениях, влюблен он в мисс Шарп или нет; любовная страсть никогда не служила помехой ни аппетиту, ни сну мистера Джозефа Седли; он подумал только, как было бы чудесно слушать такие романсы, возвратившись домой после службы, какая distinguee {Хорошо воспитанная (франц.).} эта девица и как говорит по-французски, лучше самой генерал-губернаторши, а уж какую сенсацию она произвела бы на калькуттских балах! "Несомненно, бедняжка влюбилась в меня! - думал он. - В сущности, она не беднее большинства девушек, уезжающих в Индию. Право же, она не хуже других!" И среди таких размышлений он заснул.
How Miss Sharp lay awake, thinking, will he come or not to-morrow? need not be told here. To-morrow came, and, as sure as fate, Mr. Joseph Sedley made his appearance before luncheon. He had never been known before to confer such an honour on Russell Square. George Osborne was somehow there already (sadly "putting out" Amelia, who was writing to her twelve dearest friends at Chiswick Mall), and Rebecca was employed upon her yesterday's work. As Joe's buggy drove up, and while, after his usual thundering knock and pompous bustle at the door, the ex-Collector of Boggley Wollah laboured up stairs to the drawing-room, knowing glances were telegraphed between Osborne and Miss Sedley, and the pair, smiling archly, looked at Rebecca, who actually blushed as she bent her fair ringlets over her knitting. How her heart beat as Joseph appeared-- Joseph, puffing from the staircase in shining creaking boots-- Joseph, in a new waistcoat, red with heat and nervousness, and blushing behind his wadded neckcloth. It was a nervous moment for all; and as for Amelia, I think she was more frightened than even the people most concerned. Нужно ли говорить, что мисс Шарп долго томилась бессонницей, все думая, приедет он завтра или нет. Ночь прошла, и мистер Джозеф Седли самым исправным образом явился в отчий дом - и когда же? - до второго завтрака! Подобной чести он еще не оказывал Рассел-сквер. Джордж Осборн каким-то образом тоже оказался уже здесь, расстроив все планы Эмилии, которая села писать письма своим двенадцати любимейшим подругам на Чизикской аллее, в то время как Ребекка занималась вчерашним рукоделием. Когда подкатила коляска Джо и в то время как, после обычного громоподобного стука в дверь и торжественной суеты в передней, совершалось трудное восхождение богли-уолахского экс-коллектора по лестнице в гостиную, между Осборном и мисс Седли произошел телеграфный обмен многозначительными взглядами, и наша парочка с лукавой улыбкой воззрилась на Ребекку, которая, представьте, даже заалелась и поникла головкой, свесив свои рыжеватые локончики до самого вязанья. Как забилось ее сердце при появлении Джозефа - Джозофа в сияющих скрипучих сапогах, пыхтевшего от подъема по лестнице, Джозефа в новом жилете, красного от жары и волнения, с румянцем, пылавшим из-за его стеганой косынки! Это был волнующий миг для всех; а что касается Эмилии, то, мне кажется, сердечко у нее билось даже сильнее, чем у непосредственно заинтересованных лиц.
Sambo, who flung open the door and announced Mr. Joseph, followed grinning, in the Collector's rear, and bearing two handsome nosegays of flowers, which the monster had actually had the gallantry to purchase in Covent Garden Market that morning--they were not as big as the haystacks which ladies carry about with them now-a-days, in cones of filigree paper; but the young women were delighted with the gift, as Joseph presented one to each, with an exceedingly solemn bow. Самбо, широко распахнув двери и доложив о прибытии мистера Джозефа, вошел следом за коллектором, скаля зубы и неся два красивых букета, которые наш галантный волокита приобрел на Ковент-Гарденском рынке. Они не были так объемисты, как те копны сена, которые нынешние дамы носят с собой в конусах из кружевной бумаги, но девицы пришли в восторг от подарка, поднесенного Джозефом каждой с чрезвычайно церемонным поклоном.
"Bravo, Jos!" cried Osborne. - Браво. Джо! - воскликнул Осборн.
"Thank you, dear Joseph," said Amelia, quite ready to kiss her brother, if he were so minded. (And I think for a kiss from such a dear creature as Amelia, I would purchase all Mr. Lee's conservatories out of hand.) - Спасибо, Джозеф, голубчик, - сказала Эмилия, готовая расцеловать брата, если бы он только пожелал, (А за поцелуй такой милой девушки, как Эмилия, я, не задумываясь, скупил бы все оранжереи мистера Ли!)
"O heavenly, heavenly flowers!" exclaimed Miss Sharp, and smelt them delicately, and held them to her bosom, and cast up her eyes to the ceiling, in an ecstasy of admiration. Perhaps she just looked first into the bouquet, to see whether there was a billet-doux hidden among the flowers; but there was no letter. - О божественные, божественные цветы! - воскликнула мисс Шарп, изящно нюхая и прижимая их к груди и возводя в экстазе взоры к потолку. Очень может быть, что она прежде всего освидетельствовала букет, чтобы узнать, нет ли там какого-нибудь billet doux {Любовная записка (франц.).}, спрятанного среди цветов; по письма не было.
"Do they talk the language of flowers at Boggley Wollah, Sedley?" asked Osborne, laughing. - А что, Седли, у вас в Богли-Уолахе умеют разговаривать на языке цветов? - спросил, смеясь, Осборн,
"Pooh, nonsense!" replied the sentimental youth. "Bought 'em at Nathan's; very glad you like 'em; and eh, Amelia, my dear, I bought a pine-apple at the same time, which I gave to Sambo. Let's have it for tiffin; very cool and nice this hot weather." - Чепуха, вздор! - отвечал этот нежный воздыхатель. - Купил букеты у Натана. Очень рад, если они вам нравятся. Ах да, Эмилия! Я заодно купил еще ананас и отдал Самбо. Вели подать к завтраку. Очень вкусна и освежает в такую жаркую погоду.
Rebecca said she had never tasted a pine, and longed beyond everything to taste one. Ребекка заявила, что никогда не пробовала ананасов и просто жаждет узнать их вкус.
So the conversation went on. I don't know on what pretext Osborne left the room, or why, presently, Amelia went away, perhaps to superintend the slicing of the pine-apple; but Jos was left alone with Rebecca, who had resumed her work, and the green silk and the shining needles were quivering rapidly under her white slender fingers. Так завязалась беседа. Не знаю, под каким предлогом Осборн вышел из комнаты и почему Эмилия вскоре тоже удалилась, - вероятно, чтобы присмотреть, как будут нарезать ананас. Джоз остался наедине с Ребеккой, которая опять принялась за свое рукоделие; зеленый шелк и блестящие спицы быстро замелькали в ее белых тонких пальчиках.
"What a beautiful, BYOO-OOTIFUL song that was you sang last night, dear Miss Sharp," said the Collector. "It made me cry almost; 'pon my honour it did." - Какую изумительную, и-зу-у-мительную песенку вы спели нам вчера, дорогая мисс Шарп, - сказал коллектор. - Я чуть не прослезился, даю вам честное слово!
"Because you have a kind heart, Mr. Joseph; all the Sedleys have, I think." - Это потому, что у вас доброе сердце, мистер Джозеф. Все семейство Седли отличается этим.
"It kept me awake last night, and I was trying to hum it this morning, in bed; I was, upon my honour. Gollop, my doctor, came in at eleven (for I'm a sad invalid, you know, and see Gollop every day), and, 'gad! there I was, singing away like--a robin." - Я не спал из-за вашего пения всю ночь, а сегодня утром еще в постели все пробовал припомнить мотив. Даю вам честное слово! Голлоп, мой врач, приехал ко мне в одиннадцать (ведь я жалкий инвалид, как вам известно, и мне приходится видеть Голлопа ежедневно), а я, ей-богу, сижу и распеваю, как чижик!
"O you droll creature! Do let me hear you sing it." - Ах вы, проказник! Ну, дайте же мне послушать, как вы поете!
"Me? No, you, Miss Sharp; my dear Miss Sharp, do sing it." - Я? Нет, спойте вы, мисс Шарп. Дорогая мисс Шарп, спойте, пожалуйста!
"Not now, Mr. Sedley," said Rebecca, with a sigh. "My spirits are not equal to it; besides, I must finish the purse. Will you help me, Mr. Sedley?" And before he had time to ask how, Mr. Joseph Sedley, of the East India Company's service, was actually seated tete-a-tete with a young lady, looking at her with a most killing expression; his arms stretched out before her in an imploring attitude, and his hands bound in a web of green silk, which she was unwinding. - В другой раз, мистер Седли, - ответила Ребекка со вздохом. - Мне сегодня не поется; да к тому же надо кончить кошелек. Не поможете ли вы мне, мистер Седли? - И мистер Джозеф Седли, чиновник Ост-Индской компании, не успел даже спросить, чем он может помочь, как уже оказался сидящим tete-a-tete {С глазу на глаз (франц.).} с молодой девицей, на которую бросал убийственные взгляды. Руки его были протянуты к ней, словно бы с мольбою, а на пальцах был надет моток шелка, который Ребекка принялась разматывать.
In this romantic position Osborne and Amelia found the interesting pair, when they entered to announce that tiffin was ready. The skein of silk was just wound round the card; but Mr. Jos had never spoken. В этой романтической позе Осборн и Эмилия застали интересную парочку, вернувшись в гостиную с известием, что завтрак подан. Шелк был уже намотан на картон, но мистер Джоз еще не произнес ни слова.
"I am sure he will to-night, dear," Amelia said, as she pressed Rebecca's hand; - Я уверена, милочка, вечером он объяснится, - сказала Эмилия, сжимая подруге руку.
and Sedley, too, had communed with his soul, and said to himself, А Седли, посовещавшись с самим собою, мысленно произнес:
"'Gad, I'll pop the question at Vauxhall." - Черт возьми, в Воксхолле я сделаю ей предложение!

CHAPTER V/ГЛАВА V

Dobbin of Ours/ Наш Доббин
English Русский
Cuff's fight with Dobbin, and the unexpected issue of that contest, will long be remembered by every man who was educated at Dr. Swishtail's famous school. The latter Youth (who used to be called Heigh-ho Dobbin, Gee-ho Dobbin, and by many other names indicative of puerile contempt) was the quietest, the clumsiest, and, as it seemed, the dullest of all Dr. Swishtail's young gentlemen. His parent was a grocer in the city: and it was bruited abroad that he was admitted into Dr. Swishtail's academy upon what are called "mutual principles"--that is to say, the expenses of his board and schooling were defrayed by his father in goods, not money; and he stood there--most at the bottom of the school--in his scraggy corduroys and jacket, through the seams of which his great big bones were bursting--as the representative of so many pounds of tea, candles, sugar, mottled-soap, plums (of which a very mild proportion was supplied for the puddings of the establishment), and other commodities. A dreadful day it was for young Dobbin when one of the youngsters of the school, having run into the town upon a poaching excursion for hardbake and polonies, espied the cart of Dobbin & Rudge, Grocers and Oilmen, Thames Street, London, at the Doctor's door, discharging a cargo of the wares in which the firm dealt. Драка Кафа с Доббином и неожиданный исход этого поединка надолго останутся в памяти каждого, кто воспитывался в знаменитой школе доктора Порки. Последний из упомянутых юношей (к нему иначе и не обращались, как: "Эй ты, Доббин!", или: "Ну ты, Доббин!", прибавляя всякие прозвища, свидетельствовавшие о мальчишеском презрении) был самым тихим, самым неуклюжим и, но видимости, самым тупым среди юных джентльменов, обучавшихся у доктора Порки. Отец его был бакалейщиком в Лондоне. Носились слухи, будто мальчика приняли в заведение доктора Порки на так называемых "началах взаимности", - иными словами, расходы по содержанию и обучению малолетнего Уильяма возмещались его отцом не деньгами, а натурой. Так он и обретался там - можно сказать, на самом дне школьного общества, - чувствуя себя последним из последних в грубых своих плисовых штанах и куртке, которая чуть не расползалась по швам на его ширококостном теле, являя собой нечто равнозначное стольким-то фунтам чаю, свечей, сахара, мыла, чернослива (который лишь в весьма умеренной пропорции шел на пудинги для воспитанников заведения) и разной другой бакалеи. Роковым для юного Доббина оказался тот день, когда один из самых младших школьников, бежавших потихоньку в город в недозволенную экспедицию за миндалем в сахаре и копченой колбасой, обнаружил фургон с надписью: "Доббин и Радж, торговля бакалейными товарами и растительными маслами, Темз-стрит, Лондон", с которого выгружали у директорского подъезда разные товары, составлявшие специальность этой фирмы.
Young Dobbin had no peace after that. The jokes were frightful, and merciless against him. "Hullo, Dobbin," one wag would say, "here's good news in the paper. Sugars is ris', my boy." Another would set a sum--"If a pound of mutton-candles cost sevenpence-halfpenny, how much must Dobbin cost?" and a roar would follow from all the circle of young knaves, usher and all, who rightly considered that the selling of goods by retail is a shameful and infamous practice, meriting the contempt and scorn of all real gentlemen. После этого юный Доббин уже не знал покоя. На него постоянно сыпались ужаснейшие, беспощадные насмешки. "Эй, Доббин! - кричал какой-нибудь озорник. - Приятные известия в газетах! Цены на сахар поднимаются, милейший!" Другой предлагал решить задачу: "Если фунт сальных свечей стоит семь с половиной пенсов, то сколько должен стоить Доббин?" Такие замечания сопровождались дружным ревом юных сорванцов, надзирателей и вообще всех, кто искренне думал, что розничная торговля - постыдное и позорное занятие, заслуживающее презрения и насмешек со стороны порядочного джентльмена.
"Your father's only a merchant, Osborne," Dobbin said in private to the little boy who had brought down the storm upon him. At which the latter replied haughtily, "My father's a gentleman, and keeps his carriage"; and Mr. William Dobbin retreated to a remote outhouse in the playground, where he passed a half-holiday in the bitterest sadness and woe. Who amongst us is there that does not recollect similar hours of bitter, bitter childish grief? Who feels injustice; who shrinks before a slight; who has a sense of wrong so acute, and so glowing a gratitude for kindness, as a generous boy? and how many of those gentle souls do you degrade, estrange, torture, for the sake of a little loose arithmetic, and miserable dog-latin? "Твой папенька, Осборн, ведь тоже купец!" - заметил как-то Доббин, оставшись с глазу на глаз с тем именно мальчуганом, который и навлек на него всю эту бурю. Но тот отвечал надменно: "Мой папенька джентльмен и ездит в собственной карете!" После чего мистер Уильям Доббин забился в самый дальний сарай на школьном дворе, где и провел половину праздничного дня в глубокой тоске и унынии. Кто из нас не помнит таких часов горькой-горькой детской печали? Кто так чувствует несправедливость, кто весь сжимается от пренебрежения, кто с такой болезненной остротой воспринимает всякую обиду и с такой пылкой признательностью отвечает на ласку, как не великодушный мальчик? И сколько таких благородных душ вы коверкаете, уродуете, обрекаете на муки из-за слабых успехов в арифметике или убогой латыни?
Now, William Dobbin, from an incapacity to acquire the rudiments of the above language, as they are propounded in that wonderful book the Eton Latin Grammar, was compelled to remain among the very last of Doctor Swishtail's scholars, and was "taken down" continually by little fellows with pink faces and pinafores when he marched up with the lower form, a giant amongst them, with his downcast, stupefied look, his dog's-eared primer, and his tight corduroys. High and low, all made fun of him. They sewed up those corduroys, tight as they were. They cut his bed-strings. They upset buckets and benches, so that he might break his shins over them, which he never failed to do. They sent him parcels, which, when opened, were found to contain the paternal soap and candles. There was no little fellow but had his jeer and joke at Dobbin; and he bore everything quite patiently, and was entirely dumb and miserable. Так и Уильям Доббин из-за неспособности к усвоению начал названного языка, изложенных в замечательном "Итонском учебнике латинской грамматики", был обречен прозябать среди самых худших учеников доктора Порки и постоянно подвергался глумлениям со стороны одетых в переднички румяных малышей, когда шел рядом с ними в тесных плисовых штанах, с опущенным долу застывшим взглядом, с истрепанным букварем в руке, чувствуя себя среди них каким-то великаном. Все от мала до велика потешались над ним: ушивали ему эти плисовые штаны, и без того узкие, подрезали ремни на его кровати, опрокидывали ведра и скамейки, чтобы он, падая через них, ушибал себе ноги, что он выполнял неукоснительно, посылали ему пакеты, в которых, когда их открывали, оказывались отцовские мыло и свечи. Не было ни одного самого маленького мальчика, который не измывался бы и не потешался бы над Доббином. И все это он терпеливо сносил, безгласный и несчастный.
Cuff, on the contrary, was the great chief and dandy of the Swishtail Seminary. He smuggled wine in. He fought the town-boys. Ponies used to come for him to ride home on Saturdays. He had his top-boots in his room, in which he used to hunt in the holidays. He had a gold repeater: and took snuff like the Doctor. He had been to the Opera, and knew the merits of the principal actors, preferring Mr. Kean to Mr. Kemble. He could knock you off forty Latin verses in an hour. He could make French poetry. What else didn't he know, or couldn't he do? They said even the Doctor himself was afraid of him. Каф, напротив, был главным коноводом и щеголем в школе Порки. Он тайком приносил в спальню вино. Он дрался с городскими мальчишками. По субботам за ним присылали его собственного пони, чтобы взять молодого хозяина домой. У него в комнате стояли сапоги с отворотами, в которых он охотился во время каникул. У него были золотые часы с репетицией, и он нюхал табак не хуже самого доктора Порки... Он бывал в опере и судил о достоинствах главнейших артистов, предпочитая мистера Кипа мистеру Кемблу. Он мог за один час вызубрить сорок латинских стихов. Он умел сочинять французские вирши. Да чего только он не знал, чего только не умел! Говорили, будто сам доктор его побаивается.
Cuff, the unquestioned king of the school, ruled over his subjects, and bullied them, with splendid superiority. This one blacked his shoes: that toasted his bread, others would fag out, and give him balls at cricket during whole summer afternoons. "Figs" was the fellow whom he despised most, and with whom, though always abusing him, and sneering at him, he scarcely ever condescended to hold personal communication. Признанный король школы, Каф правил своими подданными и помыкал ими, как непререкаемый владыка. Тот чистил ему сапоги, этот поджаривал ломтики хлеба, другие прислуживали ему и в течение всего лета подавали мячи при игре в крикет. "Сливу", иначе говоря, Доббина, он особенно презирал и ни разу даже не обратился к нему по-человечески, ограничиваясь насмешками и издевательствами.
One day in private, the two young gentlemen had had a difference. Figs, alone in the schoolroom, was blundering over a home letter; when Cuff, entering, bade him go upon some message, of which tarts were probably the subject. Однажды между обоими молодыми джентльменами произошла с глазу на глаз небольшая стычка. Слива сидел в одиночестве, трудясь над письмом к своим домашним, когда Каф, войдя в классную, приказал ему сбегать по какому-то поручению, предметом коего были, по-видимому, пирожные.
"I can't," says Dobbin; "I want to finish my letter." - Не могу, - говорит Доббин, - мне нужно закончить письмо.
"You CAN'T?" says Mr. Cuff, laying hold of that document (in which many words were scratched out, many were mis-spelt, on which had been spent I don't know how much thought, and labour, and tears; for the poor fellow was writing to his mother, who was fond of him, although she was a grocer's wife, and lived in a back parlour in Thames Street). "You CAN'T?" says Mr. Cuff: "I should like to know why, pray? Can't you write to old Mother Figs to-morrow?" - Ах, ты не можешь? - говорит мистер Каф, выхватывая у него из рук этот документ (в котором было бог весть сколько помарок, поправок и ошибок, но на который было потрачено немало дум, стараний и слез: бедный мальчик писал матери, безумно его любившей, хотя она и была только женой бакалейщика и жила в комнате за лавкой на Темз-стрит). - Не можешь? - говорит мистер Каф, - А почему, например? Не успеешь, что ли, написать своей бабке Сливе завтра?
"Don't call names," Dobbin said, getting off the bench very nervous. - Не ругайся! - сказал Доббин, в волнении вскакивая с парты.
"Well, sir, will you go?" crowed the cock of the school. - Ну, что же, сэр, пойдете вы? - гаркнул школьный петушок.
"Put down the letter," Dobbin replied; "no gentleman readth letterth." - Положи письмо, - отвечал Доббин, - джентльмены не читают чужих писем!
"Well, NOW will you go?" says the other. - Я спрашиваю тебя, пойдешь ты наконец?
"No, I won't. Don't strike, or I'll THMASH you," roars out Dobbin, springing to a leaden inkstand, and looking so wicked, that Mr. Cuff paused, turned down his coat sleeves again, put his hands into his pockets, and walked away with a sneer. But he never meddled personally with the grocer's boy after that; though we must do him the justice to say he always spoke of Mr. Dobbin with contempt behind his back. - Нет, не пойду! Не дерись, не то в лепешку расшибу! - заорал Доббин, бросаясь к свинцовой чернильнице с таким яростным видом, что мистер Каф приостановился, спустил засученные было обшлага, сунул руки в карманы и удалился прочь с презрительной гримасой. Но с тех пор он никогда не связывался с сыном бакалейщика, хотя, надо сказать правду, всегда отзывался о нем презрительно за его спиной.
Some time after this interview, it happened that Mr. Cuff, on a sunshiny afternoon, was in the neighbourhood of poor William Dobbin, who was lying under a tree in the playground, spelling over a favourite copy of the Arabian Nights which he had apart from the rest of the school, who were pursuing their various sports--quite lonely, and almost happy. If people would but leave children to themselves; if teachers would cease to bully them; if parents would not insist upon directing their thoughts, and dominating their feelings--those feelings and thoughts which are a mystery to all (for how much do you and I know of each other, of our children, of our fathers, of our neighbour, and how far more beautiful and sacred are the thoughts of the poor lad or girl whom you govern likely to be, than those of the dull and world-corrupted person who rules him?)--if, I say, parents and masters would leave their children alone a little more, small harm would accrue, although a less quantity of as in praesenti might be acquired. Спустя некоторое время после этого столкновения случилось так, что мистер Каф в один ясный солнечный день оказался поблизости от бедняги Уильяма Доббипа, который лежал под деревом на школьном дворе, углубившись в свои любимые "Сказки Тысячи и одной ночи", вдали от всех остальных школьников, предававшихся разнообразным забавам, - совершенно одинокий и почти счастливый. Если бы люди предоставляли детей самим себе, если бы учителя перестали донимать их, если бы родители не настаивали на руководстве их мыслями и на обуздании их чувств, - ибо эти мысли и чувства являются для всех тайной (много ли, в сущности, вы или я знаем друг о друге, о наших детях, о наших отцах, о наших соседях? А насколько же более прекрасны и священны мысли бедного мальчугана или девочки, которыми вы беретесь управлять, чем мысли той тупой и испорченной светом особы, что ими руководит!), - если бы, говорю я, родители и учителя почаще оставляли детей в покое, то особого вреда от этого не произошло бы, хотя латыни, возможно, было бы усвоено поменьше.
Well, William Dobbin had for once forgotten the world, and was away with Sindbad the Sailor in the Valley of Diamonds, or with Prince Ahmed and the Fairy Peribanou in that delightful cavern where the Prince found her, and whither we should all like to make a tour; when shrill cries, as of a little fellow weeping, woke up his pleasant reverie; and looking up, he saw Cuff before him, belabouring a little boy. Итак, Уильям Доббин позабыл весь мир и вместе с Синдбадом Мореходом был далеко-далеко в Долине Алмазов или с принцем Ахметом и феей Перибану в той удивительной пещере, где принц нашел ее и куда все мы охотно совершили бы экскурсию, как вдруг пронзительные вопли, похожие на детский плач, пробудили его от чудных грез. Подняв голову, он увидел перед собой Кафа, избивавшего маленького мальчика.
It was the lad who had peached upon him about the grocer's cart; but he bore little malice, not at least towards the young and small. Это был мальчуган, наболтавший о фургоне. Но Доббин не был злопамятен, в особенности по отношению к маленьким и слабым.
"How dare you, sir, break the bottle?" says Cuff to the little urchin, swinging a yellow cricket-stump over him. - Как вы смели, сэр, разбить бутылку? - кричал Каф маленькому сорванцу, размахивая над его головой желтой крикетной битой.
The boy had been instructed to get over the playground wall (at a selected spot where the broken glass had been removed from the top, and niches made convenient in the brick); to run a quarter of a mile; to purchase a pint of rum-shrub on credit; to brave all the Doctor's outlying spies, and to clamber back into the playground again; during the performance of which feat, his foot had slipt, and the bottle was broken, and the shrub had been spilt, and his pantaloons had been damaged, and he appeared before his employer a perfectly guilty and trembling, though harmless, wretch. Мальчику было приказано перелезть через школьную ограду (в известном местечке, где сверху было удалено битое стекло, а в кирпичной кладке проделаны удобные ступеньки), сбегать за четверть мили, приобрести в кредит пинту лимонаду с ромом и под носом у всех докторских караульщиков тем же путем вернуться на школьный двор. При совершении этого подвига малыш поскользнулся, бутылка выпала у него из рук и разбилась, лимонад разлился, пострадали панталоны, и он предстал перед своим властелином, весь дрожа в предвидении заслуженной расплаты, хотя и ни в чем не повинный.
"How dare you, sir, break it?" says Cuff; "you blundering little thief. You drank the shrub, and now you pretend to have broken the bottle. Hold out your hand, sir." - Как посмели вы, сэр, разбить ее? - кричал Каф. - Ах ты, мерзкий воришка! Вылакал весь лимонад, а теперь врешь, что разбил бутылку. Ну-ка, протяни руку!
Down came the stump with a great heavy thump on the child's hand. A moan followed. Dobbin looked up. The Fairy Peribanou had fled into the inmost cavern with Prince Ahmed: the Roc had whisked away Sindbad the Sailor out of the Valley of Diamonds out of sight, far into the clouds: and there was everyday life before honest William; and a big boy beating a little one without cause. Палка тяжело опустилась на руку ребенка. Раздался крик. Доббип поднял голову. Фея Перибану исчезла в глубине пещеры вместе с принцем Ахметом; птица Рох подхватила Синдбада Морехода и унесла из Долины Алмазов далеко в облака, и перед честным Уильямом снова были будни: здоровенный малый лупил мальчугана ни за что ни про что.
"Hold out your other hand, sir," roars Cuff to his little schoolfellow, whose face was distorted with pain. - Давай другую руку, - рычал Каф на своего маленького школьного товарища, у которого все лицо перекосилось от боли.
Dobbin quivered, and gathered himself up in his narrow old clothes. Доббин встрепенулся, все мышцы его напряглись под узким старым платьем.
"Take that, you little devil!" cried Mr. Cuff, and down came the wicket again on the child's hand.--Don't be horrified, ladies, every boy at a public school has done it. Your children will so do and be done by, in all probability. Down came the wicket again; and Dobbin started up. - Получай, чертенок! - закричал мистер Каф, и палка опять опустилась на детскую руку. Не ужасайтесь, дорогие леди, каждый школьник проходит через это. По всей вероятности, ваши дети тоже будут колотить других или получать от них трепку. Еще удар - но тут вмешался Доббин.
I can't tell what his motive was. Torture in a public school is as much licensed as the knout in Russia. It would be ungentlemanlike (in a manner) to resist it. Perhaps Dobbin's foolish soul revolted against that exercise of tyranny; or perhaps he had a hankering feeling of revenge in his mind, and longed to measure himself against that splendid bully and tyrant, who had all the glory, pride, pomp, circumstance, banners flying, drums beating, guards saluting, in the place. Whatever may have been his incentive, however, up he sprang, and screamed out, "Hold off, Cuff; don't bully that child any more; or I'll--" Не могу сказать, что на него нашло. Мучительство в школах так же узаконено, как и кнут в России. Пожалуй, даже не по-джентльменски (в известном смысле) препятствовать этому. Быть может, безрассудная душа Доббина возмутилась против такого проявления тиранства, а может быть, он поддался сладостному чувству мести и жаждал помериться силами с этим непревзойденным драчуном и тираном, который завладел здесь всей славой, гордостью и величием, развевающимися знаменами, барабанным боем и приветственными кликами солдат. Каковы бы ни были его побуждения, но только он вскочил на ноги и крикнул:
"Or you'll what?" Cuff asked in amazement at this interruption. - Довольно, Каф, перестань мучить ребенка... или я тебе...
"Hold out your hand, you little beast." - Или ты что? - спросил Каф, изумленный таким вмешательством, - Ну, подставляй руку, гаденыш!
"I'll give you the worst thrashing you ever had in your life," Dobbin said, in reply to the first part of Cuff's sentence; and little Osborne, gasping and in tears, looked up with wonder and incredulity at seeing this amazing champion put up suddenly to defend him: while Cuff's astonishment was scarcely less. Fancy our late monarch George III when he heard of the revolt of the North American colonies: fancy brazen Goliath when little David stepped forward and claimed a meeting; and you have the feelings of Mr. Reginald Cuff when this rencontre was proposed to him. - Я тебя так вздую, что ты своих не узнаешь! - отвечал Доббин на первую часть фразы Кафа, и маленький Осборн, захлебываясь от слез, с удивлением и недоверием воззрился на чудесного рыцаря, внезапно явившегося на его защиту. Да и Каф был поражен не меньше. Вообразите себе нашего блаженной памяти монарха Георга III, когда он услышал весть о восстании североамериканских колоний; представьте себе наглого Голиафа, когда вышел вперед маленький Давид и вызвал его на поединок, - и вам станут понятны чувства мистера Реджинальда Кафа, когда такое единоборство было ему предложено.
"After school," says he, of course; after a pause and a look, as much as to say, "Make your will, and communicate your last wishes to your friends between this time and that." - После уроков, - ответствовал он, но сперва внушительно помолчал и смерил противника взглядом, казалось, говорившим: "Пиши завещанье и не забудь сообщить друзьям свою последнюю волю!"
"As you please," Dobbin said. "You must be my bottle holder, Osborne." - Идет! - сказал Доббин. - А ты, Осборн, будешь моим секундантом.
"Well, if you like," little Osborne replied; for you see his papa kept a carriage, and he was rather ashamed of his champion. - Как хочешь, - отвечал маленький Осборн: его папенька, видите ли, разъезжал в собственном экипаже, и потому он несколько стыдился своего заступника.
Yes, when the hour of battle came, he was almost ashamed to say, "Go it, Figs"; and not a single other boy in the place uttered that cry for the first two or three rounds of this famous combat; at the commencement of which the scientific Cuff, with a contemptuous smile on his face, and as light and as gay as if he was at a ball, planted his blows upon his adversary, and floored that unlucky champion three times running. At each fall there was a cheer; and everybody was anxious to have the honour of offering the conqueror a knee. И в самом деле, когда настал час поединка, он, чуть ли не стыдясь, сказал: "Валяй, Слива!" - и никто из присутствовавших мальчиков не издал этого поощрительного возгласа в течение первых двух или трех раундов сей знаменитой схватки. В начале ее великий знаток своего дела Каф, с презрительной улыбкой на лице, изящный и веселый, словно он был на балу, осыпал своего противника ударами и трижды подряд сбил с ног злополучного поборника правды. При каждом его падении раздавались радостные крики, и всякий добивался чести предложить победителю для отдыха свое колено.
"What a licking I shall get when it's over," young Osborne thought, picking up his man. "Ну и вздует же меня Каф, когда все это кончится", - думал юный Осборн, помогая своему защитнику встать на ноги.
"You'd best give in," he said to Dobbin; "it's only a thrashing, Figs, and you know I'm used to it." - Лучше сдавайся, - шепнул он Доббину, - велика беда лупцовка! Ты же знаешь, Слива, я уже привык!
But Figs, all whose limbs were in a quiver, and whose nostrils were breathing rage, put his little bottle-holder aside, and went in for a fourth time. Но Слива, дрожа всем телом, с раздувающимися от ярости ноздрями, оттолкнул своего маленького секунданта и в четвертый раз ринулся в бой.
As he did not in the least know how to parry the blows that were aimed at himself, and Cuff had begun the attack on the three preceding occasions, without ever allowing his enemy to strike, Figs now determined that he would commence the engagement by a charge on his own part; and accordingly, being a left-handed man, brought that arm into action, and hit out a couple of times with all his might-- once at Mr. Cuff's left eye, and once on his beautiful Roman nose. Не имея понятия о том, как надо отражать сыпавшиеся на него удары, - а Каф все три раза нападал первый, не давая противнику времени нанести удар, - Слива решил перейти в атаку и, будучи левшой, пустил в ход именно левую руку, закатив изо всех сил две затрещины: одну в левый глаз мистера Кафа, а другую в его красивый римский нос.
Cuff went down this time, to the astonishment of the assembly. На сей раз, к изумлению зрителей, свалился Каф.
"Well hit, by Jove," says little Osborne, with the air of a connoisseur, clapping his man on the back. "Give it him with the left, Figs my boy." - Отменный удар, клянусь честью! - сказал с видом знатока маленький Осборн, похлопывая своего заступника по спине. - Двинь его еще раз левой, Слива!
Figs's left made terrific play during all the rest of the combat. Cuff went down every time. At the sixth round, there were almost as many fellows shouting out, "Go it, Figs," as there were youths exclaiming, "Go it, Cuff." At the twelfth round the latter champion was all abroad, as the saying is, and had lost all presence of mind and power of attack or defence. Figs, on the contrary, was as calm as a quaker. His face being quite pale, his eyes shining open, and a great cut on his underlip bleeding profusely, gave this young fellow a fierce and ghastly air, which perhaps struck terror into many spectators. Nevertheless, his intrepid adversary prepared to close for the thirteenth time. Левая рука Сливы до самого конца действовала без промаха. Каф каждый раз валился с ног. На шестом раунде почти столько же человек вопило: "Валяй, Слива!" - сколько кричало: "Валяй, Каф!" На двенадцатом раунде наш чемпион, как говорится, совершенно скис и не знал, на каком он свете: то ли ему защищаться, то ли нападать. Напротив, Слива был невозмутим, точно квакер. Его бледное как полотно лицо, широко открытые сверкающие глаза, глубоко рассеченная нижняя губа, из которой обильно струилась кровь, придавали ему вид свирепый и ужасный, вероятно, наводивший страх ни на одного зрителя. И тем не менее его бестрепетный противник готовился схватиться в тринадцатый раз.
If I had the pen of a Napier, or a Bell's Life, I should like to describe this combat properly. It was the last charge of the Guard-- (that is, it would have been, only Waterloo had not yet taken place)--it was Ney's column breasting the hill of La Haye Sainte, bristling with ten thousand bayonets, and crowned with twenty eagles--it was the shout of the beef-eating British, as leaping down the hill they rushed to hug the enemy in the savage arms of battle-- in other words, Cuff coming up full of pluck, but quite reeling and groggy, the Fig-merchant put in his left as usual on his adversary's nose, and sent him down for the last time. Если бы я обладал слогом Непира или "Белловой жизни", я постарался бы достодолжным образом изобразить этот бой. То была последняя атака гвардии (вернее, была бы, только ведь все это происходило задолго до битвы при Ватерлоо), то была колонна Нея, грудью шедшая на Ля-Эй-Сент, ощетинившись десятью тысячами штыков и увенчанная двадцатью орлами, то был рев плотоядных бриттов, когда они, низринувшись с холма, сцепились с неприятелем в дикой рукопашной схватке, - другими словами, Каф поднялся неизменно полный отваги, но едва держась на ногах и шатаясь, как пьяный. Слива же, бакалейщик, по усвоенной им манере, двинул противника левой рукой в нос, и повалил его навзничь.
"I think that will do for him," Figs said, as his opponent dropped as neatly on the green as I have seen Jack Spot's ball plump into the pocket at billiards; and the fact is, when time was called, Mr. Reginald Cuff was not able, or did not choose, to stand up again. - Я думаю, теперь с него хватит! - сказал Слива, когда его соперник грянулся о землю так же чисто, как на моих глазах свалился в лузу бильярдный шар, срезанный рукой Джека Спота. В самом деле, когда закончился счет секунд, мистер Реджинальд Каф либо не мог, либо не соблаговолил снова подняться на ноги.
And now all the boys set up such a shout for Figs as would have made you think he had been their darling champion through the whole battle; and as absolutely brought Dr. Swishtail out of his study, curious to know the cause of the uproar. He threatened to flog Figs violently, of course; but Cuff, who had come to himself by this time, and was washing his wounds, stood up and said, Тогда все школьники подняли такой крик в честь Сливы, что можно было подумать, будто это ему они с первой минуты желали победы. Доктор Порки, заслышав эти вопли, выскочил из кабинета, чтобы узнать причину такого шума. Он, разумеется, пригрозил жестоко выпороть Сливу, но Каф, тем временем пришедший в себя и омывавший свои раны, выступил вперед и заявил:
"It's my fault, sir--not Figs'--not Dobbin's. I was bullying a little boy; and he served me right." - Это я виноват, сэр, а не Слива... не Доббин. Я издевался над мальчуганом, вот он и вздул меня, и поделом,
By which magnanimous speech he not only saved his conqueror a whipping, but got back all his ascendancy over the boys which his defeat had nearly cost him. Такой великодушной речью он не только избавил победителя от розги, но и восстановил свое верховенство над мальчиками, едва не утерянное из-за поражения.
Young Osborne wrote home to his parents an account of the transaction. Юный Осборн написал домой родителям следующий отчет об этом событии.
Sugarcane House, "Шугеркеин - Хаус.
Richmond, March, 18-- Ричмонд, марта 18.. г.
DEAR MAMA, Дорогая маменька!
--I hope you are quite well. I should be much obliged to you to send me a cake and five shillings. There has been a fight here between Cuff & Dobbin. Cuff, you know, was the Cock of the School. They fought thirteen rounds, and Dobbin Licked. So Cuff is now Only Second Cock. The fight was about me. Cuff was licking me for breaking a bottle of milk, and Figs wouldn't stand it. We call him Figs because his father is a Grocer--Figs & Rudge, Thames St., City--I think as he fought for me you ought to buy your Tea & Sugar at his father's. Cuff goes home every Saturday, but can't this, because he has 2 Black Eyes. He has a white Pony to come and fetch him, and a groom in livery on a bay mare. I wish my Papa would let me have a Pony, and I am Надеюсь, вы здоровы. Пришлите мне, пожалуйста, сладкий пирог и пять шиллингов. У нас здесь был бой между Кафом и Доббином. Каф, как вы знаете, был заправилой в школе, Сходились они тринадцать раз, и Доббин ему всыпал. Так что Каф теперь на втором месте. Драка была из-за меня. Каф меня бил за то, что я уронил бутылку с молоком, а Слива за меня заступился. Мы называем его Сливой, потому что отец его бакалейщик - Слива и Радж, Темз-стрит, Сити. Мне кажется, раз он дрался за меня, вам следовало бы покупать у них чай и сахар. Каф ездит домой каждую субботу, но теперь не может, потому что у него два синяка под глазами. За ним приезжает белый пони и грум в ливрее на гнедой кобыле. Как бы мне хотелось, чтобы папенька тоже подарил мне пони! А затем остаюсь
Your dutiful Son, ваш почтительный сын
GEORGE SEDLEY OSBORNE Джордж Седли Осборн.
P.S.--Give my love to little Emmy. I am cutting her out a Coach in cardboard. Please not a seed-cake, but a plum-cake. P. S. Передайте поклон маленькой Эмми. Я вырезываю для нее карету из картона. Пирог пришлите, пожалуйста, не с тмином, а с изюмом".
In consequence of Dobbin's victory, his character rose prodigiously in the estimation of all his schoolfellows, and the name of Figs, which had been a byword of reproach, became as respectable and popular a nickname as any other in use in the school. "After all, it's not his fault that his father's a grocer," George Osborne said, who, though a little chap, had a very high popularity among the Swishtail youth; and his opinion was received with great applause. It was voted low to sneer at Dobbin about this accident of birth. "Old Figs" grew to be a name of kindness and endearment; and the sneak of an usher jeered at him no longer. Вследствие одержанной победы Доббин необыкновенно вырос в мнении своих товарищей и кличка "Слива", носившая сперва презрительный характер, стала таким же почтенным и популярным прозвищем, как и всякое другое, обращавшееся в школе. "В конце концов он же не виноват, что отец его бакалейщик!" - заявил Джордж Осборн, пользовавшийся большим авторитетом среди питомцев доктора Порки, несмотря на свой чрезвычайно юный возраст. И все согласились с его мнением. С тех пор всякие насмешки над Доббином из-за его низкого происхождения считались подлостью. "Старик Слива" превратилось в ласкательное и добродушное прозвище, и ни один ябеда-надзиратель не решался над ним глумиться.
And Dobbin's spirit rose with his altered circumstances. He made wonderful advances in scholastic learning. The superb Cuff himself, at whose condescension Dobbin could only blush and wonder, helped him on with his Latin verses; "coached" him in play-hours: carried him triumphantly out of the little-boy class into the middle-sized form; and even there got a fair place for him. It was discovered, that although dull at classical learning, at mathematics he was uncommonly quick. To the contentment of all he passed third in algebra, and got a French prize-book at the public Midsummer examination. You should have seen his mother's face when Telemaque (that delicious romance) was presented to him by the Doctor in the face of the whole school and the parents and company, with an inscription to Gulielmo Dobbin. All the boys clapped hands in token of applause and sympathy. His blushes, his stumbles, his awkwardness, and the number of feet which he crushed as he went back to his place, who shall describe or calculate? Old Dobbin, his father, who now respected him for the first time, gave him two guineas publicly; most of which he spent in a general tuck-out for the school: and he came back in a tail-coat after the holidays. Под влиянием изменившихся обстоятельств окрепли и умственные способности Доббина. Он делал изумительные успехи в школьных науках. Сам великолепный Каф, чья снисходительность заставляла Доббина только краснеть да удивляться, помогал ему в разборе латинских стихов, репетировал его после занятий, с торжеством перетащил из младшего в средний класс и даже там обеспечил ему хорошее место. Оказалось, что хотя Доббин и туп по части древних языков, но зато по математике необычайно сметлив. К общему удовольствию, он прошел третьим по алгебре и на публичных летних экзаменах получил в награду французскую книжку. Надо было видеть лицо его матушки, когда "Телемак" (этот восхитительный роман!) был поднесен ему самим доктором в присутствии всей школы, родителей и публики, с надписью: "Gulielmo Dobbin". Все Школьники хлопали в ладоши в знак одобрения и симпатии. А румянец смущения, нетвердая походка, неловкость Сливы и то количество ног, которое он отдавил, возвращаясь на свое место, - кто может все это описать или сосчитать? Старый Доббин, его отец, впервые почувствовавший уважение к сыну, тут же при всех подарил ему две гинеи; большую часть этих денег Доббин потратил на угощение всех школьников от мала до велика и после каникул вернулся в школу уже в сюртучной паре.
Dobbin was much too modest a young fellow to suppose that this happy change in all his circumstances arose from his own generous and manly disposition: he chose, from some perverseness, to attribute his good fortune to the sole agency and benevolence of little George Osborne, to whom henceforth he vowed such a love and affection as is only felt by children--such an affection, as we read in the charming fairy-book, uncouth Orson had for splendid young Valentine his conqueror. He flung himself down at little Osborne's feet, and loved him. Even before they were acquainted, he had admired Osborne in secret. Now he was his valet, his dog, his man Friday. He believed Osborne to be the possessor of every perfection, to be the handsomest, the bravest, the most active, the cleverest, the most generous of created boys. He shared his money with him: bought him uncountable presents of knives, pencil-cases, gold seals, toffee, Little Warblers, and romantic books, with large coloured pictures of knights and robbers, in many of which latter you might read inscriptions to George Sedley Osborne, Esquire, from his attached friend William Dobbin--the which tokens of homage George received very graciously, as became his superior merit. Доббин был слишком скромный юноша, чтобы предположить, будто этой счастливой переменой во всех своих обстоятельствах он обязан собственному мужеству и великодушию: по какой-то странности он предпочел приписать свою удачу единственно посредничеству и благоволению маленького Джорджа Осборна, к которому он с этих пор воспылал такой любовью и привязанностью, какая возможна только в детстве, - такой привязанностью, какую питал, как мы читаем в прелестной сказке, неуклюжий Орсои к прекрасному юноше Валентину, своему победителю. Он сидел у ног маленького Осборна и поклонялся ему. Еще до того, как они подружились, он втайне восхищался Осборном. Теперь же он стал его слугой, его собачкой, его Пятницей. Он верил, что Осборн обладает всяческими совершенствами и что другого такого красивого, храброго, отважного, умного и великодушного мальчика нет на свете. Он делился с ним деньгами, дарил ему бесчисленные подарки - ножи, пеналы, золотые печатки, сласти, свистульки и увлекательные книжки с большими раскрашенными картинками, изображавшими рыцарей или разбойников; на многих книжках можно было прочесть надпись: "Джорджу Осборну, эсквайру, от преданного друга Уильяма Доббина". Эти знаки внимания Джордж принимал весьма благосклонно, как и подобало его высокому достоинству.
So that Lieutenant Osborne, when coming to Russell Square on the day of the Vauxhall party, said to the ladies, И вот лейтенант Осборн, явившись на Рассел-сквер в день, назначенный для посещения Воксхолла, возвестил дамам:
"Mrs. Sedley, Ma'am, I hope you have room; I've asked Dobbin of ours to come and dine here, and go with us to Vauxhall. He's almost as modest as Jos." - Миссис Седли, надеюсь, я не очень стесню вас. Я пригласил Доббина, своего сослуживца, к вам обедать, чтобы потом вместе ехать в Воксхолл. Он почти такой же скромник, как и Джоз.
"Modesty! pooh," said the stout gentleman, casting a vainqueur look at Miss Sharp. - Скромник! Вздор какой! - заметил грузный джентльмен, бросая победоносный взгляд на мисс Шарп.
"He is--but you are incomparably more graceful, Sedley," Osborne added, laughing. "I met him at the Bedford, when I went to look for you; and I told him that Miss Amelia was come home, and that we were all bent on going out for a night's pleasuring; and that Mrs. Sedley had forgiven his breaking the punch-bowl at the child's party. Don't you remember the catastrophe, Ma'am, seven years ago?" - Да, скромник, но только ты несравненно грациознее, Седли! - прибавил Осборн со смехом. - Я встретил его у Бедфорда, когда разыскивал тебя; рассказал ему, что мисс Эмилия вернулась домой, что мы едем вечером кутить и что миссис Седли простила ему разбитую на детском балу чашу для пунша. Вы помните эту катастрофу, сударыня, семь лет тому назад?
"Over Mrs. Flamingo's crimson silk gown," said good-natured Mrs. Sedley. "What a gawky it was! And his sisters are not much more graceful. Lady Dobbin was at Highbury last night with three of them. Such figures! my dears." - Когда он совершенно испортил пунцовое шелковое платье бедняжке миссис Фламинго? - сказала добродушная миссис Седли. - Какой это был увалень! Да и сестры его не отличаются грацией! Леди Доббин была вчера в Хайбери вместе со всеми тремя дочками. Что за пугала! Боже мой!
"The Alderman's very rich, isn't he?" Osborne said archly. "Don't you think one of the daughters would be a good spec for me, Ma'am?" - Олдермен, кажется, очень богат? - лукаво спросил Осборн. - Как, по-вашему, сударыня, не составит ли мне одна из его дочерей подходящей партии?
"You foolish creature! Who would take you, I should like to know, with your yellow face?" - Вот глупец! Хотела бы я знать, кто польстится на такую желтую физиономию, как у вас!
"Mine a yellow face? Stop till you see Dobbin. Why, he had the yellow fever three times; twice at Nassau, and once at St. Kitts." - Это у меня желтая физиономия? Что же вы скажете, когда увидите Доббина? Он трижды перенес желтую лихорадку: два раза в Нассау и раз на Сент-Китсе.
"Well, well; yours is quite yellow enough for us. Isn't it, Emmy?" Mrs. Sedley said: at which speech Miss Amelia only made a smile and a blush; and looking at Mr. George Osborne's pale interesting countenance, and those beautiful black, curling, shining whiskers, which the young gentleman himself regarded with no ordinary complacency, she thought in her little heart that in His Majesty's army, or in the wide world, there never was such a face or such a hero. - Ну, ладно, ладно! По нашим понятиям, и у вас физиономия достаточно желтая. Не правда ли, Эмми? - сказала миссис Седли. При этих словах мисс Эмилия только улыбнулась и покраснела. Взглянув на бледное интересное лицо мистера Джорджа Осборна, на его прекрасные черные вьющиеся выхоленные бакенбарды, на которые молодой джентльмен и сам взирал с немалым удовлетворением, она в простоте своего сердечка подумала, что ни в армии его величества, ни во всем широком мире нет и не было другого такого героя и красавца.
"I don't care about Captain Dobbin's complexion," she said, "or about his awkwardness. I shall always like him, I know," her little reason being, that he was the friend and champion of George. - Мне нет дела до цвета лица капитана Доббина, - сказала она, - или до его неуклюжести. Знаю одно - мне он всегда будет нравиться! - Несложный смысл этого заявления заключался в том, что Доббин был другом и защитником Джорджа.
"There's not a finer fellow in the service," Osborne said, "nor a better officer, though he is not an Adonis, certainly." And he looked towards the glass himself with much naivete; and in so doing, caught Miss Sharp's eye fixed keenly upon him, at which he blushed a little, and Rebecca thought in her heart, "Ah, mon beau Monsieur! I think I have YOUR gauge"-- - Я не знаю среди сослуживцев лучшего товарища и офицера, - сказал Осборн, - хотя, конечно, на Адониса он не похож! - И он простодушно взглянул на себя в зеркало, по перехватил устремленный на него взгляд мисс Шарп. Это заставило его слегка покраснеть, а Ребекка подумала: "Ah, mon beau monsieur! {А, мой красавчик! (франц.).} Кажется, я теперь знаю вам цену!"
the little artful minx! Этакая дерзкая плутовка!
That evening, when Amelia came tripping into the drawing-room in a white muslin frock, prepared for conquest at Vauxhall, singing like a lark, and as fresh as a rose--a very tall ungainly gentleman, with large hands and feet, and large ears, set off by a closely cropped head of black hair, and in the hideous military frogged coat and cocked hat of those times, advanced to meet her, and made her one of the clumsiest bows that was ever performed by a mortal. Вечером, когда Эмилия вбежала в гостиную в белом кисейном платьице, предназначенном для побед в Воксхолле, свежая, как роза, и распевая, как жаворонок, навстречу ей поднялся очень высокий, нескладно скроенный джентльмен, большерукий и большеногий, с большими оттопыренными ушами на коротко остриженной черноволосой голове, в безобразной венгерке со шнурами и с треуголкой, как полагалось в те времена, и отвесил девушке самый неуклюжий поклон, какой когда-либо отвешивал смертный.
This was no other than Captain William Dobbin, of His Majesty's Regiment of Foot, returned from yellow fever, in the West Indies, to which the fortune of the service had ordered his regiment, whilst so many of his gallant comrades were reaping glory in the Peninsula. Это был не кто иной, как капитан Уильям Доббин, *** пехотного полка его величества, вернувшийся по выздоровлении от желтой лихорадки из Вест-Индии, куда служебная фортуна занесла его полк, между тем как столь многие его храбрые товарищи пожинали военные лавры на Пиренейском полуострове.
He had arrived with a knock so very timid and quiet that it was inaudible to the ladies upstairs: otherwise, you may be sure Miss Amelia would never have been so bold as to come singing into the room. As it was, the sweet fresh little voice went right into the Captain's heart, and nestled there. When she held out her hand for him to shake, before he enveloped it in his own, he paused, and thought Приехав к Седли, он постучался так робко и тихо, что дамы, бывшие наверху, ничего не слышали. Иначе, можете быть уверены, мисс Эмилия никогда не осмелилась бы влететь в комнату распевая. Во всяком случае, звонкий и свежий ее голосок прямехонько проник в капитанское сердце и свил себе там гнездышко. Когда Эмилия протянула Доббину ручку для пожатия, он так долго собирался с мыслями, прежде чем заключить ее в свою, что успел подумать:
--"Well, is it possible--are you the little maid I remember in the pink frock, such a short time ago--the night I upset the punch-bowl, just after I was gazetted? Are you the little girl that George Osborne said should marry him? What a blooming young creature you seem, and what a prize the rogue has got!" All this he thought, before he took Amelia's hand into his own, and as he let his cocked hat fall. "Возможно ли! Вы та маленькая девочка, которую я помню в розовом платьице, так еще недавно - в тот вечер, когда я опрокинул чашу с пуншем, как раз после приказа о моем назначении? Вы та маленькая девочка, о которой Джордж Осборн говорил как о своей невесте? Какой же вы стали цветущей красавицей, и что за сокровище получил этот шалопай!" Все это пронеслось у него в голове, прежде чем он успел взять ручку Эмилии и уронить треуголку.
His history since he left school, until the very moment when we have the pleasure of meeting him again, although not fully narrated, has yet, I think, been indicated sufficiently for an ingenious reader by the conversation in the last page. Dobbin, the despised grocer, was Alderman Dobbin--Alderman Dobbin was Colonel of the City Light Horse, then burning with military ardour to resist the French Invasion. Colonel Dobbin's corps, in which old Mr. Osborne himself was but an indifferent corporal, had been reviewed by the Sovereign and the Duke of York; and the colonel and alderman had been knighted. His son had entered the army: and young Osborne followed presently in the same regiment. They had served in the West Indies and in Canada. Their regiment had just come home, and the attachment of Dobbin to George Osborne was as warm and generous now as it had been when the two were schoolboys. История капитана Доббина, с тех пор как он оставил школу, вплоть до момента, когда мы имеем удовольствие встретиться с ним вновь, хотя и не была рассказана во всех подробностях, но все же, думается, достаточно обозначилась для догадливого читателя из разговоров на предыдущих страницах. Доббин, презренный бакалейщик, стал олдерменом Доббином, а олдермен Доббин стал полковником легкой кавалерии Сити, в те дни пылавшего воинственным азартом в своем стремлении отразить французское нашествие. Корпус полковника Доббина, в котором старый мистер Осборн был только незаметным капралом, удостоился смотра, произведенного монархом и герцогом Йоркским. Полковник и олдермен был возведен в дворянское достоинство. Сын его вступил в армию, а вскоре в тот же полк был зачислен и молодой Осборн. Они служили в Вест-Индии и в Канаде. Их полк только что вернулся домой; привязанность Доббипа к Джорджу Осборну оставалась и теперь такой же горячей и беззаветной, как в то время, когда оба они были школьниками.
So these worthy people sat down to dinner presently. They talked about war and glory, and Boney and Lord Wellington, and the last Gazette. In those famous days every gazette had a victory in it, and the two gallant young men longed to see their own names in the glorious list, and cursed their unlucky fate to belong to a regiment which had been away from the chances of honour. Miss Sharp kindled with this exciting talk, but Miss Sedley trembled and grew quite faint as she heard it. Mr. Jos told several of his tiger-hunting stories, finished the one about Miss Cutler and Lance the surgeon; helped Rebecca to everything on the table, and himself gobbled and drank a great deal. И вот все эти достойные люди уселись за обеденный стол. Разговор шел о войне и о славе, о Бони, о лорде Веллингтоне и о последних новостях в "Газете". В те славные дни каждый ее номер приносил известие о какой-нибудь победе; оба храбреца жаждали видеть и свои имена в списках славных и проклинали свой злосчастный жребий, обрекший их на службу в полку, который не имел случая отличиться. Мисс Шарп воспламенилась от таких увлекательных разговоров, но мисс Седли, слушая их, дрожала и вся слабела от страха. Мистер Джоз припомнил несколько случаев, происшедших во время охоты на тигров, и на сей раз довел до конца свой рассказ о мисс Катлер и военном враче Лансе. Он усердно потчевал Ребекку всем, что было на столе, да и сам жадно ел и много пил.
He sprang to open the door for the ladies, when they retired, with the most killing grace--and coming back to the table, filled himself bumper after bumper of claret, which he swallowed with nervous rapidity. С убийственной грацией бросился он отворять двери перед дамами, когда те покидали столовую, а вернувшись к столу, начал наливать себе бокал за бокалом красного вина, поглощая его с лихорадочной быстротой.
"He's priming himself," Osborne whispered to Dobbin, and at length the hour and the carriage arrived for Vauxhall. - Здорово закладывает! - шепнул Осборн Доббину, и наконец настал час, и была подана карета для поездки в Воксхолл.

CHAPTER VI/ГЛАВА VI

Vauxhall/ Воксхолл
English Русский
I know that the tune I am piping is a very mild one (although there are some terrific chapters coming presently), and must beg the good- natured reader to remember that we are only discoursing at present about a stockbroker's family in Russell Square, who are taking walks, or luncheon, or dinner, or talking and making love as people do in common life, and without a single passionate and wonderful incident to mark the progress of their loves. The argument stands thus--Osborne, in love with Amelia, has asked an old friend to dinner and to Vauxhall--Jos Sedley is in love with Rebecca. Will he marry her? That is the great subject now in hand. Я знаю, что наигрываю самый простенький мотив (хотя вскоре последует и несколько глав потрясающего содержания), по должен напомнить благосклонному читателю, что мы сейчас ведем речь только о семействе биржевого маклера на Рассел-сквер; члены этого семейства гуляют, завтракают, обедают, разговаривают, любят, как это бывает в обыкновенной жизни, и никакие бурные или необычайные события не нарушают мирного течения их любви. Положение дел таково: Осборн, влюбленный в Эмилию, пригласил старого приятеля пообедать и потом прокатиться в Воксхолл. Джоз Седли влюблен в Ребекку. Женится ли он на ней? Вот главная тема, занимающая нас сейчас.
We might have treated this subject in the genteel, or in the romantic, or in the facetious manner. Suppose we had laid the scene in Grosvenor Square, with the very same adventures--would not some people have listened? Suppose we had shown how Lord Joseph Sedley fell in love, and the Marquis of Osborne became attached to Lady Amelia, with the full consent of the Duke, her noble father: or instead of the supremely genteel, suppose we had resorted to the entirely low, and described what was going on in Mr. Sedley's kitchen--how black Sambo was in love with the cook (as indeed he was), and how he fought a battle with the coachman in her behalf; how the knife-boy was caught stealing a cold shoulder of mutton, and Miss Sedley's new femme de chambre refused to go to bed without a wax candle; such incidents might be made to provoke much delightful laughter, and be supposed to represent scenes of "life." Мы могли бы разработать эту тему в элегантном, в романтическом или бурлескном стиле. Предположим, мы, при тех же самых положениях, перенесли бы место действия на Гровнер-сквер. Разве для некоторой части публики это не было бы интересно? Предположим, мы показали бы, как влюбился лорд Джозеф Седли, а маркиз Осборн воспылал нежными чувствами к леди Эмилии - с полного согласия герцога, ее благородного отца. Или вместо высшей знати мы обратились бы, скажем, к самым низшим слоям общества и стали бы описывать, что происходит на кухне мистера Седли: как черномазый Самбо влюбился в кухарку (а так оно и было на самом деле) и как он из-за нее подрался с кучером; как поваренка изобличили в краже холодной бараньей лопатки, а новая femme de chambre {Горничная (франц.).} мисс Седли отказывалась идти спать, если ей не дадут восковой свечи. Такие сценки могли бы вызвать немало оживления и смеха, и их, пожалуй, сочли бы изображением настоящей жизни.
Or if, on the contrary, we had taken a fancy for the terrible, and made the lover of the new femme de chambre a professional burglar, who bursts into the house with his band, slaughters black Sambo at the feet of his master, and carries off Amelia in her night-dress, not to be let loose again till the third volume, we should easily have constructed a tale of thrilling interest, through the fiery chapters of which the reader should hurry, panting. Или, наоборот, если бы нам пришла фантазия изобразить что-нибудь ужасное, превратить любовника femme de chambre в профессионального взломщика, который врывается со своей шайкой в дом, умерщвляет черномазого Самбо у ног его хозяина и похищает Эмилию в одной ночной рубашке, с тем чтобы продержать ее в неволе до третьего тома, - мы легко могли бы сочинить повесть, полную захватывающего интереса, и читатель замирал бы от ужаса, пробегая с жадностью ее пламенные страницы.
Вообразите себе, например, главу под названием:
Ночное нападение
"Ночь была темная, бурная, тучи черные-черные, как чернила. Буйный ветер срывал колпаки с дымовых труб и сбивал с крыш черепицу, нося и крутя ее по пустынным улицам. Ни одна душа не решалась вступить в единоборство с этой бурей; караульные ежились в своих будках, но и там их настигал неугомонный, назойливый дождь, и там их убивали молнии, с грохотом низвергавшиеся с неба, - одного застигло как раз насупротив Воспитательного дома.
Обгорелая шинель, разбитый фонарь, жезл, разлетевшийся на куски от удара, - вот и все, что осталось от дородного Билла Стедфаста. На Саутгемптон-роу порывом ветра сорвало с козел извозчика и умчало - куда? Увы! ветер не доносит к нам вестей о своих жертвах, и лишь чей-то прощальный вопль прозвенел вдалеке. Ужасная ночь! Темно, как в могиле. Ни месяца - какое там! - ни месяца, ни звезд. Ни единой робкой, дрожащей звездочки. Одна выглянула было, едва стемнело, померцала среди непроглядной тьмы, но тут же в испуге спряталась снова.
- Раз, два, три! - Это условный знак Черной Маски.
- Мофи, - произнес голос на лестнице, - ты что там копаешься? Давай сюда инструмент. Мне это раз плюнуть.
- Ну-ну, мели мелево, - сказал Черная Маска, сопровождая свои слова страшным проклятием. - Сюда, ребята! Заряжай пистоли. Если кто заорет, ножи вон и выпускай кишки. Ты загляни в чулан, Блаузер! Ты, Марк, займись сундуком старика! А я, - добавил он тихим, но еще более страшным голосом, - займусь Эмилией.
Настала мертвая тишина.
- Что это? - спросил Черпая Маска. - Никак, выстрел?"
А то предположим, что мы избрали элегантный стиль.
"Маркиз Осборн только что отправил своего petit tigre {Маленького пажа (франц.).} с любовной записочкой к леди Эмилии.
Прелестное создание приняло ее из рук своей femme de chambre mademoiselle Анастази.
Милый маркиз! Какая предупредительность! Его светлость прислал в своей записке долгожданное приглашение на бал в Девоншир-Хаус.
- Кто эта адски красивая девушка? - воскликнул весельчак принц Дж-дж К-мбр-джский в тот вечер в роскошном особняке на Пикадилли (он только что приехал из оперы). - Дорогой мой Седли, ради всех купидонов, представьте меня ей!
- Монсеньер, ее зовут Седли, - сказал лорд Джозеф с важным поклоном.
- Vous avez alors un bien beau nom! {- Вы носите громкое имя! (франц.).} - сказал молодой принц, с разочарованным видом поворачиваясь на каблуках и наступая на ногу старому джентльмену, стоявшему позади и не сводившему восхищенных глаз с красавицы леди Эмилии.
- Trente mille tonnerres! {Тридцать тысяч проклятий! (франц.).} - завопила жертва, скорчившись от agonie du moment {Мгновенной боли (франц.).}.
- Прошу тысячу извинений у вашей милости, - произнес молодой etourdi {Повеса (франц.).}, краснея и низко склоняя голову в густых белокурых локонах. (Он наступил на любимую мозоль величайшему полководцу своего времени.)
- Девоншир! - воскликнул принц, обращаясь к высокому, добродушному вельможе, черты которого обнаруживали в нем кровь Кэвендишей. - На два слова! Вы не изменили решения расстаться с вашим брильянтовым ожерельем?
- Я уже продал его за двести пятьдесят тысяч фунтов князю Эстергази.
- Und das war gar nicht teuer, potztausend! {Совсем не дорого, черт возьми! (нем.).} - воскликнул вельможный венгерец" - и т. д., и т. д.
Таким образом, вы видите, милостивые государыни, как можно было бы написать наш роман, если бы автор этого пожелал; потому что, говоря по правде, он так же знаком с нравами Ньюгетской тюрьмы, как и с дворцами пашей почтенной аристократии, ибо наблюдал и то и другое только снаружи. Но так как я не знаю ни языка и обычая воровских кварталов, ни того разноязычного говора, который, по свидетельству сведущих романистов, звучит в салонах, то нам приходится, с вашего позволения, скромно придерживаться середины, выбирая те сцены и те персонажи, с которыми мы лучше всего знакомы.
But my readers must hope for no such romance, only a homely story, and must be content with a chapter about Vauxhall, which is so short that it scarce deserves to be called a chapter at all. And yet it is a chapter, and a very important one too. Are not there little chapters in everybody's life, that seem to be nothing, and yet affect all the rest of the history? Словом, если бы не вышеприведенное маленькое отступление, эта глава о Воксхолле была бы такой короткой, что она не заслужила бы даже названия главы. И все же это отдельная глава, и притом очень важная. Разве в жизни всякого из нас не встречаются коротенькие главы, кажущиеся сущим пустяком, но воздействующие на весь дальнейший ход событий?
Let us then step into the coach with the Russell Square party, and be off to the Gardens. There is barely room between Jos and Miss Sharp, who are on the front seat. Mr. Osborne sitting bodkin opposite, between Captain Dobbin and Amelia. Сядем поэтому в карету вместе с компанией с Рассел-сквер и поедем в сады Воксхолла. Мы едва найдем себе местечко между Джозом и мисс Шарп, которые сидят на переднем сиденье. Напротив жмутся капитан Доббин и Эмилия, а между ними втиснулся мистер Осборн.
Every soul in the coach agreed that on that night Jos would propose to make Rebecca Sharp Mrs. Sedley. The parents at home had acquiesced in the arrangement, though, between ourselves, old Mr. Sedley had a feeling very much akin to contempt for his son. He said he was vain, selfish, lazy, and effeminate. He could not endure his airs as a man of fashion, and laughed heartily at his pompous braggadocio stories. Сидевшие в карете все до единого были убеждены, что в этот вечер Джоз предложит Ребекке Шарп стать миссис Седли. Родители, оставшись дома, ничего против этого не имели. Между нами будь сказано, у старого мистера Седли было к сыну чувство, весьма близкое к презрению. Он считал его тщеславным эгоистом, неженкой и лентяем, терпеть не мог его модных замашек и откровенно смеялся над его рассказами, полными самого нелепого хвастовства.
"I shall leave the fellow half my property," he said; "and he will have, besides, plenty of his own; but as I am perfectly sure that if you, and I, and his sister were to die to-morrow, he would say 'Good Gad!' and eat his dinner just as well as usual, I am not going to make myself anxious about him. Let him marry whom he likes. It's no affair of mine." - Я оставлю этому молодцу половину моего состояния, - говорил он, - да и, помимо этого, у него будет достаточно своего дохода. Но я вполне уверен, что, если бы мне, тебе и его сестре грозило завтра умереть с голоду, он только сказал бы: "Вот так штука!" - и сел бы обедать как ни в чем не бывало. А потому я не намерен тревожиться о его судьбе. Пускай себе женится на ком хочет. Не мое это дело.
Amelia, on the other hand, as became a young woman of her prudence and temperament, was quite enthusiastic for the match. Once or twice Jos had been on the point of saying something very important to her, to which she was most willing to lend an ear, but the fat fellow could not be brought to unbosom himself of his great secret, and very much to his sister's disappointment he only rid himself of a large sigh and turned away. С другой стороны, Эмилия, девица столь же благоразумная, сколь и восторженная, страстно мечтала об этом браке. Раз или два Джоз порывался сообщить ей нечто весьма важное, что она очень рада была бы выслушать, но толстяка никак нельзя было заставить раскрыть душу и выдать свой секрет, и, к величайшему разочарованию сестры, он только испускал глубокий вздох и отходил прочь.
This mystery served to keep Amelia's gentle bosom in a perpetual flutter of excitement. If she did not speak with Rebecca on the tender subject, she compensated herself with long and intimate conversations with Mrs. Blenkinsop, the housekeeper, who dropped some hints to the lady's-maid, who may have cursorily mentioned the matter to the cook, who carried the news, I have no doubt, to all the tradesmen, so that Mr. Jos's marriage was now talked of by a very considerable number of persons in the Russell Square world. Тайна эта заставляла трепетать нежное сердечко Эмилии. И если она не заговаривала на столь щекотливую тему с самой Ребеккой, то вознаграждала себя долгими задушевными беседами с Бленкинсоп, экономкой, которая кое-что намеками передала старшей горничной, которая, возможно, проболталась невзначай кухарке, а уж та, будьте уверены, разнесла эту новость по всем окрестным лавочкам, так что о женитьбе мистера Джоза теперь судили и рядили во всем околотке.
It was, of course, Mrs. Sedley's opinion that her son would demean himself by a marriage with an artist's daughter. "But, lor', Ma'am," ejaculated Mrs. Blenkinsop, "we was only grocers when we married Mr. S., who was a stock-broker's clerk, and we hadn't five hundred pounds among us, and we're rich enough now." And Amelia was entirely of this opinion, to which, gradually, the good-natured Mrs. Sedley was brought. Миссис Седли, конечно, держалась того мнения, что ее сын роняет себя браком с дочерью художника. "Бог с вами, сударыня! - с жаром возражала миссис Бленкинсоп. - А разве сами мы не были только бакалейщиками, когда выходили замуж за мистера Седли? Да и он ведь в ту пору служил у маклера простым писцом! У нас и всех-то капиталов было не больше пятисот фунтов, а вот ведь как разбогатели!" То же самое твердила и Эмилия, и добродушная миссис Седли постепенно дала себя уговорить.
Mr. Sedley was neutral. "Let Jos marry whom he likes," he said; "it's no affair of mine. This girl has no fortune; no more had Mrs. Sedley. She seems good-humoured and clever, and will keep him in order, perhaps. Better she, my dear, than a black Mrs. Sedley, and a dozen of mahogany grandchildren." Мистер Седли ни во что не желал вмешиваться. "Пусть Джоз женится на ком хочет, - говорил он, - не мое это дело. У девочки нет ничего за душой, а много ли я взял за миссис Седли? Она, кажется, веселого нрава и умна и, быть может, приберет его к рукам. Лучше она, дорогая моя, чем какая-нибудь черномазая миссис Седли, а со временем дюжина бронзовых внучат".
So that everything seemed to smile upon Rebecca's fortunes. She took Jos's arm, as a matter of course, on going to dinner; she had sate by him on the box of his open carriage (a most tremendous "buck" he was, as he sat there, serene, in state, driving his greys), and though nobody said a word on the subject of the marriage, everybody seemed to understand it. All she wanted was the proposal, and ah! how Rebecca now felt the want of a mother!--a dear, tender mother, who would have managed the business in ten minutes, and, in the course of a little delicate confidential conversation, would have extracted the interesting avowal from the bashful lips of the young man! Счастье, по-видимому, улыбалось Ребекке. Когда шли к столу, она брала Джоза под руку, словно это было в порядке вещей; она усаживалась рядом с ним на козлах его коляски (Джоз и в самом деле был совершенный денди, когда, восседая на козлах, невозмутимо и величаво правил своими серыми), и, хотя никто еще и слова не произнес насчет брака, все, казалось, понимали, в чем тут дело. Она жаждала только одного - предложения, и, ах, как ощущала теперь Ребекка отсутствие маменьки - милой нежной маменьки, которая обстряпала бы дельце в десять минут и в коротеньком деликатном разговоре с глазу на глаз исторгла бы важное признание из робких уст молодого человека!
Such was the state of affairs as the carriage crossed Westminster bridge. Таково было положение вещей, когда карета проезжала по Вестминстерскому мосту.
The party was landed at the Royal Gardens in due time. As the majestic Jos stepped out of the creaking vehicle the crowd gave a cheer for the fat gentleman, who blushed and looked very big and mighty, as he walked away with Rebecca under his arm. George, of course, took charge of Amelia. She looked as happy as a rose-tree in sunshine. Но вот общество высадилось у Королевских садов. Когда величественный Джоз вылезал из закряхтевшего под ним экипажа, толпа устроила толстяку шумную овацию, и надо сказать, что смущенный и красный Джоз имел весьма солидный и внушительный вид, шагая под руку с Ребеккой. Конечно, Джордж принял на себя заботы об Эмилии. Та вся сияла от счастья, как розовый куст под лучами солнца.
"I say, Dobbin," says George, "just look to the shawls and things, there's a good fellow." - Слушай, Доббин, будь другом, - сказал Джордж, - присмотри за шалями и прочим!
And so while he paired off with Miss Sedley, and Jos squeezed through the gate into the gardens with Rebecca at his side, honest Dobbin contented himself by giving an arm to the shawls, and by paying at the door for the whole party. И вот, пока он в паре с мисс Седли двинулся вперед, а Джоз вместе с Ребеккой протискивался в калитку, ведущую в сад, честный Доббин удовольствовался тем, что предложил руку шалям и заплатил за вход всей компании.
He walked very modestly behind them. He was not willing to spoil sport. About Rebecca and Jos he did not care a fig. But he thought Amelia worthy even of the brilliant George Osborne, and as he saw that good-looking couple threading the walks to the girl's delight and wonder, he watched her artless happiness with a sort of fatherly pleasure. Perhaps he felt that he would have liked to have something on his own arm besides a shawl (the people laughed at seeing the gawky young officer carrying this female burthen); but William Dobbin was very little addicted to selfish calculation at all; and so long as his friend was enjoying himself, how should he be discontented? And the truth is, that of all the delights of the Gardens; of the hundred thousand extra lamps, which were always lighted; the fiddlers in cocked hats, who played ravishing melodies under the gilded cockle-shell in the midst of the gardens; the singers, both of comic and sentimental ballads, who charmed the ears there; the country dances, formed by bouncing cockneys and cockneyesses, and executed amidst jumping, thumping and laughter; the signal which announced that Madame Saqui was about to mount skyward on a slack-rope ascending to the stars; the hermit that always sat in the illuminated hermitage; the dark walks, so favourable to the interviews of young lovers; the pots of stout handed about by the people in the shabby old liveries; and the twinkling boxes, in which the happy feasters made-believe to eat slices of almost invisible ham--of all these things, and of the gentle Simpson, that kind smiling idiot, who, I daresay, presided even then over the place--Captain William Dobbin did not take the slightest notice. Он скромно пошел сзади. Ему не хотелось портить им удовольствие. Ребекка и Джоз его ни капельки не интересовали, но Эмилию он считал достойной даже блестящего Джорджа Осборна, и, любуясь на эту чудесную парочку, гулявшую по аллеям, и радуясь оживлению и восторгу молодой девушки, он отечески наблюдал за ее безыскусственным счастьем. Быть может, он чувствовал, что ему самому было бы приятнее держать в руке еще что-нибудь, кроме шалей? (Публика посмеивалась, глядя на неуклюжего молодого офицера с такой странной пошей.) По нет: Уильям Доббин был мало склонен к себялюбивым размышлениям. И поскольку его друг наслаждался, мог ли он быть недоволен? Хотя, по правде сказать, ни одна из многочисленных приманок Воксхолла - ни сто тысяч "добавочных" лампионов, горевших, однако, ежевечерне; ни музыканты в треуголках, наигрывающие восхитительные мелодии под золоченой раковиной в центре сада; ни исполнители комических и сентиментальных песенок, до которых так охоча публика; ни сельские танцы, отплясываемые ретивыми горожанами обоего пола под притопывание, выклики и хохот толпы; ни сигнал, извещающий, что madame Саки готова взобраться по канату под самые небеса; ни отшельник, запертый в своей ярко освещенной келье; ни темные аллеи, столь удобные для свиданий молодых влюбленных; ни кружки крепкого портера, которые не уставали разносить официанты в старых поношенных ливреях; ни залитые огнями беседки, где веселые собутыльники делали вид, будто насыщаются почти невидимыми ломтиками ветчины, - ни все это, ни даже милейший, неизменно приветливый, неизменно улыбающийся своей дурацкой улыбкой Симпсон, который, помнится, как раз в ту пору управлял этим местом, ничуть не занимали капитана Уильяма Доббина.
He carried about Amelia's white cashmere shawl, and having attended under the gilt cockle-shell, while Mrs. Salmon performed the Battle of Borodino (a savage cantata against the Corsican upstart, who had lately met with his Russian reverses)--Mr. Dobbin tried to hum it as he walked away, and found he was humming--the tune which Amelia Sedley sang on the stairs, as she came down to dinner. Он таскал с собой белую кашемировую шаль Эмилии и, постояв и послушав у золоченой раковины, где миссис Сэмон исполняла "Бородинскую битву" (воинственную кантату против выскочки-корсиканца, который незадолго перед тем хлебнул горя в России), попробовал было, двинувшись дальше, промурлыкать ее про себя и вдруг обнаружил, что напевает тот самый мотив, который пела Эмилия, спускаясь к обеду.
He burst out laughing at himself; for the truth is, he could sing no better than an owl. Доббин расхохотался над самим собой, потому что пел он, говоря по совести, не лучше филина.
It is to be understood, as a matter of course, that our young people, being in parties of two and two, made the most solemn promises to keep together during the evening, and separated in ten minutes afterwards. Parties at Vauxhall always did separate, but 'twas only to meet again at supper-time, when they could talk of their mutual adventures in the interval. Само собою разумеется, что наши молодые люди, разбившись на парочки, дали друг другу самое торжественное обещание не разлучаться весь вечер - и уже через десять минут разбрелись в разные стороны. Так всегда делают компании, посещающие Воксхолл, но лишь для того, чтобы потом сойтись к ужину, когда можно поболтать о приключениях, пережитых за это время.
What were the adventures of Mr. Osborne and Miss Amelia? That is a secret. But be sure of this--they were perfectly happy, and correct in their behaviour; and as they had been in the habit of being together any time these fifteen years, their tete-a-tete offered no particular novelty. Какие же приключения достались в удел мистеру Осборну и мисс Эмилии? Это тайна. Но можете быть уверены в одном: оба были совершенно счастливы, и поведение их было безупречно. А так как они привыкли за эти пятнадцать лет бывать вместе, то такой tete-a-tete не представлял для них ничего нового.
But when Miss Rebecca Sharp and her stout companion lost themselves in a solitary walk, in which there were not above five score more of couples similarly straying, they both felt that the situation was extremely tender and critical, and now or never was the moment Miss Sharp thought, to provoke that declaration which was trembling on the timid lips of Mr. Sedley. They had previously been to the panorama of Moscow, where a rude fellow, treading on Miss Sharp's foot, caused her to fall back with a little shriek into the arms of Mr. Sedley, and this little incident increased the tenderness and confidence of that gentleman to such a degree, that he told her several of his favourite Indian stories over again for, at least, the sixth time. Но когда мисс Ребекка Шарп и ее тучный кавалер затерялись в глубине пустынной аллеи, где блуждало не больше сотни таких же парочек, искавших уединения, то оба почувствовали, что положение стало до крайности щекотливым и критическим. Теперь или никогда, говорила себе мисс Шарп, настал момент исторгнуть признание, трепетавшее на робких устах мистера Седли. До этого они посетили панораму Москвы, и тут какой-то невежа, наступив на ножку мисс Шарп, заставил ее откинуться с легким вскриком прямо в объятия мистера Седли, причем это маленькое происшествие в такой степени усилило нежность и доверчивость нашего джентльмена, что он снова поведал Ребекке, по меньшей мере в десятый раз, несколько своих излюбленных индийских историй.
"How I should like to see India!" said Rebecca. - Как бы мне хотелось повидать Индию! - воскликнула Ребекка.
"SHOULD you?" said Joseph, with a most killing tenderness; and was no doubt about to follow up this artful interrogatory by a question still more tender (for he puffed and panted a great deal, and Rebecca's hand, which was placed near his heart, could count the feverish pulsations of that organ), when, oh, provoking! the bell rang for the fireworks, and, a great scuffling and running taking place, these interesting lovers were obliged to follow in the stream of people. - В самом деле? - вопросил Джозеф с убийственной нежностью и, несомненно, собирался дополнить этот многозначительный вопрос еще одним, более многозначительным (он уже начал пыхтеть и отдуваться, и ручка Ребекки, находившаяся у его сердца, ощутила лихорадочную пульсацию этого органа), но вдруг - какая досада! - раздался звонок, возвещавший о начале фейерверка, началась толкотня и суматоха, и наши интересные влюбленные были невольно подхвачены стремительным людским потоком.
Captain Dobbin had some thoughts of joining the party at supper: as, in truth, he found the Vauxhall amusements not particularly lively-- but he paraded twice before the box where the now united couples were met, and nobody took any notice of him. Covers were laid for four. The mated pairs were prattling away quite happily, and Dobbin knew he was as clean forgotten as if he had never existed in this world. Капитан Доббин подумывал было присоединиться к компании за ужином: он, честно говоря, находил развлечения Воксхолла не слишком занимательными. Дважды прошелся он мимо беседки, где обосновались обе соединившиеся теперь пары, но никто не обратил на него никакого внимания. Стол был накрыт на четверых. Влюбленные парочки весело болтали между собою, и Доббин понял, что он так основательно забыт, как будто его никогда и не было на свете.
"I should only be de trop," said the Captain, looking at them rather wistfully. "I'd best go and talk to the hermit,"--and so he strolled off out of the hum of men, and noise, and clatter of the banquet, into the dark walk, at the end of which lived that well- known pasteboard Solitary. It wasn't very good fun for Dobbin--and, indeed, to be alone at Vauxhall, I have found, from my own experience, to be one of the most dismal sports ever entered into by a bachelor. "Я буду тут только de trop {Лишний (франц.).}, - подумал капитан, глядя на них с унынием. - Пойду лучше побеседую с отшельником". И с этими мыслями он побрел прочь от гудевшей толпы, от шума и гама веселого пира в темную аллею, в конце которой обретался пресловутый затворник из папье-маше. Особенного развлечения это Доббину не сулило, - да и вообще мыкаться в полном одиночестве по Воксхоллу, как я убедился на собственном опыте, одно из очень небольших удовольствий, выпадающих на долю холостяка.
The two couples were perfectly happy then in their box: where the most delightful and intimate conversation took place. Jos was in his glory, ordering about the waiters with great majesty. He made the salad; and uncorked the Champagne; and carved the chickens; and ate and drank the greater part of the refreshments on the tables. Finally, he insisted upon having a bowl of rack punch; everybody had rack punch at Vauxhall. Тем временем обе парочки благодушествовали в своей беседке, ведя приятный дружеский разговор. Джоз был в ударе и величественно помыкал лакеями. Он сам заправил салат, откупорил шампанское, разрезал цыплят и съел и выпил большую часть всего поданного на стол. Под конец он стал уговаривать всех распить чашу аракового пунша: все, кто бывает в Воксхолле, заказывают араковый пунш.
"Waiter, rack punch." - Человек! Аракового пунша!
That bowl of rack punch was the cause of all this history. And why not a bowl of rack punch as well as any other cause? Was not a bowl of prussic acid the cause of Fair Rosamond's retiring from the world? Was not a bowl of wine the cause of the demise of Alexander the Great, or, at least, does not Dr. Lempriere say so?--so did this bowl of rack punch influence the fates of all the principal characters in this "Novel without a Hero," which we are now relating. It influenced their life, although most of them did not taste a drop of it. Араковый пунш и положил начало всей этой истории. А чем, собственно, чаша аракового пунша хуже всякой другой причины? Разве не чаша синильной кислоты послужила причиной того, что прекрасная Розамонда покинула этот мир? И разве не чаша вина была причиной смерти Александра Великого? По крайней мере, так утверждает доктор Лемприер. Таким же образом чаша пунша повлияла на судьбы главнейших действующих лиц того "романа без героя", который мы сейчас пишем. Она оказала влияние на всю их жизнь, хотя большинство из них не отведало из нее и капли.
The young ladies did not drink it; Osborne did not like it; and the consequence was that Jos, that fat gourmand, drank up the whole contents of the bowl; and the consequence of his drinking up the whole contents of the bowl was a liveliness which at first was astonishing, and then became almost painful; for he talked and laughed so loud as to bring scores of listeners round the box, much to the confusion of the innocent party within it; and, volunteering to sing a song (which he did in that maudlin high key peculiar to gentlemen in an inebriated state), he almost drew away the audience who were gathered round the musicians in the gilt scollop-shell, and received from his hearers a great deal of applause. Молодые девицы не притронулись к пуншу, Осборну он не понравился, так что все содержимое чаши выпил Джоз, этот толстый гурман. А следствием того, что он выпил все содержимое чаши, явилась некоторая живость, сперва удивившая, всех, по потом ставшая скорее тягостной. Джоз принялся разглагольствовать и хохотать так громко, что перед беседкой собралась толпа зевак, к великому смущению сидевшей там ни в чем не повинной компании. Затем, хотя его об этом не просили, Джоз затянул песню, выводя ее необыкновенно плаксивым фальцетом, который так свойствен джентльменам, находящимся в состоянии подпития, чем привлек к себе почти всю публику, собравшуюся послушать музыкантов в золоченой раковине, и заслужил шумное одобрение слушателей.
"Brayvo, Fat un!" said one; "Angcore, Daniel Lambert!" said another; "What a figure for the tight-rope!" exclaimed another wag, to the inexpressible alarm of the ladies, and the great anger of Mr. Osborne. - Браво, толстяк! - крикнул один. - Бис, Дэниел Ламберт! - отозвался другой. - Ему бы по канату бегать при такой комплекции! - добавил какой-то озорник, к невыразимому ужасу девиц и великому негодованию мистера Осборна.
"For Heaven's sake, Jos, let us get up and go," cried that gentleman, and the young women rose. - Ради бога, Джоз, пойдем отсюда! - воскликнул этот джентльмен; и девицы поднялись с места.
"Stop, my dearest diddle-diddle-darling," shouted Jos, now as bold as a lion, and clasping Miss Rebecca round the waist. Rebecca started, but she could not get away her hand. The laughter outside redoubled. Jos continued to drink, to make love, and to sing; and, winking and waving his glass gracefully to his audience, challenged all or any to come in and take a share of his punch. - Стойте, душечка, моя любезная, разлюбезная! - возопил Джоз, теперь смелый, как лев, и обхватил мисс Ребекку за талию. Ребекка сделала движение, но не могла вырвать руку. Хохот в саду усилился. Джоз продолжал колобродить - пить, любезничать и распевать. Подмигивая и грациозно помахивая стаканом перед публикой, он приглашал желающих в беседку - выпить с ним по стаканчику пунша.
Mr. Osborne was just on the point of knocking down a gentleman in top-boots, who proposed to take advantage of this invitation, and a commotion seemed to be inevitable, when by the greatest good luck a gentleman of the name of Dobbin, who had been walking about the gardens, stepped up to the box. Мистер Осборн уже приготовился сбить с ног какого-то субъекта в сапогах с отворотами, который вознамерился воспользоваться этим предложением, и дело грозило кончиться серьезной передрягой, как вдруг, по счастью, джентльмен по фамилии Доббин, прогуливавшийся в одиночестве по саду, показался у беседки.
"Be off, you fools!" said this gentleman--shouldering off a great number of the crowd, who vanished presently before his cocked hat and fierce appearance--and he entered the box in a most agitated state. - Прочь, болваны! - произнес этот джентльмен, расталкивая плечом толпу, которая тотчас рассеялась, не устояв перед его треуголкой и свирепым видом, после чего он в крайне взволнованном состоянии вошел в беседку.
"Good Heavens! Dobbin, where have you been?" Osborne said, seizing the white cashmere shawl from his friend's arm, and huddling up Amelia in it.--"Make yourself useful, and take charge of Jos here, whilst I take the ladies to the carriage." - Господи боже! Да где же ты пропадал, Доббин? - сказал Осборн, выхватывая у него белую кашемировую шаль и закутывая в нее Эмилию. - Присмотри-ка тут, пожалуйста, за Джозом, пока я усажу дам в экипаж.
Jos was for rising to interfere--but a single push from Osborne's finger sent him puffing back into his seat again, and the lieutenant was enabled to remove the ladies in safety. Jos kissed his hand to them as they retreated, and hiccupped out "Bless you! Bless you!" Then, seizing Captain Dobbin's hand, and weeping in the most pitiful way, he confided to that gentleman the secret of his loves. He adored that girl who had just gone out; he had broken her heart, he knew he had, by his conduct; he would marry her next morning at St. George's, Hanover Square; he'd knock up the Archbishop of Canterbury at Lambeth: he would, by Jove! and have him in readiness; and, acting on this hint, Captain Dobbin shrewdly induced him to leave the gardens and hasten to Lambeth Palace, and, when once out of the gates, easily conveyed Mr. Jos Sedley into a hackney-coach, which deposited him safely at his lodgings. Джоз хотел было встать и вмешаться, но достаточно было Осборну толкнуть его одним пальцем, как он снова, пыхтя, повалился на свое место, и молодому офицеру удалось благополучно увести девиц. Джоз послал им вслед воздушный поцелуй и захныкал, икая: "Господь с вами, господь с вами!" Затем, схватив капитана Доббина за руку и горько рыдая, он поведал этому джентльмену тайну своей любви. Он обожал девушку, которая только что их покинула; своим поведением он разбил ее сердце, он это отлично понимает, но он женится на ней не далее чем завтра, в церкви св. Георгия, что на Ганновер-сквер. Он достучится до архиепископа Кентерберийского в Ламбете - честное слово, достучится! - и поднимет его на ноги. Играя на этой струне, капитан Доббин умненько уговорил его уехать пока что из сада и поспешить в Ламбетский дворец. А когда они очутились за воротами, Доббин без труда довел мистера Джоза Седли до наемной кареты, которая и доставила его в целости и сохранности на квартиру.
George Osborne conducted the girls home in safety: and when the door was closed upon them, and as he walked across Russell Square, laughed so as to astonish the watchman. Amelia looked very ruefully at her friend, as they went up stairs, and kissed her, and went to bed without any more talking. Джордж Осборн благополучно проводил девиц домой, и когда дверь за ними захлопнулась и он стал переходить через Рассел-сквер, он вдруг так расхохотался, что привел в изумление ночного сторожа. Пока девушки поднимались по лестнице, маленькая Эмилия только жалобно посмотрела на подругу, а затем поцеловала ее и отправилась спать, не сказав ни слова.
"He must propose to-morrow," thought Rebecca. "He called me his soul's darling, four times; he squeezed my hand in Amelia's presence. He must propose to-morrow." And so thought Amelia, too. And I dare say she thought of the dress she was to wear as bridesmaid, and of the presents which she should make to her nice little sister-in-law, and of a subsequent ceremony in which she herself might play a principal part, &c., and &c., and &c., and &c. "Он сделает мне предложение завтра, - думала Ребекка. - Он четыре раза назвал меня своей душенькой, он жал мне руку в присутствии Эмилии. Он сделает мне предложение завтра". Того же мнения была и Эмилия. Вероятно, она уже думала о том, какое платье наденет, когда будет подружкой невесты, о подарках своей миленькой невестушке и о той, другой, церемонии, которая последует вскоре за этой и в которой она сама будет играть главную роль, и т. д., и т. и.
Oh, ignorant young creatures! How little do you know the effect of rack punch! What is the rack in the punch, at night, to the rack in the head of a morning? To this truth I can vouch as a man; there is no headache in the world like that caused by Vauxhall punch. Through the lapse of twenty years, I can remember the consequence of two glasses! two wine-glasses! but two, upon the honour of a gentleman; and Joseph Sedley, who had a liver complaint, had swallowed at least a quart of the abominable mixture. О неопытные молодые создания! Как мало вы знаете о действии аракового пунша! Что общего между вечерними напитками и утренними пытками? Насчет этого могу засвидетельствовать как мужчина: нет на свете такой головной боли, какая бывает от пунша, подаваемого в Воксхолле. Двадцать лет прошло, а я все еще помню последствия от двух стаканов - да что там - от двух рюмок! - только двух, даю вам честное слово джентльмена! А Джозеф Седли, с его-то больной печенью, проглотил по меньшей мере кварту этой отвратительной смеси!
That next morning, which Rebecca thought was to dawn upon her fortune, found Sedley groaning in agonies which the pen refuses to describe. Soda-water was not invented yet. Small beer--will it be believed!--was the only drink with which unhappy gentlemen soothed the fever of their previous night's potation. With this mild beverage before him, George Osborne found the ex-Collector of Boggley Wollah groaning on the sofa at his lodgings. Dobbin was already in the room, good-naturedly tending his patient of the night before. The two officers, looking at the prostrate Bacchanalian, and askance at each other, exchanged the most frightful sympathetic grins. Even Sedley's valet, the most solemn and correct of gentlemen, with the muteness and gravity of an undertaker, could hardly keep his countenance in order, as he looked at his unfortunate master. Следующее утро, которое, по мнению Ребекки, должно было явиться зарей ее счастья, застало Джоза Седли стенающим в муках, не поддающихся никакому описанию. Содовая вода еще не была изобретена, и легкое пиво - можно ли этому поверить? - было единственным напитком, которым несчастные джентльмены успокаивали жар похмелья. За вкушением этого-то безобидного напитка Джордж Осборн и застал бывшего коллектора Богли-Уолаха охающим на диване в своей квартире. Доббин был уже тут и по доброте души ухаживал за своим вчерашним пациентом. При виде простертого перед ними почитателя Бахуса оба офицера переглянулись, и даже лакей Джоза, в высшей степени чинный и корректный джентльмен, молчаливый и важный, как гробовщик, с трудом сохранял серьезность, глядя на своего несчастного господина.
"Mr. Sedley was uncommon wild last night, sir," he whispered in confidence to Osborne, as the latter mounted the stair. "He wanted to fight the 'ackney-coachman, sir. The Capting was obliged to bring him upstairs in his harms like a babby." - Мистер Седли очень буйствовали вчера, сэр, - доверительно шепнул он Осборну, поднимаясь с ним по лестнице. - Все хотели поколотить извозчика, сэр. Пришлось капитану втащить их на руках, словно малого ребенка.
A momentary smile flickered over Mr. Brush's features as he spoke; instantly, however, they relapsed into their usual unfathomable calm, as he flung open the drawing-room door, and announced Мгновенная улыбка пробежала при этом воспоминании по лицу мистера Браша, но тотчас же черты его снова приняли обычное выражение непроницаемого спокойствия, и, распахнув дверь в приемную, он доложил:
"Mr. Hosbin." - Мистер Осборн!
"How are you, Sedley?" that young wag began, after surveying his victim. "No bones broke? There's a hackney-coachman downstairs with a black eye, and a tied-up head, vowing he'll have the law of you." - Как ты себя чувствуешь, Седли? - начал молодой человек, производя беглый осмотр жертвы. - Все кости целы? А там внизу стоит извозчик с фонарем под глазом и повязанной головой и клянется, что притянет тебя к суду.
"What do you mean--law?" Sedley faintly asked. - То есть как это к суду?.. - спросил Седли слабым голосом.
"For thrashing him last night--didn't he, Dobbin? You hit out, sir, like Molyneux. The watchman says he never saw a fellow go down so straight. Ask Dobbin." - За то, что ты поколотил его вчера, - не правда ли, Доббин? Вы боксируете, сэр, что твой Молине. Ночной сторож говорит, что никогда еще не видел такой чистой работы. Вот и Доббин тебе скажет.
"You DID have a round with the coachman," Captain Dobbin said, "and showed plenty of fight too." - Да, у вас была схватка с кучером, - подтвердил капитан Доббин, - и вообще вы были в боевом настроении.
"And that fellow with the white coat at Vauxhall! How Jos drove at him! How the women screamed! By Jove, sir, it did my heart good to see you. I thought you civilians had no pluck; but I'll never get in your way when you are in your cups, Jos." - А этот молодец - помнишь, в Воксхолле, в белом сюртуке? Как Джоз на него напустился! А дамы как визжали! Ей-богу, сэр, сердце радовалось, на вас глядя. Я думал, что у вас, штатских, не хватает пороха, но теперь постараюсь никогда не попадаться тебе на глаза, когда ты под мухой, Джоз!
"I believe I'm very terrible, when I'm roused," ejaculated Jos from the sofa, and made a grimace so dreary and ludicrous, that the Captain's politeness could restrain him no longer, and he and Osborne fired off a ringing volley of laughter. - Правда, я становлюсь страшен, когда меня выведут из терпения, - изрек Джоз с дивана, состроив такую унылую и смехотворную гримасу, что даже учтивый капитан не мог больше сдерживаться и вместе с Осборном прыснул со смеху.
Osborne pursued his advantage pitilessly. He thought Jos a milksop. He had been revolving in his mind the marriage question pending between Jos and Rebecca, and was not over well pleased that a member of a family into which he, George Osborne, of the --th, was going to marry, should make a mesalliance with a little nobody--a little upstart governess. Осборн безжалостно воспользовался представившимся ему случаем. Он считал Джоза размазней и, мысленно разбирая со всех сторон вопрос о предстоящем браке между ним и Ребеккой, не слишком радовался, что член семьи, с которой он, Джордж Осборн, офицер *** полка, собирался породниться, допустит мезальянс, женившись бог знает на ком - на какой-то гувернанточке!
"You hit, you poor old fellow!" said Osborne. "You terrible! Why, man, you couldn't stand--you made everybody laugh in the Gardens, though you were crying yourself. You were maudlin, Jos. Don't you remember singing a song?" - Ты потерял терпение? Бедный старикан! - воскликнул Осборн. - Ты страшен? Да ты на ногах не мог стоять, над тобой все в саду потешались, хотя сам ты заливался горькими слезами! Ты распустил нюни, Джоз. А помнишь, как ты пел?
"A what?" Jos asked. - То есть как это пел? - удивился Джоз.
"A sentimental song, and calling Rosa, Rebecca, what's her name, Amelia's little friend--your dearest diddle-diddle-darling?" - Ну да, чувствительный романс, и все называл эту Розу, Ребекку - или как ее там, подружку Эмилии! - своей душечкой, любезной, разлюбезной.
And this ruthless young fellow, seizing hold of Dobbin's hand, acted over the scene, to the horror of the original performer, and in spite of Dobbin's good-natured entreaties to him to have mercy. И безжалостный молодой человек, схватив Доббина за руку, стал представлять всю сцену в лицах, к ужасу ее первоначального исполнителя и невзирая на добродушные просьбы Доббина помилосердствовать.
"Why should I spare him?" Osborne said to his friend's remonstrances, when they quitted the invalid, leaving him under the hands of Doctor Gollop. "What the deuce right has he to give himself his patronizing airs, and make fools of us at Vauxhall? Who's this little schoolgirl that is ogling and making love to him? Hang it, the family's low enough already, without HER. A governess is all very well, but I'd rather have a lady for my sister-in-law. I'm a liberal man; but I've proper pride, and know my own station: let her know hers. And I'll take down that great hectoring Nabob, and prevent him from being made a greater fool than he is. That's why I told him to look out, lest she brought an action against him." - Зачем мне его щадить? - ответил Осборн на упреки своего друга, когда они простились с бедным страдальцем, оставив его на попечении доктора Голлопа. - А по какому, черт возьми, праву он принял на себя покровительственный тон и выставил нас на всеобщее посмешище в Воксхолле? Кто эта девчонка-школьница, которая строит ему глазки и любезничает с ним? К черту! Семейка уже и без того неважная! Гувернантка - дело почтенное, но я бы предпочел, чтобы моя невестка была настоящая леди. Я человек широких взглядов, но у меня есть гордость, и я знаю свое место, - пусть и она знает свое! Я собью спесь с этого хвастливого набоба и помешаю ему сделаться еще большим дураком, чем он есть на самом деле. Вот почему я посоветовал ему держать ухо востро, пока он окончательно не угодил ей в лапы!
"I suppose you know best," Dobbin said, though rather dubiously. "You always were a Tory, and your family's one of the oldest in England. But--" - Что же, тебе видней, - сказал Доббин с некоторым, впрочем, сомнением. - Ты всегда был заядлый тори, и семья твоя одна из старейших в Англии. Но...
"Come and see the girls, and make love to Miss Sharp yourself," the lieutenant here interrupted his friend; - Пойдем навестить барышень, и приударь-ка лучше ты за мисс Шарп, - перебил лейтенант своего друга.
but Captain Dobbin declined to join Osborne in his daily visit to the young ladies in Russell Square. Но на сей раз капитан Доббин отклонил предложение отправиться вместе с Осборном к молодым девушкам на Рассел-сквер.
As George walked down Southampton Row, from Holborn, he laughed as he saw, at the Sedley Mansion, in two different stories two heads on the look-out. Когда Джордж с Холборпа спустился на Саутгемптон-роу, он засмеялся, увидев в двух различных этажах особняка Седли две головки, кого-то высматривавшие.
The fact is, Miss Amelia, in the drawing-room balcony, was looking very eagerly towards the opposite side of the Square, where Mr. Osborne dwelt, on the watch for the lieutenant himself; and Miss Sharp, from her little bed-room on the second floor, was in observation until Mr. Joseph's great form should heave in sight. Дело в том, что мисс Эмилия с балкона гостиной нетерпеливо поглядывала на противоположную сторону сквера, где жил мистер Осборн, поджидая появления молодого офицера. А мисс Шарп из своей спаленки в третьем этаже наблюдала, не появится ли на горизонте массивная фигура мистера Джозефа.
"Sister Anne is on the watch-tower," said he to Amelia, "but there's nobody coming"; and laughing and enjoying the joke hugely, he described in the most ludicrous terms to Miss Sedley, the dismal condition of her brother. - Сестрица Анна караулит на сторожевой башне, - сказал Осборн Эмилии, - но никто не показывается! - И, хохоча от души и сам в восторге от своей шутки, он в смехотворных выражениях изобразил мисс Седли плачевное состояние, в котором находился ее брат.
"I think it's very cruel of you to laugh, George," she said, looking particularly unhappy; but George only laughed the more at her piteous and discomfited mien, persisted in thinking the joke a most diverting one, and when Miss Sharp came downstairs, bantered her with a great deal of liveliness upon the effect of her charms on the fat civilian. - Не смейся, Джордж, не будь таким жестоким, - просила вконец расстроенная девушка, но Джордж только потешался над ее жалостной и огорченной миной, продолжая находить свою шутку чрезвычайно забавной; когда же мисс Шарп сошла вниз, он начал с большим оживлением подтрунивать над ней, описывая действие ее чар на толстяка-чиновника.
"O Miss Sharp! if you could but see him this morning," he said-- "moaning in his flowered dressing-gown--writhing on his sofa; if you could but have seen him lolling out his tongue to Gollop the apothecary." - О мисс Шарп, если бы вы только видели его утром! - воскликнул он. - Как он стонал в своем цветастом халате! Как корчился на диване! Если бы вы только видели, как он показывал язык аптекарю Голлопу!
"See whom?" said Miss Sharp. - Кто это? - спросила мисс Шарп.
"Whom? O whom? Captain Dobbin, of course, to whom we were all so attentive, by the way, last night." - Кто? Как кто? Капитан Доббип, конечно, к которому, кстати, все мы были так внимательны вчера!
"We were very unkind to him," Emmy said, blushing very much. "I--I quite forgot him." - Мы были с ним страшно невежливы, - заметила Эмми, сильно покраснев. - Я... я совершенно забыла про него.
"Of course you did," cried Osborne, still on the laugh. - Конечно, забыла! - воскликнул Осборн, все еще хохоча.
"One can't be ALWAYS thinking about Dobbin, you know, Amelia. Can one, Miss Sharp?" - Нельзя же вечно думать о Доббине, Эмилия! Не правда ли, мисс Шарп?
"Except when he overset the glass of wine at dinner," Miss Sharp said, with a haughty air and a toss of the head, "I never gave the existence of Captain Dobbin one single moment's consideration." - Кроме тех случаев, когда он за обедом опрокидывает стаканы с вином, - заявила мисс Шарп, с высокомерным видом вскидывая голову, - я ни одной секунды не интересовалась существованием капитана Доббина.
"Very good, Miss Sharp, I'll tell him," Osborne said; - Отлично, мисс Шарп, я так и передам ему, - сказал Осборн.
and as he spoke Miss Sharp began to have a feeling of distrust and hatred towards this young officer, which he was quite unconscious of having inspired. Мисс Шарп готова была возненавидеть молодого офицера, который и не подозревал, какие он пробудил в ней чувства.
"He is to make fun of me, is he?" thought Rebecca. "Has he been laughing about me to Joseph? Has he frightened him? Perhaps he won't come."--A film passed over her eyes, and her heart beat quite quick. "Он просто издевается надо мной, - думала Ребекка. - Не вышучивал ли он меня и перед Джозефом? Не спугнул ли его? Быть может, Джозеф теперь и не придет?" На глазах у нее выступили слезы, и сердце сильно забилось.
"You're always joking," said she, smiling as innocently as she could. "Joke away, Mr. George; there's nobody to defend ME." And George Osborne, as she walked away--and Amelia looked reprovingly at him--felt some little manly compunction for having inflicted any unnecessary unkindness upon this helpless creature. - Вы все шутите, - улыбнулась она через силу. - Продолжайте шутить, мистер Джордж, ведь за меня некому заступиться. - С этими словами Ребекка удалилась из комнаты, а когда еще и Эмилия с упреком взглянула на него, Джордж Осборн почувствовал нечто недостойное мужчины - угрызения совести: напрасно он обидел беззащитную девушку!
"My dearest Amelia," said he, "you are too good--too kind. You don't know the world. I do. And your little friend Miss Sharp must learn her station." - Дорогая моя Эмилия, - сказал он. - Ты слишком мягка. Ты не знаешь света. А я знаю. И твоя подружка мисс Шарп должна понимать, где ее место.
"Don't you think Jos will--" - Неужели ты думаешь, что Джоз не...
"Upon my word, my dear, I don't know. He may, or may not. I'm not his master. I only know he is a very foolish vain fellow, and put my dear little girl into a very painful and awkward position last night. My dearest diddle-diddle-darling!" He was off laughing again, and he did it so drolly that Emmy laughed too. - Честное слово, дорогая, не знаю. Может - да, а может, и нет. Ведь я им не распоряжаюсь! Я только знаю, что он очень глупый, пустой малый и вчера поставил мою милую девочку в крайне тягостное и неловкое положение. "Душечка моя, любезная, разлюбезная!" - Он опять расхохотался, и так заразительно, что Эмми не могла не смеяться вместе с ним.
All that day Jos never came. But Amelia had no fear about this; for the little schemer had actually sent away the page, Mr. Sambo's aide-de-camp, to Mr. Joseph's lodgings, to ask for some book he had promised, and how he was; and the reply through Jos's man, Mr. Brush, was, that his master was ill in bed, and had just had the doctor with him. He must come to-morrow, she thought, but she never had the courage to speak a word on the subject to Rebecca; nor did that young woman herself allude to it in any way during the whole evening after the night at Vauxhall. Джоз так и не приехал в этот день. Но Эмилия ничуть не растерялась. Маленькая интриганка послала своего пажа и адъютанта, мистера Самбо, на квартиру к мистеру Джозефу за какой-то обещанной книгой, а заодно велела спросить, как он себя чувствует. Ответ, данный через лакея Джоза, мистера Браша, гласил, что хозяин его болен и лежит в постели - только что был доктор. "Джоз появится завтра", - подумала Эмилия, но так и не решилась заговорить на эту тему с Ребеккой. Та тоже ни единым словом не обмолвилась об этом в течение всего вечера.
The next day, however, as the two young ladies sate on the sofa, pretending to work, or to write letters, or to read novels, Sambo came into the room with his usual engaging grin, with a packet under his arm, and a note on a tray. "Note from Mr. Jos, Miss," says Sambo. Однако на следующий день, когда обе девушки сидели на диване, делая вид, что заняты шитьем, или писанием писем, или чтением романов, в комнату, как всегда приветливо скаля зубы, вошел Самбо с пакетом под мышкой и письмом на подносе.
- Письмо мисс от мистера Джозефа, - объявил он.
How Amelia trembled as she opened it! Как дрожала Эмилия, распечатывая письмо! Вот его содержание:
So it ran: "Милая Эмилия!
Dear Amelia,--I send you the "Orphan of the Forest." I was too ill to come yesterday. I leave town to-day for Cheltenham. Pray excuse me, if you can, to the amiable Miss Sharp, for my conduct at Vauxhall, and entreat her to pardon and forget every word I may have uttered when excited by that fatal supper. As soon as I have recovered, for my health is very much shaken, I shall go to Scotland for some months, and am Посылаю тебе "Сиротку в лесу". Мне вчера было очень плохо, и потому я не приехал. Уезжаю сегодня в Челтнем. Пожалуйста, попроси, если можешь, любезную мисс Шарп извинить мне мое поведение в Воксхолле и умоли ее простить и позабыть все, что я наговорил в возбуждении за этим злополучным ужином. Как только я поправлюсь - а здоровье мое сильно расстроено, - я уеду на несколько месяцев в Шотландию.
Truly yours, Остаюсь преданный тебе
Jos Sedley Джоз Седли".
It was the death-warrant. All was over. Amelia did not dare to look at Rebecca's pale face and burning eyes, but she dropt the letter into her friend's lap; and got up, and went upstairs to her room, and cried her little heart out. Это был смертный приговор. Все было кончено. Эмилия не смела взглянуть на бледное лицо и пылавшие глаза Ребекки и только уронила письмо на колени подруги, а сама вскочила и побежала наверх к себе в комнату выплакать там свое горе.
Blenkinsop, the housekeeper, there sought her presently with consolation, on whose shoulder Amelia wept confidentially, and relieved herself a good deal. Бленкинсоп, экономка, тотчас же пришла утешать свою молодую госпожу. И Эмми облегчила душу, доверчиво поплакав у нее на плече.
"Don't take on, Miss. I didn't like to tell you. But none of us in the house have liked her except at fust. I sor her with my own eyes reading your Ma's letters. Pinner says she's always about your trinket-box and drawers, and everybody's drawers, and she's sure she's put your white ribbing into her box." - Не огорчайтесь, мисс, - уговаривала ее Бленкинсоп. - Мне не хотелось говорить вам. Но все у нас в доме ее невзлюбили, разве только сперва она понравилась. Я собственными глазами видела, как она читала письмо вашей маменьки. Вот и Пиннер говорит, что она вечно сует нос в вашу шкатулку с драгоценностями и в ваши комоды, да и во все комоды, и что она даже спрятала к себе в чемодан вашу белую ленту.
"I gave it her, I gave it her," Amelia said. - Я сама ей подарила, сама подарила! - воскликнула Эмилия.
But this did not alter Mrs. Blenkinsop's opinion of Miss Sharp. Но это не изменило мнения мисс Бленкинсоп о мисс Шарп.
"I don't trust them governesses, Pinner," she remarked to the maid. "They give themselves the hairs and hupstarts of ladies, and their wages is no better than you nor me." - Не верю я этим гувернанткам, Пиннер, - заметила она старшей горничной. - Важничают, задирают нос, словно барыни, а жалованья-то получают не больше нашего.
It now became clear to every soul in the house, except poor Amelia, that Rebecca should take her departure, and high and low (always with the one exception) agreed that that event should take place as speedily as possible. Our good child ransacked all her drawers, cupboards, reticules, and gimcrack boxes--passed in review all her gowns, fichus, tags, bobbins, laces, silk stockings, and fallals-- selecting this thing and that and the other, to make a little heap for Rebecca. And going to her Papa, that generous British merchant, who had promised to give her as many guineas as she was years old-- she begged the old gentleman to give the money to dear Rebecca, who must want it, while she lacked for nothing. Теперь всем в доме, кроме бедняжки Эмилии, стало ясно, что Ребекке придется уехать, и все от мала до велика (тоже за одним исключением) были согласны, что это должно произойти как можно скорее. Наша добрая девочка перерыла все свои комоды, шкафы, ридикюли и шкатулки, пересмотрела все свои платья, косынки, безделушки, вязанья, кружева, шелковые чулки и ленты, отбирая то одну вещицу, то другую, чтобы подарить целый ворох Ребекке. Потом она отправилась к своему отцу, щедрому английскому коммерсанту, пообещавшему подарить дочери столько гиней, сколько ей лет, и упросила старого джентльмена отдать эти деньги Ребекке, которой они очень нужны, тогда как сама она ни в чем не нуждается.
She even made George Osborne contribute, and nothing loth (for he was as free-handed a young fellow as any in the army), he went to Bond Street, and bought the best hat and spenser that money could buy. Она обложила данью даже Джорджа Осборна, и тот с величайшей готовностью (как и всякий военный, он был щедрой натурой) отправился в магазин на Бонд-стрит и приобрел там самую изящную шляпку и самый щегольский спенсер, какие только можно было купить за деньги.
"That's George's present to you, Rebecca, dear," said Amelia, quite proud of the bandbox conveying these gifts. "What a taste he has! There's nobody like him." - Это подарок от Джорджа тебе, милая Ребекка! - сказала Эмилия, любуясь картонкой, содержавшей эти дары. - Какой у него вкус! Ну кто может сравниться с Джорджем!
"Nobody," Rebecca answered. "How thankful I am to him!" She was thinking in her heart, "It was George Osborne who prevented my marriage."--And she loved George Osborne accordingly. - Никто, - отвечала Ребекка. - Как я ему благодарна! - А про себя подумала: "Это Джордж Осборн расстроил мой брак", - и возлюбила Джорджа Осборна соответственно.
She made her preparations for departure with great equanimity; and accepted all the kind little Amelia's presents, after just the proper degree of hesitation and reluctance. She vowed eternal gratitude to Mrs. Sedley, of course; but did not intrude herself upon that good lady too much, who was embarrassed, and evidently wishing to avoid her. She kissed Mr. Sedley's hand, when he presented her with the purse; and asked permission to consider him for the future as her kind, kind friend and protector. Her behaviour was so affecting that he was going to write her a cheque for twenty pounds more; but he restrained his feelings: the carriage was in waiting to take him to dinner, so he tripped away with a Собралась она к отъезду с величайшим спокойствием духа и приняла все подарки милой маленькой Эмплии без особых колебаний и отнекиваний, поломавшись только для приличия. Миссис Седли она поклялась, конечно, в вечной благодарности, но не навязывалась чересчур этой доброй даме, которая была смущена и явно старалась избегать ее. Мистеру Седли она поцеловала руку, когда тот наградил ее кошельком, и испросила разрешения считать его и впредь своим милым добрым другом и покровителем. Старик был так растроган, что уже собирался выписать ей чек еще на двадцать фунтов, но обуздал свои чувства: его ожидала карета, чтобы везти в а званый обед. И он быстро удалился со словами:
"God bless you, my dear, always come here when you come to town, you know.--Drive to the Mansion House, James." - Прощайте, дорогая моя, господь с вами! Когда будете в городе, заезжайте к нам непременно... Во дворец лорд-мэра, Джеймс!
Finally came the parting with Miss Amelia, over which picture I intend to throw a veil. But after a scene in which one person was in earnest and the other a perfect performer--after the tenderest caresses, the most pathetic tears, the smelling-bottle, and some of the very best feelings of the heart, had been called into requisition--Rebecca and Amelia parted, the former vowing to love her friend for ever and ever and ever. Наконец пришло время расставаться с мисс Эмилией... Но над этой картиной я намерен задернуть занавес. После сцены, в которой одно действующее лицо проявило полную искренность, а другое отлично провело свою роль, после нежнейших ласк, чувствительных слез, нюхательных солей и некоторой толики подлинного душевного жара, пущенных в ход в качестве реквизита, - Ребекка и Эмилия расстались, причем первая поклялась подруге любить ее вечно, вечно, вечно...

CHAPTER VII/ГЛАВА VII

Crawley of Queen's Crawley/ Кроули из Королевского Кроули
English Русский
Among the most respected of the names beginning in C which the Court-Guide contained, in the year 18--, was that of Crawley, Sir Pitt, Baronet, Great Gaunt Street, and Queen's Crawley, Hants. This honourable name had figured constantly also in the Parliamentary list for many years, in conjunction with that of a number of other worthy gentlemen who sat in turns for the borough. В числе самых уважаемых фамилий на букву К в Придворном календаре за 18.. год значится фамилия Кроули: сэр Питт, баронет, проживающий в Лондоне на Грейт-Гонт-стрит и в своем поместье Королевское Кроули, Хэмпшир. Это почтенное имя в течение многих лет бессменно фигурировало также и в парламентском списке, наряду с именами других столь же почтенных джентльменов, представлявших в разное время тот же округ.
It is related, with regard to the borough of Queen's Crawley, that Queen Elizabeth in one of her progresses, stopping at Crawley to breakfast, was so delighted with some remarkably fine Hampshire beer which was then presented to her by the Crawley of the day (a handsome gentleman with a trim beard and a good leg), that she forthwith erected Crawley into a borough to send two members to Parliament; and the place, from the day of that illustrious visit, took the name of Queen's Crawley, which it holds up to the present moment. And though, by the lapse of time, and those mutations which age produces in empires, cities, and boroughs, Queen's Crawley was no longer so populous a place as it had been in Queen Bess's time-- nay, was come down to that condition of borough which used to be denominated rotten--yet, as Sir Pitt Crawley would say with perfect justice in his elegant way, "Rotten! be hanged--it produces me a good fifteen hundred a year." По поводу городка Королевское Кроули рассказывают, что королева Елизавета в одну из своих поездок по стране остановилась в Кроули позавтракать и пришла в такой восторг от великолепного хзмпншрского пива, поднесенного ей тогдашним представителем фамилии Кроули (красивым мужчиной с аккуратной бородкой и стройными ногами), что возвела с той поры Кроули в степень избирательного округа, посылающего в парламент двух представителей. Со дня этого славного посещения поместье получило название "Королевское Кроули", сохранившееся за ним и поныне. И хотя с течением времени, вследствие тех перемен, какие вносят века в судьбы империй, городов и округов, Королевское Кроули перестало быть тем многолюдным городком, каковым оно было в эпоху королевы Бесс, - или, лучше сказать, просто докатилось до того состояния парламентского местечка, когда его обычно именуют "гнилым", - это не мешало сэру Питту Кроули с полным основанием и с присущим ему изяществом говорить: "Гнилое? Еще чего? Мне оно приносит добрых полторы тысячи в год!"
Sir Pitt Crawley (named after the great Commoner) was the son of Walpole Crawley, first Baronet, of the Tape and Sealing-Wax Office in the reign of George II., when he was impeached for peculation, as were a great number of other honest gentlemen of those days; and Walpole Crawley was, as need scarcely be said, son of John Churchill Crawley, named after the celebrated military commander of the reign of Queen Anne. The family tree (which hangs up at Queen's Crawley) furthermore mentions Charles Stuart, afterwards called Barebones Crawley, son of the Crawley of James the First's time; and finally, Queen Elizabeth's Crawley, who is represented as the foreground of the picture in his forked beard and armour. Out of his waistcoat, as usual, grows a tree, on the main branches of which the above illustrious names are inscribed. Close by the name of Sir Pitt Crawley, Baronet (the subject of the present memoir), are written that of his brother, the Reverend Bute Crawley (the great Commoner was in disgrace when the reverend gentleman was born), rector of Crawley-cum-Snailby, and of various other male and female members of the Crawley family. Сэр Питт Кроули (свое имя получивший в честь Великого коммонера) был сыном Уолпола Кроули, первого баронета, который служил по Ведомству Сургуча и Тесьмы в царствование - Георга II, когда, как и многие другие почтенные джентльмены того времени, был обвинен в растрате. А Уолпол Кроули был, о чем едва ли нужно распространяться, сыном Джона Черчилля Кроули, получившего ото имя в честь знаменитого военачальника эпохи царствования королевы Анны. Родословное древо (висящее в Королевском Кроули) упоминает далее Чарльза Стюарта, позднее прозванного Бэйрбоуном Кроули, сына Кроули - современника Иакова I, и, наконец, того самого Кроули времен королевы Елизаветы, изображенного на переднем плане картины, с раздвоенной бородой и в латах. Из его-ю груди, как водится, и растет дерево, на главных ветвях которого начертаны вышеупомянутые славные имена. Рядом с именем сэра Питта Кроули, баронета (героя настоящей главы), значатся имена его брата, преподобного Кътога Кроули (звезда Великого коммонера уже закатилась, когда его преподобие родился), приходского священника в Кроу-ли-и-Снэйлби, а также разных других представителей фамилии Кроули, мужеского и женского полу.
Sir Pitt was first married to Grizzel, sixth daughter of Mungo Binkie, Lord Binkie, and cousin, in consequence, of Mr. Dundas. She brought him two sons: Pitt, named not so much after his father as after the heaven-born minister; and Rawdon Crawley, from the Prince of Wales's friend, whom his Majesty George IV forgot so completely. Many years after her ladyship's demise, Sir Pitt led to the altar Rosa, daughter of Mr. G. Dawson, of Mudbury, by whom he had two daughters, for whose benefit Miss Rebecca Sharp was now engaged as governess. It will be seen that the young lady was come into a family of very genteel connexions, and was about to move in a much more distinguished circle than that humble one which she had just quitted in Russell Square. Сэр Питт был женат первым браком на Гризели, шестой дочери Манго Бинки, лорда Бинки, и, стало быть, родственнице мистера Дандаса. Она подарила ему двух сыновей: Питта, названного так не столько в честь отца, сколько в честь дарованного нам небом министра, и Родона Кроули, названного по имени друга принца Уэльского, который, став его величеством Георгом IV, так основательно забыл этого друга. Много лет спустя после кончины леди Кроули сэр Питт повел к алтарю Розу, дочь мистера Дж. Досона из Мадбери, от которой у него было две дочери, и вот для них-то и была теперь приглашена мисс Ребекка Шарп на должность гувернантки. Из чего следует, что нашей молодой особе предстояло войти в семейство, обладавшее весьма аристократическими связями, и вращаться в гораздо более изысканном кругу, чем скромное общество на Рассел-сквер, которое она только что покинула.
She had received her orders to join her pupils, in a note which was written upon an old envelope, and which contained the following words: Распоряжение выехать к своим воспитанницам она получила в записке, начертанной на старом конверте и гласившей:
Sir Pitt Crawley begs Miss Sharp and baggidge may be hear on Tuesday, as I leaf for Queen's Crawley to-morrow morning ERLY. "Сэр Питт Кроули просит мисс Шарп и багаш быть здесь во вторник, так как я уезжаю в Королевское Кроули завтра рано утром.
Great Gaunt Street. Грейт-Гонт-стрит".
Rebecca had never seen a Baronet, as far as she knew, and as soon as she had taken leave of Amelia, and counted the guineas which good- natured Mr. Sedley had put into a purse for her, and as soon as she had done wiping her eyes with her handkerchief (which operation she concluded the very moment the carriage had turned the corner of the street), she began to depict in her own mind what a Baronet must be. "I wonder, does he wear a star?" thought she, "or is it only lords that wear stars? But he will be very handsomely dressed in a court suit, with ruffles, and his hair a little powdered, like Mr. Wroughton at Covent Garden. I suppose he will be awfully proud, and that I shall be treated most contemptuously. Still I must bear my hard lot as well as I can--at least, I shall be amongst GENTLEFOLKS, and not with vulgar city people": and she fell to thinking of her Russell Square friends with that very same philosophical bitterness with which, in a certain apologue, the fox is represented as speaking of the grapes. Ребекка, насколько ей было известно, никогда еще не видела ни одного баронета, и вот, как только она распрощалась с Эмилией и пересчитала гинеи, которые положил ей в кошелек щедрый мистер Седли, как только осушила платочком глаза (закончив эту операцию в тот момент, когда карета завернула за угол), она принялась мысленно рисовать себе, каким должен быть баронет. "Интересно, носит ли он звезду? - думала она. - Или это только у лордов бывают звезды? Но, уж конечно, он в придворном костюме с кружевным жабо, а волосы у него слегка припудрены, как у мистера Ротона в Ковент-Гарденском театре. Наверно, он страшно гордый и на меня будет смотреть с презрением. Что ж, придется мне нести свой крест безропотно, но, по крайней мере, я буду знать, что нахожусь в благородном семействе, а не среди каких-то вульгарных торгашей". И она задумалась о своих друзьях на Рассел-сквер с той самой философической горечью, с которой лисица в известной басне высказывается о винограде.
Having passed through Gaunt Square into Great Gaunt Street, the carriage at length stopped at a tall gloomy house between two other tall gloomy houses, each with a hatchment over the middle drawing- room window; as is the custom of houses in Great Gaunt Street, in which gloomy locality death seems to reign perpetual. The shutters of the first-floor windows of Sir Pitt's mansion were closed--those of the dining-room were partially open, and the blinds neatly covered up in old newspapers. Выехав через Гонт-сквер на Грейт-Гонт-стрит, карета остановилась наконец у высокого мрачного дома, зажатого между двух других высоких и мрачных домов, на каждом из которых поверх среднего окна гостиной красовался траурный герб. Таков обычай домов на Грейт-Гонт-стрит - из этих мрачных кварталов, по-видимому, никогда не уходит смерть. Ставни на окнах в доме сэра Питта были закрыты и только внизу, в столовой, приоткрыты, и за ними виднелись шторы, аккуратно обернутые старыми газетами.
John, the groom, who had driven the carriage alone, did not care to descend to ring the bell; and so prayed a passing milk-boy to perform that office for him. When the bell was rung, a head appeared between the interstices of the dining-room shutters, and the door was opened by a man in drab breeches and gaiters, with a dirty old coat, a foul old neckcloth lashed round his bristly neck, a shining bald head, a leering red face, a pair of twinkling grey eyes, and a mouth perpetually on the grin. Грум Джон, на сей раз правивший лошадьми, не пожелал спуститься с козел, чтобы позволить, и попросил пробегавшего мимо мальчишку-молочника исполнить за него эту обязанность. Когда раздался звонок, между створками ставен в столовой показалась чья-то голова, и вслед за тем дверь открыл человек в линялых штанах и гетрах, в грязном старом сюртуке и обтрепанной косынке вокруг зарос шей волосами шеи, плешивый, с плутоватой физиономией, на которой похотливо поблескивали серые глазки и плотоядно ухмылялся рот.
"This Sir Pitt Crawley's?" says John, from the box. - Здесь живет сэр Питт Кроули? - окликнул его с козел Джон.
"Ees," says the man at the door, with a nod. - Да, здесь, - отозвался человек у двери, утвердительно кивнув головой.
"Hand down these 'ere trunks then," said John. - Стащи-ка тогда пожитки, - сказал Джон.
"Hand 'n down yourself," said the porter. - Тащи сам, - ответил швейцар.
"Don't you see I can't leave my hosses? Come, bear a hand, my fine feller, and Miss will give you some beer," said John, with a horse- laugh, for he was no longer respectful to Miss Sharp, as her connexion with the family was broken off, and as she had given nothing to the servants on coming away. - Не видишь, что ли, мне нельзя отойти от лошадей. Ну, бери, любезный, авось мисс даст на пиво, - прибавил Джон и насмешливо заржал, уже нисколько не стесняясь, так как отношения мисс Шарп с его хозяевами были прерваны и она ничего не дала слугам, уезжая.
The bald-headed man, taking his hands out of his breeches pockets, advanced on this summons, and throwing Miss Sharp's trunk over his shoulder, carried it into the house. Лысый человек в ответ на это обращение вынул руки из карманов, подошел к экипажу и, вскинув на плечо чемодан мисс Шарп, понес его в дом.
"Take this basket and shawl, if you please, and open the door," said Miss Sharp, and descended from the carriage in much indignation. "I shall write to Mr. Sedley and inform him of your conduct," said she to the groom. - Возьмите-ка эту корзину и шаль и откройте мне дверцу! - сказала мисс Шарп и вышла из кареты в страшном негодовании. - Я напишу мистеру Седли и сообщу ему о вашем поведении, - пригрозила она груму.
"Don't," replied that functionary. "I hope you've forgot nothink? Miss 'Melia's gownds--have you got them--as the lady's maid was to have 'ad? I hope they'll fit you. Shut the door, Jim, you'll get no good out of 'ER," continued John, pointing with his thumb towards Miss Sharp: "a bad lot, I tell you, a bad lot," and so saying, Mr. Sedley's groom drove away. The truth is, he was attached to the lady's maid in question, and indignant that she should have been robbed of her perquisites. - Ах, пожалуйста, не пишите, - ответил носитель этой должности. - Надеюсь, вы ничего не забыли? А как насчет платьиц мисс Эмилии, которые должны были пойти барыниной горничной? Захватили их? Надеюсь, они вам будут впору! Закрой дверцу, Джим, из нее ничего не выжмешь, - продолжал Джон, указывая большим пальцем на мисс Шарп. - Плохая от нее пожива, скажу тебе, плохая! - И с этими словами грум мистера Седли тронул лошадей. Сказать по правде, он был влюблен в названную горничную и негодовал, что ее ограбили, отдав другой то, что ей полагалось по праву.
On entering the dining-room, by the orders of the individual in gaiters, Rebecca found that apartment not more cheerful than such rooms usually are, when genteel families are out of town. The faithful chambers seem, as it were, to mourn the absence of their masters. The turkey carpet has rolled itself up, and retired sulkily under the sideboard: the pictures have hidden their faces behind old sheets of brown paper: the ceiling lamp is muffled up in a dismal sack of brown holland: the window-curtains have disappeared under all sorts of shabby envelopes: the marble bust of Sir Walpole Crawley is looking from its black corner at the bare boards and the oiled fire-irons, and the empty card-racks over the mantelpiece: the cellaret has lurked away behind the carpet: the chairs are turned up heads and tails along the walls: and in the dark corner opposite the statue, is an old-fashioned crabbed knife-box, locked and sitting on a dumb waiter. Войдя, по указанию субъекта в гетрах, в столовую, Ребекка нашла это помещение таким же малоуютным и унылым, какими обычно бывают подобные апартаменты, когда знатные семейства уезжают из города. Верные покои как будто оплакивают отсутствие своих хозяев. Турецкий ковер сам скатался и смиренно уполз под буфет; картины притаились под листами оберточной бумаги; висячая лампа закуталась в коричневый холщовый чехол; оконные занавески напялили на себя всякую ветошь; мраморный бюст сэра Уолпола Кроули глядит из своего темного угла на голые столы, на медный каминный прибор, обильно смазанный жиром, и на пустые подносы для карточек на каминной доске; ящик с бутылками укрылся под ковром; стулья, перевернутые вверх тормашками и поставленные друг на друга, жмутся к стенам; а в темном углу, против мраморного сэра Питта, взгромоздился на столик старомодный грубый поставец, запертый на замок.
Two kitchen chairs, and a round table, and an attenuated old poker and tongs were, however, gathered round the fire-place, as was a saucepan over a feeble sputtering fire. There was a bit of cheese and bread, and a tin candlestick on the table, and a little black porter in a pint-pot. Однако поближе к камину собралось кое-какое общество: два табурета, круглый стол, погнутая старая кочерга и щипцы, а на слабо потрескивавшем огне грелся сотейник. На столе лежали кусочек сыра и ломоть хлеба, а рядом с жестяным подсвечником стояла кружка с остатками черного портера.
"Had your dinner, I suppose? It is not too warm for you? Like a drop of beer?" - Обедали? Так я и думал. Вам не жарко? Хотите глоток пива?
"Where is Sir Pitt Crawley?" said Miss Sharp majestically. - Где сэр Питт Кроули? - надменно произнесла мисс Шарп.
"He, he! I'm Sir Pitt Crawley. Reklect you owe me a pint for bringing down your luggage. He, he! Ask Tinker if I aynt. Mrs. Tinker, Miss Sharp; Miss Governess, Mrs. Charwoman. Ho, ho!" - Хе-хе! Я и есть сэр Питт Кроули! Помните, вы должны мне пинту пива за то, что я перенес ваши веши. Хе-хе-хе! Спросите у Тинкер, кто я такой! Миссис Тинкер, познакомьтесь: мисс Шарп. Мисс гувернантка - миссис поденщица! Ха-ха-ха!
The lady addressed as Mrs. Tinker at this moment made her appearance with a pipe and a paper of tobacco, for which she had been despatched a minute before Miss Sharp's arrival; and she handed the articles over to Sir Pitt, who had taken his seat by the fire. Леди, к которой адресовались, как к миссис Тинкер, только что вошла в комнату с трубкой и пачкой табаку, за которыми она была послана за минуту до прибытия мисс Шарп. Она вручила требуемое сэру Питту, занявшему свое место у камина.
"Where's the farden?" said he. "I gave you three halfpence. Where's the change, old Tinker?" - Где фартинг сдачи? - сказал он. - Я дал вам три полупенса. Где же сдача, старуха?
"There!" replied Mrs. Tinker, flinging down the coin; it's only baronets as cares about farthings." - Вот! - ответила миссис Тинкер, швыряя монету. - Только баронетам и под стать хлопотать о каких-то фартингах!
"A farthing a day is seven shillings a year," answered the M.P.; "seven shillings a year is the interest of seven guineas. Take care of your farthings, old Tinker, and your guineas will come quite nat'ral." - Фартинг в день - семь шиллингов в год, - отвечал член парламента. - Семь шиллингов в год - это проценты с семи гиней. Берегите фартинги, старуха Тинкер, - и к вам потекут гинеи.
"You may be sure it's Sir Pitt Crawley, young woman," said Mrs. Tinker, surlily; "because he looks to his farthings. You'll know him better afore long." - Можете быть уверены, барышня, что это сэр Питт Кроули, - угрюмо заявила миссис Тинкер, - судя уже по тому, как он трясется над своими фартингами. Вы скоро его узнаете!
"And like me none the worse, Miss Sharp," said the old gentleman, with an air almost of politeness. "I must be just before I'm generous." - И, наверное, полюбите, мисс Шарп, - добавил старый джентльмен почти любезным тоном. - У меня уж такое правило: сперва справедливость, а уж потом щедрость.
"He never gave away a farthing in his life," growled Tinker. - Он за всю свою жизнь и фартинга никому не подал, - проворчала Тинкер
"Never, and never will: it's against my principle. Go and get another chair from the kitchen, Tinker, if you want to sit down; and then we'll have a bit of supper." - Верно! И никогда не подам! Это против моих правил. Ступайте и принесите еще один табурет из кухни, Тинкер, если хотите сидеть. А потом мы поужинаем.
Presently the baronet plunged a fork into the saucepan on the fire, and withdrew from the pot a piece of tripe and an onion, which he divided into pretty equal portions, and of which he partook with Mrs. Tinker. Тут баронет полез вилкой в сотейник, стоявший на огне, и вытащил оттуда немного требухи и луковицу. Разделив все это на две более или менее равные части, он одру протянул миссис Тникер.
"You see, Miss Sharp, when I'm not here Tinker's on board wages: when I'm in town she dines with the family. Haw! haw! I'm glad Miss Sharp's not hungry, ain't you, Tink?" - Видите ли, мисс Шарп, когда меня не бывает здесь, Тинкер получает на харчи. Если же я в городе, то она обедает за семейным столом. Ха-ха-ха! Я рад, что мисс Шарп не голодна. А вы, Тинк?
And they fell to upon their frugal supper. И они принялись за свой скудный ужин.
After supper Sir Pitt Crawley began to smoke his pipe; and when it became quite dark, he lighted the rushlight in the tin candlestick, and producing from an interminable pocket a huge mass of papers, began reading them, and putting them in order. После ужина сэр Питт Кроули закурил трубку, а когда совсем стемнело, зажег тростниковую свечу в жестяном подсвечнике и, вытащив из бездонного кармана целый ворох бумаг, принялся читать их и приводить в порядок.
"I'm here on law business, my dear, and that's how it happens that I shall have the pleasure of such a pretty travelling companion to- morrow." - Я здесь по судебным делам, моя дорогая, этому я и обязан тем, что буду иметь удовольствие ехать завтра с такой хорошенькой спутницей.
"He's always at law business," said Mrs. Tinker, taking up the pot of porter. - Вечно у него судебные дела, - заметила миссис Тинкер, взявшись за кружку с портером.
"Drink and drink about," said the Baronet. "Yes; my dear, Tinker is quite right: I've lost and won more lawsuits than any man in England. Look here at Crawley, Bart. v. Snaffle. I'll throw him over, or my name's not Pitt Crawley. Podder and another versus Crawley, Bart. Overseers of Snaily parish against Crawley, Bart. They can't prove it's common: I'll defy 'em; the land's mine. It no more belongs to the parish than it does to you or Tinker here. I'll beat 'em, if it cost me a thousand guineas. Look over the papers; you may if you like, my dear. Do you write a good hand? I'll make you useful when we're at Queen's Crawley, depend on it, Miss Sharp. Now the dowager's dead I want some one." - Пейте, пейте себе на здоровье! - сказал баронет. - Да, моя дорогая. Тиикер совершенно права: я потерял и выиграл больше тяжб, чем кто-либо другой в Англии. Вот посмотрите: Кроули, баронет, - против Снэфла. Я его в порошок сотру, или не быть мне Питтом Кроули! Поддер и еще кто-то - против Кроули, баронета. Попечительство о бедных прихода Спэйлби - против Кроули, баронета. Им нипочем не доказать, что земля общинная. Плевать я на них хотел - земля моя! Она в такой же мере принадлежит приходу, как вам или вот Тинкер! Я побью их, хотя бы мне это стоило тысячу гиней. Посмотрите-ка бумаги! Можете почитать их, если хотите! А что, у вас хороший почерк? Я воспользуюсь вашими услугами, когда мы будем в Королевском Кроули, так и знайте, мисс Шарп. Мамашу я похоронил, и, значит, мне нужна какая-нибудь переписчица.
"She was as bad as he," said Tinker. "She took the law of every one of her tradesmen; and turned away forty-eight footmen in four year." - Старуха была не лучше его! - заметила Тинкер. - Тянула к суду каждого поставщика и прогнала за четыре года сорок восемь лакеев.
"She was close--very close," said the Baronet, simply; "but she was a valyble woman to me, and saved me a steward." - Прижимиста была, что говорить, - спокойно согласился баронет. - Но очень ценная для меня женщина - сберегала мне расходы на управителя.
--And in this confidential strain, and much to the amusement of the new-comer, the conversation continued for a considerable time. Whatever Sir Pitt Crawley's qualities might be, good or bad, he did not make the least disguise of them. He talked of himself incessantly, sometimes in the coarsest and vulgarest Hampshire accent; sometimes adopting the tone of a man of the world. And so, with injunctions to Miss Sharp to be ready at five in the morning, he bade her good night. И в таком откровенном тоне, к великой потехе вновь прибывшей, беседа продолжалась довольно долго. Каковы бы ни были свойства сэра Питта Кроули, хорошие или дурные, но только он ни малейшим образом не скрывал их. Он не переставая разглагольствовал о себе - то на грубейшем и вульгарнейшем хэмпширском наречии, то принимая тон светского человека. Наконец, раз десять наказав мисс Шарп, чтобы она была готова в пять часов утра, он пожелал ей спокойной ночи.
"You'll sleep with Tinker to-night," he said; "it's a big bed, and there's room for two. Lady Crawley died in it. Good night." - Вы ляжете сегодня с Тинкер, - сказал он. - Кровать большая, места хватит на двоих. На этой постели умерла леди Кроули. Спокойной ночи!
Sir Pitt went off after this benediction, and the solemn Tinker, rushlight in hand, led the way up the great bleak stone stairs, past the great dreary drawing-room doors, with the handles muffled up in paper, into the great front bedroom, where Lady Crawley had slept her last. The bed and chamber were so funereal and gloomy, you might have fancied, not only that Lady Crawley died in the room, but that her ghost inhabited it. Rebecca sprang about the apartment, however, with the greatest liveliness, and had peeped into the huge wardrobes, and the closets, and the cupboards, and tried the drawers which were locked, and examined the dreary pictures and toilette appointments, while the old charwoman was saying her prayers. После такого пожелания сэр Питт удалился, и угрюмая Тинкер, с тростниковой свечою в руке, провела девушку по большой холодной каменной лестнице наверх, мимо больших мрачных дверей гостиной, у которых ручки были обернуты бумагой, в большую, выходившую на улицу спальню, где леди Кроули почила вечным сном. Кровать и комната имели такой похоронный и унылый вид, что можно было вообразить, будто леди Кроули не только умерла в этой спальне, по что дух ее и до сих пор здесь обитает. Пока старая поденщица читала молитвы, Ребекка с величайшей живостью обежала всю комнату, заглянула в огромные гардеробы, шкафы и комоды, попробовала, не открываются ли ящики, которые оказались запертыми, и осмотрела мрачные картины и туалетные принадлежности.
"I shouldn't like to sleep in this yeer bed without a good conscience, Miss," said the old woman. - Кабы не то, мисс, что совесть у меня чиста, мне было бы не по душе улечься на эту постель, - промолвила старуха.
"There's room for us and a half-dozen of ghosts in it," says Rebecca. "Tell me all about Lady Crawley and Sir Pitt Crawley, and everybody, my DEAR Mrs. Tinker." - Тут места хватит на нас обеих да еще на пяток духов! - заметила Ребекка. - Расскажите-ка мне все о леди Кроули, сэре Питте Кроули и о всех, о всех решительно, миленькая моя миссис Тинкер!
But old Tinker was not to be pumped by this little cross-questioner; and signifying to her that bed was a place for sleeping, not conversation, set up in her corner of the bed such a snore as only the nose of innocence can produce. Rebecca lay awake for a long, long time, thinking of the morrow, and of the new world into which she was going, and of her chances of success there. The rushlight flickered in the basin. The mantelpiece cast up a great black shadow, over half of a mouldy old sampler, which her defunct ladyship had worked, no doubt, and over two little family pictures of young lads, one in a college gown, and the other in a red jacket like a soldier. When she went to sleep, Rebecca chose that one to dream about. Но из старухи Тинкер нашему маленькому следователю ничего не удалось вытянуть. Указав Ребекке, что кровать служит местом для сна, а не для разговоров, она подняла в своем уголке постели такой храп, какой может производить только нос праведницы. Ребекка долго-долго лежала не смыкая глаз, думая о завтрашнем дне, о новом мире, в который она вступила, и о своих шансах на успех в нем. Ночник мерцал в тазу. Каминная доска отбрасывала большую черную тень на половину пыльного, выцветшего старого коврика на стене, вышитого, без сомнения, еще покойной леди, и на два маленьких портрета, изображавших двух юнцов - одного в студенческой мантии и другого в красном мундире, вроде солдатского. Засыпая, Ребекка именно его выбрала предметом своих сновидений.
At four o'clock, on such a roseate summer's morning as even made Great Gaunt Street look cheerful, the faithful Tinker, having wakened her bedfellow, and bid her prepare for departure, unbarred and unbolted the great hall door (the clanging and clapping whereof startled the sleeping echoes in the street), and taking her way into Oxford Street, summoned a coach from a stand there. It is needless to particularize the number of the vehicle, or to state that the driver was stationed thus early in the neighbourhood of Swallow Street, in hopes that some young buck, reeling homeward from the tavern, might need the aid of his vehicle, and pay him with the generosity of intoxication. В четыре часа такого нежно-розового летнего утра, что даже Грейт-Гонт-стрит приняла более приветливый вид, верная Тинкер, разбудив девушку и наказав ей готовиться к отъезду, отодвинула засовы и сняла крюки с большой входной двери (их звон и скрежет спугнули спящее эхо на улице) и, направив свои стопы на Оксфорд-стрит, взяла там на стоянке извозчичий экипаж. Нет никакой надобности вдаваться здесь в такие подробности, как номер этой колесницы, или упоминать о том, что извозчик расположился в такую рань по соседству с Суоллоу-стрит в надежде, что какому-нибудь молодому повесе, бредущему, спотыкаясь, домой из кабачка, может понадобиться его колымага и он заплатит ему со щедростью подвыпившего человека.
It is likewise needless to say that the driver, if he had any such hopes as those above stated, was grossly disappointed; and that the worthy Baronet whom he drove to the City did not give him one single penny more than his fare. It was in vain that Jehu appealed and stormed; that he flung down Miss Sharp's bandboxes in the gutter at the 'Necks, and swore he would take the law of his fare. Равным образом нет надобности говорить, что извозчик, если у него и были надежды, подобные только что указанным, жестоко разочаровался, ибо достойный баронет, которого он отвез в Сити, не дал ему ни единого гроша сверх положенного. Тщетно возница взывал к лучшим чувствам седока, тщетно бушевал, пошвыряв картонки мисс Шарп в канаву у постоялого двора и клянясь, что судом взыщет свои чаевые.
"You'd better not," said one of the ostlers; "it's Sir Pitt Crawley." - Не советую, - сказал один из конюхов, - ведь это сэр Питт Кроули.
"So it is, Joe," cried the Baronet, approvingly; "and I'd like to see the man can do me." - Совершенно правильно, Джо, - одобрительным тоном подтвердил баронет, - желал бы я видеть того человека, который с меня получит на чай.
"So should oi," said Joe, grinning sulkily, and mounting the Baronet's baggage on the roof of the coach. - Да и я тоже! - добавил Джо с угрюмой усмешкой, втаскивая багаж баронета на крышу дилижанса.
"Keep the box for me, Leader," exclaims the Member of Parliament to the coachman; who replied, "Yes, Sir Pitt," with a touch of his hat, and rage in his soul (for he had promised the box to a young gentleman from Cambridge, who would have given a crown to a certainty), and Miss Sharp was accommodated with a back seat inside the carriage, which might be said to be carrying her into the wide world. - Оставь для меня место на козлах, капитан! - закричал член парламента кучеру, и тот ответил: "Слушаю, сэр Питт!", дотрагиваясь до своей шляпы и кляня его в душе (он пообещал место на козлах молодому джентльмену из Кембриджа, который наверняка наградил бы его кроной), а мисс Шарп была устроена на заднем сиденье внутри кареты, увозившей ее, так сказать, в широкий мир.
How the young man from Cambridge sulkily put his five great-coats in front; but was reconciled when little Miss Sharp was made to quit the carriage, and mount up beside him--when he covered her up in one of his Benjamins, and became perfectly good-humoured--how the asthmatic gentleman, the prim lady, who declared upon her sacred honour she had never travelled in a public carriage before (there is always such a lady in a coach--Alas! was; for the coaches, where are they?), and the fat widow with the brandy-bottle, took their places inside--how the porter asked them all for money, and got sixpence from the gentleman and five greasy halfpence from the fat widow--and how the carriage at length drove away--now threading the dark lanes of Aldersgate, anon clattering by the Blue Cupola of St. Paul's, jingling rapidly by the strangers' entry of Fleet-Market, which, with Exeter 'Change, has now departed to the world of shadows--how they passed the White Bear in Piccadilly, and saw the dew rising up from the market-gardens of Knightsbridge--how Turnhamgreen, Brentwood, Bagshot, were passed--need not be told here. But the writer of these pages, who has pursued in former days, and in the same bright weather, the same remarkable journey, cannot but think of it with a sweet and tender regret. Where is the road now, and its merry incidents of life? Is there no Chelsea or Greenwich for the old honest pimple-nosed coachmen? I wonder where are they, those good fellows? Is old Weller alive or dead? and the waiters, yea, and the inns at which they waited, and the cold rounds of beef inside, and the stunted ostler, with his blue nose and clinking pail, where is he, and where is his generation? To those great geniuses now in petticoats, who shall write novels for the beloved reader's children, these men and things will be as much legend and history as Nineveh, or Coeur de Lion, or Jack Sheppard. For them stage-coaches will have become romances--a team of four bays as fabulous as Bucephalus or Black Bess. Ah, how their coats shone, as the stable-men pulled their clothes off, and away they went--ah, how their tails shook, as with smoking sides at the stage's end they demurely walked away into the inn-yard. Alas! we shall never hear the horn sing at midnight, or see the pike-gates fly open any more. Whither, however, is the light four-inside Trafalgar coach carrying us? Let us be set down at Queen's Crawley without further divagation, and see how Miss Rebecca Sharp speeds there. Едва ли нужно здесь описывать, как молодой человек из Кембриджа мрачно укладывал свои пять шинелей на переднее сиденье и как он мгновенно утешился, когда маленькой мисс Шарп пришлось уступить свое место в карете и перебраться на империал, и как он, укутывая ее в одну из своих шинелей, пришел в отличнейшее расположение духа; как заняли свои места внутри кареты страдающий одышкой джентльмен, жеманная дама, заверявшая всех и каждого, что она еще в жизни не ездила в почтовой карете (в карете всегда найдется такая дама - вернее, увы! находилась, - ибо где они теперь, почтовые кареты?), и, наконец, толстая вдова с бутылкой бренди; как работник Джо требовал денег за свои услуги и получил всего шесть пенсов от джентльмена и пять засаленных полупенсов от толстой вдовы; как в конце концов карета тронулась, осторожно пробираясь по темным переулкам Олдерсгета; как она одним духом прогремела мимо увенчанного синим куполом собора св. Павла и бойко пронеслась мимо въезда на Флитский рынок, давно уже вместе со зверинцем отошедший в область теней; как она миновала "Белого Медведя" на Пикадилли и нырнула в утренний туман, курившийся над огородами, что тянутся вдоль улицы Найтс-бридж; как остались позади Тэрнхем-Грин, Брентфорд и Бегшот, - едва ли нужно говорить здесь обо всем этом! Однако автор этих строк, не раз совершавший в былые дни в такую же ясную погоду такое же замечательное путешествие, не может не вспоминать о нем без сладостного и нежного сожаления. Где она теперь, большая дорога и ее веселые приключения, обыкновенные, как сама жизнь? Неужто для старых честных кучеров с угреватыми носами не нашлось своего рода Челси или Гринвича? Где они, эти славные ребята? Жив ли старый Уэллер или умер? И куда девались трактирные слуги да и сами трактиры, в которых они прислуживали, и увесистые куски холодного ростбифа? Где красноносый коротышка-конюх с звенящим ведром, - где он и все его поколение? Для тех великих гениев, что сейчас еще ковыляют в детских платьицах, а когда-нибудь будут писать романы, обращаясь к милым потомкам нынешнего читателя, эти люди и предметы станут такой же легендой и историей, как Ниневия, Ричард Львиное Сердце или Джек Шеппард. Пассажирские кареты будут представляться им романтической небывальщиной, а четверка гнедых уподобится таким баснословным созданиям, как Буцефал или Черная Бесс. Ах, как лоснилась их шерсть, когда конюхи снимали с них попоны, и как они дружно пускались вперед! И ах, как дымились их бока и как они помахивали хвостами, когда, добравшись до станции, с нарочитой степенностью въезжали на постоялый двор. Увы! Никогда уже не услышим мы звонкого рожка в полночь и не увидим взлетающего вверх шлагбаума! Но куда же, однако, везет нас скорая четырехместная почтовая карета "Трафальгар"? Давайте же высадимся без дальнейших проволочек в Королевском Кроули и посмотрим, как там поживает мисс Ребекка Шарп.

CHAPTER VIII/ГЛАВА VIII

Private and Confidential/ приватная и конфиденциальная
English Русский
Miss Rebecca Sharp to Miss Amelia Sedley, "От мисс Ребекки Шарп к мисс Эмлии Седли,
Russell Square, London. (Free.--Pitt Crawley.) Рассел-сквер, Лондон
MY DEAREST, SWEETEST AMELIA, (Свободно от почтовых сборов. Питт Кроули)
With what mingled joy and sorrow do I take up the pen to write to my dearest friend! Oh, what a change between to-day and yesterday! Now I am friendless and alone; yesterday I was at home, in the sweet company of a sister, whom I shall ever, ever cherish! Моя драгоценнейшая, любимейшая Эмилия! С каким смешанным чувством радости и печали берусь я за перо, чтобы написать своему самому дорогому другу! О, какая разница между сегодняшним днем и вчерашним! Сегодня я без друзей и одинока; вчера я была дома, с нежно любимой сестрой, которую всегда, всегда буду обожать!
I will not tell you in what tears and sadness I passed the fatal night in which I separated from you. YOU went on Tuesday to joy and happiness, with your mother and YOUR DEVOTED YOUNG SOLDIER by your side; and I thought of you all night, dancing at the Perkins's, the prettiest, I am sure, of all the young ladies at the Ball. I was brought by the groom in the old carriage to Sir Pitt Crawley's town house, where, after John the groom had behaved most rudely and insolently to me (alas! 'twas safe to insult poverty and misfortune!), I was given over to Sir P.'s care, and made to pass the night in an old gloomy bed, and by the side of a horrid gloomy old charwoman, who keeps the house. I did not sleep one single wink the whole night. Не стану рассказывать, в каких слезах и тоске провела я роковой вечер, в который рассталась с тобой. Тебя ожидали во вторник радость и счастье в обществе твоей матушки и преданного тебе юного воина, и я поминутно представляла себе, как ты танцуешь у Перкинсов, где ты была, конечно, украшением бала. Меня в старой карете отвезли в городской дом сэра Питта Кроули, где я была передана на попечение сэра П., подвергшись сперва самому грубому и нахальному обращению со стороны грума Джона. (Увы, бедность и несчастье можно оскорблять безнаказанно!) Там мне пришлось провести ночь на старой жуткой кровати, бок о бок с ужасной, мрачной старой служанкой, которая присматривает за домом. Ни на один миг не сомкнула я глаз за всю ночь!
Sir Pitt is not what we silly girls, when we used to read Cecilia at Chiswick, imagined a baronet must have been. Anything, indeed, less like Lord Orville cannot be imagined. Fancy an old, stumpy, short, vulgar, and very dirty man, in old clothes and shabby old gaiters, who smokes a horrid pipe, and cooks his own horrid supper in a saucepan. He speaks with a country accent, and swore a great deal at the old charwoman, at the hackney coachman who drove us to the inn where the coach went from, and on which I made the journey OUTSIDE FOR THE GREATER PART OF THE WAY. Сэр Питт ничуть не похож на тех баронетов, которых мы, глупенькие девочки, воображали себе, зачитываясь в Чизике "Сесилией". Право, трудно себе представить кого-нибудь менее похожего на лорда Орвиля. Представь себе коренастого, приземистого, неимоверно вульгарного и неимоверно грязного старика в заношенном платье и обтрепанных старых гетрах, который курит ужасную трубку и сам готовит себе какой-то ужасный ужин в кастрюле. Говорит он как последний мужлан, и надо было бы тебе слышать, какими поносными словами он ругал старуху служанку и извозчика, отвезшего нас на постоялый двор, откуда отправлялась карета, - та самая, в которой мне и пришлось совершить путешествие, сидя большую часть пути на империале.
I was awakened at daybreak by the charwoman, and having arrived at the inn, was at first placed inside the coach. But, when we got to a place called Leakington, where the rain began to fall very heavily--will you believe it?--I was forced to come outside; for Sir Pitt is a proprietor of the coach, and as a passenger came at Mudbury, who wanted an inside place, I was obliged to go outside in the rain, where, however, a young gentleman from Cambridge College sheltered me very kindly in one of his several great coats. Служанка разбудила меня чуть свет, и мы отправились на постоялый двор, где мне сперва было отведено место внутри кареты. Но когда мы прибыли в селение, называемое Ликингтон, и полип страшный дождь, то - поверишь ли? - меня заставили занять наружное место. Сэр Питт - один из владельцев этих карет, и когда в дороге явился новый пассажир, пожелавший получить место внутри, я была вынуждена пересесть наверх, под дождь; впрочем, мой сосед, молодой джентльмен из Кембриджского колледжа, очень любезно закутал меня в одну из своих многочисленных шинелей.
This gentleman and the guard seemed to know Sir Pitt very well, and laughed at him a great deal. They both agreed in calling him an old screw; which means a very stingy, avaricious person. He never gives any money to anybody, they said (and this meanness I hate); and the young gentleman made me remark that we drove very slow for the last two stages on the road, because Sir Pitt was on the box, and because he is proprietor of the horses for this part of the journey. И этот джентльмен и кондуктор хорошо знают, по-видимому, сэра Питта и изрядно потешались над ним. Оба с полным единодушием называли его старым сквалыгою, что обозначает очень прижимистого, скупого человека. Он дрожит над каждым грошом, говорили они (а такую мелочность я ненавижу). Молодой джентльмен пояснил мне, что два последних перегона мы плелись так тихо потому, что сэр Питт восседал на козлах, а он владелец лошадей, которых запрягают на эту часть пути.
"But won't I flog 'em on to Squashmore, when I take the ribbons?" said the young Cantab. "And sarve 'em right, Master Jack," said the guard. When I comprehended the meaning of this phrase, and that Master Jack intended to drive the rest of the way, and revenge himself on Sir Pitt's horses, of course I laughed too. "Зато и буду же я их стегать до самого Скуошмора, когда вожжи перейдут в мои руки!" - говорил молодой студент. "Жарьте вовсю, мистер Джек!" - поддакивал кондуктор. Когда я уяснила себе смысл этой фразы, поняв, что мистер Джек намерен сам править остальную часть пути и выместить свою досаду на лошадях сэра Питта, то, разумеется, расхохоталась тоже.
A carriage and four splendid horses, covered with armorial bearings, however, awaited us at Mudbury, four miles from Queen's Crawley, and we made our entrance to the baronet's park in state. There is a fine avenue of a mile long leading to the house, and the woman at the lodge-gate (over the pillars of which are a serpent and a dove, the supporters of the Crawley arms), made us a number of curtsies as she flung open the old iron carved doors, which are something like those at odious Chiswick. Однако в Мадберн, в четырех милях от Королевского Кроули, нас ожидала карета с четверкой великолепных лошадей, в сбруе, украшенной гербами, и мы самым парадным образом совершили свой въезд в парк баронета. К дому ведет прекрасная аллея в целую милю длиной, а около сторожки у ворот (над столбами которых красуются змея и голубь, поддерживающие герб Кроули) привратница сделала нам тысячу реверансов, открывая во всю ширь старые резные чугунные ворота, напомнившие мне такие же у нас в противном Чизике.
"There's an avenue," said Sir Pitt, "a mile long. There's six thousand pound of timber in them there trees. Do you call that nothing?" He pronounced avenue--EVENUE, and nothing--NOTHINK, so droll; and he had a Mr. Hodson, his hind from Mudbury, into the carriage with him, and they talked about distraining, and selling up, and draining and subsoiling, and a great deal about tenants and farming--much more than I could understand. Sam Miles had been caught poaching, and Peter Bailey had gone to the workhouse at last. - Эта алея тянется на целую милю, - сказал сэр Питт. - Тут строевого лесу на шесть тыщ фунтов. Как, по-вашему, пустячки? - он вместо "аллея" говорит "алеа", а вместо "тысяч" - "тыщ", представляешь? Усадил с собой в карету некоего мистера Ходсона, своего приказчика из Мадбери, и они повели беседу о каких-то описях за долги и продаже имущества, об осушке и пропашке и о всякой всячине насчет арендаторов и фермеров, - многого я совершенно не поняла. Сэма Майлса накрыли с поличным, когда он охотился в господском лесу, а Питера Бэйли отправили наконец в работный дом.
"Serve him right," said Sir Pitt; "him and his family has been cheating me on that farm these hundred and fifty years." - Так ему и надо! - сказал сэр Питт. - Он со своей семейкой обдувал меня на этой ферме целых полтораста лет!
Some old tenant, I suppose, who could not pay his rent. Sir Pitt might have said "he and his family," to be sure; but rich baronets do not need to be careful about grammar, as poor governesses must be. Наверное, это какой-нибудь старый арендатор, который не мог внести арендной платы. Сэр Питт мог бы, конечно, выражаться поделикатнее, говорить, скажем, "обманывал", вместо "обдувал", но богатым баронетам не приходится особенно стесняться насчет стиля, не то что нам, бедным гувернанткам!
As we passed, I remarked a beautiful church-spire rising above some old elms in the park; and before them, in the midst of a lawn, and some outhouses, an old red house with tall chimneys covered with ivy, and the windows shining in the sun. По дороге мое внимание привлек красивый церковный шпиль над купой старых вязов в парке, а перед вязами, посреди лужайки и между каких-то служб, - старинный красный дом, весь увитый плющом, с высокими трубами и с окнами, сверкавшими на солнце.
"Is that your church, sir?" I said. - Это ваша церковь, сэр? - спросила я.
"Yes, hang it," (said Sir Pitt, only he used, dear, A MUCH WICKEDER WORD); "how's Buty, Hodson? Buty's my brother Bute, my dear--my brother the parson. Buty and the Beast I call him, ha, ha!" - Разумеется... провались она! - сказал сэр Питт (но только он, милочка, употребил еще более гадкое выражение). - Как поживает Бьюти, Ходсон? Бьюти - это мой брат Бьют, - объяснил он мне. - Мой брат - пастор! Ха-ха-ха!
Hodson laughed too, and then looking more grave and nodding his head, said, Ходсон тоже захохотал, а затем, приняв более серьезный вид и покачивая головой, заметил:
"I'm afraid he's better, Sir Pitt. He was out on his pony yesterday, looking at our corn." - Боюсь, что ему лучше, сэр Пии. Он вечером выезжал верхом взглянуть на наши хлеба.
"Looking after his tithes, hang'un (only he used the same wicked word). Will brandy and water never kill him? He's as tough as old whatdyecallum--old Methusalem." - Подсчитать, сколько ему придется с десятины, чтоб его (тут он опять ввернул то же самое гадкое слово)... Неужели же грог его не доконает? Он живуч, словно сам... как бишь его? - словно сам Мафусаил!
Mr. Hodson laughed again. Мистер Ходсон опять захохотал.
"The young men is home from college. They've whopped John Scroggins till he's well nigh dead." - Молодые люди приехали из колледжа. Они отколотили Джона Скроггинса так, что тот едва ноги унос.
"Whop my second keeper!" roared out Sir Pitt. - Как? Отколотили моего младшего лесника? - взревел сэр Питт.
"He was on the parson's ground, sir," replied Mr. Hodson; - Он попался на земле пастора, сэр, - ответил мистер Ходсон.
and Sir Pitt in a fury swore that if he ever caught 'em poaching on his ground, he'd transport 'em, by the lord he would. However, he said, Тут сэр Питт, вне себя от бешенства, поклялся, что если только уличит их в браконьерстве на своей земле, то не миновать им каторги, ей-богу! Потом он заметил:
"I've sold the presentation of the living, Hodson; none of that breed shall get it, I war'nt"; - Я продал право предоставления бенефиции, Ходсон. Никто из этого отродья не получит ее.
and Mr. Hodson said he was quite right: and I have no doubt from this that the two brothers are at variance--as brothers often are, and sisters too. Don't you remember the two Miss Scratchleys at Chiswick, how they used always to fight and quarrel--and Mary Box, how she was always thumping Louisa? Мистер Ходсон нашел, что баронет поступил совершенно правильно; а я поняла из всего этого, что оба брата не ладят между собой, как часто бывает с братьями, да и с сестрами тоже. Помнишь в Чизике двух сестер, мисс Скретчли, как они всегда дрались и ссорились, или как Мэри Бокс постоянно колотила Луизу?
Presently, seeing two little boys gathering sticks in the wood, Mr. Hodson jumped out of the carriage, at Sir Pitt's order, and rushed upon them with his whip. Но тут, завидев двух мальчиков, собиравших хворост в лесу, мистер Ходсон по приказанию сэра Питта выскочил из кареты и кинулся на них с хлыстом.
"Pitch into 'em, Hodson," roared the baronet; "flog their little souls out, and bring 'em up to the house, the vagabonds; I'll commit 'em as sure as my name's Pitt." - Вздуйте их, Ходсон! - вопил баронет. - Выбейте из бродяг их мерзкие душонки и тащите обоих ко мне домой! Я их отдам под суд, не будь я Питт Кроули!
And presently we heard Mr. Hodson's whip cracking on the shoulders of the poor little blubbering wretches, and Sir Pitt, seeing that the malefactors were in custody, drove on to the hall. Мы услышали, как хлыст мистера Ходсона заходил по спинам несчастных мальчуганов, ревевших во все горло, а сэр Питт, убедившись, что злоумышленники задержаны, подкатил к парадному подъезду.
All the servants were ready to meet us, and . Все слуги высыпали нам навстречу, и мы...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Here, my dear, I was interrupted last night by a dreadful thumping at my door: and who do you think it was? Sir Pitt Crawley in his night-cap and dressing-gown, such a figure! As I shrank away from such a visitor, he came forward and seized my candle. На этом месте, милочка, я была прервана вчера страшным стуком в дверь. И кто же, по-твоему, это был? Сэр Питт Кроули собственной персоной, в ночном колпаке и халате. Ну и фигура! Я отшатнулась при виде такого посетителя, а он вошел в комнату и схватил мою свечу.
"No candles after eleven o'clock, Miss Becky," said he. "Go to bed in the dark, you pretty little hussy" (that is what he called me), "and unless you wish me to come for the candle every night, mind and be in bed at eleven." - Никаких свечей после одиннадцати, мисс Бекки, - сказал он мне. - Можете укладываться в потемках, хорошенькая вы плутовка (так он меня назвал). И если не желаете, чтобы я являлся к вам каждый вечер за свечкой, запомните, что надо ложиться спать в одиннадцать часов.
And with this, he and Mr. Horrocks the butler went off laughing. You may be sure I shall not encourage any more of their visits. They let loose two immense bloodhounds at night, which all last night were yelling and howling at the moon. Сказав это, он и мистер Хорокс, дворецкий, со смехом удалились. Можешь быть уверена, что я не стану поощрять в дальнейшем подобные визиты. Поздно вечером были спущены с цепи две огромные собаки-ищейки, которые всю ночь лаяли и выли на луну.
"I call the dog Gorer," said Sir Pitt; "he's killed a man that dog has, and is master of a bull, and the mother I used to call Flora; but now I calls her Aroarer, for she's too old to bite. Haw, haw!" - Этого пса я зову Хватом, - сообщил мне сэр Питт. - Он загрыз как-то человека, право слово, и справляется с быком. Мать его прежде звали Флорой, но теперь я дал ей кличку Аврора, потому что она от старости не может кусаться. Хе, хе.
Before the house of Queen's Crawley, which is an odious old- fashioned red brick mansion, with tall chimneys and gables of the style of Queen Bess, there is a terrace flanked by the family dove and serpent, and on which the great hall-door opens. And oh, my dear, the great hall I am sure is as big and as glum as the great hall in the dear castle of Udolpho. It has a large fireplace, in which we might put half Miss Pinkerton's school, and the grate is big enough to roast an ox at the very least. Round the room hang I don't know how many generations of Crawleys, some with beards and ruffs, some with huge wigs and toes turned out, some dressed in long straight stays and gowns that look as stiff as towers, and some with long ringlets, and oh, my dear! scarcely any stays at all. At one end of the hall is the great staircase all in black oak, as dismal as may be, and on either side are tall doors with stags' heads over them, leading to the billiard-room and the library, and the great yellow saloon and the morning-rooms. I think there are at least twenty bedrooms on the first floor; one of them has the bed in which Queen Elizabeth slept; and I have been taken by my new pupils through all these fine apartments this morning. They are not rendered less gloomy, I promise you, by having the shutters always shut; and there is scarce one of the apartments, but when the light was let into it, I expected to see a ghost in the room. We have a schoolroom on the second floor, with my bedroom leading into it on one side, and that of the young ladies on the other. Then there are Mr. Pitt's apartments--Mr. Crawley, he is called--the eldest son, and Mr. Rawdon Crawley's rooms--he is an officer like SOMEBODY, and away with his regiment. There is no want of room I assure you. You might lodge all the people in Russell Square in the house, I think, and have space to spare. Перед господским домом - вообрази себе пребезобразное старомодное кирпичное здание с высокими печными трубами и фронтонами в стиле королевы Бесс - тянется терраса, охраняемая с обеих сторон фамильной змеей и голубем, а отсюда вход прямо в огромную залу. Ах, моя милочка, эта зала такая же пустынная и унылая, как в нашем дорогом Удольфском замке! Там огромнейший камин, куда можно было бы упрятать половину пансиона мисс Пинкертон, и решетка таких размеров, что на ней можно при желании изжарить целого быка! Кругом по стенам развешано уж и не знаю сколько поколений Кроули: одни с бородами, в жабо; другие в чудовищной величины париках и в диковинных башмаках с загибающимися кверху носками; дамы облачены в длинные прямые корсеты и платья-панцири, а некоторые с длинными локонами и - представь себе, милочка! - пожалуй, и вовсе без корсетов. В одном конце залы - широкая лестница, вся из черного дуба, такая мрачная, что уж мрачнее и быть не может, и по обеим ее сторонам высокие двери с прибитыми над ними оленьими головами, - они ведут в бильярдную, библиотеку, большую желтую залу и в гостиные. На втором этаже по меньшей мере двадцать спален, и в одной из них кровать, на которой спала королева Елизавета. По всем этим великолепным покоям меня водили сегодня утром мои новые ученицы. Могу тебя уверить, что ни одно помещение не выигрывает от того, что в нем постоянно закрыты ставни, и не становится от этого более уютным; а когда их открывали, я так и думала, что на нас откуда-нибудь из угла выскочит привидение! Наша классная помещается во втором этаже, и из нее одна дверь ведет в мою спальню, а другая в спальню девиц. Затем идут апартаменты мистера Питта - мистера Кроули, как его здесь называют, - старшего сына, и покои мистера Годона Кроули - он офицер, как и еще некто, и находится сейчас в полку. Словом, недостатка в помещении тут нет, могу тебя уверить! Мне кажется, в этом доме можно было бы разместить все население Рассел-сквер, да и то еще осталось бы место!
Half an hour after our arrival, the great dinner-bell was rung, and I came down with my two pupils (they are very thin insignificant little chits of ten and eight years old). I came down in your dear muslin gown (about which that odious Mrs. Pinner was so rude, because you gave it me); for I am to be treated as one of the family, except on company days, when the young ladies and I are to dine upstairs. Через полчаса после нашего приезда зазвонил большой колокол к обеду, и я спустилась в столовую со своими двумя ученицами (это худенькие, невзрачные создания десяти и восьми лет). Я сошла вниз в твоем чудном кисейном платьице (из-за которого мне так нагрубила противная мисс Пиннер, когда ты мне подарила его); дело в том, что я буду здесь на положении члена семьи, кроме дней больших приемов, когда мне положено обедать с барышнями наверху.
Well, the great dinner-bell rang, and we all assembled in the little drawing-room where my Lady Crawley sits. She is the second Lady Crawley, and mother of the young ladies. She was an ironmonger's daughter, and her marriage was thought a great match. She looks as if she had been handsome once, and her eyes are always weeping for the loss of her beauty. She is pale and meagre and high-shouldered, and has not a word to say for herself, evidently. Her stepson Mr. Crawley, was likewise in the room. He was in full dress, as pompous as an undertaker. He is pale, thin, ugly, silent; he has thin legs, no chest, hay-coloured whiskers, and straw-coloured hair. He is the very picture of his sainted mother over the mantelpiece--Griselda of the noble house of Binkie. Ну, так вот, большой колокол прозвонил к обеду, и мы все собрались в маленькой гостиной, где обыкновенно проводит время леди Кроули. Миледи - вторая жена сэра Питта и мать девочек. Она дочь торговца железным и скобяным товаром, и ее брак с сэром Питтом считался блестящей для нее партией. Видно, что когда-то она была хороша собой, но теперь глаза у нее вечно слезятся, словно они оплакивают ее былую красоту. Она бледна, худа, сутуловата и, очевидно, не умеет за себя постоять. Пасынок ее, мистер Кроули, тоже находился здесь. Он был в полном параде, важный и чинный, как гробовщик! Он бледен, сухощав, невзрачен, молчалив. У него тонкие ноги, полное отсутствие груди, бакенбарды цвета сена и волосы цвета соломы. Это вылитый портрет в бозе почившей матушки - Гризельды из благородного дома Бинки, чье изображение висит над камином.
"This is the new governess, Mr. Crawley," said Lady Crawley, coming forward and taking my hand. "Miss Sharp." - Это новая гувернантка, мистер Кроули, - сказала леди Кроули, подходя ко мне и взяв меня за руку, - мисс Шарп.
"O!" said Mr. Crawley, and pushed his head once forward and began again to read a great pamphlet with which he was busy. - Гм! - произнес мистер Кроули, мотнув головой, и опять погрузился в чтение какой-то объемистой брошюры.
"I hope you will be kind to my girls," said Lady Crawley, with her pink eyes always full of tears. - Надеюсь, вы будете ласковы с моими девочками, - сказала леди Кроули, взглянув на меня своими красноватыми глазами, вечно полными слез.
"Law, Ma, of course she will," said the eldest: and I saw at a glance that I need not be afraid of THAT woman. - Ну да, мама, конечно, будет! - отрезала старшая. Я с первого же взгляда поняла, что этой женщины мне нечего опасаться.
"My lady is served," says the butler in black, in an immense white shirt-frill, that looked as if it had been one of the Queen Elizabeth's ruffs depicted in the hall; and so, taking Mr. Crawley's arm, she led the way to the dining-room, whither I followed with my little pupils in each hand. - Кушать подано, миледи! - доложил дворецкий в черном фраке и огромном белом жабо, напомнившем мне одно из тех кружевных украшений времен королевы Елизаветы, которые изображены на портретах в зале. Леди Кроули, приняв руку, предложенную ей мистером Кроули, направилась впереди всех в столовую, куда последовала за ними и я, ведя за руку своих маленьких учениц.
Sir Pitt was already in the room with a silver jug. He had just been to the cellar, and was in full dress too; that is, he had taken his gaiters off, and showed his little dumpy legs in black worsted stockings. The sideboard was covered with glistening old plate--old cups, both gold and silver; old salvers and cruet-stands, like Rundell and Bridge's shop. Everything on the table was in silver too, and two footmen, with red hair and canary-coloured liveries, stood on either side of the sideboard. Сэр Питт уже восседал там с серебряным жбаном в руках, - он, видимо, только что побывал в погребе. Он тоже приоделся - то есть снял гетры и облек свои пухлые ножки в черные шерстяные чулки. Буфет уставлен сверкающей посудой - старинными чашами, золотыми и серебряными, старинными блюдами и судками, словно в магазине Рандела и Бриджа. Вся сервировка тоже из серебра, и два лакея, рыжие, в ливреях канареечного цвета, вытянулись по обе стороны буфета.
Mr. Crawley said a long grace, and Sir Pitt said amen, and the great silver dish-covers were removed. Мистер Кроули прочел длинную предобеденную молитву, сэр Питт сказал "аминь", и большие серебряные крышки были сняты.
"What have we for dinner, Betsy?' said the Baronet. - Что у нас на обед, Бетси? - спросил баронет.
"Mutton broth, I believe, Sir Pitt," answered Lady Crawley. - Кажется, суп из баранины, сэр Питт, - ответила леди Кроули.
"Mouton aux navets," added the butler gravely (pronounce, if you please, moutongonavvy); "and the soup is potage de mouton a l'Ecossaise. The side-dishes contain pommes de terre au naturel, and choufleur a l'eau." - Mouton aux navets {Баранина с репой (франц.).}, - важно добавил дворецкий (он произнес это "мутонгонави"), - на первое potage de mouton a l'Ecossaise {Бараний суп по-шотландски (франц.).}. В качестве гарнира pommes de terre an naturel и chou-fleur a l'eau {Вареный картофель и цветная капуста (франц.).}.
"Mutton's mutton," said the Baronet, "and a devilish good thing. What SHIP was it, Horrocks, and when did you kill?" - Баранина есть баранина, - сказал баронет, - и ничего не может быть лучше. Какой это баран, Хорокс, и когда его зарезали?
"One of the black-faced Scotch, Sir Pitt: we killed on Thursday. - Из черноголовых шотландских, сэр Питт... Зарезали в четверг.
"Who took any?" - Кто что взял?
"Steel, of Mudbury, took the saddle and two legs, Sir Pitt; but he says the last was too young and confounded woolly, Sir Pitt." - Стил из Мадбери взял седло и две ноги, сэр Питт. Он говорит, что последний баран был чересчур тощ, - одна, говорит, шерсть да кости, сэр Питт.
"Will you take some potage, Miss ah--Miss Blunt? said Mr. Crawley. - Не желаете ли potage, мисс... э... мисс Скарн? - спросил мистер Кроули.
"Capital Scotch broth, my dear," said Sir Pitt, "though they call it by a French name." - Отличная шотландская похлебка, моя милая, - добавил сэр Питт, - хоть ее и называют как-то по-французски.
"I believe it is the custom, sir, in decent society," said Mr. Crawley, haughtily, - Мне кажется, сэр, в приличном обществе принято называть это блюдо, как я его назвал, - произнес мистер Кроули высокомерно.
"to call the dish as I have called it"; and it was served to us on silver soup plates by the footmen in the canary coats, with the mouton aux navets. Then "ale and water" were brought, and served to us young ladies in wine- glasses. I am not a judge of ale, but I can say with a clear conscience I prefer water. И лакеи в канареечных ливреях стали разносить суп в серебряных тарелках одновременно с mouton aux navets. Затем был подан эль с водой, причем нам, молодым особам, налили его в рюмки. Я не большой знаток эля, но могу сказать по чистой совести, что предпочитаю воду.
While we were enjoying our repast, Sir Pitt took occasion to ask what had become of the shoulders of the mutton. Пока мы наслаждались трапезой, сэру Питту пришло на мысль спросить, куда девались бараньи лопатки.
"I believe they were eaten in the servants' hall," said my lady, humbly. - Вероятно, их съели в людской, - ответила смиренно миледи.
"They was, my lady," said Horrocks, "and precious little else we get there neither." - Точно так, миледи, - подтвердил Хорокс, - да ведь это почитай и все, что нам досталось.
Sir Pitt burst into a horse-laugh, and continued his conversation with Mr. Horrocks. Сэр Питт разразился хриплым смехом и продолжал свою беседу с мистером Хороксом.
"That there little black pig of the Kent sow's breed must be uncommon fat now." - А черный поросенок от кентской матки, должно быть, здорово разжирел?
"It's not quite busting, Sir Pitt," said the butler with the gravest air, at which Sir Pitt, and with him the young ladies, this time, began to laugh violently. - Да не сказать, что лопается от жиру, сор Питт, - ответил дворецкий с серьезнейшим видом. Но тут сэр Питт, а за ним и обе девочки начали неистово хохотать.
"Miss Crawley, Miss Rose Crawley," said Mr. Crawley, "your laughter strikes me as being exceedingly out of place." - Мисс Кроули, мисс Роза Кроули, - заметил мистер Кроули, - ваш смех поражает меня своей крайней неуместностью.
"Never mind, my lord," said the Baronet, "we'll try the porker on Saturday. Kill un on Saturday morning, John Horrocks. Miss Sharp adores pork, don't you, Miss Sharp?" - Успокойтесь, милорд, - сказал баронет, - мы отведаем в субботу поросятники. Заколоть его в субботу утром, Джон Хорокс! Мисс Шарп обожает свинину. Не правда ли, мисс Шарп?
And I think this is all the conversation that I remember at dinner. When the repast was concluded a jug of hot water was placed before Sir Pitt, with a case-bottle containing, I believe, rum. Mr. Horrocks served myself and my pupils with three little glasses of wine, and a bumper was poured out for my lady. When we retired, she took from her work-drawer an enormous interminable piece of knitting; the young ladies began to play at cribbage with a dirty pack of cards. We had but one candle lighted, but it was in a magnificent old silver candlestick, and after a very few questions from my lady, I had my choice of amusement between a volume of sermons, and a pamphlet on the corn-laws, which Mr. Crawley had been reading before dinner. Вот, кажется, и все, что я запомнила из застольной беседы. По окончании трапезы перед сэром Питтом поставили кувшин с кипятком и графинчик из поставца, содержавший, по-моему, ром. Мистер Хорокс налил мне и моим ученицам по рюмочке вина, а миледи - целый бокал. Когда мы перешли в гостиную, леди Кроули вынула из ящика своего рабочего стола какое-то бесконечное вязанье, а девочки засели играть в крибедж, вытащив засаленную колоду карт. У нас горела всего только одна свеча, но зато в великолепном старинном серебряном подсвечнике. И после нескольких весьма скупых вопросов, заданных миледи, мне для собственного развлечения был предоставлен выбор между томом проповедей и той самой брошюрой о хлебных законах, которую мистер Кроули читал перед обедом.
So we sat for an hour until steps were heard. Так мы и просидели около часа, пока не послышались шаги.
"Put away the cards, girls," cried my lady, in a great tremor; "put down Mr. Crawley's books, Miss Sharp"; and these orders had been scarcely obeyed, when Mr. Crawley entered the room. - Бросьте карты, девочки! - закричала миледи в страшном испуге. - Положите на место книги мистера Кроули, мисс Шарп! - И едва мы успели выполнить эти приказания, как в комнату вошел мистер Кроули.
"We will resume yesterday's discourse, young ladies," said he, "and you shall each read a page by turns; so that Miss a--Miss Short may have an opportunity of hearing you"; and the poor girls began to spell a long dismal sermon delivered at Bethesda Chapel, Liverpool, on behalf of the mission for the Chickasaw Indians. Was it not a charming evening? - Мы продолжим нашу вчерашнюю беседу, молодые девицы, - сказал он, - каждая из вас будет поочередно читать по странице, так что мисс... э... мисс Шорт будет иметь случай послушать вас. - И бедные девочки принялись читать по складам длинную унылую проповедь, произнесенную в капелле Вифезды в Ливерпуле по случаю обращения в христианство индейцев племени Чикасо. Не правда ли, какой восхитительный вечер!
At ten the servants were told to call Sir Pitt and the household to prayers. Sir Pitt came in first, very much flushed, and rather unsteady in his gait; and after him the butler, the canaries, Mr. Crawley's man, three other men, smelling very much of the stable, and four women, one of whom, I remarked, was very much overdressed, and who flung me a look of great scorn as she plumped down on her knees. В десять часов слугам было приказано позвать сэра Питта и всех домочадцев на общую молшву. Сор Пдтт пожаловал первый, с изрядно раскрасневшимся лицом и довольно неуверенной походкой. За ним явились дворецкий, обе канарейки, камердинер мистера Кроули, еще трое слуг, от которых сильно несло конюшней, и четыре женщины, причем одна из них, разодетая, как я заметила, в пух и прах, прежде чем бухнуться на колени, смерила меня уничтожающим взглядом.
After Mr. Crawley had done haranguing and expounding, we received our candles, and then we went to bed; and then I was disturbed in my writing, as I have described to my dearest sweetest Amelia. После того как мистер Кроули покончил со своими разглагольствованиями и назиданиями, нам были вручены свечи, а затем мы отправились спать. И вот тут-то меня и потревожили, не дав дописать письмо, о чем я уже сообщала моей драгоценной Эмилии.
Good night. A thousand, thousand, thousand kisses! Спокойной ночи! Целую тысячу, тысячу, тысячу раз!
Saturday.--This morning, at five, I heard the shrieking of the little black pig. Rose and Violet introduced me to it yesterday; and to the stables, and to the kennel, and to the gardener, who was picking fruit to send to market, and from whom they begged hard a bunch of hot-house grapes; but he said that Sir Pitt had numbered every "Man Jack" of them, and it would be as much as his place was worth to give any away. The darling girls caught a colt in a paddock, and asked me if I would ride, and began to ride themselves, when the groom, coming with horrid oaths, drove them away. Суббота. Сегодня в пять часов утра я слышала визг черного поросенка. Роза и Вайолет вчера знакомили меня с ним, а также водили на конюшню, на псарню и к садовнику, который снимал фрукты для отправки на рынок. Девочки клянчили у него по кисточке оранжерейного винограду, но садовник уверял, что сэр Питт пересчитал каждую ягодку и он поплатится местом, если даст им что-нибудь. Милые девочки поймали жеребенка на конном дворе и предложили мне покататься верхом, а потом давай скакать на нем сами, пока прибежавший со страшными ругательствами грум не прогнал их.
Lady Crawley is always knitting the worsted. Sir Pitt is always tipsy, every night; and, I believe, sits with Horrocks, the butler. Mr. Crawley always reads sermons in the evening, and in the morning is locked up in his study, or else rides to Mudbury, on county business, or to Squashmore, where he preaches, on Wednesdays and Fridays, to the tenants there. Леди Кроули вечно вяжет что-то из шерсти. Сэр Питт вечно напивается к концу дня. Мне кажется, он коротает время с Хороксом, дворецким. Мистер Кроули вечно читает проповеди по вечерам. Утром он сидит запершись в своем кабинете или же ездит верхом в Мадбери по делам графства, а то в Скуошмор - по средам и пятницам, - где проповедует тамошним арендаторам.
A hundred thousand grateful loves to your dear papa and mamma. Is your poor brother recovered of his rack-punch? Oh, dear! Oh, dear! How men should beware of wicked punch! Передай от меня сто тысяч благодарностей и приветов своим милым папе и маме. Что твой бедный братец, поправился ли он после аракового пунша? Ах, боже мой! Кат; мужчинам следовало бы остерегаться этого гадкого пунша.
Ever and ever thine own Вечно, вечно твоя
REBECCA Ребекка ".
Everything considered, I think it is quite as well for our dear Amelia Sedley, in Russell Square, that Miss Sharp and she are parted. Rebecca is a droll funny creature, to be sure; and those descriptions of the poor lady weeping for the loss of her beauty, and the gentleman "with hay-coloured whiskers and straw-coloured hair," are very smart, doubtless, and show a great knowledge of the world. That she might, when on her knees, have been thinking of something better than Miss Horrocks's ribbons, has possibly struck both of us. But my kind reader will please to remember that this history has "Vanity Fair" for a title, and that Vanity Fair is a very vain, wicked, foolish place, full of all sorts of humbugs and falsenesses and pretensions. And while the moralist, who is holding forth on the cover ( an accurate portrait of your humble servant), professes to wear neither gown nor bands, but only the very same long-eared livery in which his congregation is arrayed: yet, look you, one is bound to speak the truth as far as one knows it, whether one mounts a cap and bells or a shovel hat; and a deal of disagreeable matter must come out in the course of such an undertaking. Принимая все это в соображение, я считаю совершенно правильным и полезным для нашей дорогой Эмилии Седли на Рассел-сквер, что она и мисс Шарп расстались. Ребекка, разумеется, шаловливое и остроумное существо; ее описания бедной леди, оплакивающей свою красоту, и джентльмена с "бакенбардами цвета сена и волосами цвета соломы" бесспорно очень милы и указывают на известный житейский опыт. Хотя то, что она могла, стоя на коленях, думать о таких пустяках, как ленты мисс Хорокс, вероятно, немало поразило нас с вами. Но пусть любезный читатель не забывает, что наша повесть в веселой желтой обложке носит наименование "Ярмарки Тщеславия", а Ярмарка Тщеславия - место суетное, злонравное, сумасбродное, полное всяческих надувательств, фальши и притворства. И хотя изображенный на обложке моралист, выступающий перед публикой (точный портрет вашего покорного слуги), и заявляет, что он не носит ни облачения, ни белого воротничка, а только такое же шутовское одеяние, в какое наряжена его паства, однако ничего не поделаешь, приходится говорить правду, поскольку уж она нам известна, независимо от того, что у нас на голове: колпак ли с бубенцами или широкополая шляпа; а раз так - на свет божий должно выйти столько неприятных вещей, что и не приведи бог.
I have heard a brother of the story-telling trade, at Naples, preaching to a pack of good-for-nothing honest lazy fellows by the sea-shore, work himself up into such a rage and passion with some of the villains whose wicked deeds he was describing and inventing, that the audience could not resist it; and they and the poet together would burst out into a roar of oaths and execrations against the fictitious monster of the tale, so that the hat went round, and the bajocchi tumbled into it, in the midst of a perfect storm of sympathy. Я слышал в Неаполе одного собрата по ремеслу, когда он, проповедуя на морском берегу перед толпой откровенных и честных бездельников, вошел в такой азарт, изобличая злодейство своих выдуманных героев, что слушатели не могли устоять: вместе с сочинителем они разразились градом ругательств и проклятий по адресу выдуманного им чудовища, так что, когда шляпа пошла по кругу, медяки щедро посыпались в нее среди настоящей бури сочувствия.
At the little Paris theatres, on the other hand, you will not only hear the people yelling out "Ah gredin! Ah monstre:" and cursing the tyrant of the play from the boxes; but the actors themselves positively refuse to play the wicked parts, such as those of infames Anglais, brutal Cossacks, and what not, and prefer to appear at a smaller salary, in their real characters as loyal Frenchmen. I set the two stories one against the other, so that you may see that it is not from mere mercenary motives that the present performer is desirous to show up and trounce his villains; but because he has a sincere hatred of them, which he cannot keep down, and which must find a vent in suitable abuse and bad language. С другой стороны, в маленьких парижских театрах вы не только услышите, как публика выкрикивает из лож: "Ah, gredin! Ah, monstre!" {Ах, негодяй! Ах, чудовище! (франц.).} - и осыпает ругательствами выведенного в пьесе тирана, - бывает и так, что сами актеры наотрез отказываются исполнять роли злодеев, вроде, например, des infames Anglais {Гнусных англичан (франц.).}, неистовых казаков и тому подобное, и предпочитают довольствоваться меньшим жалованьем, но зато выступать в более естественной для них роли честных французов. Я сопоставил эти два случая, дабы вы могли видеть, что автор этой повести не из одних корыстных побуждений желает вывести на чистую воду и строго покарать своих злодеев; он питает к ним искреннюю ненависть, которую не в силах побороть и которая должна найти выход в подобающем порицании и осуждении.
I warn my "kyind friends," then, that I am going to tell a story of harrowing villainy and complicated--but, as I trust, intensely interesting--crime. My rascals are no milk-and-water rascals, I promise you. When we come to the proper places we won't spare fine language--No, no! But when we are going over the quiet country we must perforce be calm. A tempest in a slop-basin is absurd. We will reserve that sort of thing for the mighty ocean and the lonely midnight. The present Chapter is very mild. Others--But we will not anticipate THOSE. Итак, предупреждаю моих благосклонных друзей, что я намерен рассказать о возмутительной низости и весьма сложных, но - как я надеюсь - небезынтересных преступлениях. Мои злодеи не какие-нибудь желторотые разини, смею вас уверить! Когда мы дойдем до соответствующих мест, мы не пожалеем ярких красок. Нет, нет! Но, шествуя по мирной местности, мы будем поневоле сохранять спокойствие. Буря в стакане воды - нелепость. Предоставим подобного рода вещи могучему океану и глухой полуночи. Настоящая глава - образец кротости и спокойствия. Другие же... Но не будем забегать вперед.
And, as we bring our characters forward, I will ask leave, as a man and a brother, not only to introduce them, but occasionally to step down from the platform, and talk about them: if they are good and kindly, to love them and shake them by the hand: if they are silly, to laugh at them confidentially in the reader's sleeve: if they are wicked and heartless, to abuse them in the strongest terms which politeness admits of. И я хочу просить позволения, на правах человека и брата, по мере того как мы будем выводить наших действующих лиц, не только представлять их вам, но иногда спускаться с подмостков и беседовать о них; и если они окажутся хорошими и милыми, хвалить их и жать им руки; если они глуповаты, украдкой посмеяться над ними вместе с читателем; если же они злы и бессердечны, порицать их в самых суровых выражениях, какие только допускает приличие.
Otherwise you might fancy it was I who was sneering at the practice of devotion, which Miss Sharp finds so ridiculous; that it was I who laughed good-humouredly at the reeling old Silenus of a baronet-- whereas the laughter comes from one who has no reverence except for prosperity, and no eye for anything beyond success. Such people there are living and flourishing in the world--Faithless, Hopeless, Charityless: let us have at them, dear friends, with might and main. Some there are, and very successful too, mere quacks and fools: and it was to combat and expose such as those, no doubt, that Laughter was made. Иначе вы можете вообразить, что это я сам язвительно насмехаюсь над проявлениями благочестия, которые мисс Шарп находит такими смешными; что это я сам добродушно подшучиваю над пошатывающимся старым Силеном - баронетом, тогда как этот смех исходит от того, кто не питает уважения ни к чему, кроме богатства, закрывает глаза на все, кроме успеха. Такие люди живут и процветают в этом мире, не зная ни веры, ни упования, ни любви; давайте же, дорогие друзья, ополчимся на них со всей мощью и силой! Преуспевают в жизни и другие - шарлатаны и дураки, и вот для борьбы с такими-то людьми и для их обличения, несомненно, и создан Смех!

CHAPTER IX/ГЛАВА IX

Family Portraits/ Семейные портреты
English Русский
Sir Pitt Crawley was a philosopher with a taste for what is called low life. His first marriage with the daughter of the noble Binkie had been made under the auspices of his parents; and as he often told Lady Crawley in her lifetime she was such a confounded quarrelsome high-bred jade that when she died he was hanged if he would ever take another of her sort, at her ladyship's demise he kept his promise, and selected for a second wife Miss Rose Dawson, daughter of Mr. John Thomas Dawson, ironmonger, of Mudbury. What a happy woman was Rose to be my Lady Crawley! Сэр Питт Кроули был философ с пристрастием к тому, что называется низменными сторонами жизни. Его первый брак с дочерью благородного Бинки совершился с благословения родителей, и при жизни леди Кроули он частенько говорил ей, что хватит с него одной такой анафемски сварливой клячи хороших кровей и что разрази его бог, если он после ее смерти возьмет еще раз жену такого сорта. После кончины миледи он сдержал обещание и выбрал себе второй женой мисс Розу Досон, дочь мистера Джона Томаса Досона, торговца железным и скобяным товаром в Мадбери. Каким счастьем было для Розы стать леди Кроули!
Let us set down the items of her happiness. In the first place, she gave up Peter Butt, a young man who kept company with her, and in consequence of his disappointment in love, took to smuggling, poaching, and a thousand other bad courses. Then she quarrelled, as in duty bound, with all the friends and intimates of her youth, who, of course, could not be received by my Lady at Queen's Crawley--nor did she find in her new rank and abode any persons who were willing to welcome her. Who ever did? Sir Huddleston Fuddleston had three daughters who all hoped to be Lady Crawley. Sir Giles Wapshot's family were insulted that one of the Wapshot girls had not the preference in the marriage, and the remaining baronets of the county were indignant at their comrade's misalliance. Never mind the commoners, whom we will leave to grumble anonymously. Давайте же подведем итог ее счастью. Прежде всего она отказалась от Питера Батта, молодого человека, с которым до этого водила дружбу и который вследствие разочарования в любви пошел по плохой дороге, начал заниматься контрабандой, браконьерством и другими непохвальными делами. Затем она, как это и подобало, разошлась со всеми друзьями юности и близкими, которых миледи, конечно, не могла принимать в Королевском Кроули. Но и в своем новом положении и новой жизненной сфере она не нашла никого, кто пожелал бы отнестись к ней приветливо. Да и что тут удивительного? У сэра Хадлстона Фадлстона было три дочери, и все они рассчитывали стать леди Кроули. Семейство сэра Джайлса Уопшота было оскорблено тем, что предпочтение не оказано одной из девиц Уошпот, а остальные баронеты графства негодовали на неравный брак своего собрата. Мы умалчиваем о простых смертных, которым предоставляем ворчать анонимно.
Sir Pitt did not care, as he said, a brass farden for any one of them. He had his pretty Rose, and what more need a man require than to please himself? So he used to get drunk every night: to beat his pretty Rose sometimes: to leave her in Hampshire when he went to London for the parliamentary session, without a single friend in the wide world. Even Mrs. Bute Crawley, the Rector's wife, refused to visit her, as she said she would never give the pas to a tradesman's daughter. Сэр Питт, по собственному его заявлению, никого из них в медный грош не ставил. Он обладал своей красавицей Розой, - а что еще может потребоваться человеку, чтобы жить в свое удовольствие? Он только и знал, что напиваться каждый вечер, иногда поколачивал красавицу Розу и, уезжая в Лондон на парламентскую сессию, оставлял ее в Хэмпшире без единого друга на белом свете. Даже миссис Бьют Кроули, жена пастора, отказалась поддерживать с ней знакомство, заявив, что ее ноги не будет в доме дочери торговца.
As the only endowments with which Nature had gifted Lady Crawley were those of pink cheeks and a white skin, and as she had no sort of character, nor talents, nor opinions, nor occupations, nor amusements, nor that vigour of soul and ferocity of temper which often falls to the lot of entirely foolish women, her hold upon Sir Pitt's affections was not very great. Her roses faded out of her cheeks, and the pretty freshness left her figure after the birth of a couple of children, and she became a mere machine in her husband's house of no more use than the late Lady Crawley's grand piano. Being a light-complexioned woman, she wore light clothes, as most blondes will, and appeared, in preference, in draggled sea-green, or slatternly sky-blue. She worked that worsted day and night, or other pieces like it. She had counterpanes in the course of a few years to all the beds in Crawley. She had a small flower-garden, for which she had rather an affection; but beyond this no other like or disliking. When her husband was rude to her she was apathetic: whenever he struck her she cried. She had not character enough to take to drinking, and moaned about, slipshod and in curl-papers all day. O Vanity Fair--Vanity Fair! This might have been, but for you, a cheery lass--Peter Butt and Rose a happy man and wife, in a snug farm, with a hearty family; and an honest portion of pleasures, cares, hopes and struggles--but a title and a coach and four are toys more precious than happiness in Vanity Fair: and if Harry the Eighth or Bluebeard were alive now, and wanted a tenth wife, do you suppose he could not get the prettiest girl that shall be presented this season? Так как единственными дарами, которыми ее наделила природа, были розовые щечки да белая кожа и так как у нее не было ни ярко выраженного характера, ни талантов, ни собственного мнения, ни любимых занятий и развлечений, ни той душевной силы и бурного темперамента, которые часто достаются в удел совсем глупым женщинам, то ее власть над сердцем сэра Питта была весьма кратковременной. Розы на ее щеках увяли, от прелестной стройности фигуры не осталось и помину после рождения двух детей, и она превратилась в доме своего супруга в простой автомат, от которого было столько же пользы, сколько и от фортепьяно покойной леди Кроули. Как и большинство блондинок с нежным цветом лица, она носила светлые платья преимущественно оттенка мутно-зеленой морской волны или же грязновато-небесно-голубого цвета. День и ночь она вязала что-нибудь из шерсти или сидела за другим рукоделием. В течение нескольких лет она изготовила покрывала на все кровати в Кроули. Был у нее цветничок, к которому она, пожалуй, питала привязанность, но, кроме этого, она ко всему относилась равнодушно. Когда супруг обращался с нею грубо, она оставалась апатичной, когда он бил ее - плакала. У нее не хватало характера даже на то, чтобы пристраститься к вину, и она только горько вздыхала, целыми днями просиживая в ночных туфлях и папильотках, О Ярмарка Тщеславия, Ярмарка Тщеславия! Если бы не ты, Роза была бы жизнерадостной девушкой, а Питер Батт и мисс Роза стали бы счастливыми мужем и женой на уютной ферме, среди любимой семьи и с достаточной долею удовольствий, забот, надежд и борьбы. Но на Ярмарке Тщеславия титул и карета четверней - игрушки более драгоценные, чем счастье. И если бы Генрих VIII или Синяя Борода были еще живы и если бы который-нибудь из них пожелал обзавестись десятой по счету супругой, как, по-вашему, разве они не добились бы красивейшей из тех девиц, которые должны представляться ко двору в нынешнем сезоне?
The languid dulness of their mamma did not, as it may be supposed, awaken much affection in her little daughters, but they were very happy in the servants' hall and in the stables; and the Scotch gardener having luckily a good wife and some good children, they got a little wholesome society and instruction in his lodge, which was the only education bestowed upon them until Miss Sharp came. Тягостное томление матери, как и следует предположить, не пробудило особой привязанности к ней в ее маленьких дочках, и они чувствовали себя куда лучше в людской и в конюшнях; а так как у садовника-шотландца, по счастью, была добрая жена и хорошие дети, то девочки нашли у них в домике небольшое, но здоровое общество и кое-чему научились - в этом и состояло все их образование до приезда мисс Шарп.
Her engagement was owing to the remonstrances of Mr. Pitt Crawley, the only friend or protector Lady Crawley ever had, and the only person, besides her children, for whom she entertained a little feeble attachment. Mr. Pitt took after the noble Binkies, from whom he was descended, and was a very polite and proper gentleman. When he grew to man's estate, and came back from Christchurch, he began to reform the slackened discipline of the hall, in spite of his father, who stood in awe of him. He was a man of such rigid refinement, that he would have starved rather than have dined without a white neckcloth. Once, when just from college, and when Horrocks the butler brought him a letter without placing it previously on a tray, he gave that domestic a look, and administered to him a speech so cutting, that Horrocks ever after trembled before him; the whole household bowed to him: Lady Crawley's curl-papers came off earlier when he was at home: Sir Pitt's muddy gaiters disappeared; and if that incorrigible old man still adhered to other old habits, he never fuddled himself with rum-and-water in his son's presence, and only talked to his servants in a very reserved and polite manner; and those persons remarked that Sir Pitt never swore at Lady Crawley while his son was in the room. Приглашение Ребекки в замок объяснялось настояниями мистера Питта Кроули, единственного друга или покровителя, какого когда-либо имела леди Кроули, и единственного человека, кроме ее детей, к которому она питала хотя бы слабую привязанность. Мистер Питт пошел в благородных Бинки, своих предков, и был очень вежливым, благовоспитанным джентльменом. Окончив курс и вернувшись домой из Крайст-Черча, он начал налаживать ослабевшую домашнюю дисциплину, невзирая на отца, который его побаивался. Он был человек столь непреклонных правил, что скорее умер бы с голоду, чем сел за обед без белого галстука. Однажды, вскоре после того как он вернулся домой, закончив курс наук, дворецкий Хорокс подал ему письмо, но положив оное на поднос. Мистер Питт бросил на слугу суровый взгляд и отчитал его так резко, что с тех пор Хорокс боялся его как огня. Весь дом трепетал перед ним: папильотки леди Кроули снимались в более ранний час, когда Питт бывал дома, грязные гетры сэра Питта исчезали с горизонта, и хотя этот неисправимый старик продолжал держаться других застарелых привычек, он не накачивался ромом при сыне и обращался к прислуге лишь в самой сдержанной и вежливой форме. И слуги замечали, что сэр Питт в присутствии сына не посылал леди Кроули к черту.
It was he who taught the butler to say, "My lady is served," and who insisted on handing her ladyship in to dinner. He seldom spoke to her, but when he did it was with the most powerful respect; and he never let her quit the apartment without rising in the most stately manner to open the door, and making an elegant bow at her egress. Это Питт научил дворецкого докладывать: "Кушать подано, миледи!" - и настоял на том, чтобы под руку водить миледи к обеду. Он редко разговаривал с мачехой, но когда разговаривал, то с величайшим уважением, и никогда не забывал при уходе ее из комнаты подняться самым торжественным образом, открыть перед нею дверь и отвесить учтивый поклон.
At Eton he was called Miss Crawley; and there, I am sorry to say, his younger brother Rawdon used to lick him violently. But though his parts were not brilliant, he made up for his lack of talent by meritorious industry, and was never known, during eight years at school, to be subject to that punishment which it is generally thought none but a cherub can escape. В Итоне его прозвали "Мисс Кроули", и там, как я вынужден с прискорбием сказать, младший брат Родон здорово его поколачивал. Хотя его способности были не блестящи, но он восполнял недостаток таланта похвальным прилежанием и за восемь лет пребывания в школе, насколько известно, пи разу не подвергся тому наказанию, которого, как принято думать, может избежать разве только ангел.
At college his career was of course highly creditable. And here he prepared himself for public life, into which he was to be introduced by the patronage of his grandfather, Lord Binkie, by studying the ancient and modern orators with great assiduity, and by speaking unceasingly at the debating societies. But though he had a fine flux of words, and delivered his little voice with great pomposity and pleasure to himself, and never advanced any sentiment or opinion which was not perfectly trite and stale, and supported by a Latin quotation; yet he failed somehow, in spite of a mediocrity which ought to have insured any man a success. He did not even get the prize poem, which all his friends said he was sure of. В университете карьера его была в высшей степени почтенной. Здесь он готовился к гражданской деятельности; - в которую должно было ввести его покровительство дедушки, лорда Бинки, - ревностно изучая древних и современных ораторов и участвуя в студенческих диспутах. Но хотя речь его лилась гладко, а слабенький голос звучат напыщенно и самодовольно и хотя он никогда не высказывал иных чувств и мнений, кроме самых избитых и пошлых, и не забывал подкреплять их латинскими цитатами, все же он не добился больших отличий, - и это несмотря на свою посредственность, которая, казалось бы, должна была стяжать ему лавры. Сочиненная им поэма не была даже удостоена приза, хотя друзья наперебой пророчили его мистеру Кроули.
After leaving college he became Private Secretary to Lord Binkie, and was then appointed Attache to the Legation at Pumpernickel, which post he filled with perfect honour, and brought home despatches, consisting of Strasburg pie, to the Foreign Minister of the day. After remaining ten years Attache (several years after the lamented Lord Binkie's demise), and finding the advancement slow, he at length gave up the diplomatic service in some disgust, and began to turn country gentleman. Окончив университет, он сделался личным секретарем лорда Бинки, а затем был назначен атташе при посольстве в Пумперникеле, и этот пост занимал с отменной честью, добросовестно отвозя на родину, министру иностранных дел, пакеты, состоявшие из страсбургского пирога. Пробыв в этой должности десять лет (в том числе и после безвременной кончины лорда Блики) и находя, что продвижение на дипломатическом поприще совершается слитном медленно, он бросил службу, успевшую набить ему оскомину, предпочитая стать помещиком.
He wrote a pamphlet on Malt on returning to England (for he was an ambitious man, and always liked to be before the public), and took a strong part in the Negro Emancipation question. Then he became a friend of Mr. Wilberforce's, whose politics he admired, and had that famous correspondence with the Reverend Silas Hornblower, on the Ashantee Mission. He was in London, if not for the Parliament session, at least in May, for the religious meetings. In the country he was a magistrate, and an active visitor and speaker among those destitute of religious instruction. He was said to be paying his addresses to Lady Jane Sheepshanks, Lord Southdown's third daughter, and whose sister, Lady Emily, wrote those sweet tracts, "The Sailor's True Binnacle," and "The Applewoman of Finchley Common." По возвращении в Англию мистер Кроули написал брошюру о солоде - как человек честолюбивый, он любил быть на виду у публики - и горячо высказывался за освобождение негров. По этому случаю он был удостоен дружбы мистера Уилберфорса, политикой которого восторгался, и вступил в знаменитую переписку с преподобным Сайласом Хорнблоуэром об обращении в христианство ашантиев. Он ездил в Лондон, если не на парламентские сессии, то, по крайней мере, на происходившие в мае религиозные собрания. В своем графстве он был судьей и неустанным ревнителем христианского просвещения, разнося и проповедуя его среди тех, кто, по его мнению, особенно в нем нуждался. Ходили слухи, что он питает нежные чувства к леди Джейн Шипшенкс, третьей дочери лорда Саутдауна, сестра которой, леди Эмили, написала такие восхитительные брошюры, как "Истинный компас моряка" и "Торговка яблоками Финчлейской общины".
Miss Sharp's accounts of his employment at Queen's Crawley were not caricatures. He subjected the servants there to the devotional exercises before mentioned, in which (and so much the better) he brought his father to join. He patronised an Independent meeting- house in Crawley parish, much to the indignation of his uncle the Rector, and to the consequent delight of Sir Pitt, who was induced to go himself once or twice, which occasioned some violent sermons at Crawley parish church, directed point-blank at the Baronet's old Gothic pew there. Honest Sir Pitt, however, did not feel the force of these discourses, as he always took his nap during sermon-time. То, что мисс Шарп писала о его занятиях в Королевском Кроули, отнюдь не карикатура. Он заставлял слуг предаваться благочестивым упражнениям, как уже упоминалось, и (что особенно служит ему к чести) привлекал к участию в них и отца. Он оказывал покровительство молитвенному дому индепендентов прихода Кроули, к великому негодованию своего дяди-пастора и, следовательно, к восхищению сэра Питта, который даже соблаговолил побывать на их собраниях раз или два, что вызвало несколько громовых проповедей в приходской церкви Кроули, обращенных в упор к старой готической скамье баронета. Впрочем, простодушный сэр Питт не почувствовал всей силы этих речей, ибо всегда дремал во время проповеди.
Mr. Crawley was very earnest, for the good of the nation and of the Christian world, that the old gentleman should yield him up his place in Parliament; but this the elder constantly refused to do. Both were of course too prudent to give up the fifteen hundred a year which was brought in by the second seat (at this period filled by Mr. Quadroon, with carte blanche on the Slave question); indeed the family estate was much embarrassed, and the income drawn from the borough was of great use to the house of Queen's Crawley. Мистер Кроули самым серьезным образом считал, что старый джентльмен обязан уступить ему свое место в парламенте - в интересах нации и всего христианского мира, но Кроули-старший и слышать об этом не хотел. Оба были, конечно, слишком благоразумны, чтобы отказаться от тысячи пятисот фунтов в год, которые приносило им второе место в парламенте от округа (в ту пору занятое мистером Кводруном с carte blanche {Полной свободой действий (франц.).} по невольничьему вопросу). Да и в самом деле, родовое поместье было обременено долгами, и доход от продажи представительства приходился как нельзя более кстати дому Королевского Кроули.
It had never recovered the heavy fine imposed upon Walpole Crawley, first baronet, for peculation in the Tape and Sealing Wax Office. Sir Walpole was a jolly fellow, eager to seize and to spend money (alieni appetens, sui profusus, as Mr. Crawley would remark with a sigh), and in his day beloved by all the county for the constant drunkenness and hospitality which was maintained at Queen's Crawley. The cellars were filled with burgundy then, the kennels with hounds, and the stables with gallant hunters; now, such horses as Queen's Crawley possessed went to plough, or ran in the Trafalgar Coach; and it was with a team of these very horses, on an off-day, that Miss Sharp was brought to the Hall; for boor as he was, Sir Pitt was a stickler for his dignity while at home, and seldom drove out but with four horses, and though he dined off boiled mutton, had always three footmen to serve it. Поместье до сих пор не могло оправиться от тяжелого штрафа, наложенного на Уолпола Кроули, первого баронета, за учиненную им растрату в Ведомстве Сургуча и Тесьмы. Сэр Уолпол, веселый малый, мастер и нажить и спустить деньгу (Alien! appetens sui profusus {Стремящийся к чужому упускает свое (лат.).}, - как говаривал со вздохом мистер Кроули), в свое время был кумиром всего графства, так как беспробудное пьянство и хлебосольство, которым славилось Королевское Кроули, привлекали к нему сердца окрестных дворян. Тогда погреба были полны бургонского, псарни - собак, а конюшни - лихих скакунов. А теперь те лошади, что имелись в Королевском Кроули, ходили под плугом или запрягались в карету "Трафальгар". Кстати, упряжка этих самых лошадей, оторвавшись в тот день от своих бесчисленных повинностей, и доставила в поместье мисс Шарп, - ибо, как ни мужиковат был сэр Питт, однако у себя дома он весьма щепетильно охранял свое достоинство и редко выезжал иначе, как на четверке цугом; и хотя у него к обеду и была лишь вареная баранина, зато подавали ее на стол три лакея.
If mere parsimony could have made a man rich, Sir Pitt Crawley might have become very wealthy--if he had been an attorney in a country town, with no capital but his brains, it is very possible that he would have turned them to good account, and might have achieved for himself a very considerable influence and competency. But he was unluckily endowed with a good name and a large though encumbered estate, both of which went rather to injure than to advance him. He had a taste for law, which cost him many thousands yearly; and being a great deal too clever to be robbed, as he said, by any single agent, allowed his affairs to be mismanaged by a dozen, whom he all equally mistrusted. He was such a sharp landlord, that he could hardly find any but bankrupt tenants; and such a close farmer, as to grudge almost the seed to the ground, whereupon revengeful Nature grudged him the crops which she granted to more liberal husbandmen. He speculated in every possible way; he worked mines; bought canal- shares; horsed coaches; took government contracts, and was the busiest man and magistrate of his county. As he would not pay honest agents at his granite quarry, he had the satisfaction of finding that four overseers ran away, and took fortunes with them to America. For want of proper precautions, his coal-mines filled with water: the government flung his contract of damaged beef upon his hands: and for his coach-horses, every mail proprietor in the kingdom knew that he lost more horses than any man in the country, from underfeeding and buying cheap. In disposition he was sociable, and far from being proud; nay, he rather preferred the society of a farmer or a horse-dealer to that of a gentleman, like my lord, his son: he was fond of drink, of swearing, of joking with the farmers' daughters: he was never known to give away a shilling or to do a good action, but was of a pleasant, sly, laughing mood, and would cut his joke and drink his glass with a tenant and sell him up the next day; or have his laugh with the poacher he was transporting with equal good humour. His politeness for the fair sex has already been hinted at by Miss Rebecca Sharp--in a word, the whole baronetage, peerage, commonage of England, did not contain a more cunning, mean, selfish, foolish, disreputable old man. That blood- red hand of Sir Pitt Crawley's would be in anybody's pocket except his own; and it is with grief and pain, that, as admirers of the British aristocracy, we find ourselves obliged to admit the existence of so many ill qualities in a person whose name is in Debrett. Если бы скаредность вела к богатству, сэр Питт Кроули, наверное, был бы крезом; с другой стороны, окажись он каким-нибудь стряпчим в провинциальном городке, где единственным принадлежащим ему капиталом была бы его голова, он, возможно, с ее помощью добился бы весьма значительного положения и влияния. Но, на свою беду, он был наделен громким именем и большим и даже не заложенным еще поместьем, - и оба эти обстоятельства скорее вредили ему, чем помогали. Он питал к сутяжничеству страсть, которая обходилась ему во много тысяч ежегодно, и, будучи, по его словам, слишком умен, чтобы дать себя грабить одному агенту, предоставил запутывать свои дела целой дюжине и никому из них не верил. Он был таким прижимистым землевладельцем, что только вконец разорившиеся горемыки решались арендовать у него землю, и таким расчетливым сельским хозяином, что буквально трясся над каждым зерном для посева; и мстительная при рода платила ему тем же - обсчитывая его на урожае и награждая более щедрых хозяев. Он участвовал во всевозможных спекуляциях: разрабатывал копи, покупал акции обществ для постройки каналов, поставлял лошадей для почтовых карет, брал казенные подряды и был самым занятым человеком и судьей во всем графстве. Так как ему не хотелось платить честным управителям на своих гранитных каменоломнях, то он имел удовольствие узнать, что четверо его надсмотрщиков удрали в Америку, захватив с собой по целому состоянию. Из-за непринятия вовремя мер предосторожности его угольные шахты заливало водой; казна швыряла ему обратно контракты на поставку мяса, оказавшегося испорченным; и любому содержателю почты в королевстве было известно, что сэр Питт терял больше лошадей, чем кто-либо другой во всей стране, потому что плохо их кормил, да и покупал по дешевке. В обращении с людьми он был обходителен и прост и даже предпочитал общество какого-нибудь фермера или барышника обществу джентльмена, вроде милорда - своего сына. Он любил выпить, загнуть крепкое словцо и переброситься шуткой с фермерскими дочками. Всем было известно, что он и шиллинга не даст на доброе дело, но у него был веселый, лукавый, насмешливый нрав, и он мог пошутить с арендатором или распить с ним бутылку вина, а наутро описать его имущество и продать с молотка; мог балагурить с браконьером, которого он с таким же неизменным добродушием на следующий день отправлял на каторгу. Его галантность по отношению к прекрасному полу была уже отмечена мисс Ребеккой Шарп. Словом, среди всех баронетов, пэров и членов палаты общин Англии вряд ли нашелся бы другой такой хитрый, низкий, себялюбивый, вздорный и малопорядочный старик. Багровая лапа сэра Питта Кроули готова была полезть в любой карман, только не в его собственный. Как почитатели английской аристократии, мы с величайшим огорчением и прискорбием вынуждены признать наличие столь многих дурных качеств у особы, имя которой занесено в генеалогический словарь Дебрета.
One great cause why Mr. Crawley had such a hold over the affections of his father, resulted from money arrangements. The Baronet owed his son a sum of money out of the jointure of his mother, which he did not find it convenient to pay; indeed he had an almost invincible repugnance to paying anybody, and could only be brought by force to discharge his debts. Miss Sharp calculated (for she became, as we shall hear speedily, inducted into most of the secrets of the family) that the mere payment of his creditors cost the honourable Baronet several hundreds yearly; but this was a delight he could not forego; he had a savage pleasure in making the poor wretches wait, and in shifting from court to court and from term to term the period of satisfaction. What's the good of being in Parliament, he said, if you must pay your debts? Hence, indeed, his position as a senator was not a little useful to him. То влияние, какое мистер Кроули имел на отца, объяснялось преимущественно денежными расчетами: баронет позаимствовал у сына некоторую сумму из наследства его матери и не находил для себя удобным выплатить эти деньги. По правде сказать, он чувствовал почти непреодолимое отвращение ко всяким платежам, и заставить его расплатиться с долгами можно было только силой. Мисс Шарп подсчитала (она, как мы скоро услышим, оказалась посвященной в большую часть семейных тайн), что одни лишь платежи по процентам его кредиторам обходились почтенному баронету в несколько сот фунтов ежегодно. Но тут таилось для него неизъяснимое наслаждение, от которого он не мог отказаться: он испытывал какое-то злобное удовольствие, заставляя несчастных томиться и ждать, перенося дела из одной судебной инстанции в другую, оттягивая от сессии к сессии и стараясь всячески отдалить момент уплаты. Что пользы быть членом парламента, говорил он, если все равно приходится платить долги! Таким образом его положение сенатора приносило ему немало преимуществ.
Vanity Fair--Vanity Fair! Here was a man, who could not spell, and did not care to read--who had the habits and the cunning of a boor: whose aim in life was pettifogging: who never had a taste, or emotion, or enjoyment, but what was sordid and foul; and yet he had rank, and honours, and power, somehow: and was a dignitary of the land, and a pillar of the state. He was high sheriff, and rode in a golden coach. Great ministers and statesmen courted him; and in Vanity Fair he had a higher place than the most brilliant genius or spotless virtue. Ярмарка Тщеславия! Ярмарка Тщеславия! Вот перед нами человек едва грамотный и нисколько не интересующийся чтением, человек с привычками и хитрецой деревенщины, чья жизненная цель заключается в мелком крючкотворстве, человек, никогда не знавший никаких желаний, волнений или радостей, кроме грязных и пошлых, - и тем не менее у него завидный сан, он пользуется почестями и властью. Он важное лицо в своей стране, опора государства. Он верховный шериф и разъезжает в золоченой карете. Великие министры и государственные мужи ухаживают за ним; и на Ярмарке Тщеславия он занимает более высокое положение, чем люди самого блестящего ума или незапятнанной добродетели,
Sir Pitt had an unmarried half-sister who inherited her mother's large fortune, and though the Baronet proposed to borrow this money of her on mortgage, Miss Crawley declined the offer, and preferred the security of the funds. She had signified, however, her intention of leaving her inheritance between Sir Pitt's second son and the family at the Rectory, and had once or twice paid the debts of Rawdon Crawley in his career at college and in the army. Miss Crawley was, in consequence, an object of great respect when she came to Queen's Crawley, for she had a balance at her banker's which would have made her beloved anywhere. У сэра Питта была незамужняя сводная сестра, унаследовавшая от матери крупное состояние. Хотя баронет и предлагал ей дать ему эти деньги взаймы под закладную, но мисс Кроули предпочла найти своим капиталам более надежное помещение. Впрочем, она выражала намерение разделить свое состояние по духовной между вторым сыном сэра Питта и семейством пастора и раз или два уже оплачивала долги Родона Кроули в бытность того в колледже и за время его службы в армии. Мисс Кроули была предметом великого почитания, когда приезжала в Королевское Кроули, потому что на ее счете у банкиров значилась такая сумма, которая делала старушку желанной гостьей где угодно.
What a dignity it gives an old lady, that balance at the banker's! How tenderly we look at her faults if she is a relative (and may every reader have a score of such), what a kind good-natured old creature we find her! How the junior partner of Hobbs and Dobbs leads her smiling to the carriage with the lozenge upon it, and the fat wheezy coachman! How, when she comes to pay us a visit, we generally find an opportunity to let our friends know her station in the world! We say (and with perfect truth) I wish I had Miss MacWhirter's signature to a cheque for five thousand pounds. She wouldn't miss it, says your wife. She is my aunt, say you, in an easy careless way, when your friend asks if Miss MacWhirter is any relative. Your wife is perpetually sending her little testimonies of affection, your little girls work endless worsted baskets, cushions, and footstools for her. What a good fire there is in her room when she comes to pay you a visit, although your wife laces her stays without one! The house during her stay assumes a festive, neat, warm, jovial, snug appearance not visible at other seasons. You yourself, dear sir, forget to go to sleep after dinner, and find yourself all of a sudden (though you invariably lose) very fond of a rubber. What good dinners you have--game every day, Malmsey- Madeira, and no end of fish from London. Even the servants in the kitchen share in the general prosperity; and, somehow, during the stay of Miss MacWhirter's fat coachman, the beer is grown much stronger, and the consumption of tea and sugar in the nursery (where her maid takes her meals) is not regarded in the least. Is it so, or is it not so? I appeal to the middle classes. Ah, gracious powers! I wish you would send me an old aunt--a maiden aunt--an aunt with a lozenge on her carriage, and a front of light coffee-coloured hair--how my children should work workbags for her, and my Julia and I would make her comfortable! Sweet--sweet vision! Foolish--foolish dream! Какой вес придает любой старой даме подобный вклад у банкира! С какой нежностью мы взираем на ее слабости, если она наша родственница (дай бог каждому нашему читателю десяток таких!), какой милой и доброй старушкой мы ее считаем! С какой улыбкой младший компаньон фирмы "Хобс и Добс" провожает ее до украшенной ромбом кареты, на козлах которой восседает разжиревший, страдающий одышкою кучер! Как мы, осчастливленные ее приездом, ищем случая оповестить всех друзей о том положении, какое она занимает в свете! Мы говорим (и вполне искренне): "Хотел бы я иметь подпись мисс Мак-Виртер на чеке в пять тысяч фунтов!" - "Ну, для нее это пустяк!" - добавляет ваша жена. "Она мне родная тетка", - отвечаете вы рассеянным, беспечным тоном, когда ваш друг спрашивает, не родственница ли вам мисс Мак-Виртер. Ваша жена постоянна посылает ей маленькие доказательства своей любви, ваша дочурка вышивает для нее шерстью бесконечные ридикюли, подушки и скамеечки для ног. Какой славный огонь пылает в приготовленной для нее комнате, когда тетушка приезжает к вам погостить, хотя ваша жена зашнуровывает свой корсет в нетопленной спальне! Весь дом во время ее пребывания принимает праздничный, опрятный и приветливый вид, какого у нею не бывает в иную пору. Вы сами, мой милый, забываете вздремнуть после обеда и внезапно оказываетесь страстным любителем виста (хотя неизменно проигрываете). А какие у вас бывают прекрасные обеды: ежедневно дичь, мальвазия и самая разнообразная рыба, выписанная прямо из Лондона. Даже кухонная челядь приобщается к общему благоденствию, и, пока у вас проживает толстяк-кучер мисс Мак-Виртер, пиво становится значительно крепче, а потребление чая и сахара в детской (где кушает ее камеристка) и вовсе не учитывается. Так это или не так? Я обращаюсь к вам, средние классы! О силы небесные, если б вы ниспослали мне какую-нибудь старую тетушку с ромбовидным гербом на дверцах кареты и с накладкой светло-кофейного цвета! Ах, какие ридикюли стали бы ей вышивать мои дочки, и оба мы с Джулией как старались бы ее ублажать! О сладостное видение! О безумные мечты!

CHAPTER X/ГЛАВА X

Miss Sharp Begins to Make Friends/ Мисс Шарп приобретает друзей
English Русский
And now, being received as a member of the amiable family whose portraits we have sketched in the foregoing pages, it became naturally Rebecca's duty to make herself, as she said, agreeable to her benefactors, and to gain their confidence to the utmost of her power. Who can but admire this quality of gratitude in an unprotected orphan; and, if there entered some degree of selfishness into her calculations, who can say but that her prudence was perfectly justifiable? "I am alone in the world," said the friendless girl. "I have nothing to look for but what my own labour can bring me; and while that little pink-faced chit Amelia, with not half my sense, has ten thousand pounds and an establishment secure, poor Rebecca (and my figure is far better than hers) has only herself and her own wits to trust to. Well, let us see if my wits cannot provide me with an honourable maintenance, and if some day or the other I cannot show Miss Amelia my real superiority over her. Not that I dislike poor Amelia: who can dislike such a harmless, good-natured creature?--only it will be a fine day when I can take my place above her in the world, as why, indeed, should I not?" Thus it was that our little romantic friend formed visions of the future for herself--nor must we be scandalised that, in all her castles in the air, a husband was the principal inhabitant. Of what else have young ladies to think, but husbands? Of what else do their dear mammas think? "I must be my own mamma," said Rebecca; not without a tingling consciousness of defeat, as she thought over her little misadventure with Jos Sedley. И вот, когда Ребекка заняла столь доверенное положение в милом семействе, портреты которого мы набросали на предыдущих страницах, эта юная леди натурально сочла своим долгом, как она говорила, стать приятной своим благодетелям и всячески завоевать их доверие. Можно ли не восхищаться таким чувством признательности со стороны бедной сироты? А если тут и был известный расчет и некоторая доля корысти, то кто по увидит в этом проявления вполне естественного благоразумия? "Я одна на свете, - рассуждала эта безродная девушка. - Я могу надеяться только на то, что заработаю своим трудом. И если у этой дурехи с розовой мордашкой - Эмилии, которой я вдвое умнее, есть десять тысяч фунтов и обеспеченное положение, то бедная Ребекка (а ведь я сложена куда лучше Эмилии) может полагаться только на себя да на собственный ум. Ну что ж, посмотрим, не выручит ли меня мой ум и не удастся ли мне в один прекрасный день доказать Эмилии мое действительное над нею превосходство! И ие потому, что плохо отношусь к бедной Эмилии, - кто может не любить такое безобидное, добродушное создание? По все же счастлив тот день, когда я займу в обществе место выше ее. Да почему бы, собственно, и нет?" Так наш маленький романтический друг рисовал себе картины будущего. И нас не должно смущать, что неизменным обитателем ее воздушных замков был преданный супруг. О чем же и думать молодым особам, как не о мужьях? О чем ином помышляют их милые маменьки? "Я сама должна быть своей маменькой", - думала Ребекка, не без болезненной досады вспоминая о неудаче с Джозом Седли.
So she wisely determined to render her position with the Queen's Crawley family comfortable and secure, and to this end resolved to make friends of every one around her who could at all interfere with her comfort. Итак, она пришла к мудрому решению сделать свое положение в семействе Королевского Кроули приятным и прочным и с этой целью положила завязать дружбу со всеми, кто мог так или иначе помешать ее планам.
As my Lady Crawley was not one of these personages, and a woman, moreover, so indolent and void of character as not to be of the least consequence in her own house, Rebecca soon found that it was not at all necessary to cultivate her good will--indeed, impossible to gain it. She used to talk to her pupils about their "poor mamma"; and, though she treated that lady with every demonstration of cool respect, it was to the rest of the family that she wisely directed the chief part of her attentions. Поскольку леди Кроули не принадлежала к числу таких лиц и, больше того, была женщиной столь вялой и бесхарактерной, что с нею никто не считался в ее собственном доме, то Ребекка скоро нашла, что не стоит добиваться ее расположения, - да и, по правде говоря, его и невозможно было снискать. В разговорах с ученицами она обычно называла миледи "бедной мамочкой", и хотя относилась к ней со всеми знаками должного уважения, но главную часть своего внимания благоразумно обратила на остальных членов семейства.
With the young people, whose applause she thoroughly gained, her method was pretty simple. She did not pester their young brains with too much learning, but, on the contrary, let them have their own way in regard to educating themselves; for what instruction is more effectual than self-instruction? The eldest was rather fond of books, and as there was in the old library at Queen's Crawley a considerable provision of works of light literature of the last century, both in the French and English languages (they had been purchased by the Secretary of the Tape and Sealing Wax Office at the period of his disgrace), and as nobody ever troubled the book- shelves but herself, Rebecca was enabled agreeably, and, as it were, in playing, to impart a great deal of instruction to Miss Rose Crawley. В отношении своих питомиц, чьей симпатией она полностью заручилась, ее метод был более чем прост. Она не забивала их юных мозгов чрезмерным учением, но, наоборот, предоставляла им полную самостоятельность в приобретении знаний. И правда, какое образование скорее достигает цели, если не самообразование? Старшая девочка отличалась пристрастием к чтению, а в старой библиотеке Королевского Кроули было немало произведений изящной литературы прошлого столетия как на французском, так и на английском языках (книги были приобретены министром по Ведомству Сургуча и Тесьмы в период его опалы); и так как никто никогда не тревожил книжных полок, кроме одной Ребекки, то она и получила возможность играючи преподать мисс Розе Кроули немало полезных сведений.
She and Miss Rose thus read together many delightful French and English works, among which may be mentioned those of the learned Dr. Smollett, of the ingenious Mr. Henry Fielding, of the graceful and fantastic Monsieur Crebillon the younger, whom our immortal poet Gray so much admired, and of the universal Monsieur de Voltaire. Once, when Mr. Crawley asked what the young people were reading, the governess replied "Smollett." "Oh, Smollett," said Mr. Crawley, quite satisfied. "His history is more dull, but by no means so dangerous as that of Mr. Hume. It is history you are reading?" "Yes," said Miss Rose; without, however, adding that it was the history of Mr. Humphrey Clinker. On another occasion he was rather scandalised at finding his sister with a book of French plays; but as the governess remarked that it was for the purpose of acquiring the French idiom in conversation, he was fain to be content. Mr. Crawley, as a diplomatist, was exceedingly proud of his own skill in speaking the French language (for he was of the world still), and not a little pleased with the compliments which the governess continually paid him upon his proficiency. Таким образом, они с мисс Розой прочли много восхитительных французских и английских книг, среди которых следует упомянуть сочинения ученого доктора Смоллета, остроумного мистера Генри Фильдинга, изящного и прихотливого monsieur Кребийона-младшего, необузданной фантазией которого так восхищался наш бессмертный поэт Грэй, и, наконец, всеобъемлющего мосье Вольтера. Однажды, когда мистер Кроули осведомился, что читает молодежь, гувернантка ответила: "Смоллета". - "Ах, Смоллета! - отозвался мистер Кроули, совершенно удовлетворенный. - Его история скучновата, но хотя бы не столь опасна, как история мистера Юма. Вы ведь историю читаете?" - "Разумеется", - ответила мисс Роза, не прибавив, однако, что это была история мистера Хамфри Клинкера. В другой раз он был неприятно поражен, застав сестру с книгой французских комедий, но гувернантка заметила, что таким путем легче усвоить французский разговорный язык, и мистеру Кроули пришлось с этим согласиться. Мистер Кроули, как дипломат, чрезвычайно гордился своим умением говорить по-французски (ибо все еще был светским человеком), и ему доставляли немалое удовольствие комплименты, которыми гувернантка осыпала его за успехи в этой области.
Miss Violet's tastes were, on the contrary, more rude and boisterous than those of her sister. She knew the sequestered spots where the hens laid their eggs. She could climb a tree to rob the nests of the feathered songsters of their speckled spoils. And her pleasure was to ride the young colts, and to scour the plains like Camilla. She was the favourite of her father and of the stablemen. She was the darling, and withal the terror of the cook; for she discovered the haunts of the jam-pots, and would attack them when they were within her reach. She and her sister were engaged in constant battles. Any of which peccadilloes, if Miss Sharp discovered, she did not tell them to Lady Crawley; who would have told them to the father, or worse, to Mr. Crawley; but promised not to tell if Miss Violet would be a good girl and love her governess. У мисс Вайолет наклонности были более грубые и буйные, чем у ее сестры. Она знала заповедные местечки, где неслись куры; она ловко лазила по деревьям и разоряла гнезда пернатых певцов, охотясь за их хорошенькими пестрыми яичками. Первым ее удовольствием было объезжать лошадь и носиться по полям, подобно Камилле. Она была любимицей отца и конюхов. Она была кумиром и грозой кухарки, потому что всегда находила укромные уголки, где хранилось варенье, и когда добиралась до банок, учиняла на них опустошительные набеги. С сестрой у ней бывали постоянные баталии. Мисс Шарп если и открывала ее проделки, то не сообщала о них леди Кроули, которая могла бы насплетничать отцу или, чего доброго, мистеру Кроули, но давала обещание не говорить никому, если мисс Вайолет станет хорошей девочкой и будет любить свою гувернантку.
With Mr. Crawley Miss Sharp was respectful and obedient. She used to consult him on passages of French which she could not understand, though her mother was a Frenchwoman, and which he would construe to her satisfaction: and, besides giving her his aid in profane literature, he was kind enough to select for her books of a more serious tendency, and address to her much of his conversation. She admired, beyond measure, his speech at the Quashimaboo-Aid Society; took an interest in his pamphlet on malt: was often affected, even to tears, by his discourses of an evening, and would say--"Oh, thank you, sir," with a sigh, and a look up to heaven, that made him occasionally condescend to shake hands with her. "Blood is everything, after all," would that aristocratic religionist say. "How Miss Sharp is awakened by my words, when not one of the people here is touched. I am too fine for them--too delicate. I must familiarise my style--but she understands it. Her mother was a Montmorency." С мистером Кроули мисс Шарп была почтительна и послушна. Она часто советовалась с ним относительно тех или иных французских выражений, которых не понимала, хотя ее мать и была природной француженкой, и мистер Кроули, к ее полному удовлетворению, растолковывал ей трудные места. Но, помимо оказания ей помощи по части светской литературы, он бывал настолько любезен, что подбирал для Ребекки книги более серьезного содержания и в своих беседах особенно часто обращался к ней. Она безмерно восхищалась его речью в Обществе вспомоществования племени Квошимабу; проявляла интерес к его брошюре о солоде; нередко бывала растрогана, и даже до слез, его вечерними назиданиями и произносила: "О, благодарю вас, сэр!" - с таким вздохом устремляя взоры к небесам, что мистер Кроули иной раз удостаивал Ребекку рукопожатия. "Как-никак, а кровь сказывается, - говаривал этот аристократ-проповедник. - Как благотворно действуют на мисс Шарп мои слова, тогда как никого другого они здесь не трогают! Я слишком тонок, слишком изыскан, придется упростить свой слог, - но она его понимает: ведь ее мать была Монморанси".
Indeed it was from this famous family, as it appears, that Miss Sharp, by the mother's side, was descended. Of course she did not say that her mother had been on the stage; it would have shocked Mr. Crawley's religious scruples. How many noble emigres had this horrid revolution plunged in poverty! She had several stories about her ancestors ere she had been many months in the house; some of which Mr. Crawley happened to find in D'Hozier's dictionary, which was in the library, and which strengthened his belief in their truth, and in the high-breeding of Rebecca. Are we to suppose from this curiosity and prying into dictionaries, could our heroine suppose that Mr. Crawley was interested in her?--no, only in a friendly way. Have we not stated that he was attached to Lady Jane Sheepshanks? Да, да, представьте, по материнской линии мисс Шарп происходила из этого славного рода. Конечно, она не упоминала о том, что мать ее подвизалась на сцене: этого не вынесла бы щепетильность набожного мистера Кроули. Какое множество знатных эмигрантов повергла в нищету эта ужасная революция! Не успела Ребекка хорошенько осмотреться в доме Кроули, как в запасе у нее оказалось множество рассказов о ее предках. Некоторые из них мистеру Кроули вскоре посчастливилось найти в словаре д'Озье, имевшемся в отцовской библиотеке, но это обстоятельство лишь укрепило его веру в их подлинность и в знатность происхождения Ребекки. Можем ли мы предположить, основываясь на такой любознательности и поисках в словаре, - могла ли наша героиня предположить, что мистер Кроули заинтересовался ею? Нет, речь могла идти разве только о дружеском участии. Ведь мы уже упоминали, что мистер Кроули дарил своим вниманием леди Джейн Шипшенкс.
He took Rebecca to task once or twice about the propriety of playing at backgammon with Sir Pitt, saying that it was a godless amusement, and that she would be much better engaged in reading "Thrump's Legacy," or "The Blind Washerwoman of Moorfields," or any work of a more serious nature; but Miss Sharp said her dear mother used often to play the same game with the old Count de Trictrac and the venerable Abbe du Cornet, and so found an excuse for this and other worldly amusements. Раз или два он делал Ребекке замечание насчет ее обычая играть с сэром Питтом в триктрак и говорил, что эточ богопротивное занятие и лучше бы ей заняться чтением "Наследия Трампа", или "Слепой прачки из Мурфильдоа", или какого-либо другого серьезного произведения; на что мисс Шарп отвечала, что ее дорогая маменька часто играла в эту игру со старым графом де Триктраком или достопочтенным аббатом дю Корнетом, - и всегда у нее находилось оправдание как для этого, так и для других морских развлечений.
But it was not only by playing at backgammon with the Baronet, that the little governess rendered herself agreeable to her employer. She found many different ways of being useful to him. She read over, with indefatigable patience, all those law papers, with which, before she came to Queen's Crawley, he had promised to entertain her. She volunteered to copy many of his letters, and adroitly altered the spelling of them so as to suit the usages of the present day. She became interested in everything appertaining to the estate, to the farm, the park, the garden, and the stables; and so delightful a companion was she, that the Baronet would seldom take his after-breakfast walk without her (and the children of course), when she would give her advice as to the trees which were to be lopped in the shrubberies, the garden-beds to be dug, the crops which were to be cut, the horses which were to go to cart or plough. Но не только игрой в триктрак маленькая гувернантка снискала расположение своего нанимателя, она находила много способов быть ему полезной. С неутомимым терпением перечитала она судебные дела, с которыми еще до ее приезда в Королевское Кроули обещал познакомить ее сор Питт; она вызвалась переписывать его письма и ловко изменяла их орфографию в соответствии с существующими правилами; она интересовалась решительно всем, что касалось имения, фермы, парка, сада и конюшни, и оказалась такой приятной спутницей, что баронет редко предпринимал свою прогулку после раннего завтрака без Ребекки (и детей, конечно!). И тут она советовала ему, какие деревья подрезать шпалерами, какие грядки вскопать, и обсуждала с ним, не пора ли уже приступить к уборке и каких лошадей взять под плуг, а каких запрячь в подводы.
Before she had been a year at Queen's Crawley she had quite won the Baronet's confidence; and the conversation at the dinner-table, which before used to be held between him and Mr. Horrocks the butler, was now almost exclusively between Sir Pitt and Miss Sharp. She was almost mistress of the house when Mr. Crawley was absent, but conducted herself in her new and exalted situation with such circumspection and modesty as not to offend the authorities of the kitchen and stable, among whom her behaviour was always exceedingly modest and affable. She was quite a different person from the haughty, shy, dissatisfied little girl whom we have known previously, and this change of temper proved great prudence, a sincere desire of amendment, or at any rate great moral courage on her part. Whether it was the heart which dictated this new system of complaisance and humility adopted by our Rebecca, is to be proved by her after-history. A system of hypocrisy, which lasts through whole years, is one seldom satisfactorily practised by a person of one-and-twenty; however, our readers will recollect, that, though young in years, our heroine was old in life and experience, and we have written to no purpose if they have not discovered that she was a very clever woman. Она не пробыла и года в Королевском Кроули, как уже приобрела полнейшее доверие сэра Питта; застольные беседы, прежде происходившие между ним и дворецким, мистером Хороксом, теперь велись только между сэром Питтом и мисс Шарп. Она была почти хозяйкой в доме, когда отсутствовал мистер Кроули, но вела себя в своем новом высоком положении с такой скромностью и осмотрительностью, что нисколько не задевала кухонных и конюшенных властей, с которыми была всегда приветлива и мила. Она стала совсем другим человеком - не тон надменной, болезненно самолюбивой и обидчивой девочкой, какую мы знали раньше; и эта перемена характера доказывала большое благоразумие, искреннее желание исправиться и, во всяком случае, свидетельствовала о незаурядной выдержке и твердости характера. Сердце ли диктовало эту новую систему покорности и смирения, принятую нашей Ребеккой, покажут дальнейшие ее дела. Система лицемерия, которой надо следовать годами, редко удается особе двадцати с небольшим лет. Впрочем, читателям следует помнить, что наша юная по годам героиня была взрослой по своему жизненному опыту, и мы напрасно потратили время, если не убедили их, что Ребекка была на редкость умна.
The elder and younger son of the house of Crawley were, like the gentleman and lady in the weather-box, never at home together--they hated each other cordially: indeed, Rawdon Crawley, the dragoon, had a great contempt for the establishment altogether, and seldom came thither except when his aunt paid her annual visit. Старший и младший сыновья семейства Кроули - подобно джентльмену и даме в ящичке, предсказывающим погоду, - никогда не живали вместе, они от души ненавидели друг друга; нужно сказать, что Родон Кроули, драгун, питал величайшее презрение к родительскому дому и редко туда наведывался, если не считать того времени, когда тетушка наносила свой ежегодный визит.
The great good quality of this old lady has been mentioned. She possessed seventy thousand pounds, and had almost adopted Rawdon. She disliked her elder nephew exceedingly, and despised him as a milksop. In return he did not hesitate to state that her soul was irretrievably lost, and was of opinion that his brother's chance in the next world was not a whit better. "She is a godless woman of the world," would Mr. Crawley say; "she lives with atheists and Frenchmen. My mind shudders when I think of her awful, awful situation, and that, near as she is to the grave, she should be so given up to vanity, licentiousness, profaneness, and folly." In fact, the old lady declined altogether to hear his hour's lecture of an evening; and when she came to Queen's Crawley alone, he was obliged to pretermit his usual devotional exercises. Мы уже упоминали о выдающихся заслугах этой старой дамы. Она обладала капиталом в семьдесят тысяч фунтов и почти что усыновила Родона. Зато она решительно не выносила старшего племянника, считая его размазней. В свою очередь, мистер Питт без малейших колебаний заявлял, что душа ее безвозвратно погибла, и высказывал опасение, что шансы его брата в загробном мире немногим лучше. "Она величайшая безбожница, - говаривал мистер Кроули. - Она водится с атеистами и французами. Все во мне трепещет, когда я подумаю об ее ужасном, ужаснейшем положении и о том, что она, стоя одной ногой в могиле, может так предаваться суетным, греховным помышлениям, мерзкой распущенности и сумасбродству!" И в самом деле, старая дама наотрез отказывалась выслушивать его вечерние назидания, и во время ее приездов в Королевское Кроули мистеру Кроули приходилось на время прекращать свои благочестивые беседы.
"Shut up your sarmons, Pitt, when Miss Crawley comes down," said his father; "she has written to say that she won't stand the preachifying." - Никаких проповедей, Питт, когда приедет мисс Кроули, - говорил ему отец, - она писала, что не намерена выносить пустословие.
"O, sir! consider the servants." - О сэр, вспомните о благе ваших слуг!
"The servants be hanged," said Sir Pitt; and his son thought even worse would happen were they deprived of the benefit of his instruction. - Да ну их в болото! - отвечал сэр Питт; но сыну казалось, что им угрожает место и похуже, если они лишатся благодати его поучений.
"Why, hang it, Pitt!" said the father to his remonstrance. "You wouldn't be such a flat as to let three thousand a year go out of the family?" - Ну и наплевать, Питт! - говорил отец в ответ на возражения сына. - Не такой же ты болван, чтобы дать трем тысячам ежегодного дохода уплыть из наших рук?
"What is money compared to our souls, sir?" continued Mr. Crawley. - Что такое деньги по сравнению с душевными благами, сэр! - упорствовал мистер Кроули.
"You mean that the old lady won't leave the money to you?"-- - Ты хочешь сказать, что старуха не оставит этих денег тебе?
and who knows but it was Mr. Crawley's meaning? И - кто знает, - может быть, таковы и были мысли мистера Кроули.
Old Miss Crawley was certainly one of the reprobate. She had a snug little house in Park Lane, and, as she ate and drank a great deal too much during the season in London, she went to Harrowgate or Cheltenham for the summer. She was the most hospitable and jovial of old vestals, and had been a beauty in her day, she said. (All old women were beauties once, we very well know.) She was a bel esprit, and a dreadful Radical for those days. She had been in France (where St. Just, they say, inspired her with an unfortunate passion), and loved, ever after, French novels, French cookery, and French wines. She read Voltaire, and had Rousseau by heart; talked very lightly about divorce, and most energetically of the rights of women. She had pictures of Mr. Fox in every room in the house: when that statesman was in opposition, I am not sure that she had not flung a main with him; and when he came into office, she took great credit for bringing over to him Sir Pitt and his colleague for Queen's Crawley, although Sir Pitt would have come over himself, without any trouble on the honest lady's part. It is needless to say that Sir Pitt was brought to change his views after the death of the great Whig statesman. Старая мисс Кроули, вне всякого сомнения, была нечестивицей. У нее был уютный особнячок на Парк-лейн, и так как во время лондонского сезона она позволяла себе пить и есть довольно неумеренно, то на лето уезжала в Харроугет или Челтнем. Это была на редкость гостеприимная и веселая старая весталка; в свое время, по ее словам, она была красавицей (все старухи когда-то были красавицами - мы это отлично знаем!). Ее считали bel esprit {Острой на язык (франц.).} и страшной радикалкой. Она побывала во Франции (где, говорят, Сен-Жюст внушил ей несчастную страсть) и с той поры навсегда полюбила французские романы, французскую кухню и французские вина. Она читала Вольтера и знала наизусть Руссо, высказывалась вольно о разводе и весьма энергически о женских правах. Дома в каждой комнате у нее висели портреты мистера Фокса, боюсь, не поигрывала ли она с ним в кости, когда этот государственный муж находился в оппозиции; когда же он стал у власти, она кичилась тем, что склонила на его сторону сэра Питта и его сотоварища по представительству от Королевского Кроули, хотя сэр Питт и сам по себе перебежал бы к Фоксу, без всяких хлопот со стороны почтенной дамы. Нужно ли говорить, что после смерти великого государственного деятеля-вига сэр Питт счел за благо изменить свои убеждения.
This worthy old lady took a fancy to Rawdon Crawley when a boy, sent him to Cambridge (in opposition to his brother at Oxford), and, when the young man was requested by the authorities of the first-named University to quit after a residence of two years, she bought him his commission in the Life Guards Green. Сия достойная леди привязалась к Родону Кроули, когда тот был еще мальчиком, послала его в Кембридж (потому что второй племянник был в Оксфорде), а когда начальствующие лица предложили молодому человеку покинуть университет после двухлетнего в нем пребывания, купила племяннику офицерский патент в лейб-гвардии Зеленом полку.
A perfect and celebrated "blood," or dandy about town, was this young officer. Boxing, rat-hunting, the fives court, and four-in- hand driving were then the fashion of our British aristocracy; and he was an adept in all these noble sciences. And though he belonged to the household troops, who, as it was their duty to rally round the Prince Regent, had not shown their valour in foreign service yet, Rawdon Crawley had already (apropos of play, of which he was immoderately fond) fought three bloody duels, in which he gave ample proofs of his contempt for death. Молодой офицер слыл в городе первейшим и знаменитейшим шалопаем и денди. Бокс, крысиная травля, игра в мяч и езда четверней были тогда в моде у пашей английской аристократии, и он с увлечением занимался всеми этими благородными искусствами. И хотя Родон Кроули служил в гвардии, еще не имевшей случая проявить свою доблесть в чужих краях, поскольку ее обязанностью было охранять особу принца-регента, он имел уже на своем счету три кровопролитные дуэли (поводом к которым была карточная игра, любимая им до страсти) и таким образом в полной мере доказал свое презрение к смерти.
"And for what follows after death," would Mr. Crawley observe, throwing his gooseberry-coloured eyes up to the ceiling. He was always thinking of his brother's soul, or of the souls of those who differed with him in opinion: it is a sort of comfort which many of the serious give themselves. - И к тому, что последует за смертью, - добавлял мистер Кроули, возводя к потолку глаза, цветом напоминавшие ягоды крыжовника. Он никогда не переставал печься о душе брата, как и о душах всех тех, кто расходился с ним во мнениях: в этом находят утешение многие серьезные люди.
Silly, romantic Miss Crawley, far from being horrified at the courage of her favourite, always used to pay his debts after his duels; and would not listen to a word that was whispered against his morality. "He will sow his wild oats," she would say, "and is worth far more than that puling hypocrite of a brother of his." Взбалмошная, романтичная мисс Кроули, вместо тою чтобы приходить в ужас от храбрости своего любимца, после каждой такой дуэли уплачивала его долги и отказывалась слушать то, что ей нашептывали про его беспутства. "Со временем он перебесится, - говорила она. - Он в десять раз лучше этого нытика и ханжи, своего братца".

CHAPTER XI/ГЛАВА XI

Arcadian Simplicity/Счастливая Аркадия
English Русский
Besides these honest folks at the Hall (whose simplicity and sweet rural purity surely show the advantage of a country life over a town one), we must introduce the reader to their relatives and neighbours at the Rectory, Bute Crawley and his wife. Познакомив читателя с честными обитателями замка (чья простота и милая сельская чистота нравов, несомненно, свидетельствуют о преимуществе деревенской жизни перед городской), мы должны представить ему также их родственников и соседей из пасторского дома - Бьюта Кроули и его жену.
The Reverend Bute Crawley was a tall, stately, jolly, shovel-hatted man, far more popular in his county than the Baronet his brother. At college he pulled stroke-oar in the Christchurch boat, and had thrashed all the best bruisers of the "town." He carried his taste for boxing and athletic exercises into private life; there was not a fight within twenty miles at which he was not present, nor a race, nor a coursing match, nor a regatta, nor a ball, nor an election, nor a visitation dinner, nor indeed a good dinner in the whole county, but he found means to attend it. You might see his bay mare and gig-lamps a score of miles away from his Rectory House, whenever there was any dinner-party at Fuddleston, or at Roxby, or at Wapshot Hall, or at the great lords of the county, with all of whom he was intimate. He had a fine voice; sang "A southerly wind and a cloudy sky"; and gave the "whoop" in chorus with general applause. He rode to hounds in a pepper-and-salt frock, and was one of the best fishermen in the county. Его преподобие Бьют Кроули, рослый, статный весельчак, носивший широкополую пасторскую шляпу, пользовался несравненно большей популярностью в своем графстве, чем его брат - баронет. В свое время он был загребным в команде Крайст-Черча, своего колледжа, и укладывал лучших боксеров в схватках студентов с "городскими". Пристрастие к боксу и атлетическим упражнениям он сохранил и впоследствии: на двадцать миль кругом ни одного боя не обходилось без его присутствия; он не пропускал ни скачек, ни рысистых испытаний, ни лодочных гонок, ни балов, ни выборов, ни парадных обедов, ни просто хороших обедов по всему графству и всегда находил способ побывать на них. Гнедую кобылу пастора и фонари его шарабана можно было встретить за десятки миль от пасторского дома, торопился ли он на званый обед к Фадлстону, или к Роксби, или к Уопшоту, или к знатным лордам графства - со всеми ними он был на дружеской ноге. У него был отличный голос, он певал: "Южный ветер тучи погоняет..." - и лихо гикал в припеве под общие аплодисменты. Он выезжал на псовую охоту в куртке цвета "перца с солью" и считался одним из лучших в графстве рыболовов.
Mrs. Crawley, the rector's wife, was a smart little body, who wrote this worthy divine's sermons. Being of a domestic turn, and keeping the house a great deal with her daughters, she ruled absolutely within the Rectory, wisely giving her husband full liberty without. He was welcome to come and go, and dine abroad as many days as his fancy dictated, for Mrs. Crawley was a saving woman and knew the price of port wine. Ever since Mrs. Bute carried off the young Rector of Queen's Crawley (she was of a good family, daughter of the late Lieut.-Colonel Hector McTavish, and she and her mother played for Bute and won him at Harrowgate), she had been a prudent and thrifty wife to him. In spite of her care, however, he was always in debt. It took him at least ten years to pay off his college bills contracted during his father's lifetime. In the year 179-, when he was just clear of these incumbrances, he gave the odds of 100 to 1 (in twenties) against Kangaroo, who won the Derby. The Rector was obliged to take up the money at a ruinous interest, and had been struggling ever since. His sister helped him with a hundred now and then, but of course his great hope was in her death-- when "hang it" (as he would say), "Matilda must leave me half her money." Миссис Кроули, супруга пастора, была пребойкая маленькая дама, сочинявшая проповеди для этого достойного священнослужителя. Будучи домовитой хозяйкой и проводя время по большей части в кругу своих дочерей, она правила в пасторской усадьбе полновластно, мудро предоставляя супругу делать за стенами дома все, что ему угодно. Он мог приезжать и уезжать, когда ему хотелось, и обедать в гостях сколько вздумается, потому что миссис Кроули была женщиной экономной и знала цену портвейна. С тех самых пор, как миссис Бьют прибрала к рукам молодого священника Королевского Кроули (она была хорошего рода - дочь покойного полковника Гектора Мак-Тэвиша; они с маменькой ставили на Бьюта в Харроугете и выиграли), она была для него разумной и рачительной женой. Впрочем, несмотря на все ее старания, он не вылезал из долгов. Ему пришлось по меньшей мере десять лет выплачивать долги по студенческим векселям, выданным еще при жизни отца. В 179... году, едва освободясь от этого бремени, он поставил сто против одного (из двадцати фунтов) против "Кенгуру", победителя на дерби. Пришлось пастору занять денег под разорительные проценты, и с тех пор он бился как рыба об лед. Сестра иногда выручала его сотней фунтов, по он, конечно, возлагал все свои надежды на ее смерть, когда "Матильда, черт ее побери, - говаривал он, - должна будет оставить мне половину своих денег!"
So that the Baronet and his brother had every reason which two brothers possibly can have for being by the ears. Sir Pitt had had the better of Bute in innumerable family transactions. Young Pitt not only did not hunt, but set up a meeting house under his uncle's very nose. Rawdon, it was known, was to come in for the bulk of Miss Crawley's property. These money transactions--these speculations in life and death--these silent battles for reversionary spoil--make brothers very loving towards each other in Vanity Fair. I, for my part, have known a five-pound note to interpose and knock up a half century's attachment between two brethren; and can't but admire, as I think what a fine and durable thing Love is among worldly people. Таким образом, у баронета и его брата были все причины ненавидеть друг друга, какие только могут существовать у двух братьев. Сэр Питт неизменно одерживал верх над Бьютом в бесчисленных семейных распрях. Молодой Питт не только не увлекался охотой, но устроил молитвенный дом под самым носом у дяди. Родон, как известно, притязал на большую часть состояния мисс Кроули. Эти денежные расчеты, эти спекуляции на жизни и смерти, эти безмолвные битвы за неверную добычу внушают братьям самые нежные чувства друг к другу на Ярмарке Тщеславия. Я, например, знаю случай, когда банковый билет в пять фунтов послужил яблоком раздора, а затем и вконец разрушил полувековую привязанность между двумя братьями, и могу только радоваться при мысли, сколь превосходна и нерушима любовь в нашем меркантильном мире.
It cannot be supposed that the arrival of such a personage as Rebecca at Queen's Crawley, and her gradual establishment in the good graces of all people there, could be unremarked by Mrs. Bute Crawley. Mrs. Bute, who knew how many days the sirloin of beef lasted at the Hall; how much linen was got ready at the great wash; how many peaches were on the south wall; how many doses her ladyship took when she was ill--for such points are matters of intense interest to certain persons in the country--Mrs. Bute, I say, could not pass over the Hall governess without making every inquiry respecting her history and character. There was always the best understanding between the servants at the Rectory and the Hall. There was always a good glass of ale in the kitchen of the former place for the Hall people, whose ordinary drink was very small--and, indeed, the Rector's lady knew exactly how much malt went to every barrel of Hall beer--ties of relationship existed between the Hall and Rectory domestics, as between their masters; and through these channels each family was perfectly well acquainted with the doings of the other. That, by the way, may be set down as a general remark. When you and your brother are friends, his doings are indifferent to you. When you have quarrelled, all his outgoings and incomings you know, as if you were his spy. Трудно предположить, чтобы прибытие в Королевское Кроули такой личности, как Ребекка, и постепенное снискание ею благосклонности всех тамошних обитателей остались незамеченными для миссис Бьют Кроули. Миссис Бьют, которой было в точности известно, на сколько дней хватало в замке говяжьего филе, сколько белья поступало в большую стирку, сколько персиков созревало на южной шпалере, сколько порошков принимала миледи, когда была больна, - ибо такие вопросы горячо принимаются к сердцу провинциальными кумушками, - миссис Бьют, говорю я, не могла оставить без внимания объявившуюся в замке гувернантку и не произвести самого тщательного расследования ее прошлого и репутации. Между прислугой обоих семейств было самое полное взаимопонимание. На кухне у пасторши всегда находилась добрая кружка эля для замковой челяди, весьма неизбалованной по части выпивки, - пасторше было, разумеется, в точности известно, сколько солоду идет в замке на каждую бочку пива, - а кроме того, слуг, так же как их господ, связывали родственные узы. И таким-то путем каждое семейство бывало великолепно осведомлено о том, что делается у другого. Кстати, это общее правило: пока вы друзья с вашим братом, его поступки для вас безразличны; но если вы поссорились, то каждый его шаг становится известен вам так подробно, словно вы за ним шпионите.
Very soon then after her arrival, Rebecca began to take a regular place in Mrs. Crawley's bulletin from the Hall. It was to this effect: Очень скоро Ребекка стала занимать постоянное место в бюллетенях, получаемых миссис Бьют Кроули из замка. Содержание их было примерно таково:
"The black porker's killed--weighed x stone--salted the sides--pig's pudding and leg of pork for dinner. Mr. Cramp from Mudbury, over with Sir Pitt about putting John Blackmore in gaol-- Mr. Pitt at meeting (with all the names of the people who attended) --my lady as usual--the young ladies with the governess." "Закололи черного поросенка - весил столько-то - грудинку посолили - свиной пудинг и окорока подавали к обеду. Мистер Кремп из Мадбери совещался с сэром Питтом относительно заключения в тюрьму Джона Блекмора - мистер Питт был на молитвенном собрании (с перечислением имен всех присутствовавших) - миледи в обычном своем здоровье - барышни проводят время с гувернанткой".
Then the report would come--the new governess be a rare manager--Sir Pitt be very sweet on her--Mr. Crawley too--He be reading tracts to her-- Затем поступило донесение: "Новая гувернантка всеми командует - сэр Питт в ней души не чает - мистер Кроули тоже - он читает ей брошюры".
"What an abandoned wretch!" said little, eager, active, black- faced Mrs. Bute Crawley. "Негодная тварь!" - кипятилась маленькая, живая, хлопотливая черномазая миссис Бьют Кроули.
Finally, the reports were that the governess had "come round" everybody, wrote Sir Pitt's letters, did his business, managed his accounts--had the upper hand of the whole house, my lady, Mr. Crawley, the girls and all--at which Mrs. Crawley declared she was an artful hussy, and had some dreadful designs in view. Thus the doings at the Hall were the great food for conversation at the Rectory, and Mrs. Bute's bright eyes spied out everything that took place in the enemy's camp--everything and a great deal besides. Наконец последовали донесения, что гувернантка "обошла" всех и каждого, пишет для сэра Питта письма, ведет его дела, составляет отчеты - словом, прибрала к рукам весь дом: миледи, мистера Кроули, девочек и всех, всех, - на что миссис Кроули заявила, что гувернантка хитрющая бестия и что все это неспроста. Таким образом, жизнь в замке давала пищу для разговоров в пасторском доме, и зоркие глазки миссис Бьют видели все, что происходило во вражеском стане, да и еще многое сверх того.
Mrs. Bute Crawley to Miss Pinkerton, "От миссис Бьют Кроули к мисс Пинкертон,
The Mall, Chiswick. Rectory, Queen's Crawley, December-- Чизикская аллея. Пасторский дом в Королевском Кроули,
декабрь 18.. года.
My Dear Madam, Милостивая государыня!
--Although it is so many years since I profited by your delightful and invaluable instructions, yet I have ever retained the FONDEST and most reverential regard for Miss Pinkerton, and DEAR Chiswick. I hope your health is GOOD. The world and the cause of education cannot afford to lose Miss Pinkerton for MANY MANY YEARS. When my friend, Lady Fuddleston, mentioned that her dear girls required an instructress (I am too poor to engage a governess for mine, but was I not educated at Chiswick?)--"Who," I exclaimed, "can we consult but the excellent, the incomparable Miss Pinkerton?" In a word, have you, dear madam, any ladies on your list, whose services might be made available to my kind friend and neighbour? I assure you she will take no governess BUT OF YOUR CHOOSING. Хотя уже столько лет прошло с тех пор, как я пользовалась вашими чудными и драгоценными наставлениями, я по-прежнему питаю самые нежные и самые почтительные чувства к мисс Пинкертон и милому Чизику. Надеюсь, вы в добром здоровье. В интересах общества и дела воспитания все мы молим Провидение, чтобы оно сохранило нам мисс Пинкертон еще на долгие, долгие годы. Когда мой друг, леди Фадлстон, в разговоре со мной упомянула, что ее милые девочки нуждаются в воспитательнице (пусть я слишком бедна, чтобы нанять гувернантку для своих девочек, но разве я не получила образования в Чизике?), я, разумеется, воскликнула: "С кем же нам посоветоваться, как не с превосходнейшей, несравненной мисс Пинкертон?" Словом, нет ли у вас, милостивая государыня, на примете какой-нибудь молодой особы, чьи услуги могли бы пригодиться моему доброму другу и соседке? Смею вас уверить, что она решится взять гувернантку только по вашему выбору.
My dear husband is pleased to say that he likes EVERYTHING WHICH COMES FROM MISS PINKERTON'S SCHOOL. How I wish I could present him and my beloved girls to the friend of my youth, and the ADMIRED of the great lexicographer of our country! If you ever travel into Hampshire, Mr. Crawley begs me to say, he hopes you will adorn our RURAL RECTORY with your presence. 'Tis the humble but happy home of Мой милый супруг пользуется случаем заявить, что он одобряет все, что исходит из школы мисс Пинкертон. Как мне хотелось бы представить его и моих любимых девочек другу моей юности, предмету восхищения Великого лексикографа нашей страны! Мистер Кроули просит меня передать, что, если вам когда-либо случится попасть в Хэмпшир, он надеется приветствовать вас в нашем сельском пасторском доме. Это скромный, но счастливый приют
Your affectionate любящей вас
Martha Crawley Марты Кроули.
P.S. Mr. Crawley's brother, the baronet, with whom we are not, alas! upon those terms of UNITY in which it BECOMES BRETHREN TO DWELL, has a governess for his little girls, who, I am told, had the good fortune to be educated at Chiswick. I hear various reports of her; and as I have the tenderest interest in my dearest little nieces, whom I wish, in spite of family differences, to see among my own children--and as I long to be attentive to ANY PUPIL OF YOURS-- do, my dear Miss Pinkerton, tell me the history of this young lady, whom, for YOUR SAKE, I am most anxious to befriend.-- P. S. Брат мистера Кроули, баронет, с которым мы, увы, не находимся в тех отношениях тесной дружбы, какие подобают братьям, пригласил для своих маленьких дочерей гувернантку, удостоившуюся, как мне передавали, чести получить образование в Чизике. До меня доходят различные толки о ней. И так как я принимаю горячее участие в своих драгоценных маленьких племянницах и хотела бы, невзирая на семейные разногласия, видеть их среди своих собственных детей, и так как я стремлюсь оказать внимание всякой вашей воспитаннице - то, пожалуйста, дорогая мисс Пинкертон, не откажите рассказать мне историю этой молодой особы, которой я, из любви к вам, мечтаю оказать самое дружеское расположение.
M. C. М. К."
Miss Pinkerton to Mrs. Bute Crawley. "От мисс Пинкертон к миссис
Johnson House, Бьют Кроули. Джонсон-Хаус,
Chiswick, Dec. 18--. Чизик, декабрь 18.. г.
Dear Madam,-- Милостивая государыня!
I have the honour to acknowledge your polite communication, to which I promptly reply. 'Tis most gratifying to one in my most arduous position to find that my maternal cares have elicited a responsive affection; and to recognize in the amiable Mrs. Bute Crawley my excellent pupil of former years, the sprightly and accomplished Miss Martha MacTavish. I am happy to have under my charge now the daughters of many of those who were your contemporaries at my establishment--what pleasure it would give me if your own beloved young ladies had need of my instructive superintendence! Честь имею подтвердить получение вашего любезного письма, на которое спешу ответить. Сколь радостно для особы, пребывающей в неусыпных трудах и тревогах, убедиться, что ее материнские заботы вызывают ответное расположение, и узнать в милой миссис Бьют Кроули мою превосходней тую ученицу минувших лет. жизнерадостную и блещущую многими талантами мисс Марту Мак-Тэвиш. Я счастлива иметь на своем попечении дочерей многих леди, которые были вашими сверстницами в моем заведении, - и какое же бы мне доставило удовольствие, если бы и ваши драгоценные девочки нуждались в моем воспитательном руководстве!
Presenting my respectful compliments to Lady Fuddleston, I have the honour (epistolarily) to introduce to her ladyship my two friends, Miss Tuffin and Miss Hawky. Свидетельствуя чувства своего полного уважения к леди Фадлстон, я имею честь (через посредство письма) рекомендовать ее милости двух моих друзей, мисс Таффин и мисс Хоки.
Either of these young ladies is PERFECTLY QUALIFIED to instruct in Greek, Latin, and the rudiments of Hebrew; in mathematics and history; in Spanish, French, Italian, and geography; in music, vocal and instrumental; in dancing, without the aid of a master; and in the elements of natural sciences. In the use of the globes both are proficients. In addition to these Miss Tuffin, who is daughter of the late Reverend Thomas Tuffin (Fellow of Corpus College, Cambridge), can instruct in the Syriac language, and the elements of Constitutional law. But as she is only eighteen years of age, and of exceedingly pleasing personal appearance, perhaps this young lady may be objectionable in Sir Huddleston Fuddleston's family. Каждая из этих юных особ способна в совершенстве обучать греческому, латыни и начаткам древнееврейского, затем математике и истории, испанскому, французскому и итальянскому, а также географии, музыке - вокальной и инструментальной, танцам без помощи учителя и основам естествознания. В обращении с глобусом обе они очень искусны. Вдобавок ко всему этому мисс Таффин - дочь покойного преподобного Томаса Таффина (члена совета колледжа Corpus Christi в Кембридже) - изрядно умеет по-сирийскому и сведуща в вопросах государственного устройства. Но так как ей всего лишь восемнадцать лет от роду и она обладает на редкость привлекательной наружностью, то, быть может, приглашение этой молодой особы встретит известные препятствия в семействе сэра Хадлстона Фадлстона.
Miss Letitia Hawky, on the other hand, is not personally well- favoured. She is-twenty-nine; her face is much pitted with the small-pox. She has a halt in her gait, red hair, and a trifling obliquity of vision. Both ladies are endowed with EVERY MORAL AND RELIGIOUS VIRTUE. Their terms, of course, are such as their accomplishments merit. With my most grateful respects to the Reverend Bute Crawley, I have the honour to be, С другой стороны, мисс Летиция Хоки в отношении наружности менее счастливо одарена. Ей двадцать девять лет, и лицо у нее сильно изрыто оспой. Она немножко прихрамывает, у нее рыжие волосы и легкое косоглазие. Обе девицы отличаются всеми нравственными и христианскими добродетелями. Их условия, конечно, соответствуют тому, него заслуживают их совершенства. Посылая свою благодарность и свои почтительные приветствия его преподобию Бьюту Кроули, имею честь быть,
Dear Madam, милостивая государыня,
Your most faithful and obedient servant, вашей верной и покорной слугой,
Barbara Pinkerton. Барбарою Пинкертон.
P.S. The Miss Sharp, whom you mention as governess to Sir Pitt Crawley, Bart., M.P., was a pupil of mine, and I have nothing to say in her disfavour. Though her appearance is disagreeable, we cannot control the operations of nature: and though her parents were disreputable (her father being a painter, several times bankrupt, and her mother, as I have since learned, with horror, a dancer at the Opera); yet her talents are considerable, and I cannot regret that I received her OUT OF CHARITY. My dread is, lest the principles of the mother--who was represented to me as a French Countess, forced to emigrate in the late revolutionary horrors; but who, as I have since found, was a person of the very lowest order and morals--should at any time prove to be HEREDITARY in the unhappy young woman whom I took as AN OUTCAST. But her principles have hitherto been correct (I believe), and I am sure nothing will occur to injure them in the elegant and refined circle of the eminent Sir Pitt Crawley. P. S. Мисс Шарп, о которой вы упоминаете, гувернантка сэра Питта Кроули, баронета и члена парламента, была моей воспитанницей, и я не могу сказать о ней ничего дурного. Правда, она не хороша собой, но мы не в силах руководить предначертаниями природы. Правда и то, что ее родители славились дурной репутацией (отец у нее был художник и несколько раз банкротился, а мать, как я потом узнала, к своему ужасу, танцевала в опере), но все же у нее значительные дарования, и я не могу сожалеть о том, что взяла ее в свой пансион из милости. Боюсь только, как бы принципы ее матери, которая была представлена мне в качестве французской графини, вынужденной эмигрировать от ужасов минувшей революции, но которая, как я потом открыла, была особой самого низкого происхождения и нравственности, - как бы эти принципы в один прекрасный день не оказались унаследованными несчастной молодой женщиной, которую я призрела вследствие того, что она была всеми отвергнута. Но до сей поры ее принципы (насколько мне известно) были безупречны, и я уверена, что не произойдет ничего такого, что изменило бы их к худшему в избранном и утонченном кругу высокославного сэра Питта Кроули".
Miss Rebecca Sharp "От мисс Ребекки Шарп
to Miss Amelia Sedley. к мисс Эмилии Седли.
I have not written to my beloved Amelia for these many weeks past, for what news was there to tell of the sayings and doings at Humdrum Hall, as I have christened it; and what do you care whether the turnip crop is good or bad; whether the fat pig weighed thirteen stone or fourteen; and whether the beasts thrive well upon mangelwurzel? Every day since I last wrote has been like its neighbour. Before breakfast, a walk with Sir Pitt and his spud; after breakfast studies (such as they are) in the schoolroom; after schoolroom, reading and writing about lawyers, leases, coal-mines, canals, with Sir Pitt (whose secretary I am become); after dinner, Mr. Crawley's discourses on the baronet's backgammon; during both of which amusements my lady looks on with equal placidity. She has become rather more interesting by being ailing of late, which has brought a new visitor to the Hall, in the person of a young doctor. Well, my dear, young women need never despair. The young doctor gave a certain friend of yours to understand that, if she chose to be Mrs. Glauber, she was welcome to ornament the surgery! I told his impudence that the gilt pestle and mortar was quite ornament enough; as if I was born, indeed, to be a country surgeon's wife! Mr. Glauber went home seriously indisposed at his rebuff, took a cooling draught, and is now quite cured. Sir Pitt applauded my resolution highly; he would be sorry to lose his little secretary, I think; and I believe the old wretch likes me as much as it is in his nature to like any one. Marry, indeed! and with a country apothecary, after-- No, no, one cannot so soon forget old associations, about which I will talk no more. Let us return to Humdrum Hall. Я не писала моей милой Эмилии уже много недель, ибо что нового могла бы я сообщить тебе о тех разговорах и происшествиях, которые имеют место в Замке Скуки, как я окрестила его. Какое тебе дело до того, хорошо или плохо уродился турнепс, сколько весил откормленный боров - тринадцать стоунов или четырнадцать, и идет ли впрок скоту откармливание свекловицей? Со времени моего последнего письма к тебе все дни у нас проходили, как один. Перед завтраком прогулка с сэром Питтом и его потомством; после завтрака - занятия (какие ни на есть) в классной; после классной - чтение и писание бумаг с сэром Питтом касательно судебных дел, аренды, каменноугольных копей, каналов (я превратилась в его секретаря); после обеда - поучения мистера Кроули или игра в триктрак с баронетом; за любым из этих развлечений миледи наблюдает с одинаковой невозмутимостью. Она стала несколько интереснее, потому что за последнее время начала прихварывать, и это обстоятельство привлекло в замок нового посетителя в лице молодого доктора. Ну, душечка, молодым женщинам никогда не следует отчаиваться! Молодой доктор дал попять одной твоей приятельнице, что если она пожелает стать миссис Глаубер, то окажется же данным украшением его врачебного кабинета! Я ответила нахалу, что золоченый пестик и ступка уже являются достаточным для него украшением. В самом деле, как будто я рождена для того, чтобы быть женой деревенского лекаря! Мистер Глаубер отправился восвояси, серьезно опечаленный таким отпором, принял жаропонижающее и теперь совершенно исцелился. Сэр Питт весьма одобрил мое решение; мне кажется, ему было бы жаль потерять своего маленького секретаря. Я уверена, что старый пройдоха расположен ко мне, насколько вообще в его натуре питать расположение к кому-либо. Вот еще - выйти замуж! И притом за деревенского аптекаря, после того как... Нет, нет, нельзя так скоро забывать старые отношения, о которых не стану больше распространяться. Вернемся к Замку Скуки.
For some time past it is Humdrum Hall no longer. My dear, Miss Crawley has arrived with her fat horses, fat servants, fat spaniel-- the great rich Miss Crawley, with seventy thousand pounds in the five per cents., whom, or I had better say WHICH, her two brothers adore. She looks very apoplectic, the dear soul; no wonder her brothers are anxious about her. You should see them struggling to settle her cushions, or to hand her coffee! "When I come into the country," she says (for she has a great deal of humour), "I leave my toady, Miss Briggs, at home. My brothers are my toadies here, my dear, and a pretty pair they are!" С некоторых пор это уже не Замок Скуки. Дорогая моя, сюда приехала мисс Кроули, на раскормленных лошадях, с жирными слугами, с жирной болонкой, - великая богачка мисс Кроули, с семьюдесятью тысячами фунтов в пятипроцентных бумагах, перед которой - или, вернее, перед которыми - раболепствуют оба ее брата. У бедняжки весьма апоплексический вид; не удивительно, что братья страшно тревожатся за нее. Если бы ты только видела, как они чуть не дерутся, бросаясь поправить ей подушки или подать кофе! "Когда я приезжаю в деревню, - говорит гостья (она не без юмора!), - то оставляю свою приживалку, мисс Бригс, дома. Мои братцы у меня за приживалок, милочка! И что это за достойная пара!"
When she comes into the country our hall is thrown open, and for a month, at least, you would fancy old Sir Walpole was come to life again. We have dinner-parties, and drive out in the coach-and-four the footmen put on their newest canary-coloured liveries; we drink claret and champagne as if we were accustomed to it every day. We have wax candles in the schoolroom, and fires to warm ourselves with. Lady Crawley is made to put on the brightest pea-green in her wardrobe, and my pupils leave off their thick shoes and tight old tartan pelisses, and wear silk stockings and muslin frocks, as fashionable baronets' daughters should. Rose came in yesterday in a sad plight--the Wiltshire sow (an enormous pet of hers) ran her down, and destroyed a most lovely flowered lilac silk dress by dancing over it--had this happened a week ago, Sir Pitt would have sworn frightfully, have boxed the poor wretch's ears, and put her upon bread and water for a month. All he said was, "I'll serve you out, Miss, when your aunt's gone," and laughed off the accident as quite trivial. Let us hope his wrath will have passed away before Miss Crawley's departure. I hope so, for Miss Rose's sake, I am sure. What a charming reconciler and peacemaker money is! Когда она прибывает в деревню, двери нашего замка открываются настежь и, по крайней мере, целый месяц кажется, будто сам сэр Уолпол восстал из мертвых. У нас устраиваются званые обеды; мы выезжаем в парадных каретах четверней; лакеи облачаются в новенькие ливреи канареечного цвета; мы пьем красное вино и шампанское, словно привыкли пить их каждый день; даже в классной горят восковые свечи, и мы греемся у разведенного в камине огня. Леди Кроули заставляют облачаться в самые яркие ее платья, цвета зеленого горошка, а мои воспитанницы сбрасывают свои грубые башмаки и старые узенькие клетчатые платьица и щеголяют в шелковых чулках и кисейных оборках. Роза попала вчера в большую беду: уилтширская свинья (ее любимица, преогромных размеров) сбила девочку с ног и изорвала на ней очень миленькое шелковое сиреневое платье с цветочками. Случись это неделю назад, сэр Питт страшно изругал бы дочку, нахлестал бы ее по щекам и целый месяц продержал на хлебе и воде. Но он только сказал: "Вот я задам вам, мисс, когда уедет тетушка!" - и посмеялся над происшествием, словно это был сущий пустяк. Бог даст, до отъезда мисс Кроули гнев его пройдет. Надеюсь на это ради мисс Розы. Каким очаровательным успокоителем и миротворцем являются деньги!
Another admirable effect of Miss Crawley and her seventy thousand pounds is to be seen in the conduct of the two brothers Crawley. I mean the baronet and the rector, not OUR brothers--but the former, who hate each other all the year round, become quite loving at Christmas. I wrote to you last year how the abominable horse-racing rector was in the habit of preaching clumsy sermons at us at church, and how Sir Pitt snored in answer. When Miss Crawley arrives there is no such thing as quarrelling heard of--the Hall visits the Rectory, and vice versa--the parson and the Baronet talk about the pigs and the poachers, and the county business, in the most affable manner, and without quarrelling in their cups, I believe--indeed Miss Crawley won't hear of their quarrelling, and vows that she will leave her money to the Shropshire Crawleys if they offend her. If they were clever people, those Shropshire Crawleys, they might have it all, I think; but the Shropshire Crawley is a clergyman like his Hampshire cousin, and mortally offended Miss Crawley (who had fled thither in a fit of rage against her impracticable brethren) by some strait-laced notions of morality. И особенно благотворно воздействие мисс Кроули и ее семидесяти тысяч фунтов сказывается на поведении обоих братьев. Я имею в виду баронета и пастора (не наших братьев), которые ненавидят друг друга круглый год и только на Рождестве проникаются взаимной любовью. Я писала тебе в прошлом году, что у этого омерзительного жокея-пастора хватает нахальства читать нам в церкви нескладные проповеди, на которые сэр Питт неизменно отвечает храпом. Но с приездом сюда мисс Кроули о ссорах нет и помину. Замок наносит визиты пасторскому дому и vice versa {И обратно (лат.).}. Пастор и баронет беседуют о свиньях и браконьерах и о делах графства в самой дружелюбной форме и не затевают свар за стаканом вина, насколько мне приходится наблюдать; правда, мисс Кроули и слышать не хочет ни о каких сварах и клянется, что оставит деньги шропширским Кроули, если ее будут оскорблять здесь. Мне кажется, будь эти шропширские Кроули умными людьми, они могли бы получить все. Но шропширский Кроули - священник, такой же как его хэмпширский кузен, и он смертельно оскорбил мисс Кроули (которая бежала к нему в припадке гнева на своих несговорчивых братьев) какими-то слишком чопорными суждениями о нравственности.
He would have prayers in the house, I believe. Он, кажется, не прочь был бы перенести богослужения к себе на дом!
Our sermon books are shut up when Miss Crawley arrives, and Mr. Pitt, whom she abominates, finds it convenient to go to town. On the other hand, the young dandy--"blood," I believe, is the term-- Captain Crawley makes his appearance, and I suppose you will like to know what sort of a person he is. С приездом мисс Кроули наши душеспасительные книжки откладываются, а мистер Питт, которого мисс Кроули не выносит, находит для себя более удобным отправиться в город. Зато здесь появился молодой денди - "шалопай", так. кажется, они называются, - капитан Кроули, и, мне думается, тебе небезынтересно узнать, что это за личность.
Well, he is a very large young dandy. He is six feet high, and speaks with a great voice; and swears a great deal; and orders about the servants, who all adore him nevertheless; for he is very generous of his money, and the domestics will do anything for him. Last week the keepers almost killed a bailiff and his man who came down from London to arrest the Captain, and who were found lurking about the Park wall--they beat them, ducked them, and were going to shoot them for poachers, but the baronet interfered. Так вот, это молодой денди очень крупных размеров. Он шести футов ростом, говорит басом, не стесняется в выражениях и помыкает прислугой, которая тем не менее его обожает. Он щедро сыплет деньгами, и слуги готовы сделать для него все. На прошлой неделе сторожа чуть не убили бейлифа и его помощника, которые явились из Лондона арестовать капитана и подстерегали его у ограды парка, - их избили, окатили водой и собирались было застрелить, как браконьеров, но тут вмешался баронет.
The Captain has a hearty contempt for his father, I can see, and calls him an old PUT, an old SNOB, an old CHAW-BACON, and numberless other pretty names. He has a DREADFUL REPUTATION among the ladies. He brings his hunters home with him, lives with the Squires of the county, asks whom he pleases to dinner, and Sir Pitt dares not say no, for fear of offending Miss Crawley, and missing his legacy when she dies of her apoplexy. Shall I tell you a compliment the Captain paid me? I must, it is so pretty. One evening we actually had a dance; there was Sir Huddleston Fuddleston and his family, Sir Giles Wapshot and his young ladies, and I don't know how many more. Well, I heard him say--"By Jove, she's a neat little filly!" meaning your humble servant; and he did me the honour to dance two country-dances with me. He gets on pretty gaily with the young Squires, with whom he drinks, bets, rides, and talks about hunting and shooting; but he says the country girls are BORES; indeed, I don't think he is far wrong. You should see the contempt with which they look down on poor me! When they dance I sit and play the piano very demurely; but the other night, coming in rather flushed from the dining-room, and seeing me employed in this way, he swore out loud that I was the best dancer in the room, and took a great oath that he would have the fiddlers from Mudbury. Капитан, сколько я могла заметить, от всей души презирает отца и называет его старым чертом, старым греховодником и старым хреном, не говоря уж о всяких других миленьких прозвищах. Среди местных дам он пользуется ужаснейшей репутацией. Он привозит с собой своих охотничьих лошадей, водит компанию с окрестными помещиками, приглашает к обеду кого вздумает, а сэр Питт и пикнуть не смеет из боязни обидеть мисс Кроули и лишиться наследства, когда она умрет от удара. Рассказать тебе, каким вниманием удостоил меня капитан? Непременно расскажу, это так мило. Как-то вечером у нас вздумали потанцевать; был сэр Хадлстон Фадлстон с семейством, сэр Джайлс Уопшот с дочерьми и еще много гостей. Так вот я услышала, как капитан сказал: "Черт возьми, премилая девчурка!" - имея в виду вашу покорнейшую слугу, и тут же оказал мне честь протанцевать со мною в контрдансе. Он очень недурно проводит время с помещичьей молодежью, кутит, бьется об заклад, устраивает верховые прогулки и разговаривает только об охоте и стрельбе. О наших деревенских барышнях говорит, что с ними "тощища", и, право, мне кажется, что он не так уж ошибается. Поглядела бы ты, с каким презрением они смотрят на меня, бедняжку! Когда они танцуют, я сажусь за фортепьяно и смирненько играю. Но как-то капитан пожаловал в гостиную из столовой, несколько разрумянившись, и, увидев меня за таким занятием, заявил во всеуслышание, что я здесь танцую лучше всех, и поклялся, что пригласит музыкантов из Мадбери.
"I'll go and play a country-dance," said Mrs. Bute Crawley, very readily (she is a little, black-faced old woman in a turban, rather crooked, and with very twinkling eyes); and after the Captain and your poor little Rebecca had performed a dance together, do you know she actually did me the honour to compliment me upon my steps! Such a thing was never heard of before; the proud Mrs. Bute Crawley, first cousin to the Earl of Tiptoff, who won't condescend to visit Lady Crawley, except when her sister is in the country. Poor Lady Crawley! during most part of these gaieties, she is upstairs taking pills. - Я сыграю вам контрданс, - с большой готовностью предложила миссис Бьют Кроули (маленькая черномазая старушка в тюрбане, несколько сутулая и с бегающими глазками). И после того как капитан и твоя бедненькая Ребекка протанцевали, она, представь себе, удостоила меня комплимента, похвалив грацию моих движений! Раньше ничего подобного не бывало. И это - гордячка миссис Бьют Кроули, двоюродная сестра графа Типтофа, не удостаивающая своими посещениями леди Кроули, кроме тех случаев, когда в имении гостит ее золовка! Бедненькая леди Кроули! Во время таких увеселений она обычно сидит у себя наверху и глотает пилюли.
Mrs. Bute has all of a sudden taken a great fancy to me. "My dear Miss Sharp," she says, "why not bring over your girls to the Rectory?--their cousins will be so happy to see them." I know what she means. Signor Clementi did not teach us the piano for nothing; at which price Mrs. Bute hopes to get a professor for her children. I can see through her schemes, as though she told them to me; but I shall go, as I am determined to make myself agreeable--is it not a poor governess's duty, who has not a friend or protector in the world? The Rector's wife paid me a score of compliments about the progress my pupils made, and thought, no doubt, to touch my heart-- poor, simple, country soul!--as if I cared a fig about my pupils! Миссис Бьют внезапно воспылала ко мне нежными чувствами. "Дорогая моя мисс Шарп, - говорит она мне как-то, - отчего вы с девочками никогда не заглянете к нам в пасторский дом? Их кузины будут так счастливы с ними повидаться!" Я поняла, куда она метит. Синьор Клементи недаром обучал нас играть на фортепьяно. Миссис Бьют рассчитывает получить бесплатную учительницу музыки для своих детей. Я насквозь вижу все ее подходцы, словно она сама их мне расписала. Но я пойду к ней, так как решила быть любезной со всеми, - разве это не обязанность бедной гувернантки, у которой нет ни одного друга, ни одного покровителя на свете? Супруга пастора наговорила мне уйму комплиментов по поводу успехов, сделанных моими ученицами, и, несомненно, думала тронуть этим мое сердце - бедненькая простодушная провинциалка! - словно я хоть капельку интересуюсь моими ученицами.
Your India muslin and your pink silk, dearest Amelia, are said to become me very well. They are a good deal worn now; but, you know, we poor girls can't afford des fraiches toilettes. Happy, happy you! who have but to drive to St. James's Street, and a dear mother who will give you any thing you ask. Farewell, dearest girl, Твоя индийская кисея и розовый шелк, драгоценная моя Эмилия, по общим отзывам, очень мне к лицу. Теперь эти платья уже порядком поизносились, но ведь мы, бедные девушки, не можем заводить себе des fraiches toilettes {Новые туалеты (франц.).}. Счастливица, счастливица ты! Тебе стоит только поехать на Сент-Джеймс-стрит, и твоя добрая маменька накупит тебе всего, что ты попросишь. Прощай, моя милочка.
Your affectionate Любящая тебя
Rebecca. Ребекка.
P.S.--I wish you could have seen the faces of the Miss Blackbrooks (Admiral Blackbrook's daughters, my dear), fine young ladies, with dresses from London, when Captain Rawdon selected poor me for a partner! P. S. Хотела бы я, чтобы ты видела физиономии девиц Блекбрук (дочерей адмирала Блекбрука), милочка, - красивых молодых особ в платьях, выписанных из Лондона, когда капитан Родон избрал меня, бедняжку, своей дамой! Вот они. Вышло очень похоже. Прощай, прощай!"
When Mrs. Bute Crawley (whose artifices our ingenious Rebecca had so soon discovered) had procured from Miss Sharp the promise of a visit, she induced the all-powerful Miss Crawley to make the necessary application to Sir Pitt, and the good-natured old lady, who loved to be gay herself, and to see every one gay and happy round about her, was quite charmed, and ready to establish a reconciliation and intimacy between her two brothers. It was therefore agreed that the young people of both families should visit each other frequently for the future, and the friendship of course lasted as long as the jovial old mediatrix was there to keep the peace. Когда миссис Бьют Кроули (подвохи которой наша умница Ребекка так легко разгадала) заручилась у мисс Шарп обещанием навестить ее, она убедила всемогущую мисс Кроули походатайствовать перед сэром Питтом, и добродушная старая леди, сама любившая повеселиться и видеть всех вокруг себя веселыми и довольными, пришла в полный восторг и выразила готовность установить мирные и родственные отношения между братьями. Было решено единогласно, что младшие представители обоих семейств будут отныне часто посещать друг друга; и дружеские отношения продолжались ровно столько времени, сколько жизнерадостная старая посредница гостила тут и поддерживала общий мир.
"Why did you ask that scoundrel, Rawdon Crawley, to dine?" said the Rector to his lady, as they were walking home through the park. "I don't want the fellow. He looks down upon us country people as so many blackamoors. He's never content unless he gets my yellow-sealed wine, which costs me ten shillings a bottle, hang him! Besides, he's such an infernal character--he's a gambler--he's a drunkard--he's a profligate in every way. He shot a man in a duel--he's over head and ears in debt, and he's robbed me and mine of the best part of Miss Crawley's fortune. Waxy says she has him"--here the Rector shook his fist at the moon, with something very like an oath, and added, in a melancholious tone, "--down in her will for fifty thousand; and there won't be above thirty to divide." - Зачем ты пригласила к нам на обед этого негодяя Родона Кроули? - пенял пастор супруге, когда они возвращались к себе домой парком. - Я этого молодца не желаю видеть. Он смотрит на нас, провинциалов, сверху вниз, как на негров. Все ему не нравится, да подавай ему непременно моего вина с желтой печатью, а оно обходится мне по десять шиллингов за бутылку, чтоб ему неладно было! А ко всему прочему у него такая ужасная репутация: он игрок, он пьяница, - свет не видел такого распутника и негодяя. Он убил человека на дуэли, он по уши в долгах и ограбил меня и мое семейство, оттягав у нас большую часть состояния мисс Кроули. Уокси говорит, что она отказала ему по завещанию, - тут пастор погрозил кулаком лупе, произнеся что-то весьма похожее на ругательство, - целых пятьдесят тысяч фунтов, так что в дележку пойдет не больше тридцати тысяч, - прибавил он меланхолически.
"I think she's going," said the Rector's wife. "She was very red in the face when we left dinner. I was obliged to unlace her." - Мне кажется, она долго не протянет, - ответила его супруга. - Когда мы встали из-за стола, у нее было ужасно красное лицо. Пришлось распустить ей шнуровку.
"She drank seven glasses of champagne," said the reverend gentleman, in a low voice; "and filthy champagne it is, too, that my brother poisons us with--but you women never know what's what." - Она выпила семь бокалов шампанского, - заметил его преподобие, понизив голос. - Ну и дрянным же шампанским отравляет нас мой братец; но вы, женщины, ни в чем не разбираетесь.
"We know nothing," said Mrs. Bute Crawley. - Мы решительно ни в чем не разбираемся, - подтвердила миссис Бьют Кроули.
"She drank cherry-brandy after dinner," continued his Reverence, "and took curacao with her coffee. I wouldn't take a glass for a five-pound note: it kills me with heartburn. She can't stand it, Mrs. Crawley--she must go--flesh and blood won't bear it! and I lay five to two, Matilda drops in a year." - После обеда она пила вишневую наливку, - продолжал его преподобие, - а к кофе - кюрасо. Я и за пять фунтов не выпил бы рюмки этой гадости: от ликера у меня убийственная изжога! Она не перенесет этого, миссис Кроули! Она обязательно помрет! Тут никакое здоровье не выдержит. Ставлю пять против двух, что Матильда не протянет и года.
Indulging in these solemn speculations, and thinking about his debts, and his son Jim at College, and Frank at Woolwich, and the four girls, who were no beauties, poor things, and would not have a penny but what they got from the aunt's expected legacy, the Rector and his lady walked on for a while. Предаваясь таким важным размышлениям и задумавшись о долгах, о сыне Джиме в университете, и о сыне Фрэнке в Вуличе, я о четырех дочерях - бедняжки далеко не красавицы, и у них нет ни гроша сверх того, что им достанется из наследства тетки, - пастор и его супруга некоторое время шли молча.
"Pitt can't be such an infernal villain as to sell the reversion of the living. And that Methodist milksop of an eldest son looks to Parliament," continued Mr. Crawley, after a pause. - Не будет же Питт таким отъявленным негодяем, чтобы продать право на предоставление бенефиций. А этот размазня-методист, его старший сынок, так и метит попасть в парламент, - продолжал мистер Кроули после паузы.
"Sir Pitt Crawley will do anything," said the Rector's wife. "We must get Miss Crawley to make him promise it to James." - Сэр Питт Кроули на все способен, - заметила его супруга. - Надо убедить мисс Кроули, пусть заставит его пообещать приход Джеймсу.
"Pitt will promise anything," replied the brother. "He promised he'd pay my college bills, when my father died; he promised he'd build the new wing to the Rectory; he promised he'd let me have Jibb's field and the Six-acre Meadow--and much he executed his promises! And it's to this man's son--this scoundrel, gambler, swindler, murderer of a Rawdon Crawley, that Matilda leaves the bulk of her money. I say it's un-Christian. By Jove, it is. The infamous dog has got every vice except hypocrisy, and that belongs to his brother." - Питт пообещает тебе что хочешь! - отвечал его достойный брат. - Обещал же он оплатить мои студенческие векселя, когда умер отец; обещал же пристроить новый флигель к пасторскому дому; обещал отдать мне поле Джибса и шестиакровый луг, - а выполнил он свои обещания? И сыну этакого-то человека - негодяю, игроку, мошеннику, убийце Родону Кроули - Матильда оставляет большую часть своих денег! Не по-христиански это, ей-богу! Этот молодой нечестивец наделен всеми пороками, кроме лицемерия, то досталось его братцу!
"Hush, my dearest love! we're in Sir Pitt's grounds," interposed his wife. - Тише, друг мой! Мы еще на земле сэра Питта! - остановила ею жена.
"I say he has got every vice, Mrs. Crawley. Don't Ma'am, bully me. Didn't he shoot Captain Marker? Didn't he rob young Lord Dovedale at the Cocoa-Tree? Didn't he cross the fight between Bill Soames and the Cheshire Trump, by which I lost forty pound? You know he did; and as for the women, why, you heard that before me, in my own magistrate's room." - Я говорю - он вместилище всех пороков, миссис Кроули. Не раздражайте меня, сударыня! Разве не он застрелил капитана Маркера? Разве не он ограбил юного лорда Довдейла в "Кокосовой Пальме"? Разве не он помешал бою между Биллом Сомсом и Чеширским Козырем, из-за чего я потерял сорок фунтов? Ты знаешь, что это все его проделки! А что касается женщин, то чего тут рассказывать!.. Ты же знаешь - в моей судейской камере...
"For heaven's sake, Mr. Crawley," said the lady, "spare me the details." - Ради бога, мистер Кроули, - взмолилась дама, - избавьте меня от подробностей!
"And you ask this villain into your house!" continued the exasperated Rector. "You, the mother of a young family--the wife of a clergyman of the Church of England. By Jove!" - И ты приглашаешь этого негодяя к себе в дом! - продолжал пастор, все более распаляясь. - Ты - мать малых детей, жена священнослулжителя англиканской церкви! Черт возьми!
"Bute Crawley, you are a fool," said the Rector's wife scornfully. - Бьют Кроули, ты дурак! - заявила пасторша с презрением.
"Well, Ma'am, fool or not--and I don't say, Martha, I'm so clever as you are, I never did. But I won't meet Rawdon Crawley, that's flat. I'll go over to Huddleston, that I will, and see his black greyhound, Mrs. Crawley; and I'll run Lancelot against him for fifty. By Jove, I will; or against any dog in England. But I won't meet that beast Rawdon Crawley." - Ну, ладно, сударыня, пускай я дурак, - я ведь не говорю, Марта, что я так умен, как ты, да и не говорил никогда. Но я не желаю встречаться с Родоном Кроули, так и знай! Я поеду к Хадлстону - обязательно, миссис Кроули, - посмотреть его черную гончую. И поставлю против псе пятьдесят фунтов за Ланселота. Ей-богу, так и сделаю! А то и против любого пса в Англии! Лишь бы не встречаться с этой скотиной Родосом Кроули!
"Mr. Crawley, you are intoxicated, as usual," replied his wife. - Мистер Кроули, вы, по обыкновению, пьяны, - ответила ему жена.
And the next morning, when the Rector woke, and called for small beer, she put him in mind of his promise to visit Sir Huddleston Fuddleston on Saturday, and as he knew he should have a wet night, it was agreed that he might gallop back again in time for church on Sunday morning. Thus it will be seen that the parishioners of Crawley were equally happy in their Squire and in their Rector. Но на следующее утро, когда пастор выспался и потребовал пива, миссис Кроули напомнила ему его обещание съездить в субботу к сэру Хадлстону Фадлстону. Пастор знал, что там предстоит крупная выпивка, и потому было решено, что он вернется домой в воскресенье утром, пораньше, чтобы не опоздать к богослужению. Таким образом, мы видим, что прихожанам Кроули одинаково повезло и на помещика и на священника.
Miss Crawley had not long been established at the Hall before Rebecca's fascinations had won the heart of that good-natured London rake, as they had of the country innocents whom we have been describing. Taking her accustomed drive, one day, she thought fit to order that "that little governess" should accompany her to Mudbury. Before they had returned Rebecca had made a conquest of her; having made her laugh four times, and amused her during the whole of the little journey. Прошло не так много времени с водворения мисс Кроули в замке, а чары Ребекки уже пленили сердце благодушной лондонской жуирки, как пленили они сердца наивных провинциалов, которых мы только что описывали. Однажды, собираясь на свою обычную прогулку в экипаже, она сочла нужным приказать, чтобы маленькая гувернантка сопровождала ее до Мадбери. Они еще и вернуться не успели, как Ребекка завоевала ее расположение: она заставила мисс Кроули четыре раза рассмеяться и всю дорогу ее потешала.
"Not let Miss Sharp dine at table!" said she to Sir Pitt, who had arranged a dinner of ceremony, and asked all the neighbouring baronets. "My dear creature, do you suppose I can talk about the nursery with Lady Fuddleston, or discuss justices' business with that goose, old Sir Giles Wapshot? I insist upon Miss Sharp appearing. Let Lady Crawley remain upstairs, if there is no room. But little Miss Sharp! Why, she's the only person fit to talk to in the county!" - Это что еще за выдумка - не разрешать мисс Шарп обедать с гостями! - выговаривала старуха сэру Питту, затеявшему парадный обед и пригласившему к себе всех окрестных баронетов. - Милейший мой, уж не воображаешь ли ты, что я стану беседовать с леди Фадлстон о детской или же обсуждать всякие юридические кляузы с этим простофилей, старым сэром Джайлсом Уопшотом? Я требую, чтобы мисс Шарп обедала с нами. Пусть леди Кроули обедает наверху, если больше нет места! Но мисс Шарп должна быть! Во всем графстве с нею одной только и можно разговаривать!
Of course, after such a peremptory order as this, Miss Sharp, the governess, received commands to dine with the illustrious company below stairs. And when Sir Huddleston had, with great pomp and ceremony, handed Miss Crawley in to dinner, and was preparing to take his place by her side, the old lady cried out, in a shrill voice, Конечно, после такого приказа мисс Шарп, гувернантка, получила распоряжение обедать внизу со всем знатным обществом. И когда сэр Хадлстон с весьма торжественным и церемонным видом предложил руку мисс Кроули и, подведя ее к столу, уже готовился занять место с нею рядом, старая леди пронзительно крикнула:
"Becky Sharp! Miss Sharp! Come you and sit by me and amuse me; and let Sir Huddleston sit by Lady Wapshot." - Бекки Шарп! Мисс Шарп! Идите сюда, садитесь со мной и развлекайте меня, а сэр Хадлстон пусть сядет с леди Уопшот.
When the parties were over, and the carriages had rolled away, the insatiable Miss Crawley would say, "Come to my dressing room, Becky, and let us abuse the company"--which, between them, this pair of friends did perfectly. Old Sir Huddleston wheezed a great deal at dinner; Sir Giles Wapshot had a particularly noisy manner of imbibing his soup, and her ladyship a wink of the left eye; all of which Becky caricatured to admiration; as well as the particulars of the night's conversation; the politics; the war; the quarter- sessions; the famous run with the H.H., and those heavy and dreary themes, about which country gentlemen converse. As for the Misses Wapshot's toilettes and Lady Fuddleston's famous yellow hat, Miss Sharp tore them to tatters, to the infinite amusement of her audience. Когда вечер закончился и кареты покатили со двора, ненасытная мисс Кроули сказала: "Пойдем ко мне в будуар, Бекки, и разберем-ка там по косточкам всю честную компанию!" И парочка друзей отлично выполнила это, оставшись с глазу на глаз. Старый сэр Хадлстон ужасно сопел за обедом; у сэра Джайлса Уошпота смешная манера громко чавкать, когда он ест суп, а миледи, его жена, как-то подмаргивает левым глазом. Все это Бекки великолепно изображала в карикатурном виде, не забывая посмеяться и над темой обеденных бесед - политика, война, квартальные сессии, знаменитая охота с гончими - и над другими тяжеловесными и скучнейшими предметами, о которых беседуют провинциальные джентльмены. А уж туалеты барышень Уопшот и знаменитую желтую шляпу леди Фадлстон мисс Шарп разнесла в пух, к великому удовольствию своей слушательницы.
"My dear, you are a perfect trouvaille," Miss Crawley would say. "I wish you could come to me in London, but I couldn't make a butt of you as I do of poor Briggs no, no, you little sly creature; you are too clever--Isn't she, Firkin?" - Милочка, вы настоящая trouvaille {Находка (франц.).}, - повторяла мисс Кроули. - Я очень хочу, чтобы вы приехали ко мне в Лондон. Но только мне нельзя будет подтрунивать над вами, как над бедняжкой Бригс... Нет, нет, маленькая плутовка, вы слишком умны! Не правда ли, Феркин?
Mrs. Firkin (who was dressing the very small remnant of hair which remained on Miss Crawley's pate), flung up her head and said, "I think Miss is very clever," with the most killing sarcastic air. Миссис Феркин (приводившая в порядок скудные остатки волос, которые еще росли на макушке у мисс Кроули) вздернула нос кверху и сказала с убийственным сарказмом: - Я нахожу, что мисс очень умна!
In fact, Mrs. Firkin had that natural jealousy which is one of the main principles of every honest woman. В миссис Феркин, естественно, говорила ревность, ибо какая же честная женщина не ревнива.
After rebuffing Sir Huddleston Fuddleston, Miss Crawley ordered that Rawdon Crawley should lead her in to dinner every day, and that Becky should follow with her cushion--or else she would have Becky's arm and Rawdon with the pillow. Отвергнув услуги сэра Хадлстона Фадлстона, мисс Кроули приказала, чтобы Родон Кроули впредь предлагал ей руку и вел ее к столу, а Бекки несла бы за нею ее подушку; или же она будет опираться на руку Бекки, а подушку понесет Родон.
"We must sit together," she said. "We're the only three Christians in the county, my love"--in which case, it must be confessed, that religion was at a very low ebb in the county of Hants. - Мы должны сидеть вместе, - заявила она. - Ведь во всем графстве, прелесть моя, нас всего трое честных христиан (в каковом случае необходимо признаться, что религия в Хэмпширском графстве стояла на весьма низком уровне).
Besides being such a fine religionist, Miss Crawley was, as we have said, an Ultra-liberal in opinions, and always took occasion to express these in the most candid manner. Такое похвальное благочестие не мешало мисс Кроули, как мы уже говорили, придерживаться весьма либеральных убеждений, и она пользовалась всяким случаем, чтобы высказывать их в самой откровенной форме.
"What is birth, my dear!" she would say to Rebecca--"Look at my brother Pitt; look at the Huddlestons, who have been here since Henry II; look at poor Bute at the parsonage--is any one of them equal to you in intelligence or breeding? Equal to you--they are not even equal to poor dear Briggs, my companion, or Bowls, my butler. You, my love, are a little paragon--positively a little jewel--You have more brains than half the shire--if merit had its reward you ought to be a Duchess--no, there ought to be no duchesses at all-- but you ought to have no superior, and I consider you, my love, as my equal in every respect; and--will you put some coals on the fire, my dear; and will you pick this dress of mine, and alter it, you who can do it so well?" - Что значит происхождение, милочка? - говорила она Ребекке. - Посмотрите на моего брата Питта, посмотрите на Хадлстонов, которые живут здесь со времен Генриха Второго, посмотрите на бедного Бьюта, нашего пастора, - разве кто-нибудь из них может сравниться с вами по уму или воспитанию? Да уж какое там с вами! Они не ровня даже бедной милой Бригс, моей компаньонке, или Боулсу, моему дворецкому. Вы, прелесть моя, маленькое совершенство, вы положительно маленькое сокровище! У вас больше мозгов, чем у половины графства, и если бы заслуги вознаграждались по достоинству, вам следовало бы быть герцогиней. Впрочем, нет! Вовсе не должно быть никаких герцогинь, - но вам не пристало занимать подчиненное положение. И я считаю вас, дорогая моя, равной себе во всех отношениях и... подбросьте-ка, пожалуйста, угля в огонь, милочка! А потом - не возьмете ли вы вот это мое платье, его нужно немножко переделать, ведь вы такая мастерица!
So this old philanthropist used to make her equal run of her errands, execute her millinery, and read her to sleep with French novels, every night. И старая филантропка заставляла равную себе бегать по ее поручениям, исполнять обязанности портнихи и каждый вечер читать ей вслух на сон грядущий французские романы.
At this time, as some old readers may recollect, the genteel world had been thrown into a considerable state of excitement by two events, which, as the papers say, might give employment to the gentlemen of the long robe. Ensign Shafton had run away with Lady Barbara Fitzurse, the Earl of Bruin's daughter and heiress; and poor Vere Vane, a gentleman who, up to forty, had maintained a most respectable character and reared a numerous family, suddenly and outrageously left his home, for the sake of Mrs. Rougemont, the actress, who was sixty-five years of age. В описываемое нами время, как, возможно, помнят более пожилые наши читатели, великосветское общество было повергнуто в немалое волнение двумя происшествиями, которые, как пишут газеты, "могли бы дать занятие джентльменам в мантиях". Прапорщик Шефтон похитил леди Барбару Фицзурс, дочь и наследницу графа Брейна, а бедняга Вир Вейн, джентльмен, пользовавшийся до сорока лет безупречной репутацией и обзаведшийся многочисленным семейством, самым внезапным и гнусным образом покинул свой дом из-за мисс Ружемон, шестидесятипятилетней актрисы,
"That was the most beautiful part of dear Lord Nelson's character," Miss Crawley said. "He went to the deuce for a woman. There must be good in a man who will do that. I adore all impudent matches.-- What I like best, is for a nobleman to marry a miller's daughter, as Lord Flowerdale did--it makes all the women so angry--I wish some great man would run away with you, my dear; I'm sure you're pretty enough." - Это было поистине неотразимой чертой милого лорда Нельсона, - говорила мисс Кроули, - ради женщины он готов был на все. В мужчине, способном на это, должно быть что-то хорошее. Я обожаю безрассудные браки. Больше всего мне нравится, когда знатный человек женится на дочери какого-нибудь мельника, как сделал лорд Флауэр-дейл. Все женщины приходят от этого в такое бешенство! Я хотела бы, чтобы какой-нибудь великий человек похитил вас, моя дорогая. Не сомневаюсь, что вы для этого достаточно миленькая!
"Two post-boys!--Oh, it would be delightful!" Rebecca owned. - С двумя форейторами!.. Ах, как это было бы восхитительно! - призналась Ребекка.
"And what I like next best, is for a poor fellow to run away with a rich girl. I have set my heart on Rawdon running away with some one." - А еще мне нравится, когда какой-нибудь бедняк убегает с богатой девушкой. Я мечтаю, чтобы Родон похитил какую-нибудь девушку!
"A rich some one, or a poor some one?" - Какую девушку, богатую или бедную?
"Why, you goose! Rawdon has not a shilling but what I give him. He is crible de dettes--he must repair his fortunes, and succeed in the world." - Ах вы, дурочка! У Родона нет ни гроша, кроме тех денег, что я даю ему. Он crible de dettes {По уши в долгах (франц.).}. Ему нужно поправить свои дела и добиться успеха в свете.
"Is he very clever?" Rebecca asked. - А что, он очень умен? - спросила Ребекка.
"Clever, my love?--not an idea in the world beyond his horses, and his regiment, and his hunting, and his play; but he must succeed-- he's so delightfully wicked. Don't you know he has hit a man, and shot an injured father through the hat only? He's adored in his regiment; and all the young men at Wattier's and the Cocoa-Tree swear by him." - Умен? Да что вы, душечка! У него в голове и мыслей никаких не бывает, кроме как о лошадях, о своем полку, охоте да игре! Но он должен иметь успех - он так восхитительно испорчен! Разве вы не знаете, что он убил человека, а оскорбленному отцу прострелил шляпу? Его боготворят в полку, и все молодые люди у Уотьера и в "Кокосовой Пальме" клянутся его именем!
When Miss Rebecca Sharp wrote to her beloved friend the account of the little ball at Queen's Crawley, and the manner in which, for the first time, Captain Crawley had distinguished her, she did not, strange to relate, give an altogether accurate account of the transaction. The Captain had distinguished her a great number of times before. The Captain had met her in a half-score of walks. The Captain had lighted upon her in a half-hundred of corridors and passages. The Captain had hung over her piano twenty times of an evening (my Lady was now upstairs, being ill, and nobody heeded her) as Miss Sharp sang. The Captain had written her notes (the best that the great blundering dragoon could devise and spell; but dulness gets on as well as any other quality with women). But when he put the first of the notes into the leaves of the song she was singing, the little governess, rising and looking him steadily in the face, took up the triangular missive daintily, and waved it about as if it were a cocked hat, and she, advancing to the enemy, popped the note into the fire, and made him a very low curtsey, and went back to her place, and began to sing away again more merrily than ever. Когда мисс Робекка Шарп посылала своей возлюбленной подруге отчет о маленьком бале в Королевском Кроули и о том, как капитан Кроули впервые выделил ее из ряда других, она, как это ни странно, дала не совсем точный отчет об этом случае. Капитан отличал ее и раньше бесчисленное количество раз. Капитан раз десять встречался с нею в аллеях парка. Капитан сталкивался с нею в полсотне разных коридоров и галерей. Капитан по двадцати раз в вечер наваливался на фортепьяно Ребекки, когда та пела (миледи по нездоровью проводила время у себя наверху, и никто не вспоминал о ней). Капитан писал Ребекке записочки (какие только был в силах сочинить и кое-как накропать неуклюжий верзила-драгун, - но женщины охотно мирятся с тупостью в мужчине). Однако, когда он вложил первую свою записочку между нотных страниц романса, который Ребекка пела, маленькая гувернантка, поднявшись с места и пристально глядя в лицо Родону, грациозно извлекла сложенное треугольником послание, помахала им в воздухе, как треугольной шляпой, и, подойдя к неприятелю, швырнула записочку в огонь, а затем, сделав капитану низкий реверанс, вернулась на место и начала снова распевать - веселее, чем когда-либо.
"What's that?" said Miss Crawley, interrupted in her after-dinner doze by the stoppage of the music. - Что случилось? - спросила мисс Кроули, потревоженная в своей послеобеденной дремоте неожиданно прерванным пением.
"It's a false note," Miss Sharp said with a laugh; and Rawdon Crawley fumed with rage and mortification. - Фальшивая нота! - отвечала со смехом мисс Шарп, и Родон Кроули весь затрясся от гнева и досады.
Seeing the evident partiality of Miss Crawley for the new governess, how good it was of Mrs. Bute Crawley not to be jealous, and to welcome the young lady to the Rectory, and not only her, but Rawdon Crawley, her husband's rival in the Old Maid's five per cents! They became very fond of each other's society, Mrs. Crawley and her nephew. He gave up hunting; he declined entertainments at Fuddleston: he would not dine with the mess of the depot at Mudbury: his great pleasure was to stroll over to Crawley parsonage--whither Miss Crawley came too; and as their mamma was ill, why not the children with Miss Sharp? So the children (little dears!) came with Miss Sharp; and of an evening some of the party would walk back together. Not Miss Crawley--she preferred her carriage--but the walk over the Rectory fields, and in at the little park wicket, and through the dark plantation, and up the checkered avenue to Queen's Crawley, was charming in the moonlight to two such lovers of the picturesque as the Captain and Miss Rebecca. Как мило было со стороны миссис Бьют Кроули, увидавшей явное пристрастие мисс Кроули к новой гувернантке, позабыть о ревности и ласково встретить молодую особу в пасторском доме, и не только ее, но и Родона Кроули, соперника ее мужа по части пятипроцентных бумаг старой девы! Между миссис Кроули и ее племянником установилась нежная дружба. Он бросил охотиться; он отклонял приглашения к Фадлстонам, у которых одни торжества сменялись другими; он перестал обедать в офицерском собрании в Мадбери. Самым его большим удовольствием было забрести в пасторский дом, куда ездила теперь и мисс Кроули. А так как маменька была больна, то почему бы и девочкам баронета не прогуляться туда с мисс Шарп? Вот дети (милые создания) и приходили с мисс Шарп. А вечерами часть гостей обычно возвращалась домой пешком. Конечно, не мисс Кроули - та предпочитала свою карету. Но прогулка при лунном свете по нивам пастора, а потом (если пройти через парковую калитку) среди темных деревьев и кустов, по лабиринту аллей вплоть до самого Королевского Кроули приводила в восторг двух таких любителей природы, как капитан и мисс Ребекка.
"O those stars, those stars!" Miss Rebecca would say, turning her twinkling green eyes up towards them. "I feel myself almost a spirit when I gaze upon them." - Ах, эти звезды! Эти звезды! - вздыхала мисс Ребекка, обращая к ним свои искрящиеся зеленые глаза. - Я чувствую себя каким-то бесплотным духом, когда взираю на них!
"O--ah--Gad--yes, so do I exactly, Miss Sharp," the other enthusiast replied. "You don't mind my cigar, do you, Miss Sharp?" - О... да! Гм!.. Черт!.. Да, я тоже это чувствую, мисс Шарп, - отвечал второй энтузиаст. - Вам не мешает моя сигара, мисс Шарп?
Miss Sharp loved the smell of a cigar out of doors beyond everything in the world--and she just tasted one too, in the prettiest way possible, and gave a little puff, and a little scream, and a little giggle, and restored the delicacy to the Captain, who twirled his moustache, and straightway puffed it into a blaze that glowed quite red in the dark plantation, and swore-- Напротив, мисс Шарп больше всего на свете любила запах сигар на свежем воздухе и как-то даже попробовала покурить - с прелестнейшими ужимками выпустила облачко дыма, слегка вскрикнула, залилась тихим смехом и вернула деликатес капитану. Тот, покручивая ус, тотчас же раскурил сигару так, что на конце ее появился яркий огонек, пылавший в темных зарослях красной точкой.
"Jove--aw--Gad--aw--it's the finest segaw I ever smoked in the world aw," for his intellect and conversation were alike brilliant and becoming to a heavy young dragoon. - Черт!.. Э-э!.. Ей-богу... э-э, - божился капитан, - в жизни не курил такой чудесной сигары! - Его умственное развитие и умение вести беседу были одинаково блестящи и вполне подобали тяжеловесному молодому драгуну.
Old Sir Pitt, who was taking his pipe and beer, and talking to John Horrocks about a "ship" that was to be killed, espied the pair so occupied from his study-window, and with dreadful oaths swore that if it wasn't for Miss Crawley, he'd take Rawdon and bundle un out of doors, like a rogue as he was. Старый сэр Питт, сидевший с трубкою за стаканом пива и беседовавший с Джоном Хороксом насчет барана, предназначенного на убой, заметил как-то из окна кабинета эту парочку, поглощенную приятной беседой, и, разразившись страшными ругательствами, поклялся, что, если бы не мисс Кроули, он взял бы Родона за шиворот и вытолкал за дверь, как последнего мерзавца.
"He be a bad'n, sure enough," Mr. Horrocks remarked; "and his man Flethers is wuss, and have made such a row in the housekeeper's room about the dinners and hale, as no lord would make--but I think Miss Sharp's a match for'n, Sir Pitt," he added, after a pause. - Да, хорош! - заметил мистер Хорокс. - Да и лакей его Флетерс тоже гусь лапчатый. Такой поднял содом в комнате экономки из-за обеда и эля, что любому лорду впору! Но, мне думается, мисс Шарп ему под стать, сэр Питт, - прибавил он, помолчав немного.
And so, in truth, she was--for father and son too. И в самом деле, она была под стать - и отцу и сыну.

CHAPTER XII/ГЛАВА XII,

Quite a Sentimental Chapter/весьма чувствительная
English Русский
We must now take leave of Arcadia, and those amiable people practising the rural virtues there, and travel back to London, to inquire what has become of Miss Amelia Но пора нам распроститься с Аркадией и ее любезными обитателями, упражняющимися в сельских добродетелях, и отправиться обратно в Лондон, чтобы узнать, что сталось с мисс Эмилией.
"We don't care a fig for her," writes some unknown correspondent with a pretty little handwriting and a pink seal to her note. "She is fade and insipid," and adds some more kind remarks in this strain, which I should never have repeated at all, but that they are in truth prodigiously complimentary to the young lady whom they concern. "Мы ею нимало не интересуемся, - пишет мне какая-то неизвестная корреспондентка красивым бисерным почерком в записочке, запечатанной розовой печатью. - Она бесцветна и безжизненна", - тут следует еще несколько не менее любезных замечаний в том же роде, о коих я бы не упомянул, если бы они, в сущности говоря, не были скорее лестными для упомянутой молодой особы.
Has the beloved reader, in his experience of society, never heard similar remarks by good-natured female friends; who always wonder what you CAN see in Miss Smith that is so fascinating; or what COULD induce Major Jones to propose for that silly insignificant simpering Miss Thompson, who has nothing but her wax-doll face to recommend her? What is there in a pair of pink cheeks and blue eyes forsooth? these dear Moralists ask, and hint wisely that the gifts of genius, the accomplishments of the mind, the mastery of Mangnall's Questions, and a ladylike knowledge of botany and geology, the knack of making poetry, the power of rattling sonatas in the Herz-manner, and so forth, are far more valuable endowments for a female, than those fugitive charms which a few years will inevitably tarnish. It is quite edifying to hear women speculate upon the worthlessness and the duration of beauty. Разве любезный читатель, вращающийся в обществе, никогда не слыхал подобных замечаний из уст своих милых приятельниц, которые не перестают удивляться, чем обворожила его мисс Смит или что заставило майора Джонса сделать предложение этой ничтожной дурочке и хохотушке мисс Томпсон, которой решительно нечем гордиться, кроме личика восковой куклы? "Ну что, в самом деле, особенного в розовых щечках и голубых глазках?" - спрашивают наши милые моралистки и мудро намекают, что природные дарования, совершенство ума, овладение "Вопросами мисс Меннол", дамские познания в области ботаники и геологии, искусство стихоплетства, умение отбарабанить сонаты в духе герцовских и тому подобное являются для особы женского пола куда более цепными качествами, чем те мимолетные прелести, которые через короткий срок неминуемо поблекнут. Слушать рассуждения женщин о ничтожестве и непрочности красоты - вещь крайне назидательная.
But though virtue is a much finer thing, and those hapless creatures who suffer under the misfortune of good looks ought to be continually put in mind of the fate which awaits them; and though, very likely, the heroic female character which ladies admire is a more glorious and beautiful object than the kind, fresh, smiling, artless, tender little domestic goddess, whom men are inclined to worship--yet the latter and inferior sort of women must have this consolation--that the men do admire them after all; and that, in spite of all our kind friends' warnings and protests, we go on in our desperate error and folly, and shall to the end of the chapter. Indeed, for my own part, though I have been repeatedly told by persons for whom I have the greatest respect, that Miss Brown is an insignificant chit, and Mrs. White has nothing but her petit minois chiffonne, and Mrs. Black has not a word to say for herself; yet I know that I have had the most delightful conversations with Mrs. Black (of course, my dear Madam, they are inviolable): I see all the men in a cluster round Mrs. White's chair: all the young fellows battling to dance with Miss Brown; and so I am tempted to think that to be despised by her sex is a very great compliment to a woman. Но хотя добродетель несравненно выше, и злополучным созданиям, которые, на свою беду, наделены красотою, нужно всегда помнить об ожидающей их судьбе, и хотя весьма вероятно, что героический женский характер, которым так восхищаются женщины, объект более славный и достойный, чем милая, свежая, улыбающаяся, безыскусственная, нежная маленькая домашняя богиня, которой готовы поклоняться мужчины, - однако женщины, принадлежащие к этому последнему и низшему разряду, должны утешаться тем, что мужчины все-таки восхищаются ими и что, несмотря на все предостережения и протесты наших добрых приятельниц, мы продолжаем упорствовать в своем заблуждении и безумии и будем коснеть в них до конца наших дней. Да вот хотя бы я сам: сколько ни повторяли мне разные особы, к которым я питаю величайшее уважение, что мисс Браун - пустейшая девчонка, что у миссис Уайт только и есть, что ее petit minois chiffonne {Смазливое личико (франц.).}, а миссис Блек не умеет слова вымолвить, однако я знаю, что у меня были восхитительные беседы с миссис Блек (но, конечно, сударыня, они не для разглашения), я вижу, что мужчины целым роем толкутся пред креслом миссис Уайт, а все молодые люди стремятся танцевать с мисс Браун: поэтому я склоняюсь к мысли, что презрение своих сестер женщина должна расценивать как большой комплимент.
The young ladies in Amelia's society did this for her very satisfactorily. For instance, there was scarcely any point upon which the Misses Osborne, George's sisters, and the Mesdemoiselles Dobbin agreed so well as in their estimate of her very trifling merits: and their wonder that their brothers could find any charms in her. Молодые особы, составлявшие общество Эмилии, не скупились на такие изъявления дружбы. Например, едва ли существовал другой вопрос, в котором девицы Осборн - сестры Джорджа, и mesdemoiselles Доббин выказывали бы такое единодушие, как в оценке весьма ничтожных достоинств Эмилии, выражая при этом изумление по поводу того, что могут находить в ней их братья.
"We are kind to her," the Misses Osborne said, a pair of fine black-browed young ladies who had had the best of governesses, masters, and milliners; and they treated her with such extreme kindness and condescension, and patronised her so insufferably, that the poor little thing was in fact perfectly dumb in their presence, and to all outward appearance as stupid as they thought her. She made efforts to like them, as in duty bound, and as sisters of her future husband. She passed "long mornings" with them--the most dreary and serious of forenoons. She drove out solemnly in their great family coach with them, and Miss Wirt their governess, that raw-boned Vestal. They took her to the ancient concerts by way of a treat, and to the oratorio, and to St. Paul's to see the charity children, where in such terror was she of her friends, she almost did not dare be affected by the hymn the children sang. Their house was comfortable; their papa's table rich and handsome; their society solemn and genteel; their self-respect prodigious; they had the best pew at the Foundling: all their habits were pompous and orderly, and all their amusements intolerably dull and decorous. After every one of her visits (and oh how glad she was when they were over!) Miss Osborne and Miss Maria Osborne, and Miss Wirt, the vestal governess, asked each other with increased wonder, "What could George find in that creature?" - Мы с нею ласковы, - говорили девицы Осборн, две изящные чернобровые молодые особы, к услугам которых были наилучшие гувернантки, модистки и учителя. И они обращались с Эмилией так ласково и снисходительно и покровительствовали ей так несносно, что бедняжка и в самом деле лишалась в их присутствии дара слова и казалась дурочкой, какой они ее считали. Она старалась изо всех сил полюбить их, как этого требовал долг по отношению к сестрам ее будущего мужа. Она проводила с ними долгие утра - скучнейшие, тоскливейшие часы. Она выезжала с сестрами на прогулку в их огромной парадной карете в сопровождении сухопарой мисс Уирт, их целомудренной гувернантки. Они развлекали Эмилию тем, что возили ее на всякие душеспасительные концерты, на оратории и в собор св. Павла полюбоваться на приютских детей, но наводили такой страх на свою юную подружку, что она не решалась приходить в волнение от пропетого детьми гимна. Дом у Осборнов был роскошный; стол у их отца богатый и вкусный; их общество - чинно и благородно; их самодовольство - безгранично; у них была самая лучшая скамья в церкви Воспитательного дома; все их привычки были торжественны и добропорядочны, а все их развлечения невыносимо скучны и благопристойны. И после каждого визита Эмилии (о, как она бывала рада, когда они заканчивались) мисс Джейн Осборн, мисс Мария Осборн и мисс Уирт, целомудренная гувернантка, с возрастающим изумлением вопрошали друг друга:
How is this? some carping reader exclaims. How is it that Amelia, who had such a number of friends at school, and was so beloved there, comes out into the world and is spurned by her discriminating sex? My dear sir, there were no men at Miss Pinkerton's establishment except the old dancing-master; and you would not have had the girls fall out about HIM? When George, their handsome brother, ran off directly after breakfast, and dined from home half- a-dozen times a week, no wonder the neglected sisters felt a little vexation. When young Bullock (of the firm of Hulker, Bullock & Co., Bankers, Lombard Street), who had been making up to Miss Maria the last two seasons, actually asked Amelia to dance the cotillon, could you expect that the former young lady should be pleased? And yet she said she was, like an artless forgiving creature. "I'm so delighted you like dear Amelia," she said quite eagerly to Mr. Bullock after the dance. "She's engaged to my brother George; there's not much in her, but she's the best-natured and most unaffected young creature: at home we're all so fond of her." Dear girl! who can calculate the depth of affection expressed in that enthusiastic SO? - Что нашел Джордж в этом создании? Как же так? - воскликнет придирчивый читатель. Возможно ли, чтобы Эмилия, у которой было в школе столько подруг и которую так любили там, вступив в свет, встретила лишь пренебрежение со стороны своего же разборчивого пола? Милостивый государь, в заведении мисс Пинкертон не было ни одного мужчины, кроме престарелого учителя танцев. Не могли же девицы в самом деле ссориться из-за него! Но когда Джордж, их красавец брат, стал убегать сейчас же после утреннего завтрака и не обедал дома раз шесть в неделю, то нет ничего удивительного, что заброшенные сестры сочли себя вправе на него дуться. Когда молодой Буллок (совладелец фирмы "Халкер, Буллок и Кo" - банкирский дом, Ломбард-стрит), ухаживавший за мисс Марией последние два сезона, позволил себе пригласить Эмилию на котильон, то как, по-вашему, могло это понравиться вышеозначенной девице? А между тем, как существо бесхитростное и всепрощающее, она сказала, что очень рада этому. "Я в таком восторге, что вам нравится милочка Эмилия, - заявила она с большим чувством мистеру Буллоку после танца. - Она обручена с моим братом Джорджем; правда, в ней нет ничего особенного, но она предоброе и пренаивное создание. У нас все так ее любят!" Милая девушка! Кто может измерить всю глубину привязанности, выраженную этим восторженным гак?
Miss Wirt and these two affectionate young women so earnestly and frequently impressed upon George Osborne's mind the enormity of the sacrifice he was making, and his romantic generosity in throwing himself away upon Amelia, that I'm not sure but that he really thought he was one of the most deserving characters in the British army, and gave himself up to be loved with a good deal of easy resignation. Мисс Уирт и обе эти любящие молодые особы столь упорно и столь часто внушали Джорджу Осборну, как велика приносимая им жертва и какое это сумасбродное великодушие с его стороны снизойти до Эмилии, что я, признаться, боюсь, не возомнил ли Джордж, будто он и в самом деле один из замечательнейших людей во всей британской армии, и не позволял ли поэтому любить себя из беззаботной покорности судьбе.
Somehow, although he left home every morning, as was stated, and dined abroad six days in the week, when his sisters believed the infatuated youth to be at Miss Sedley's apron-strings: he was NOT always with Amelia, whilst the world supposed him at her feet. Certain it is that on more occasions than one, when Captain Dobbin called to look for his friend, Miss Osborne (who was very attentive to the Captain, and anxious to hear his military stories, and to know about the health of his dear Mamma), would laughingly point to the opposite side of the square, and say, Впрочем, хоть он и уходил куда-то каждое утро, о чем мы уже упоминали, и обедал дома только по воскресеньям, причем его сестры думали, что влюбленный юноша сидит пришитый к юбке мисс Седли, на самом деле он не всегда бывал у Эмилии, когда, по мнению окружающих, должен был проводить время у ее ног. Во всяком случае, не раз случалось, что, когда капитан Доббин заходил проведать друга, старшая мисс Осборн (она всегда бывала очень предупредительна к капитану, с большим интересом слушала его военные рассказы и осведомлялась о здоровье его милой матушки), со смехом указывая на противоположную сторону сквера, говорила:
"Oh, you must go to the Sedleys' to ask for George; WE never see him from morning till night." - О, вам следует пройти к Седли, если вам нужен Джордж! Мы его не видим с утра до поздней ночи!
At which kind of speech the Captain would laugh in rather an absurd constrained manner, and turn off the conversation, like a consummate man of the world, to some topic of general interest, such as the Opera, the Prince's last ball at Carlton House, or the weather--that blessing to society. На каковые речи капитан отвечал смущенным и натянутым смехом и, как подобает человеку, знающему тонкости светского обращения, менял разговор, переводя его на какие-нибудь интересные для всех предметы, вроде оперы, последнего бала у принца в Карлтон-Хаусе или же погоды - этой благодарной темы для светских разговоров.
"What an innocent it is, that pet of yours," Miss Maria would then say to Miss Jane, upon the Captain's departure. "Did you see how he blushed at the mention of poor George on duty?" - Ну и простофиля же твой любимчик! - говорила мисс Мария мисс Джейн после ухода капитана. - Ты заметила, как он покраснел при упоминании о дежурствах бедного Джорджа?
"It's a pity Frederick Bullock hadn't some of his modesty, Maria," replies the elder sister, with a toss of he head. - Как жаль, что Фредерик Буллок не обладает хотя бы долей его скромности, Мария! - отвечала старшая сестра, вскинув голову.
"Modesty! Awkwardness you mean, Jane. I don't want Frederick to trample a hole in my muslin frock, as Captain Dobbin did in yours at Mrs. Perkins'." - Скромности? Ты хочешь сказать - неуклюжести, Джейн! Я вовсе не хочу, чтобы Фредерик обрывал мне кисейные платья, как это было на вечере у миссис Перкигс, когда капитан Доббин наступил тебе на шлейф.
"In YOUR frock, he, he! How could he? Wasn't he dancing with Amelia?" - Ну, Фредерику было трудно наступить на твое платье, ха-ха-ха! Ведь он танцевал с Эмилией!
The fact is, when Captain Dobbin blushed so, and looked so awkward, he remembered a circumstance of which he did not think it was necessary to inform the young ladies, viz., that he had been calling at Mr. Sedley's house already, on the pretence of seeing George, of course, and George wasn't there, only poor little Amelia, with rather a sad wistful face, seated near the drawing-room window, who, after some very trifling stupid talk, ventured to ask, was there any truth in the report that the regiment was soon to be ordered abroad; and had Captain Dobbin seen Mr. Osborne that day? На самом же деле капитан Доббин так покраснел и смутился только потому, что думал об одном обстоятельстве, о котором считал излишним оповещать молодых особ. Он уже заходил к Седли - конечно, под предлогом свидания с Джорджем, - но Джорджа там не было, и бедняжка Эмилия с печальным, задумчивым личиком одиноко сидела в гостиной у окна. Обменявшись с капитаном пустячными, ничего не значащими фразами, она решилась спросить: правда ли, будто полк ждет приказа выступить в заграничный поход, и видел ли сегодня капитан Доббин мистера Осборна.
The regiment was not ordered abroad as yet; and Captain Dobbin had not seen George. Полк еще не получал приказа выступить в заграничный поход, и капитан Доббин не видел Джорджа.
"He was with his sister, most likely," the Captain said. "Should he go and fetch the truant?" - Вероятно, он у сестер, - сказал капитан. - Не пойти ли за ним и не привести ли сюда лентяя?
So she gave him her hand kindly and gratefully: and he crossed the square; and she waited and waited, but George never came. Эмилия ласково и благодарно протянула ему руку, и капитан отправился на ту сторону сквера. Эмилия все ждала и ждала, но Джордж так и не пришел.
Poor little tender heart! and so it goes on hoping and beating, and longing and trusting. You see it is not much of a life to describe. There is not much of what you call incident in it. Only one feeling all day--when will he come? only one thought to sleep and wake upon. I believe George was playing billiards with Captain Cannon in Swallow Street at the time when Amelia was asking Captain Dobbin about him; for George was a jolly sociable fellow, and excellent in all games of skill. Бедное нежное сердечко! Оно продолжает надеяться и трепетать, тосковать и верить. Как видите, о такой жизни мало что можно написать. В ней так редко случается то, что можно назвать событием. День-деньской одно и то же чувство: когда он придет? Одна лишь мысль, с которой и засыпают и пробуждаются. Мне думается, что в то самое время, как Эмилия расспрашивала о нем капитана Доббина, Джордж был в трактире на Суоллоу-стрит и играл с капитаном Кенноном на бильярде. Джордж был веселый малый, он любил общество и отличался во всех играх, требующих ловкости.
Once, after three days of absence, Miss Amelia put on her bonnet, and actually invaded the Osborne house. Однажды, после трехдневного его отсутствия, мисс Эмилия надела шляпу и помчалась к Осборнам.
"What! leave our brother to come to us?" said the young ladies. "Have you had a quarrel, Amelia? Do tell us!" - Как! Вы оставили брата, чтобы прийти к нам? - воскликнули молодые особы. - Вы поссорились, Эмилия? Ну, расскажите нам!
No, indeed, there had been no quarrel. Нет, право, никакой ссоры у них не было.
"Who could quarrel with him?" says she, with her eyes filled with tears. She only came over to--to see her dear friends; they had not met for so long. And this day she was so perfectly stupid and awkward, that the Misses Osborne and their governess, who stared after her as she went sadly away, wondered more than ever what George could see in poor little Amelia. - Да разве можно с ним поссориться! - говорила Эмилия с глазами, полными слез. Она просто зашла... повидаться со своими дорогими друзьями: они так давно не встречались. И в этот день она казалась до того глупенькой и растерянной, что девицы Осборн и их гувернантка, провожая гостью взором, когда та печально возвращалась домой, пуще прежнего дивились, что мог Джордж найти в бедной маленькой Эмилии.
Of course they did. How was she to bare that timid little heart for the inspection of those young ladies with their bold black eyes? It was best that it should shrink and hide itself. I know the Misses Osborne were excellent critics of a Cashmere shawl, or a pink satin slip; and when Miss Turner had hers dyed purple, and made into a spencer; and when Miss Pickford had her ermine tippet twisted into a muff and trimmings, I warrant you the changes did not escape the two intelligent young women before mentioned. But there are things, look you, of a finer texture than fur or satin, and all Solomon's glories, and all the wardrobe of the Queen of Sheba--things whereof the beauty escapes the eyes of many connoisseurs. And there are sweet modest little souls on which you light, fragrant and blooming tenderly in quiet shady places; and there are garden-ornaments, as big as brass warming-pans, that are fit to stare the sun itself out of countenance. Miss Sedley was not of the sunflower sort; and I say it is out of the rules of all proportion to draw a violet of the size of a double dahlia. Да и ничего в этом нет странного! Как могла Эмилия раскрыть свое робкое сердечко для обозрения перед нашими востроглазыми девицами? Лучше ему было съежиться и притаиться. Я знаю, что девицы Осборн отлично разбирались в кашемировых шалях или розовых атласных юбках; и если мисс Тернер перекрашивала свою в пунцовый цвет и перешивала потом в спенсер или если мисс Пикфорд делала из своей горностаевой пелерины муфту и меховую опушку, то, ручаюсь вам, эти изменения не ускользали от глаз двух проницательных молодых особ, о которых идет речь. Но, видите ли, есть вещи более тонкого свойства, чем меха или атлас, чем все великолепие Соломона, чем весь гардероб царицы Савской, - вещи, красота которых ускользает от глаз многих знатоков. Есть кроткие, скромные души, которые благоухают и нежно расцветают в тихих тенистых уголках; и есть декоративные цветы величиной с добрую медную грелку, способные привести в смущение само солнце. Мисс Седли не принадлежала к разряду таких подсолнечников, и, мне кажется, было бы ни с чем не сообразно рисовать фиалку величиной с георгин.
No, indeed; the life of a good young girl who is in the paternal nest as yet, can't have many of those thrilling incidents to which the heroine of romance commonly lays claim. Snares or shot may take off the old birds foraging without--hawks may be abroad, from which they escape or by whom they suffer; but the young ones in the nest have a pretty comfortable unromantic sort of existence in the down and the straw, till it comes to their turn, too, to get on the wing. While Becky Sharp was on her own wing in the country, hopping on all sorts of twigs, and amid a multiplicity of traps, and pecking up her food quite harmless and successful, Amelia lay snug in her home of Russell Square; if she went into the world, it was under the guidance of the elders; nor did it seem that any evil could befall her or that opulent cheery comfortable home in which she was affectionately sheltered. Mamma had her morning duties, and her daily drive, and the delightful round of visits and shopping which forms the amusement, or the profession as you may call it, of the rich London lady. Papa conducted his mysterious operations in the City--a stirring place in those days, when war was raging all over Europe, and empires were being staked; when the "Courier" newspaper had tens of thousands of subscribers; when one day brought you a battle of Vittoria, another a burning of Moscow, or a newsman's horn blowing down Russell Square about dinner-time, announced such a fact as--"Battle of Leipsic--six hundred thousand men engaged--total defeat of the French--two hundred thousand killed." Old Sedley once or twice came home with a very grave face; and no wonder, when such news as this was agitating all the hearts and all the Stocks of Europe. Поистине, жизнь юной простодушной девушки, еще не выпорхнувшей из родительского гнезда, не может отличаться такими волнующими событиями, на какие претендует героиня романа. Силки или охотничьи ружья угрожают взрослым птицам, вылетающим из гнезда в поисках пищи, а то и ястреб налетит, от которого то ли удастся спастись, то ли придется погибнуть; между тем как птенцы в гнезде ведут очень спокойный и отнюдь не романтический образ жизни, лежа на пуху и соломе, пока не наступает и их черед расправить крылья. В то время как Бекки Шарп где-то в далекой провинции носилась на собственных крыльях, прыгала с ветки на ветку и, минуя множество расставленных силков, успешно и благополучно поклевывала свой корм, Эмилия безмятежно пребывала у себя дома на Рассел-сквер. Если она и выходила куда, то лишь в надежном сопровождении старших. Никакое бедствие, казалось, не могло обрушиться на нее или на этот богатый, приветливый, удобный дом, служивший ей ласковым приютом. У матери были свои утренние занятия, ежедневные прогулки и те приятные выезды в гости и по магазинам, которые составляют привычный круг развлечений, или, если хотите, профессию богатой лондонской дамы. Отец, совершал свои таинственные операции в Сити, жившем кипучей жизнью в те дни, когда война бушевала по всей Европе и судьбы империй ставились на карту; когда газета "Курьер" насчитывала десятки тысяч подписчиков; когда один день приносил известие о сражении при Виттории, другой - о пожаре Москвы, или в обеденный час раздавался рожок газетчика, трубивший на весь Рассел-сквер о таком, например, событии: "Сражение под Лейпцигом - участвовало шестьсот тысяч человек - полный разгром французов - двести тысяч убитых". Старик Седли раз или два приезжал домой с очень озабоченным лицом. Да и не удивительно, ведь подобные известия волновали все сердца и все биржи Европы.
Meanwhile matters went on in Russell Square, Bloomsbury, just as if matters in Europe were not in the least disorganised. The retreat from Leipsic made no difference in the number of meals Mr. Sambo took in the servants' hall; the allies poured into France, and the dinner-bell rang at five o'clock just as usual. I don't think poor Amelia cared anything about Brienne and Montmirail, or was fairly interested in the war until the abdication of the Emperor; when she clapped her hands and said prayers--oh, how grateful! and flung herself into George Osborne's arms with all her soul, to the astonishment of everybody who witnessed that ebullition of sentiment. The fact is, peace was declared, Europe was going to be at rest; the Corsican was overthrown, and Lieutenant Osborne's regiment would not be ordered on service. That was the way in which Miss Amelia reasoned. The fate of Europe was Lieutenant George Osborne to her. His dangers being over, she sang Te Deum. He was her Europe: her emperor: her allied monarchs and august prince regent. He was her sun and moon; and I believe she thought the grand illumination and ball at the Mansion House, given to the sovereigns, were especially in honour of George Osborne. Между тем жизнь на Рассел-сквер, в Блумсбери, протекала так, как если бы в Европе ничего решительно не изменилось. Отступление от Лейпцига не внесло никаких перемен в количество трапез, которые вкушал в людской мистер Самбо. Союзники вторглись во Францию, но обеденный колокол звонил по-прежнему в пять часов, как будто ничего не случилось. Не думаю, чтобы бедняжка Эмилия хоть сколько-нибудь тревожилась за исход боев под Бриенном и Монмирайлем или чтобы она серьезно интересовалась войной до отречения императора, но тут она захлопала в ладоши, вознесла молитвы - и какие признательные! - и от полноты души бросилась на шею Джорджу Осборну, к удивлению всех свидетелей такого бурного проявления чувств. Свершилось, мир объявлен, Европа собирается отдыхать, корсиканец низложен, и полку лейтенанта Осборна не придется выступать в поход. Вот ход рассуждении мисс Эмилии. Судьба Европы олицетворялась для нее в поручике Джордже Осборне. Для него миновали все опасности, и Эмилия благословляла небо. Он был ее Европой, ее императором, ее союзными монархами и августейшим принцем-регентом. Он был для нее солнцем и луной. И мне кажется, Эмилия воображала, будто парадная иллюминация и бал во дворце лорд-мэра, данный в честь союзных монархов, предназначались исключительно для Джорджа Осборна.
We have talked of shift, self, and poverty, as those dismal instructors under whom poor Miss Becky Sharp got her education. Now, love was Miss Amelia Sedley's last tutoress, and it was amazing what progress our young lady made under that popular teacher. In the course of fifteen or eighteen months' daily and constant attention to this eminent finishing governess, what a deal of secrets Amelia learned, which Miss Wirt and the black-eyed young ladies over the way, which old Miss Pinkerton of Chiswick herself, had no cognizance of! As, indeed, how should any of those prim and reputable virgins? With Misses P. and W. the tender passion is out of the question: I would not dare to breathe such an idea regarding them. Miss Maria Osborne, it is true, was "attached" to Mr. Frederick Augustus Bullock, of the firm of Hulker, Bullock & Bullock; but hers was a most respectable attachment, and she would have taken Bullock Senior just the same, her mind being fixed--as that of a well-bred young woman should be--upon a house in Park Lane, a country house at Wimbledon, a handsome chariot, and two prodigious tall horses and footmen, and a fourth of the annual profits of the eminent firm of Hulker & Bullock, all of which advantages were represented in the person of Frederick Augustus. Had orange blossoms been invented then (those touching emblems of female purity imported by us from France, where people's daughters are universally sold in marriage), Miss Maria, I say, would have assumed the spotless wreath, and stepped into the travelling carriage by the side of gouty, old, bald-headed, bottle-nosed Bullock Senior; and devoted her beautiful existence to his happiness with perfect modesty--only the old gentleman was married already; so she bestowed her young affections on the junior partner. Sweet, blooming, orange flowers! The other day I saw Miss Trotter (that was), arrayed in them, trip into the travelling carriage at St. George's, Hanover Square, and Lord Methuselah hobbled in after. With what an engaging modesty she pulled down the blinds of the chariot--the dear innocent! There were half the carriages of Vanity Fair at the wedding. Мы уже говорили о корыстии, эгоизме и нужде, как о тех бессердечных наставниках, которые руководили воспитанием бедной мисс Бекки Шарп. А у мисс Эмилии Седли ее главной наставницей была любовь; и просто изумительно, какие успехи сделала наша юная ученица под руководством этой столь популярной учительницы! После пятнадцати- или восемнадцатимесячных ежедневных и постоянных прилежных занятий с такой просвещенной воспитательницей какое множество тайн познала Эмилия, о которых понятия не имели ни мисс Уирт, ни черноглазые девицы, жившие по ту сторону сквера, ни даже сама старуха мисс Пинкертон из Чизика! Да и, по правде говоря, что могли в этом понимать такие чопорные и почтенные девственницы? Для мисс П. и мисс У. нежной страсти вообще не существовало: я не решился бы даже заподозрить их в этом. Мисс Мария Осборн питала, правда, "привязанность" к мистеру Фредерику-Огастесу Буллоку, совладельцу фирмы "Халкер, Буллок и Кo", но ее чувства были самые респектабельные, и она точно так же вышла бы замуж за Буллока-старшего, потому что все ее домыслы были направлены на то, на что и полагается их направлять всякой хорошо воспитанной молодой леди: на особняк на Парк-лейн, на загородный дом в Уимблдоне, на красивую коляску, на пару чудовищно огромных лошадей и выездных лакеев и на четвертую часть годового дохода знаменитой фирмы "Халкер, Буллок и Кo", - словом, на все блага и преимущества, воплощенные в особе Фредерика-Огастеса. Если бы был уже изобретен флердоранж (эта трогательная эмблема женской чистоты, ввезенная к нам из Франции, где, как правило, дочерей продают в замужество), то, конечно, мисс Мария надела бы на себя венок непорочности и уселась бы в дорожную карету рядом со старым, лысым, красноносым подагриком Буллоком-старшим и с похвальным усердием посвятила бы свою прекрасную жизнь его счастью. Только старый-то джентльмен был уже давно женат, и потому мисс Мария отдала свое юное сердце младшему компаньону. Прелестные распускающиеся цветы померанца! На днях я видел, как некая новобрачная (в девичестве мисс Троттер), разукрашенная ими, впорхнула в дорожную карету у церкви св. Георга (Ганновер-сквер), а за нею проковылял лорд Мафусаил. С какой чарующей скромностью она опустила на окнах экипажа шторки - о милая непорочность! На бракосочетание съехалась чуть ли не половина всех карет Ярмарки Тщеславия.
This was not the sort of love that finished Amelia's education; and in the course of a year turned a good young girl into a good young woman--to be a good wife presently, when the happy time should come. This young person (perhaps it was very imprudent in her parents to encourage her, and abet her in such idolatry and silly romantic ideas) loved, with all her heart, the young officer in His Majesty's service with whom we have made a brief acquaintance. She thought about him the very first moment on waking; and his was the very last name mentioned m her prayers. She never had seen a man so beautiful or so clever: such a figure on horseback: such a dancer: such a hero in general. Talk of the Prince's bow! what was it to George's? She had seen Mr. Brummell, whom everybody praised so. Compare such a person as that to her George! Not amongst all the beaux at the Opera (and there were beaux in those days with actual opera hats) was there any one to equal him. He was only good enough to be a fairy prince; and oh, what magnanimity to stoop to such a humble Cinderella! Miss Pinkerton would have tried to check this blind devotion very likely, had she been Amelia's confidante; but not with much success, depend upon it. It is in the nature and instinct of some women. Some are made to scheme, and some to love; and I wish any respected bachelor that reads this may take the sort that best likes him. Не такого рода любовь завершила воспитание Эмилии и за какой-нибудь год превратила славную молодую девушку в славную молодую женщину, которая станет хорошей женой, едва лишь пробьет счастливый час. Юная сумасбродка эта (быть может, со стороны родителей было очень неразумно поощрять ее в таком беззаветном поклонении и глупых романтических бреднях) полюбила от всего сердца молодого офицера, состоявшего на службе его величества и нам уж несколько знакомого. Она начинала думать о нем с первой же минуты своего пробуждения, и его имя было последним, которое она поминала в своих вечерних молитвах. В жизни не видела она такого умного, такого обворожительного мужчины; как он хорош верхом на коне, какой он танцор - словом, какой он герой! Рассказывают о поклоне принца-регента! Но разве можно сравнить это с тем, как кланяется Джордж! Эмилия видела мистера Браммела, которого все так превозносили. Но можно ли этого человека ставить рядом с ее Джорджем? Среди молодых щеголей, посещавших оперу (а в те дни были щеголи не нынешним чета, они появлялись в опере в шапокляках!), не было ни одного под стать Джорджу! С ним мог сравниться только сказочный принц; как великодушно с его стороны снизойти до ничтожной Золушки! Будь мисс Пинкертон наперсницей Эмилии, она, несомненно, попыталась бы положить предел этому слепому обожанию, но едва ли с большим успехом. Такова уж природа некоторых женщин. Одни из них созданы для интриг, другие для любви; и я желаю каждому почтенному холостяку, читающему эти строки, выбрать себе жену того сорта, какой ему больше по душе.
While under this overpowering impression, Miss Amelia neglected her twelve dear friends at Chiswick most cruelly, as such selfish people commonly will do. She had but this subject, of course, to think about; and Miss Saltire was too cold for a confidante, and she couldn't bring her mind to tell Miss Swartz, the woolly-haired young heiress from St. Kitt's. She had little Laura Martin home for the holidays; and my belief is, she made a confidante of her, and promised that Laura should come and live with her when she was married, and gave Laura a great deal of information regarding the passion of love, which must have been singularly useful and novel to that little person. Alas, alas! I fear poor Emmy had not a well- regulated mind. Под властью своего всепоглощающего чувства мисс Эмилия самым бессовестным образом оставила в небрежении всех своих двенадцать милых подруг в Чизике, как обычно и поступают такие себялюбивые особы. Разумеется, у нее было только одно на уме, а мисс Солтайр была слишком холодна для наперсницы, писать же мисс Суорц, курчавой и смуглой наследнице с Сент-Китса, Эмилии и в голову не приходило. Она брала к себе на праздники маленькую Лору Мартин и, боюсь, сделала ее поверенной своих тайн, пообещав бедной сиротке взять ее к себе после своего замужества и преподав ей бездну всяких сведений относительно любовной страсти, которые, вероятно, были исключительно полезны и новы для этой юной особы. Увы, увы! Боюсь, что ум у Эмилии был недостаточно уравновешен!
What were her parents doing, not to keep this little heart from beating so fast? Old Sedley did not seem much to notice matters. He was graver of late, and his City affairs absorbed him. Mrs. Sedley was of so easy and uninquisitive a nature that she wasn't even jealous. Mr. Jos was away, being besieged by an Irish widow at Cheltenham. Amelia had the house to herself--ah! too much to herself sometimes--not that she ever doubted; for, to be sure, George must be at the Horse Guards; and he can't always get leave from Chatham; and he must see his friends and sisters, and mingle in society when in town (he, such an ornament to every society!); and when he is with the regiment, he is too tired to write long letters. I know where she kept that packet she had--and can steal in and out of her chamber like Iachimo--like Iachimo? No--that is a bad part. I will only act Moonshine, and peep harmless into the bed where faith and beauty and innocence lie dreaming. Но что же делали ее родители, как они не уберегли это сердечко, позволив ему так сильно биться? Старик Седли, по-видимому, мало обращал внимания на творившееся вокруг. В последнее время он казался очень озабоченным, дела в Сити поглощали его целиком. Миссис Седли была такой покладистой и безучастной натурой, что даже не ревновала дочь. Мистер Джоз находился в Челтнеме, где выдерживал осаду со стороны какой-то ирландской вдовушки. Весь дом был в распоряжении Эмилии, и - ах! - иной раз она чувствовала себя в нем слишком одинокой, - не то чтобы ее одолевали сомнения, ибо Джорджу нужно же бывать в казармах конной гвардии и он не всегда может отлучиться из Чатема! Кроме того, он должен навещать друзей и сестер и показываться в обществе (ведь он - украшение всякого общества!), когда бывает в Лондоне; а когда бывает в полку, то слишком утомляется, чтобы писать длинные письма. Я знаю, где Эмилия прячет пакет с письмами, и могу пробраться в ее комнату и исчезнуть незаметно, как Иакимо... Как Иакимо? Нет, это некрасивая роль. Лучше я поступлю, как Лунный Свет, и, не причиняя вреда, загляну в постель, где грезят во сне вера, красота и невинность.
But if Osborne's were short and soldierlike letters, it must be confessed, that were Miss Sedley's letters to Mr. Osborne to be published, we should have to extend this novel to such a multiplicity of volumes as not the most sentimental reader could support; that she not only filled sheets of large paper, but crossed them with the most astonishing perverseness; that she wrote whole pages out of poetry-books without the least pity; that she underlined words and passages with quite a frantic emphasis; and, in fine, gave the usual tokens of her condition. She wasn't a heroine. Her letters were full of repetition. She wrote rather doubtful grammar sometimes, and in her verses took all sorts of liberties with the metre. But oh, mesdames, if you are not allowed to touch the heart sometimes in spite of syntax, and are not to be loved until you all know the difference between trimeter and tetrameter, may all Poetry go to the deuce, and every schoolmaster perish miserably! Но если письма Осборна были кратки и отличались слогом, свойственным воину, то нужно признать, что, вздумай мы напечатать письма мисс Седли к мистеру Осборну, нам пришлось бы растянуть этот роман на такое количество томов, что он оказался бы не под силу и самому чувствительному читателю. Эмилия не только исписывала целые листы вдоль и поперек и даже крест-накрест, в самых противоестественных комбинациях, не оставляя живого места на полях и между строк, но и без зазрения совести выписывала целые страницы из стихотворных сборников и подчеркивала отдельные слова и фразы с самым неистовым жаром, являя все признаки расстройства, свойственного такому душевному состоянию. Она не была героиней. Ее письма были полны повторений. Она нередко забывала о грамматике, а в стихах не соблюдала размера. Но, о mesdames, если вам не разрешается взволновать преданное вам сердце иной раз и не по правилам синтаксиса или если вас нельзя любить, пока вы не усвоите разницы между трехстопником и четырехстопником, то пусть тогда поэзия летит к чертям и да погибнут самым жалким образом все школьные учителя.

CHAPTER XIII/ГЛАВА XIII,

Sentimental and Otherwise/чувствительная, но богатая и другим содержанием
English Русский
I fear the gentleman to whom Miss Amelia's letters were addressed was rather an obdurate critic. Such a number of notes followed Lieutenant Osborne about the country, that he became almost ashamed of the jokes of his mess-room companions regarding them, and ordered his servant never to deliver them except at his private apartment. He was seen lighting his cigar with one, to the horror of Captain Dobbin, who, it is my belief, would have given a bank-note for the document. Боюсь, что джентльмен, к которому были адресованы письма мисс Эмилии, отличался критическим складом ума. Где бы ни находился поручик Осборн, за ним по пятам следовало такое множество записок, что в офицерском собрании ему покоя не было от всяких шуточек. В конце концов он приказал слуге передавать их ему, только когда он будет один у себя в комнате. Кто-то видел, как он зажигал одной из них сигару, к ужасу капитана Доббина, который, я уверен, не пожалел бы банковского билета за такой автограф.
For some time George strove to keep the liaison a secret. There was a woman in the case, that he admitted. "And not the first either," said Ensign Spooney to Ensign Stubble. "That Osborne's a devil of a fellow. There was a judge's daughter at Demerara went almost mad about him; then there was that beautiful quadroon girl, Miss Pye, at St. Vincent's, you know; and since he's been home, they say he's a regular Don Giovanni, by Jove." Долгое время Джордж старался держать свои сердечные дела в секрете. Что тут была замешана дама - этого он не скрывал. "И не первая, - говорил прапорщик Спуни прапорщику Стаблу. - Этот Осборн - настоящий дьявол! В Демераре дочка судьи просто с ума по нем сходила, и потом еще эта красавица квартеронка мисс Пай в Сент-Винсенте. А уж с тех пор как полк вернулся домой, он, говорят, стал сущим Дон-Жуаном, ей-богу!"
Stubble and Spooney thought that to be a "regular Don Giovanni, by Jove" was one of the finest qualities a man could possess, and Osborne's reputation was prodigious amongst the young men of the regiment. He was famous in field-sports, famous at a song, famous on parade; free with his money, which was bountifully supplied by his father. His coats were better made than any man's in the regiment, and he had more of them. He was adored by the men. He could drink more than any officer of the whole mess, including old Heavytop, the colonel. He could spar better than Knuckles, the private (who would have been a corporal but for his drunkenness, and who had been in the prize-ring); and was the best batter and bowler, out and out, of the regimental club. He rode his own horse, Greased Lightning, and won the Garrison cup at Quebec races. There were other people besides Amelia who worshipped him. Stubble and Spooney thought him a sort of Apollo; Dobbin took him to be an Admirable Crichton; and Mrs. Major O'Dowd acknowledged he was an elegant young fellow, and put her in mind of Fitzjurld Fogarty, Lord Castlefogarty's second son. По мнению Стабла и Спуни, стать "сущим Дон-Жуаном, ей-богу" - значило обладать самым лестным для мужчины качеством. Да и вообще репутация Осборна среди полковой молодежи стояла очень высоко. Он отличался во всех видах спорта, и в пении застольных песен, и на смотрах; сыпал деньгами, которыми его щедро снабжал отец, и одевался лучше всех в полку, обладая самым богатым и добротным гардеробом. Солдаты его обожали. Он мог перепить всякого другого офицера в собрании, не исключая старика Хэвитопа, полковника; он мог устоять в боксе даже против рядового Наклза, который раньше выступал на ринге и которого давно произвели бы в капралы, не будь он отпетым пьяницей; был лучшим игроком в крикетной команде полкового клуба; скакал на собственной лошади Молнии и выиграл гарнизонный кубок на квебекских скачках. Не только Эмилия боготворила Осборна - Стабл и Спуни видели в нем некоего Аполлона; Доббин считал его Чудо-Крайтоном, а супруга майора, миссис О'Дауд, соглашалась, что он блестящий кавалер и напоминает ей Фицджеральда Фогарти, второго сына лорда Каслфогарти.
Well, Stubble and Spooney and the rest indulged in most romantic conjectures regarding this female correspondent of Osborne's-- opining that it was a Duchess in London who was in love with him--or that it was a General's daughter, who was engaged to somebody else, and madly attached to him--or that it was a Member of Parliament's lady, who proposed four horses and an elopement--or that it was some other victim of a passion delightfully exciting, romantic, and disgraceful to all parties, on none of which conjectures would Osborne throw the least light, leaving his young admirers and friends to invent and arrange their whole history. Итак, Стабл, Спуни и вся остальная компания предавались самым романтическим догадкам насчет корреспондентки Осборна, высказывая мнение, что в него влюбилась некая герцогиня в Лондоне, или что это дочь генерала - она сговорена с другим, а сама без памяти от Джорджа, или жена некоего члена парламента, которая спит и видит, как бы бежать с ним на четверке вороных; называли и другие жертвы страсти, восхитительно пламенной, романтической и одинаково компрометантной для обеих сторон. Но в ответ на все эти догадки Джордж хранил упорное молчание, предоставляя своим юным почитателям и друзьям изобретать всякие истории и разукрашивать их всеми средствами своей фантазии.
And the real state of the case would never have been known at all in the regiment but for Captain Dobbin's indiscretion. The Captain was eating his breakfast one day in the mess-room, while Cackle, the assistant-surgeon, and the two above-named worthies were speculating upon Osborne's intrigue--Stubble holding out that the lady was a Duchess about Queen Charlotte's court, and Cackle vowing she was an opera-singer of the worst reputation. At this idea Dobbin became so moved, that though his mouth was full of eggs and bread-and-butter at the time, and though he ought not to have spoken at all, yet he couldn't help blurting out, В полку так бы ничего и не узнали, если бы не нескромность капитана Доббина. Однажды капитан сидел за завтраком в офицерском собрании, когда Кудахт, помощник полкового лекаря и оба ранее названных достойных джентльмена обсуждали на все лады интрижку Осборна. Стабл твердил, что его дама сердца - герцогиня и что она близка ко двору королевы Шарлотты, а Кудахт божился, что она оперная певица самой незавидной репутации. Услышав это, Доббин так возмутился, что, хотя рот его был набит яйцами и хлебом с маслом и хотя ему вообще следовало бы молчать, не удержался и выпалил:
"Cackle, you're a stupid fool. You're always talking nonsense and scandal. Osborne is not going to run off with a Duchess or ruin a milliner. Miss Sedley is one of the most charming young women that ever lived. He's been engaged to her ever so long; and the man who calls her names had better not do so in my hearing." - Кудахт, вы совершеннейший болван! Вечно вы несете чепуху и сплетничаете. Осборн не собирается убегать с герцогинями или губить модисток. Мисс Седли - одна из самых очаровательных молодых особ, какие когда-либо жили на свете. Джордж давным-давно с ней: помолвлен. И я никому не советовал бы говорить о ней гадости в моем присутствии!
With which, turning exceedingly red, Dobbin ceased speaking, and almost choked himself with a cup of tea. The story was over the regiment in half-an-hour; and that very evening Mrs. Major O'Dowd wrote off to her sister Glorvina at O'Dowdstown not to hurry from Dublin--young Osborne being prematurely engaged already. На этом Доббин прервал свою речь, весь красный от волнения, и едва не поперхнулся чаем. Спустя полчаса эта история облетела весь полк, и в тот же вечер жена майора, миссис О'Дауд, написала своей сестре Глорвине в О'Даудстаун, чтобы та не торопилась с отъездом из Дублина: молодой Осборн, оказывается, давно помолвлен.
She complimented the Lieutenant in an appropriate speech over a glass of whisky-toddy that evening, and he went home perfectly furious to quarrel with Dobbin (who had declined Mrs. Major O'Dowd's party, and sat in his own room playing the flute, and, I believe, writing poetry in a very melancholy manner)--to quarrel with Dobbin for betraying his secret. В тот же самый вечер за стаканом шотландского грога она, как водится, поздравила поручика, и Осборн, взбешенный, отправился домой отчитать Доббина (который отклонил приглашение на вечер к майорше О'Дауд и сидел у себя в комнате, играя на флейте и, как мне думается, сочиняя стихи самого меланхолического свойства) - за то, что он выдал его тайну.
"Who the deuce asked you to talk about my affairs?" Osborne shouted indignantly. "Why the devil is all the regiment to know that I am going to be married? Why is that tattling old harridan, Peggy O'Dowd, to make free with my name at her d--d supper-table, and advertise my engagement over the three kingdoms? After all, what right have you to say I am engaged, or to meddle in my business at all, Dobbin?" - Кой черт просил тебя трезвонить о моих делах? - набросился Осборн на приятеля. - За каким дьяволом нужно знать всему полку, что я собираюсь жениться? К чему позволять этой болтунье, старой ведьме Пегги О'Дауд, трепать мое имя за ее распроклятым ужином и звонить в колокола о моей помолвке на все три королевства? Да, кроме того, Доббин. какое ты имел право говорить, что я помолвлен, и вообще вмешиваться в мои дела?
"It seems to me," Captain Dobbin began. - Мне кажется... - начал капитан Доббин.
"Seems be hanged, Dobbin," his junior interrupted him. "I am under obligations to you, I know it, a d--d deal too well too; but I won't be always sermonised by you because you're five years my senior. I'm hanged if I'll stand your airs of superiority and infernal pity and patronage. Pity and patronage! I should like to know in what I'm your inferior?" - Наплевать, что тебе кажется! - перебил его младший товарищ. - Я тебе кругом обязан, я это знаю, знаю слишком хорошо! Но не хочу я вечно выслушивать всякие твои наставления только потому, что ты меня на пять лет старше! Не стану я, черт возьми, терпеть твой тон превосходства, твое проклятое снисхождение и покровительство. Да, снисхождение и покровительство! Хотелось бы мне знать, чем я тебя хуже?
"Are you engaged?" Captain Dobbin interposed. - Ты помолвлен? - прервал его капитан Доббин.
"What the devil's that to you or any one here if I am?" - Какое, черт подери, дело тебе или кому угодно, помолвлен я или нет?
"Are you ashamed of it?" Dobbin resumed. - Ты стыдишься этого? - продолжал Доббин.
"What right have you to ask me that question, sir? I should like to know," George said. - Какое вы имеете право, сэр, задавать мне подобный вопрос, хотелось бы мне знать?
"Good God, you don't mean to say you want to break off?" asked Dobbin, starting up. - Великий боже! Уж не собираешься ли ты отказаться от помолвки? - спросил Доббин, вскакивая с места.
"In other words, you ask me if I'm a man of honour," said Osborne, fiercely; "is that what you mean? You've adopted such a tone regarding me lately that I'm ------ if I'll bear it any more." - Иными словами, вы меня спрашиваете, честный ли я человек или нет? - окончательно разъярился Осборн. - Это вы имеете в виду? За последнее время вы усвоили себе со мной такой тон, что будь я... если стану и дальше это терпеть!
"What have I done? I've told you you were neglecting a sweet girl, George. I've told you that when you go to town you ought to go to her, and not to the gambling-houses about St. James's." - Что же я такого сделал? Я только говорил тебе, что ты невнимателен к очень милой девушке, Джордж. Я говорил тебе, что, когда ты ездишь в Лондон, тебе нужно сидеть у нее, а не в игорных домах в районе Сент-Джеймса,
"You want your money back, I suppose," said George, with a sneer. - Очевидно, вы не прочь получить обратно свои деньги, - сказал Джордж с усмешкой.
"Of course I do--I always did, didn't I?" says Dobbin. "You speak like a generous fellow." - Конечно, не прочь и всегда был не прочь, разве тебе это не известно? - ответил Доббин. - Ты говоришь, как подобает благородному человеку.
"No, hang it, William, I beg your pardon"--here George interposed in a fit of remorse; "you have been my friend in a hundred ways, Heaven knows. You've got me out of a score of scrapes. When Crawley of the Guards won that sum of money of me I should have been done but for you: I know I should. But you shouldn't deal so hardly with me; you shouldn't be always catechising me. I am very fond of Amelia; I adore her, and that sort of thing. Don't look angry. She's faultless; I know she is. But you see there's no fun in winning a thing unless you play for it. Hang it: the regiment's just back from the West Indies, I must have a little fling, and then when I'm married I'll reform; I will upon my honour, now. And--I say--Dob-- don't be angry with me, and I'll give you a hundred next month, when I know my father will stand something handsome; and I'll ask Heavytop for leave, and I'll go to town, and see Amelia to-morrow-- there now, will that satisfy you?" - Нет, к черту, Уильям, прошу прощения! - перебил его Джордж в порыве раскаяния. - Ты выручал меня по-дружески один бог знает сколько сотен раз! Ты вызволял меня из множества всяких бед! Когда гвардеец Кроули обыграл меня на такую огромную сумму, я пропал бы, если бы не ты. Непременно пропал бы, не спорь! Но только зачем ты вечно изводишь меня, пристаешь со всякими расспросами. Я очень люблю Эмилию, я обожаю ее... и тому подобное. Не смотри на меня сердито. Она само совершенство, я знаю это. Но, видишь ли, всякий интерес теряется, когда что-нибудь само дается тебе в руки. Черт побери! Полк только что вернулся из Вест-Индии, надо же мне немного побеситься, а потом, когда я женюсь, я исправлюсь... Честное слово, я образумлюсь! И... слушай, Доб, не сердись, я отдам тебе в следующем месяце ту сотню фунтов - отец, я знаю, раскошелится! И я отпрошусь у Хэвитопа в отпуск, съезжу в Лондон и завтра же повидаюсь с Эмилией... Ну, как? Удовлетворен?
"It is impossible to be long angry with you, George," said the good- natured Captain; "and as for the money, old boy, you know if I wanted it you'd share your last shilling with me." - На тебя, Джордж, нельзя долго сердиться, - промолвил добряк-капитан, - а что касается денег, старина, то ты ведь сам знаешь: нуждайся я в них, и ты поделишься со мной последним шиллингом.
"That I would, by Jove, Dobbin," George said, with the greatest generosity, though by the way he never had any money to spare. - Конечно, Доббин, честное слово! - заявил Джордж с необычайным великодушием, хотя, по правде сказать, у него никогда не бывало свободных денег.
"Only I wish you had sown those wild oats of yours, George. If you could have seen poor little Miss Emmy's face when she asked me about you the other day, you would have pitched those billiard-balls to the deuce. Go and comfort her, you rascal. Go and write her a long letter. Do something to make her happy; a very little will." - Одного я только желал бы: чтобы ты, Джордж, наконец перебесился. Если бы ты видел личико бедняжки мисс Эмми, когда она на днях справлялась у меня о тебе, ты послал бы свои бильярды куда-нибудь подальше. Поезжай утешь ее, негодный! Поди напиши ей длинное письмо. Сделай что-нибудь, чтобы ее порадовать. Для этого так мало нужно.
"I believe she's d--d fond of me," the Lieutenant said, with a self- satisfied air; and went off to finish the evening with some jolly fellows in the mess-room. - Она и в самом деле чертовски в меня влюблена, - сказал Осборн с самодовольным видом и отправился в офицерское собрание заканчивать вечер в кругу веселых товарищей.
Amelia meanwhile, in Russell Square, was looking at the moon, which was shining upon that peaceful spot, as well as upon the square of the Chatham barracks, where Lieutenant Osborne was quartered, and thinking to herself how her hero was employed. Perhaps he is visiting the sentries, thought she; perhaps he is bivouacking; perhaps he is attending the couch of a wounded comrade, or studying the art of war up in his own desolate chamber. And her kind thoughts sped away as if they were angels and had wings, and flying down the river to Chatham and Rochester, strove to peep into the barracks where George was. . . . All things considered, I think it was as well the gates were shut, and the sentry allowed no one to pass; so that the poor little white-robed angel could not hear the songs those young fellows were roaring over the whisky-punch. Тем временем на Рассел-сквер Эмплия смотрела на луну, озарявшую тихую площадь так же, как и плац перед Чатемскими казармами, где был расквартирован полк поручика Осборна, и размышляла, чем-то сейчас занят ее герой. Быть может, он на бивуаке, думалось ей; быть может, делает обход часовых; быть может, дежурит у ложа раненого товарища или же изучает военное искусство в своей одинокой комнатке. И ее тихие думы полетели вдаль, словно были ангелами и обладали крыльями, вниз по реке, к Чатему и Рочестеру, стремясь заглянуть в казармы, где находился Джордж... Если принять это в соображение, то, пожалуй, удачно, что ворота оказались запертыми и часовой никого не пропускал в казармы, - бедному ангелочку в белоснежных одеждах не привелось услышать, какие песни орали наши молодые люди за стаканом пунша.
The day after the little conversation at Chatham barracks, young Osborne, to show that he would be as good as his word, prepared to go to town, thereby incurring Captain Dobbin's applause. На другой день после упомянутой беседы в Чатемских казармах молодой Осборн, решив показать другу, как он держит слово, собрался ехать в Лондон, чем вызвал горячее одобрение капитана Доббина.
"I should have liked to make her a little present," Osborne said to his friend in confidence, "only I am quite out of cash until my father tips up." - Мне хотелось бы сделать ей какой-нибудь подарочек, - признался Джордж другу, - но только я сижу без гроша, пока отец не расщедрится.
But Dobbin would not allow this good nature and generosity to be balked, and so accommodated Mr. Osborne with a few pound notes, which the latter took after a little faint scruple. Доббин не мог допустить, чтобы такой порыв великодушия и щедрости пропал зря, и потому ссудил Осборна несколькими фунтовыми билетами, которые тот и принял, немного поломавшись.
And I dare say he would have bought something very handsome for Amelia; only, getting off the coach in Fleet Street, he was attracted by a handsome shirt-pin in a jeweller's window, which he could not resist; and having paid for that, had very little money to spare for indulging in any further exercise of kindness. Never mind: you may be sure it was not his presents Amelia wanted. When he came to Russell Square, her face lighted up as if he had been sunshine. The little cares, fears, tears, timid misgivings, sleepless fancies of I don't know how many days and nights, were forgotten, under one moment's influence of that familiar, irresistible smile. He beamed on her from the drawing-room door-- magnificent, with ambrosial whiskers, like a god. Sambo, whose face as he announced Captain Osbin (having conferred a brevet rank on that young officer) blazed with a sympathetic grin, saw the little girl start, and flush, and jump up from her watching-place in the window; and Sambo retreated: and as soon as the door was shut, she went fluttering to Lieutenant George Osborne's heart as if it was the only natural home for her to nestle in. Oh, thou poor panting little soul! The very finest tree in the whole forest, with the straightest stem, and the strongest arms, and the thickest foliage, wherein you choose to build and coo, may be marked, for what you know, and may be down with a crash ere long. What an old, old simile that is, between man and timber! И я осмеливаюсь утверждать, что Джордж непременно купил бы для Эмилии что-нибудь очень красивое, но только при выходе из экипажа на Флит-стрит он загляделся на красивую булавку для галстука в витрине какого-то ювелира - и не мог устоять против соблазна. Когда он заплатил за нее, у него осталось слишком мало денег, чтобы позволить себе какое-нибудь дальнейшее проявление любезности. Но ничего: поверьте, Эмилии вовсе не нужны были его подарки. Когда он пожаловал на Рассел-сквер, лицо у нее просияло, словно Джордж был ее солнцем. Маленькие горести, опасения, слезы, робкие сомнения, тревожные думы многих дней и бессонных ночей были мгновенно забыты под действием этой знакомой неотразимой улыбки. Когда он появился в дверях гостиной, великолепный, с надушенными бакенбардами, разливая сияние, словно какое-то божество, Самбо, прибежавший доложить о капитане Осборне (на радостях он произвел молодого офицера в следующий чин), тоже просиял сочувственной улыбкой, а увидев, как девушка вздрогнула, залилась румянцем и быстро поднялась, оставив свой наблюдательный пункт у окна, поспешил ретироваться; и как только дверь за ним закрылась, Эмилия, вся трепеща, бросилась на грудь к Джорджу Осборну, словно это было естественное убежище, где она могла укрыться. О бедная, растревоженная малютка! Самое красивое дерево в лесу, с самым прямым стволом, с самыми крепкими ветвями и самой густой листвой, на котором ты собираешься вить свое гнездо и ворковать, может быть, обречено на сруб и скоро с треском рухнет... Какое старое-старое сравнение человека со строевым лесом!
In the meanwhile, George kissed her very kindly on her forehead and glistening eyes, and was very gracious and good; and she thought his diamond shirt-pin (which she had not known him to wear before) the prettiest ornament ever seen. Джордж между тем нежно целовал Эмилию в лоб и сияющие глаза и был весьма мил и добр; а она думала о том, что ею брильянтовая булавка в галстуке (которой она еще на нем не видала) - самое прелестное украшение, какое только можно себе вообразить.
The observant reader, who has marked our young Lieutenant's previous behaviour, and has preserved our report of the brief conversation which he has just had with Captain Dobbin, has possibly come to certain conclusions regarding the character of Mr. Osborne. Some cynical Frenchman has said that there are two parties to a love- transaction: the one who loves and the other who condescends to be so treated. Perhaps the love is occasionally on the man's side; perhaps on the lady's. Perhaps some infatuated swain has ere this mistaken insensibility for modesty, dulness for maiden reserve, mere vacuity for sweet bashfulness, and a goose, in a word, for a swan. Perhaps some beloved female subscriber has arrayed an ass in the splendour and glory of her imagination; admired his dulness as manly simplicity; worshipped his selfishness as manly superiority; treated his stupidity as majestic gravity, and used him as the brilliant fairy Titania did a certain weaver at Athens. I think I have seen such comedies of errors going on in the world. But this is certain, that Amelia believed her lover to be one of the most gallant and brilliant men in the empire: and it is possible Lieutenant Osborne thought so too. Наблюдательный читатель, от которого не ускользнуло кое-что и в прошлом поведении нашего молодого офицера и который сохранил в памяти наш рассказ о краткой беседе, имевшей место между ним и капитаном Доббином, вероятно, пришел уже к кое-каким заключениям касательно характера мистера Осборна. Некий циник-француз сказал, что в любовных делах всегда есть две стороны: одна любит, а другая позволяет, чтобы ее любили. Иногда любящей стороной является мужчина, иногда женщина. Не раз бывало, что какой-нибудь ослепленный пастушок по ошибке принимал бесчувственность за скромность, тупость за девичью сдержанность, полнейшую пустоту за милую застенчивость, - одним словом, гусыню - за лебедя! Быть может, и какая-нибудь наша милая читательница наряжает осла во всю пышность и блеск своего воображения, восхищаясь его тупоумием, как мужественной простотой, преклоняясь перед его себялюбием, как перед мужественной гордостью, усматривая в его глупости величественную важность; словом, обходясь с ним так, как блистательная фея Титания с неким афинским ткачом. Мне сдается, я видел, как разыгрываются в этом мире подобные "комедии ошибок". Во всяком случае, несомненно, что Эмилия считала своего возлюбленного одним из самых доблестных и неотразимых мужчин во всей империи. Вполне возможно, что и сам Осборн придерживался этого мнения.
He was a little wild: how many young men are; and don't girls like a rake better than a milksop? He hadn't sown his wild oats as yet, but he would soon: and quit the army now that peace was proclaimed; the Corsican monster locked up at Elba; promotion by consequence over; and no chance left for the display of his undoubted military talents and valour: and his allowance, with Amelia's settlement, would enable them to take a snug place in the country somewhere, in a good sporting neighbourhood; and he would hunt a little, and farm a little; and they would be very happy. As for remaining in the army as a married man, that was impossible. Fancy Mrs. George Osborne in lodgings in a county town; or, worse still, in the East or West Indies, with a society of officers, and patronized by Mrs. Major O'Dowd! Amelia died with laughing at Osborne's stories about Mrs. Major O'Dowd. He loved her much too fondly to subject her to that horrid woman and her vulgarities, and the rough treatment of a soldier's wife. He didn't care for himself--not he; but his dear little girl should take the place in society to which, as his wife, she was entitled: and to these proposals you may be sure she acceded, as she would to any other from the same author. Джордж был несколько легкомыслен. Но разве не легкомысленны многие молодые люди? И разве девушкам не правятся больше повесы, чем рохли? Просто он еще не перебесился, но скоро перебесится. Выйдет в отставку - ведь мир уже объявлен, корсиканское чудовище заключено на острове Эльба, всякому продвижению по службе настал конец, и нет никаких перспектив для дальнейшего применения его несомненных военных талантов и его доблести. Получаемых от отца средств в добавление к приданому Эмилии хватит на то, чтобы уютно устроиться где-нибудь в деревне, в какой-нибудь местности, где можно развлекаться спортом. Джордж стал бы немножко охотиться, немножко заниматься сельским хозяйством, и они с Эмилией были бы счастливы. О том, чтобы оставаться в армии в качестве женатого человека, наш герой и думать не хотел. Представьте себе миссис Джордж Осборн на офицерской квартире в какой-нибудь провинциальной дыре. Или, еще того хуже, в Ост- или Вест-Индии, в обществе офицеров, под крылышком майорши миссис О'Дауд. Эмилия умирала со смеху, слушая рассказы Осборна о майорше. Нет, он слишком горячо любит Эмилию, чтобы заставлять ее сносить вульгарные выходки этой ужасной женщины и обрекать на суровую долю жены военного. О себе-то он не заботится, но его дорогая девочка должна запять в обществе место, подобающее его жене. Можете быть уверены, что она соглашалась со всеми этими планами, как согласилась бы со всякими другими, лишь бы они исходили от того же лица.
Holding this kind of conversation, and building numberless castles in the air (which Amelia adorned with all sorts of flower-gardens, rustic walks, country churches, Sunday schools, and the like; while George had his mind's eye directed to the stables, the kennel, and the cellar), this young pair passed away a couple of hours very pleasantly; and as the Lieutenant had only that single day in town, and a great deal of most important business to transact, it was proposed that Miss Emmy should dine with her future sisters-in-law. This invitation was accepted joyfully. He conducted her to his sisters; where he left her talking and prattling in a way that astonished those ladies, who thought that George might make something of her; and he then went off to transact his business. Поддерживая такой разговор и строя бесчисленные воздушные замки (которые Эмилия украшала всевозможными цветниками, тенистыми аллеями, деревенскими церквами, воскресными школами и тому подобным, тогда как мысли Джорджа были направлены на конюшни, псарни и винный погреб), наша юная чета провела очень весело часа два. А так как в распоряжении поручика был всего лишь один день и его ждала в Лондоне куча самых неотложных дел, то было внесено предложение, чтобы Эмилия пообедала у своих будущих золовок. Это предложение было с радостью принято. Джордж проводил Эмилию к сестрам и там оставил ее (причем Эмилия на этот раз болтала и щебетала с таким оживлением, что удивила молодых девиц, решивших, что Джордж, пожалуй, может сделать из нее что-нибудь путное), а сам отправился по своим делам.
In a word, he went out and ate ices at a pastry-cook's shop in Charing Cross; tried a new coat in Pall Mall; dropped in at the Old Slaughters', and called for Captain Cannon; played eleven games at billiards with the Captain, of which he won eight, and returned to Russell Square half an hour late for dinner, but in very good humour. Другими словами, он вышел из дому, съел порцию мороженого в кондитерской на Чаринг-Кросс, примерил новый сюртук на Пэл-Мэл, забежал к "Старому Слотеру" проведать капитана Кеннона, сыграл с капитаном одиннадцать партий на бильярде, из которых выиграл восемь, и вернулся на Рассел-сквер, опоздав на полчаса к обеду, но зато в отличнейшем расположении духа.
It was not so with old Mr. Osborne. When that gentleman came from the City, and was welcomed in the drawing-room by his daughters and the elegant Miss Wirt, they saw at once by his face--which was puffy, solemn, and yellow at the best of times--and by the scowl and twitching of his black eyebrows, that the heart within his large white waistcoat was disturbed and uneasy. When Amelia stepped forward to salute him, which she always did with great trembling and timidity, he gave a surly grunt of recognition, and dropped the little hand out of his great hirsute paw without any attempt to hold it there. He looked round gloomily at his eldest daughter; who, comprehending the meaning of his look, which asked unmistakably, "Why the devil is she here?" said at once: В совершенно ином состоянии духа был старый мистер Осборн. Когда этот джентльмен приехал из Сити и был встречен в гостиной дочерьми и чопорной мисс Уирт, они сразу увидели по его лицу - оно и в лучшую-то пору было одутловатым, торжественно-важным и желтым - и по нахмуренным, судорожно подергивающимся черным бровям, что за его широким белым жилетом бьется сердце, чем-то расстроенное и взволнованное. Когда же Эмилия подошла к нему поздороваться, что она всегда делала с превеликим трепетом и робостью, старик что-то глухо проворчал вместо приветствия и выпустил ее руку из своей большой волосатой лапы, не сделав ни малейшей попытки пожать эти маленькие пальчики. Он мрачно оглянулся на старшую дочь, которая безошибочно поняла значение этого взгляда, вопрошавшего: "На кой черт она здесь?" - и сейчас же ответила:
"George is in town, Papa; and has gone to the Horse Guards, and will be back to dinner." - Джордж в городе, папа. Он поехал в казармы и будет к обеду.
"O he is, is he? I won't have the dinner kept waiting for him, Jane"; - Ах, вот как, он здесь? Имей в виду, Джейн, ждать с обедом мы его не будем!
with which this worthy man lapsed into his particular chair, and then the utter silence in his genteel, well-furnished drawing- room was only interrupted by the alarmed ticking of the great French clock. С этими словами достойный муж опустился в свое любимое кресло, и в аристократически холодной, пышно обставленной гостиной воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только испуганным тиканьем больших французских часов.
When that chronometer, which was surmounted by a cheerful brass group of the sacrifice of Iphigenia, tolled five in a heavy cathedral tone, Mr. Osborne pulled the bell at his right hand- violently, and the butler rushed up. Когда этот хронометр, увенчанный жизнерадостной бронзовой группой, изображавшей жертвоприношение Ифигении, гулко, словно почтенный осипший соборный колокол, отсчитал пять ударов, мистер Осборн яростно дернул за сонетку, и в гостиную поспешно вошел дворецкий.
"Dinner!" roared Mr. Osborne. - Обедать! - рявкнул мистер Осборн.
"Mr. George isn't come in, sir," interposed the man. - Мистер Джордж еще не вернулся, сэр, - доложил слуга.
"Damn Mr. George, sir. Am I master of the house? DINNER!" - К черту мистера Джорджа, сэр! Разве я не хозяин в доме? Обедать!
Mr. Osborne scowled. Amelia trembled. A telegraphic communication of eyes passed between the other three ladies. The obedient bell in the lower regions began ringing the announcement of the meal. The tolling over, the head of the family thrust his hands into the great tail-pockets of his great blue coat with brass buttons, and without waiting for a further announcement strode downstairs alone, scowling over his shoulder at the four females. Мистер Осборн грозно насупился, Эмилия задрожала. Остальные три дамы обменялись взглядами, посылая друг другу телеграфные знаки. Послушный колокол на нижнем этаже зазвонил, извещая о трапезе. Когда звон замолк, глава семейства засунул руки в широкие карманы длинного синего сюртука с бронзовыми пуговицами и, не дожидаясь дальнейшего приглашения, стал спускаться по лестнице один, хмурясь через плечо на четырех женщин.
"What's the matter now, my dear?" asked one of the other, as they rose and tripped gingerly behind the sire. - В чем дело, дорогая? - спрашивали они друг дружку, сорвавшись со своих мест и на цыпочках поспешая за родителем.
"I suppose the funds are falling," whispered Miss Wirt; and so, trembling and in silence, this hushed female company followed their dark leader. They took their places in silence. He growled out a blessing, which sounded as gruffly as a curse. The great silver dish-covers were removed. Amelia trembled in her place, for she was next to the awful Osborne, and alone on her side of the table--the gap being occasioned by the absence of George. - Должно быть, фонды упали на бирже, - прошептала мисс Уирт; и с трепетом, в молчанье, оробевшая дамская компания трусцой последовала за своим мрачным главою. Все молча расселись за столом. Старик пробурчал молитву, прозвучавшую с суровостью проклятия. Большие серебряные крышки были сняты с блюд. Эмилия дрожала, сидя на своем месте, - она была ближайшей соседкой грозного Осборна, и, кроме нее, по сю сторону стола никого больше не было - свободное место принадлежало Джорджу.
"Soup?" says Mr. Osborne, clutching the ladle, fixing his eyes on her, in a sepulchral tone; and having helped her and the rest, did not speak for a while. - Супу? - замогильным голосом вопросил мистер Осборн, схватив разливательную ложку и пронизывая взором Эмилию. Налив ей и всем остальным, он некоторое время не произносил ни слова.
"Take Miss Sedley's plate away," at last he said. "She can't eat the soup--no more can I. It's beastly. Take away the soup, Hicks, and to-morrow turn the cook out of the house, Jane." - Уберите тарелку мисс Седли, - приказал он наконец. - Она не может есть этот суп, да и я не могу. Он никуда не годится. Уберите суп, Хикс, а ты, Джейн, завтра же прогони кухарку!
Having concluded his observations upon the soup, Mr. Osborne made a few curt remarks respecting the fish, also of a savage and satirical tendency, and cursed Billingsgate with an emphasis quite worthy of the place. Then he lapsed into silence, and swallowed sundry glasses of wine, looking more and more terrible, till a brisk knock at the door told of George's arrival when everybody began to rally. Сделав эти замечания насчет супа, мистер Осборн очень кратко высказался относительно рыбы, также в весьма свирепом и ядовитом тоне, и помянул недобрым словом Биллингсгетский рынок с решительностью, вполне достойной этого места; после чего он в полном молчании стал пить вино, принимая все более и более грозный вид, пока резкий стук в дверь не возвестил о прибытии Джорджа, отчего все несколько оживились.
"He could not come before. General Daguilet had kept him waiting at the Horse Guards. Never mind soup or fish. Give him anything--he didn't care what. Capital mutton--capital everything." Он не мог прийти раньше. Генерал Дагилет заставил его дожидаться в конногвардейских казармах. Все равно, супу или рыбы. Дайте что-нибудь. Ему совершенно безразлично. Чудесная баранина, да и все чудесно!
His good humour contrasted with his father's severity; and he rattled on unceasingly during dinner, to the delight of all--of one especially, who need not be mentioned. Радужное настроение молодого офицера представляло разительный контраст с суровостью его отца. И Джордж в течение всего обеда без умолку болтал, к полному восхищению всех, а особенно одной из присутствующих, называть которую нет надобности.
As soon as the young ladies had discussed the orange and the glass of wine which formed the ordinary conclusion of the dismal banquets at Mr. Osborne's house, the signal to make sail for the drawing-room was given, and they all arose and departed. Amelia hoped George would soon join them there. She began playing some of his favourite waltzes (then newly imported) at the great carved-legged, leather- cased grand piano in the drawing-room overhead. This little artifice did not bring him. He was deaf to the waltzes; they grew fainter and fainter; the discomfited performer left the huge instrument presently; and though her three friends performed some of the loudest and most brilliant new pieces of their repertoire, she did not hear a single note, but sate thinking, and boding evil. Old Osborne's scowl, terrific always, had never before looked so deadly to her. His eyes followed her out of the room, as if she had been guilty of something. When they brought her coffee, she started as though it were a cup of poison which Mr. Hicks, the butler, wished to propose to her. What mystery was there lurking? Oh, those women! They nurse and cuddle their presentiments, and make darlings of their ugliest thoughts, as they do of their deformed children. Как только молодые леди покончили с апельсинами и стаканом вина, которым обычно завершались унылые трапезы в доме мистера Осборна, был дан сигнал к отплытию, и дамы поднялись со своих мест и удалились в гостиную. Эмилия надеялась, что Джордж скоро присоединится к ним. Она принялась играть его любимые вальсы (лишь недавно ввезенные в Англию) на большом, одетом в кожаный чехол рояле с высокими резными ножками. Но эта маленькая уловка не привлекла Джорджа. Он оставался глух к призыву вальсов; звуки становились все нерешительнее и постепенно замирали. Огорченная музыкантша оставила наконец в покое огромный инструмент. И хотя три ее приятельницы исполнили несколько бравурных пьесок, представлявших самое свежее и блестящее пополнение их репертуара, Эмилия не слышала ни единой ноты и сидела задумавшись, предчувствуя сердцем какую-то беду. Нахмуренные брови старика Осборна, и обычно-то грозные, никогда еще так не страшили Эмилию. Его взгляд провожал ее до порога столовой, словно она была в чем-то виновата. Когда ей подали кофе, она вздрогнула, точно дворецкий, мистер Хикс, предложил ей чашу с ядом. Какая тайна скрывалась за всем этим? О женщины! Они возятся и нянчатся со своими предчувствиями и любовно носится с самыми мрачными мыслями, как матери с увечными детьми.
The gloom on the paternal countenance had also impressed George Osborne with anxiety. With such eyebrows, and a look so decidedly bilious, how was he to extract that money from the governor, of which George was consumedly in want? He began praising his father's wine. That was generally a successful means of cajoling the old gentleman. Угрюмый вид отца заронил некоторые опасения и в душу Джорджа Осборна. Если родитель так хмурит брови, если у него такой невероятно желчный вид, то как выжать из него деньги, в которых молодой офицер отчаянно нуждался? И Джордж пустился расхваливать родительское вино. Это был обычный способ умаслить старого джентльмена.
"We never got such Madeira in the West Indies, sir, as yours. Colonel Heavytop took off three bottles of that you sent me down, under his belt the other day." - Мы никогда не получали в Вест-Индии такой мадеры, как ваша, сэр. Полковник Хэвитоп вылакал три бутылки из тех, что вы послали мне прошлый раз.
"Did he?" said the old gentleman. "It stands me in eight shillings a bottle." - Правда? - сказал старый джентльмен. - Она обходится мне по восемь шиллингов за бутылку.
"Will you take six guineas a dozen for it, sir?" said George, with a laugh. "There's one of the greatest men in the kingdom wants some." - Не возьмете ли вы шесть гиней за дюжину такой мадеры, сэр? - продолжал Джордж со смехом. - Один из самых великих людей в королевстве хотел бы приобрести такого винца.
"Does he?" growled the senior. "Wish he may get it." - Да что ты? - проворчал старик. - Что ж, желаю ему удачи!
"When General Daguilet was at Chatham, sir, Heavytop gave him a breakfast, and asked me for some of the wine. The General liked it just as well--wanted a pipe for the Commander-in-Chief. He's his Royal Highness's right-hand man." - Когда генерал Дагилет был в Чатеме, сэр, Хэвитоп давал завтрак в его честь и попросил меня ссудить ему несколько бутылок вашей мадеры. Генералу она страшно поправилась, и он пожелал приобрести для главнокомандующего целую бочку. Он правая рука его королевского высочества!
"It is devilish fine wine," said the Eyebrows, and they looked more good-humoured; and George was going to take advantage of this complacency, and bring the supply question on the mahogany, when the father, relapsing into solemnity, though rather cordial in manner, bade him ring the bell for claret. - Да, вино недурное! - заметили нахмуренные брови, и настроение их явственно улучшилось. Джордж собирался уже воспользоваться благоприятной минутой, чтобы поговорить о деньгах, когда отец, опять напустивший на себя важность, велел сыну, впрочем довольно сердечным тоном, позвонить, чтобы подали красного вина.
"And we'll see if that's as good as the Madeira, George, to which his Royal Highness is welcome, I'm sure. - Посмотрим, Джордж, уступит ли оно мадере, которая, конечно, к услугам его королевского высочества.
And as we are drinking it, I'll talk to you about a matter of importance." А пока мы будем распивать вино, я хочу поговорить с тобой об одном важном деле.
Amelia heard the claret bell ringing as she sat nervously upstairs. She thought, somehow, it was a mysterious and presentimental bell. Of the presentiments which some people are always having, some surely must come right. Эмилия, сидевшая наверху в тревожном ожидании, слышала звонок, требовавший красного вина. Невольно она подумала, что это какой-то зловещий звонок, предвещающий недоброе. Если вас постоянно томят предчувствия, то некоторые из них обязательно сбудутся, будьте уверены!
"What I want to know, George," the old gentleman said, after slowly smacking his first bumper--"what I want to know is, how you and--ah- -that little thing upstairs, are carrying on?" - Вот что мне хотелось бы знать, Джордж, - начал старый джентльмен, смакуя первые глотки вина. - Вот что мне хотелось бы знать: как у тебя и... гм... и у этой малышки наверху обстоят дела?
"I think, sir, it is not hard to see," George said, with a self- satisfied grin. "Pretty clear, sir.--What capital wine!" - Мне кажется, сэр, это нетрудно заметить, - сказал Джордж с самодовольной усмешкой. - Достаточно ясно, сэр... Какое чудесное вино!
"What d'you mean, pretty clear, sir?" - Что это значит - достаточно ясно, сэр?
"Why, hang it, sir, don't push me too hard. I'm a modest man. I-- ah--I don't set up to be a lady-killer; but I do own that she's as devilish fond of me as she can be. Anybody can see that with half an eye." - Черт возьми, сэр, не нажимайте на меня так энергически! Я человек скромный. Я... гм... не считаю себя покорителем сердец, но должен признаться, что она чертовски влюблена в меня!.. Всякий это заметит, если он не слепой.
"And you yourself?" - А ты сам?
"Why, sir, didn't you order me to marry her, and ain't I a good boy? Haven't our Papas settled it ever so long?" - Да разве, сэр, вы не приказывали мне жениться на ней? А ведь я пай-мальчик! И разве наши родители не уладили этот вопрос в незапамятные времена?
"A pretty boy, indeed. Haven't I heard of your doings, sir, with Lord Tarquin, Captain Crawley of the Guards, the Honourable Mr. Deuceace and that set. Have a care sir, have a care." - Нечего сказать, пай-мальчик! Вы думаете, я по слышал о ваших делах, сэр, с лордом Тарквином, с капитаном гвардии Кроули, достопочтенным мистером Дьюсэйсом и тому подобное? Берегитесь, сэр, берегитесь!
The old gentleman pronounced these aristocratic names with the greatest gusto. Whenever he met a great man he grovelled before him, and my-lorded him as only a free-born Briton can do. He came home and looked out his history in the Peerage: he introduced his name into his daily conversation; he bragged about his Lordship to his daughters. He fell down prostrate and basked in him as a Neapolitan beggar does in the sun. George was alarmed when he heard the names. He feared his father might have been informed of certain transactions at play. But the old moralist eased him by saying serenely: Старый джентльмен произносил эти аристократические имена с величайшим смаком. Где бы он ни встречал вельможу, он раболепствовал перед ним и величал его милордом с таким пылом, на какой способен только свободнорожденный бритт. Приезжая домой, он выискивал в Книге пэров биографию этого лица и поминал его на каждом третьем слове, хвастаясь сиятельным знакомством перед дочерьми. Он простирался перед ним ниц и грелся в его лучах, как неаполитанский нищий греется на солнце. Джордж встревожился, услышав перечисленные фамилии. Он испугался, не осведомлен ли отец о некоторых его делишках за карточным столом. Но старый моралист успокоил его, заявив невозмутимо:
"Well, well, young men will be young men. And the comfort to me is, George, that living in the best society in England, as I hope you do; as I think you do; as my means will allow you to do--" - Ну, ладно, ладно! Молодые люди все одинаковы. Меня утешает, Джордж, что ты вращаешься в лучшем английском обществе... надеюсь, что это так, верю и надеюсь... мои средства дают тебе эту возможность.
"Thank you, sir," says George, making his point at once. "One can't live with these great folks for nothing; and my purse, sir, look at it"; and he held up a little token which had been netted by Amelia, and contained the very last of Dobbin's pound notes. - Благодарю вас, сэр, - сказал Джордж, сразу хватая быка за рога. - Но нельзя жить среди такой знати, не имея ни гроша в кармане. А мой кошелек - вот, взгляните, сэр! - И он поднял двумя пальцами подарочек, связанный Эмилией и содержавший в себе последний фунтовый билет из числа полученных от Доббина.
"You shan't want, sir. The British merchant's son shan't want, sir. My guineas are as good as theirs, George, my boy; and I don't grudge 'em. Call on Mr. Chopper as you go through the City to-morrow; he'll have something for you. I don't grudge money when I know you're in good society, because I know that good society can never go wrong. There's no pride in me. I was a humbly born man--but you have had advantages. Make a good use of 'em. Mix with the young nobility. There's many of 'em who can't spend a dollar to your guinea, my boy. And as for the pink bonnets (here from under the heavy eyebrows there came a knowing and not very pleasing leer)--why boys will be boys. Only there's one thing I order you to avoid, which, if you do not, I'll cut you off with a shilling, by Jove; and that's gambling." - Вы не будете нуждаться, сэр. Сын английского купца не будет нуждаться, сэр! Мои гинеи не хуже, чем у них, Джордж, мой мальчик! И я не трясусь над ними. Зайди к мистеру Чопперу, когда будешь завтра в Сити: у него найдется кое-что для тебя. Я не жалею денег, когда мне известно, что ты в хорошем обществе, потому что в хорошем обществе ты не свихнешься. Не думай, что во мне говорит гордость. Я рожден в скромной доле, но тебе больше повезло. Воспользуйся же своим положением, водись со знатной молодежью. Многим из них не под силу истратить шиллинг там, где ты можешь кинуть гинею, мой мальчик. А что касается розовых шляпок (тут из-под нависших бровей был брошен многозначительный, но не очень приятный взгляд) - что ж, мальчишки все одинаковы! Есть только одна вещь, которой я приказываю тебе избегать, а в случае непослушания не дам тебе больше ни шиллинга, клянусь богом! Это касается игры, сэр!
"Oh, of course, sir," said George. - Ну конечно, сэр! - сказал Джордж.
"But to return to the other business about Amelia: why shouldn't you marry higher than a stockbroker's daughter, George--that's what I want to know?" - Однако вернемся к вопросу об Эмилии. Почему бы тебе не жениться на какой-нибудь девице познатнее дочери биржевого маклера, Джордж? Вот что мне хотелось бы знать!
"It's a family business, sir,".says George, cracking filberts. "You and Mr. Sedley made the match a hundred years ago." - Ведь это дело семейное, сэр, - сказал Джордж, пощелкивая орехи. - Вы с мистером Седли договорились о пашем браке чуть ли не сто лет тому назад!
"I don't deny it; but people's positions alter, sir. I don't deny that Sedley made my fortune, or rather put me in the way of acquiring, by my own talents and genius, that proud position, which, I may say, I occupy in the tallow trade and the City of London. I've shown my gratitude to Sedley; and he's tried it of late, sir, as my cheque-book can show. George! I tell you in confidence I don't like the looks of Mr. Sedley's affairs. My chief clerk, Mr. Chopper, does not like the looks of 'em, and he's an old file, and knows 'Change as well as any man in London. Hulker & Bullock are looking shy at him. He's been dabbling on his own account I fear. They say the Jeune Amelie was his, which was taken by the Yankee privateer Molasses. And that's flat--unless I see Amelia's ten thousand down you don't marry her. I'll have no lame duck's daughter in my family. Pass the wine, sir--or ring for coffee." - Так-то оно так, но времена меняются, сэр. Я не отрицаю, что Седли помог мне сколотить состояние, или, вернее сказать, направил мои способности и таланты по верному пути, вследствие чего я и завоевал то руководящее положение, которое, смею надеяться, я занимаю в торговле свечным салом и в Сити. Я доказал Седли свою признательность, и он подверг ее слишком серьезным испытаниям за последнее время, сэр, как это вам подтвердит, сэр, моя чековая книжка. Джордж! Скажу тебе по секрету: мне не нравится, как идут дела у мистера Седли. Мой главный конторщик, мистер Чоппер, придерживается того же мнения, а он человек опытный и знает биржу, как никто в Лондоне. "Халкер и Буллок" сторонятся Седли. Боюсь, что он промахнулся в своих расчетах. Говорят, будто судно "Jeune Emilie" {"Юная Эмилия" (франц.).}, захваченное американским капером "Меласса", принадлежало ему. Так и знай: пока я не буду уверен, что за Эмилией дают десять тысяч приданого, ты не женишься на ней. Не желаю вводить в свою семью дочь банкрота! Ну-ка, налей мне еще вина... или лучше позвони, чтобы подали кофе!
With which Mr. Osborne spread out the evening paper, and George knew from this signal that the colloquy was ended, and that his papa was about to take a nap. С этими словами мистер Осборн развернул вечернюю газету, и Джордж понял по этому намеку, что беседа кончена и папаша хочет немножко вздремнуть.
He hurried upstairs to Amelia in the highest spirits. What was it that made him more attentive to her on that night than he had been for a long time--more eager to amuse her, more tender, more brilliant in talk? Was it that his generous heart warmed to her at the prospect of misfortune; or that the idea of losing the dear little prize made him value it more? Он поспешил наверх к Эмилии в очень веселом расположении духа. Что заставило его быть в этот вечер таким внимательным к ней, чего уж давно не замечалось, так усердно занимать ее, быть таким нежным, таким блестящим собеседником? Великодушное ли его сердце прониклось теплотой в предвидении несчастья, или же мысль об утрате этого маленького сокровища заставила Джорджа ценить его больше?
She lived upon the recollections of that happy evening for many days afterwards, remembering his words; his looks; the song he sang; his attitude, as he leant over her or looked at her from a distance. As it seemed to her, no night ever passed so quickly at Mr. Osborne's house before; and for once this young person was almost provoked to be angry by the premature arrival of Mr. Sambo with her shawl. Эмилия много дней потом жила впечатлениями этого счастливого вечера, вспоминала слова Джорджа, его взгляды, романсы, которые он пел, его позу, когда он склонялся над ней или же смотрел на нее издали. Ей казалось, что никогда еще ни один вечер в доме мистера Осборна не проходил так быстро. И впервые наша молодая девица едва не рассердилась, когда за нею раньше времени явился мистер Самбо с ее шалью.
George came and took a tender leave of her the next morning; and then hurried off to the City, where he visited Mr. Chopper, his father's head man, and received from that gentleman a document which he exchanged at Hulker & Bullock's for a whole pocketful of money. As George entered the house, old John Sedley was passing out of the banker's parlour, looking very dismal. But his godson was much too elated to mark the worthy stockbroker's depression, or the dreary eyes which the kind old gentleman cast upon him. Young Bullock did not come grinning out of the parlour with him as had been his wont in former years. На следующее утро Джордж зашел к Эмилии и нежно с нею распрощался, а затем поспешил в Сити, где посетил мистера Чоппера, главного конторщика отца, и получил от этого джентльмена документ, который и обменял у "Халкера и Буллока" на целую кучу денег. Когда Джордж входил в банкирскую контору, старый Джон Седли выходил из приемной банкира с очень мрачным видом, но крестник был слишком весело настроен, чтобы заметить угнетенное состояние достойного биржевого маклера или печальный взгляд, которым окинул его старый добряк. Молодой Буллок не выглянул из приемной с веселой улыбкой, чтобы проводить старика, как это бывало в прежние годы.
And as the swinging doors of Hulker, Bullock & Co. closed upon Mr. Sedley, Mr. Quill, the cashier (whose benevolent occupation it is to hand out crisp bank-notes from a drawer and dispense sovereigns out of a copper shovel), winked at Mr. Driver, the clerk at the desk on his right. Mr. Driver winked again. И когда широкие двери банкирского дома "Халкер, Буллок и Кo" закрылись за мистером Седли, кассир мистер Квил (чье человеколюбивое занятие состоит в том, чтобы выдавать хрустящие банковые билеты из ящика конторки и выбрасывать медной лопаточкой соверены) подмигнул мистеру Драйверу, конторщику, сидевшему справа от него. Мистер Драйвер подмигнул в ответ.
"No go," Mr. D. whispered. - Не выгорело, - шепнул мистер Драйвер.
"Not at no price," Mr. Q. said. "Mr. George Osborne, sir, how will you take it?" - Да, дело дрянь! - сказал мистер Квил. - Как позволите уплатить вам, мистер Джордж Осборн?
George crammed eagerly a quantity of notes into his pockets, and paid Dobbin fifty pounds that very evening at mess. Джордж живо рассовал по карманам кучу банковых билетов, и в тот же вечер в офицерском собрании он рассчитался с Доббином, вернув ему пятьдесят фунтов.
That very evening Amelia wrote him the tenderest of long letters. Her heart was overflowing with tenderness, but it still foreboded evil. What was the cause of Mr. Osborne's dark looks? she asked. Had any difference arisen between him and her papa? Her poor papa returned so melancholy from the City, that all were alarmed about him at home--in fine, there were four pages of loves and fears and hopes and forebodings. И в этот самый вечер Эмилия написала ему нежнейшее из своих длинных писем. Сердце ее было преисполнено любви, но все еще чуяло беду. "Почему мистер Осборн так мрачен? - спрашивала она. - Не вышло ли у них чего-нибудь с ее отцом? Бедный папа вернулся из Сити таким расстроенным, что все домашние за него в тревоге", - словом, целых четыре страницы любви, опасений, надежд и предчувствий.
"Poor little Emmy--dear little Emmy. How fond she is of me," George said, as he perused the missive--"and Gad, what a headache that mixed punch has given me!" - Бедняжка Эмми... милая моя маленькая Эмми! Как она влюблена в меня, - говорил Джордж, пробегая глазами ее послание. - Черт возьми, до чего же голова трещит от этого пунша!
Poor little Emmy, indeed. В самом деле - бедняжка Эмми!

CHAPTER XIV/ГЛАВА XIV

Miss Crawley at Home/Мисс Кроули у себя дома
English Русский
About this time there drove up to an exceedingly snug and well- appointed house in Park Lane, a travelling chariot with a lozenge on the panels, a discontented female in a green veil and crimped curls on the rumble, and a large and confidential man on the box. It was the equipage of our friend Miss Crawley, returning from Hants. The carriage windows were shut; the fat spaniel, whose head and tongue ordinarily lolled out of one of them, reposed on the lap of the discontented female. When the vehicle stopped, a large round bundle of shawls was taken out of the carriage by the aid of various domestics and a young lady who accompanied the heap of cloaks. That bundle contained Miss Crawley, who was conveyed upstairs forthwith, and put into a bed and chamber warmed properly as for the reception of an invalid. Messengers went off for her physician and medical man. They came, consulted, prescribed, vanished. The young companion of Miss Crawley, at the conclusion of their interview, came in to receive their instructions, and administered those antiphlogistic medicines which the eminent men ordered. Около того же времени к чрезвычайно уютному и благоустроенному дому на Парк-лейн подъехала дорожная коляска с ромбовидным гербом на дверцах, с недовольною особою женского пола, в зеленой вуали и локончиках, на заднем сиденье, и с величественным слугой на козлах - очевидно, доверенным лицом своих господ. Это был экипаж нашего друга мисс Кроули, возвращающийся из Хэмпшира. Стекла кареты были подняты; жирная болонка, чья морда и язык обычно высовывались в одно из окошек, покоилась на коленях недовольной особы. Когда экипаж остановился, из кареты был извлечен объемистый сверток шалей, - для чего оказалась необходимой помощь нескольких слуг и молодой леди, сопровождавшей эту груду одежды. Сверток содержал в себе мисс Кроули, которая была немедленно доставлена наверх и уложена в постель, в спальне, надлежащим образом протопленной для приема болящей. За доктором для мисс Кроули были разосланы гонцы. Врачи явились, посовещались, прописали лекарства и исчезли. Молодая спутница мисс Кроули по окончании консилиума вышла к ним, выслушала наставления, а затем употребила по назначению противогорячечные средства, прописанные учеными мужами.
Captain Crawley of the Life Guards rode up from Knightsbridge Barracks the next day; his black charger pawed the straw before his invalid aunt's door. He was most affectionate in his inquiries regarding that amiable relative. There seemed to be much source of apprehension. He found Miss Crawley's maid (the discontented female) unusually sulky and despondent; he found Miss Briggs, her dame de compagnie, in tears alone in the drawing-room. She had hastened home, hearing of her beloved friend's illness. She wished to fly to her couch, that couch which she, Briggs, had so often smoothed in the hour of sickness. She was denied admission to Miss Crawley's apartment. A stranger was administering her medicines--a stranger from the country--an odious Miss . . . --tears choked the utterance of the dame de compagnie, and she buried her crushed affections and her poor old red nose in her pocket handkerchief. На следующий день из Найтсбриджских казарм прискакал капитан лейб-гвардии Кроули. Его вороной взрыл копытами солому, разостланную перед домом страждущей тетушки. Капитан с большим участием расспросил о здоровье своей любезной родственницы. По-видимому, имелись основания для самых худших опасении: он нашел горничную мисс Кроули (недовольную особу женского пола) необычайно сердитой и удрученной; мисс Бригс, компаньонку тетушки, он застал всю в слезах, одиноко сидящей в гостиной. Мисс Бригс поспешила домой, услышав^ болезни своего любимого друга. Она хотела лететь к ее ложу, к тому ложу, которое она, Бригс, так часто оправляла в часы болезни. Но ее не допустили в апартаменты мисс Кроули. Какая-то чужая подавала ей лекарства, чужая из провинции, какая-то противная мисс... Тут слезы прервали речь компаньонки, и она спрятала свои оскорбленные чувства и свой бедный старенький красный носик в носовой платок.
Rawdon Crawley sent up his name by the sulky femme de chambre, and Miss Crawley's new companion, coming tripping down from the sick- room, put a little hand into his as he stepped forward eagerly to meet her, gave a glance of great scorn at the bewildered Briggs, and beckoning the young Guardsman out of the back drawing-room, led him downstairs into that now desolate dining-parlour, where so many a good dinner had been celebrated. Родон Кроули послал сердитую горничную доложить о его приезде, и новая компаньонка мисс Кроули, живо спустившаяся из спальни больной, протянула маленькую ручку капитану, предупредительно поспешившему ей навстречу, смерила презрительным взглядом растерявшуюся Бригс и, поманив за собой молодого гвардейца, увела его вниз, в пустынную теперь парадную столовую, видевшую в своих стенах столько званых обедов.
Here these two talked for ten minutes, discussing, no doubt, the symptoms of the old invalid above stairs; at the end of which period the parlour bell was rung briskly, and answered on that instant by Mr. Bowls, Miss Crawley's large confidential butler (who, indeed, happened to be at the keyhole during the most part of the interview); and the Captain coming out, curling his mustachios, mounted the black charger pawing among the straw, to the admiration of the little blackguard boys collected in the street. He looked in at the dining-room window, managing his horse, which curvetted and capered beautifully--for one instant the young person might be seen at the window, when her figure vanished, and, doubtless, she went upstairs again to resume the affecting duties of benevolence. Здесь они беседовали вдвоем минут десять, обсуждая, несомненно, симптомы болезни старой хозяйки дома. К концу этой беседы резко зазвонил звонок в столовой, и на него немедленно отозвался мистер Боулс, величественный дворецкий мисс Кроули (который - разумеется, случайно - оказался у замочной скважины и простоял у двери в течение большей части разговора). Капитан вышел из дому, покручивая усы, и вскочил на своего вороного, рывшего копытами солому, к восхищению маленьких сорванцов, собравшихся на улице. Он взглянул на окна столовой, сдерживая лошадь, которая выкидывала курбеты и красиво приплясывала на месте. На одно мгновение в окне показалась молодая особа, но затем ее фигурка исчезла, - без сомнения, она удалилась наверх и опять приступила к выполнению трогательных обязанностей милосердия.
Who could this young woman be, I wonder? That evening a little dinner for two persons was laid in the dining-room--when Mrs. Firkin, the lady's maid, pushed into her mistress's apartment, and bustled about there during the vacancy occasioned by the departure of the new nurse--and the latter and Miss Briggs sat down to the neat little meal. Кто же была эта молодая женщина, хотелось бы мне знать? Вечером в малой столовой был подан скромный обед на две персоны (тем временем миссис Феркин, горничная миледи, бросилась в опочивальню хозяйки и все хлопотала там, пока, за временной отлучкой самозванки, место оставалось свободным), и новая сиделка уселась с мисс Бригс за мирную трапезу.
Briggs was so much choked by emotion that she could hardly take a morsel of meat. The young person carved a fowl with the utmost delicacy, and asked so distinctly for egg-sauce, that poor Briggs, before whom that delicious condiment was placed, started, made a great clattering with the ladle, and once more fell back in the most gushing hysterical state. Бригс от волнения не могла проглотить ни кусочка. Молодая особа с отменным изяществом разрезала курицу и так отчетливо попросила подливки из яиц, что бедная Бригс, перед которой находилась эта великолепная приправа, вздрогнула и после неудачных попыток удержать в руке непослушную соусную ложку снова впала в состояние истерики, разразившись рыданиями.
"Had you not better give Miss Briggs a glass of wine?" said the person to Mr. Bowls, the large confidential man. - Может быть, вы дадите мисс Бригс стакан вина? - обратилась молодая особа к мистеру Боулсу, величественному дворецкому.
He did so. Briggs seized it mechanically, gasped it down convulsively, moaned a little, and began to play with the chicken on her plate. Тот подал вино. Бригс машинально схватила стакан, судорожно проглотила вино, тихо постонала и принялась ковырять вилкой курицу.
"I think we shall be able to help each other," said the person with great suavity: "and shall have no need of Mr. Bowls's kind services. Mr. Bowls, if you please, we will ring when we want you." - Мне кажется, мы обойдемся и без любезных услуг мистера Боулса, - заявила молодая особа с величайшей мягкостью. - Мистер Боулс, сделайте милость, мы позвоним, когда вы нам понадобитесь.
He went downstairs, where, by the way, he vented the most horrid curses upon the unoffending footman, his subordinate. Боулс отправился вниз, где, между прочим, накинулся с самыми страшными ругательствами на ни в чем не повинного лакея, своего подчиненного.
"It is a pity you take on so, Miss Briggs," the young lady said, with a cool, slightly sarcastic, air. - Какая жалость, что вы принимаете все это так близко к сердцу, мисс Бригс, - сказала молодая леди спокойным, чуть насмешливым тоном.
"My dearest friend is so ill, and wo-o-on't see me," gurgled out Briggs in an agony of renewed grief. - Мой бесценный друг так болен и не же-е-е-е-лает видеть меня! - воскликнула мисс Бригс в неудержимом порыве горя.
"She's not very ill any more. Console yourself, dear Miss Briggs. She has only overeaten herself--that is all. She is greatly better. She will soon be quite restored again. She is weak from being cupped and from medical treatment, but she will rally immediately. Pray console yourself, and take a little more wine." - Она вовсе не так плоха. Утешьтесь, дорогая мисс Бригс. Она просто объелась, вот и все. Ей уже гораздо лучше. Скоро она выздоровеет. Она ослабела от банок и лекарств, но теперь ей станет легче. Прошу вас, утешьтесь и выпейте еще вина.
"But why, why won't she see me again?" Miss Briggs bleated out. "Oh, Matilda, Matilda, after three-and-twenty years' tenderness! is this the return to your poor, poor Arabella?" - Но почему же, почему она не хочет меня видеть? - захныкала мисс Бригс. - О Матильда, Матильда, после двадцатитрехлетней привязанности так-то ты платишь своей бедной, бедной Арабелле?
"Don't cry too much, poor Arabella," the other said (with ever so little of a grin); "she only won't see you, because she says you don't nurse her as well as I do. It's no pleasure to me to sit up all night. I wish you might do it instead." - Не проливайте столь обильных слез, бедная Арабелла, - заметила ее собеседница с легкой усмешкой. - Она не хочет вас видеть только потому, что вы будто бы не так хорошо за ней ухаживаете, как я. Мне же не доставляет никакого удовольствия просиживать без сна все ночи. Я хотела бы, чтобы вы меня заменили.
"Have I not tended that dear couch for years?" Arabella said, "and now--" - Разве я не дежурила у этого дорогого ложа в течение многих лет? - возопила Арабелла. - А теперь...
"Now she prefers somebody else. Well, sick people have these fancies, and must be humoured. When she's well I shall go." - А теперь она предпочитает других. Знаете, у больных людей бывают подобные фантазии, и им приходится потакать. Когда она поправится, я уеду.
"Never, never," Arabella exclaimed, madly inhaling her salts-bottle. - Никогда, никогда! - воскликнула Арабелла, с остервенением вдыхая из флакона нюхательную соль.
"Never be well or never go, Miss Briggs?" the other said, with the same provoking good-nature. "Pooh--she will be well in a fortnight, when I shall go back to my little pupils at Queen's Crawley, and to their mother, who is a great deal more sick than our friend. You need not be jealous about me, my dear Miss Briggs. I am a poor little girl without any friends, or any harm in me. I don't want to supplant you in Miss Crawley's good graces. She will forget me a week after I am gone: and her affection for you has been the work of years. Give me a little wine if you please, my dear Miss Briggs, and let us be friends. I'm sure I want friends." - Никогда не поправится или я никогда не уеду? Что вы имеете в виду, мисс Бригс? - спросила ее собеседница с тем же вызывающим добродушием. - Вздор! Через две недели она будет здоровехонька, и я уеду к своим маленьким ученицам в Королевское Кроули и к их матери, которая больна гораздо серьезнее, чем наш друг. Вам нечего ревновать ее ко мне, дорогая моя мисс Бригс. Я бедная молоденькая девушка, без единого друга на свете и никому не делаю зла. Я не хочу оттеснить вас и лишить благосклонности мисс Кроули. Она позабудет меня через неделю после моего отъезда, а ее привязанность к вам создавалась годами. Пожалуйста, налейте мне немного вина, дорогая мисс Бригс, и давайте будем друзьями. Право, я нуждаюсь в друзьях!
The placable and soft-hearted Briggs speechlessly pushed out her hand at this appeal; but she felt the desertion most keenly for all that, and bitterly, bitterly moaned the fickleness of her Matilda. At the end of half an hour, the meal over, Miss Rebecca Sharp (for such, astonishing to state, is the name of her who has been described ingeniously as "the person" hitherto), went upstairs again to her patient's rooms, from which, with the most engaging politeness, she eliminated poor Firkin. В ответ на этот призыв миролюбивая и мягкосердечная Бригс безмолвно протянула сопернице руку, но с тем большей остротой почувствовала свою обиду и стала горько сетовать на непостоянство Матильды. Через полчаса, когда обед окончился, мисс Ребекка Шарп (потому что, как ни странно, таково было имя той, которую до сей поры мы изобретательно называли "молодой особой") отправилась снова наверх в покои своей пациентки и с самой изысканной вежливостью выпроводила оттуда бедную Феркин.
"Thank you, Mrs. Firkin, that will quite do; how nicely you make it! I will ring when anything is wanted." - Благодарю вас, миссис Феркин, так будет хорошо. Как чудесно вы все делаете! Я позвоню, когда понадобится.
"Thank you"; and Firkin came downstairs in a tempest of jealousy, only the more dangerous because she was forced to confine it in her own bosom. - Благодарю вас! - И Феркин сошла вниз, охваченная бурой ревности, тем более опасной, что ей приходилось таить ее в своей груди.
Could it be the tempest which, as she passed the landing of the first floor, blew open the drawing-room door? No; it was stealthily opened by the hand of Briggs. Briggs had been on the watch. Briggs too well heard the creaking Firkin descend the stairs, and the clink of the spoon and gruel-basin the neglected female carried. Но эта ли буря распахнула дверь гостиной, когда горничная проходила по площадке первого этажа? Нет, дверь была тихонько приоткрыта рукою мисс Бригс. Бригс стояла на страже. Бригс ясно слышала, как скрипнули ступени лестницы, когда Феркин спускалась по ним, и как звенела ложка в кастрюльке из-под кашицы, которую несла женщина, в чьих услугах не нуждались.
"Well, Firkin?" says she, as the other entered the apartment. "Well, Jane?" - Ну, Феркин, - сказала Бригс, когда горничная вошла в комнату. - Ну, Джейн?
"Wuss and wuss, Miss B.," Firkin said, wagging her head. - Час от часу не легче, мисс Бригс, - ответила та, покачав головой.
"Is she not better then?" - Разве ей не лучше?
"She never spoke but once, and I asked her if she felt a little more easy, and she told me to hold my stupid tongue. Oh, Miss B., I never thought to have seen this day!" - Она всего только один раз и заговорила со мной. Я спросила ее, не полегчало ли ей, и она велела мне попридержать мой глупый язык. Ох, мисс Бригс, никогда я не думала, что доживу до такого дня!
And the water-works again began to play. И чувства ее неудержимо хлынули наружу.
"What sort of a person is this Miss Sharp, Firkin? I little thought, while enjoying my Christmas revels in the elegant home of my firm friends, the Reverend Lionel Delamere and his amiable lady, to find a stranger had taken my place in the affections of my dearest, my still dearest Matilda!" - Скажите, Феркин, что за особа эта мисс Шарп? Вот уж не думала я, когда предавалась святочному веселью в благородном доме моих близких друзей, преподобного Лайонеля Деламира и его любезной супруги, что мне придется увидеть, как чужой человек вытеснил меня из сердца моей любимой, все еще горячо любимой, Матильды!
Miss Briggs, it will be seen by her language, was of a literary and sentimental turn, and had once published a volume of poems--"Trills of the Nightingale"--by subscription. Мисс Бригс, как можно судить по оборотам ее речи, отличалась склонностью к изящной литературе чувствительного толка и даже выпустила как-то в свет - по подписке - томик своих стихотворений "Трели соловья".
"Miss B., they are all infatyated about that young woman," Firkin replied. "Sir Pitt wouldn't have let her go, but he daredn't refuse Miss Crawley anything. Mrs. Bute at the Rectory jist as bad--never happy out of her sight. The Capting quite wild about her. Mr. Crawley mortial jealous. Since Miss C. was took ill, she won't have nobody near her but Miss Sharp, I can't tell for where nor for why; and I think somethink has bewidged everybody." - Все они там с ума посходили от этой девицы, мисс Бригс, - отвечала Феркин. - Сэр Питт ни за что не хотел отпускать ее сюда, да не посмел отказать мисс Кроули. Миссис Бьют, пасторша, - еще того хуже: просто жить без нее не может! Капитан совсем от нее без ума. Мистер Кроули смертельно ее ревнует. С тех пор как мисс Кроули занемогла, она никого не хочет возле себя видеть, кроме мисс Шарп. А почему и отчего - не знаю. Скорей всего, она их всех околдовала!
Rebecca passed that night in constant watching upon Miss Crawley; the next night the old lady slept so comfortably, that Rebecca had time for several hours' comfortable repose herself on the sofa, at the foot of her patroness's bed; very soon, Miss Crawley was so well that she sat up and laughed heartily at a perfect imitation of Miss Briggs and her grief, which Rebecca described to her. Briggs' weeping snuffle, and her manner of using the handkerchief, were so completely rendered that Miss Crawley became quite cheerful, to the admiration of the doctors when they visited her, who usually found this worthy woman of the world, when the least sickness attacked her, under the most abject depression and terror of death. Ребекка провела эту ночь в неусыпном бдении у постели мисс Кроулщ но на следующую ночь старая леди так спокойно спала, что Ребекке тоже удалось чудесно отдохнуть несколько часов, устроившись на диванчике, поставленном в ногах у ложа ее покровительницы. Очень скоро мисс Кроули настолько оправилась, что могла уже сидеть и от всей души хохотать над импровизацией Ребекки, с большим искусством изображавшей разобиженную мисс Бригс. Всхлипывания и причитания Бригс и ее манера прибегать к помощи носового платка передавались ею с таким совершенством, что мисс Кроули совсем развеселилась, к изумлению приехавших докторов, которые при малейших заболеваниях этой достойной светской дамы обычно находили ее в состоянии самого жалкого уныния и страха смерти.
Captain Crawley came every day, and received bulletins from Miss Rebecca respecting his aunt's health. This improved so rapidly, that poor Briggs was allowed to see her patroness; and persons with tender hearts may imagine the smothered emotions of that sentimental female, and the affecting nature of the interview. Капитан Кроули заезжал ежедневно и получал от мисс Ребекки бюллетени о здоровье тетушки. Оно столь быстро улучшалось, что бедной Бригс было позволено повидаться со своей благодетельницей. Люди с нежным сердцем могут себе представить чувства этой сентиментальной особы и трогательный характер свидания.
Miss Crawley liked to have Briggs in a good deal soon. Rebecca used to mimic her to her face with the most admirable gravity, thereby rendering the imitation doubly piquant to her worthy patroness. Вскоре мисс Кроули стала чаще допускать к себе верную Бригс. Ребекке пришло в голову передразнивать почтенную даму в лицо с самым невинным видом и неподражаемой серьезностью, что придавало этим мимическим сценам двойную пикантность в глазах ее достойной приятельницы.
The causes which had led to the deplorable illness of Miss Crawley, and her departure from her brother's house in the country, were of such an unromantic nature that they are hardly fit to be explained in this genteel and sentimental novel. For how is it possible to hint of a delicate female, living in good society, that she ate and drank too much, and that a hot supper of lobsters profusely enjoyed at the Rectory was the reason of an indisposition which Miss Crawley herself persisted was solely attributable to the dampness of the weather? The attack was so sharp that Matilda--as his Reverence expressed it--was very nearly "off the hooks"; all the family were in a fever of expectation regarding the will, and Rawdon Crawley was making sure of at least forty thousand pounds before the commencement of the London season. Mr. Crawley sent over a choice parcel of tracts, to prepare her for the change from Vanity Fair and Park Lane for another world; but a good doctor from Southampton being called in in time, vanquished the lobster which was so nearly fatal to her, and gave her sufficient strength to enable her to return to London. The Baronet did not disguise his exceeding mortification at the turn which affairs took. Причины, повлекшие за собой прискорбную болезнь мисс Кроули и ее отъезд из имения брата, были столь непоэтического свойства, что их едва ли удобно пояснить на страницах нашей благопристойной и чувствительной повести. В самом деле, можно ли сказать о деликатной особе женского пола, принадлежащей к лучшему обществу, что она объелась и опилась и что обильный ужин из горячих омаров в доме пастора послужил причиной заболевания, упорно приписываемого самой мисс Кроули исключительно действию сырой погоды? Припадок был такой острый, что Матильда - как выразился его преподобие - едва не "окочурилась". Памятуя о ее духовной, все семейство было охвачено лихорадкой ожидания, а Родон Кроули уже твердо рассчитывал, что к началу лондонского сезона у него будет, по крайней мере, сорок тысяч фунтов. Мистер Кроули прислал тетушке пачку тщательно подобранных брошюрок, дабы подготовить ее к переходу с Ярмарки Тщеславия и с Парк-лейн в лучший мир. Но какой-то сведущий саутгемптонский врач, приглашенный вовремя, одержал победу над омаром, чуть было не оказавшимся роковым для мисс Кроули, и влил в нее достаточно сил для возвращения в Лондон. Баронет не скрывал своей досады при таком обороте дел.
While everybody was attending on Miss Crawley, and messengers every hour from the Rectory were carrying news of her health to the affectionate folks there, there was a lady in another part of the house, being exceedingly ill, of whom no one took any notice at all; and this was the lady of Crawley herself. The good doctor shook his head after seeing her; to which visit Sir Pitt consented, as it could be paid without a fee; and she was left fading away in her lonely chamber, with no more heed paid to her than to a weed in the park. В то время как все ухаживали за мисс Кроули и гонцы из пасторского дома ежечасно привозили нежным родственникам вести о ее здоровье, в самом замке лежала тяжелобольная дама, на которую никто не обращал внимания, - леди Кроули. Добряк доктор только покачал головой, осмотрев больную (сэр Питт согласился на его визит, так как платить за него особо не приходилось), и леди Кроули предоставили тихонько угасать в ее одинокой спальне, уделяя ей не больше внимания, чем какой-нибудь сорной траве в парке.
The young ladies, too, lost much of the inestimable benefit of their governess's instruction, So affectionate a nurse was Miss Sharp, that Miss Crawley would take her medicines from no other hand. Firkin had been deposed long before her mistress's departure from the country. That faithful attendant found a gloomy consolation on returning to London, in seeing Miss Briggs suffer the same pangs of jealousy and undergo the same faithless treatment to which she herself had been subject. Молодые девицы тоже оказались в небрежении, лишившись бесценных благ, приносимых им уроками гувернантки. Мисс Шарп была такой нежной сиделкой, что мисс Кроули соглашалась принимать лекарства не иначе как из ее рук. Феркин была низложена еще задолго до отъезда своей хозяйки из деревни; эта верная служанка по возвращении в Лондон нашла для себя горькое утешение в том, что мисс Бригс терзается темп же муками ревности и терпит такое же поношение, как и она, миссис Феркнн.
Captain Rawdon got an extension of leave on his aunt's illness, and remained dutifully at home. He was always in her antechamber. (She lay sick in the state bedroom, into which you entered by the little blue saloon.) His father was always meeting him there; or if he came down the corridor ever so quietly, his father's door was sure to open, and the hyena face of the old gentleman to glare out. What was it set one to watch the other so? A generous rivalry, no doubt, as to which should be most attentive to the dear sufferer in the state bedroom. Rebecca used to come out and comfort both of them; or one or the other of them rather. Both of these worthy gentlemen were most anxious to have news of the invalid from her little confidential messenger. Капитан Родон получил продление отпуска по случаю болезни тетки и, послушный долгу, нес дежурство в ее доме. Он все время торчал у тетки в передней (больная лежала в парадной спальне, в которую можно было войти через маленькую голубую гостиную). Здесь он то и дело сталкивался с отцом; а если Родон тихонечко проходил по коридору, то можно было наперед знать, что дверь, за которой скрывается его отец, приотворится и в щель выглянет лицо старого джентльмена, похожее на морду гиены. Что заставило их так выслеживать друг друга? Несомненно, благородное соперничество: кто из них окажется внимательнее к дорогой страдалице, лежащей в парадной спальне. Ребекка выходила и утешала их обоих, вернее - то одного, то другого. Оба достойных джентльмена горели нетерпением узнать новости о больной из уст ее маленькой доверенной посланницы.
At dinner--to which meal she descended for half an hour--she kept the peace between them: after which she disappeared for the night; when Rawdon would ride over to the depot of the 150th at Mudbury, leaving his papa to the society of Mr. Horrocks and his rum and water. She passed as weary a fortnight as ever mortal spent in Miss Crawley's sick-room; but her little nerves seemed to be of iron, as she was quite unshaken by the duty and the tedium of the sick- chamber. За обедом, к которому Ребекка спускалась на полчаса, она поддерживала мир между отцом и сыном, а потом исчезала на всю ночь. Тогда Родон уезжал верхом в 15-й полк, стоявший в Мадбери, и оставлял папашу в обществе мистера Хорокса и рома. Ребекка провела у одра мисс Кроули такие томительные две недели, какие только могут выпасть на долю смертного; но нервы у нее, как видно, были железные, и ее ничуть не изнуряли ни уход за больной, ни скука такого существования.
She never told until long afterwards how painful that duty was; how peevish a patient was the jovial old lady; how angry; how sleepless; in what horrors of death; during what long nights she lay moaning, and in almost delirious agonies respecting that future world which she quite ignored when she was in good health.--Picture to yourself, oh fair young reader, a worldly, selfish, graceless, thankless, religionless old woman, writhing in pain and fear, and without her wig. Picture her to yourself, and ere you be old, learn to love and pray! Лишь много, много времени спустя она позволила себе признаться, как тяжелы были ее обязанности; какой несносной пациенткой оказалась веселая старуха, какой она была капризницей и злючкой, какими страдала бессонницами, как боялась смерти; сколько долгих ночей лежала она, стеная, словно в безумном мучительном бреду, осаждаемая видениями того будущего мира, о котором и слышать не хотела, когда бывала в добром здравии. Представь себе, о прекрасная юная читательница, суетную, себялюбивую, противную, неблагодарную, неверующую старуху в корчах от боли и страха, да еще без парика! Представь ее себе и, пока ты еще не состарилась, научись молиться и любить!
Sharp watched this graceless bedside with indomitable patience. Nothing escaped her; and, like a prudent steward, she found a use for everything. She told many a good story about Miss Crawley's illness in after days--stories which made the lady blush through her artificial carnations. During the illness she was never out of temper; always alert; she slept light, having a perfectly clear conscience; and could take that refreshment at almost any minute's warning. And so you saw very few traces of fatigue in her appearance. Her face might be a trifle paler, and the circles round her eyes a little blacker than usual; but whenever she came out from the sick-room she was always smiling, fresh, and neat, and looked as trim in her little dressing-gown and cap, as in her smartest evening suit. Мисс Шарп с неистощимым терпением бодрствовала у этого неприглядного ложа. Ничто не ускользало от ее внимания, и, как мудрая управительница, она научилась извлекать пользу из всего решительно. В последующие дни она рассказывала множество забавных историй о болезни мисс Кроули, - историй, которые заставляли эту даму заливаться краской смущения под слоем искусственного румянца. Но за время ее болезни Ребекка ни разу не вышла из себя и всегда была начеку; засыпала легко, как человек с чистой совестью, и в любую минуту могла погрузиться в освежающее забытье. Да и по ее внешнему виду вы не заметили бы следов большой усталости. Правда, лицо у нее немного побледнело, а круги под глазами стали чуть темнее. Но когда бы мисс Шарп ни выходила из комнаты болящей, она всегда улыбалась, всегда была свежа и опрятна и так же мила в своем халатике и чепце, как в самом прелестном вечернем туалете.
The Captain thought so, and raved about her in uncouth convulsions. The barbed shaft of love had penetrated his dull hide. Six weeks-- appropinquity--opportunity--had victimised him completely. He made a confidante of his aunt at the Rectory, of all persons in the world. She rallied him about it; she had perceived his folly; she warned him; she finished by owning that little Sharp was the most clever, droll, odd, good-natured, simple, kindly creature in England. Rawdon must not trifle with her affections, though--dear Miss Crawley would never pardon him for that; for she, too, was quite overcome by the little governess, and loved Sharp like a daughter. Rawdon must go away--go back to his regiment and naughty London, and not play with a poor artless girl's feelings. Так думал капитан, - он бешено, до безумия влюбился в Ребекку. Зубчатая стрела любви пробила его толстую кожу. Шесть недель тесной близости и вынужденных встреч обрекли его на заклание. Его наперсницей каким-то образом оказалась тетушка-пасторша. Миссис Бьют сначала подняла племянника на смех - она заметила эту сумасбродную страсть - и стала его предостерегать, но кончила тем, что признала малютку Шарп самым умным, самым забавным, чудесным, добродушным, наивным и милым созданием во всей Англии. Однако Родону не следует шутить с ее чувствами: милая мисс Кроули никогда ему этого не простит. Ведь она тоже без ума от гувернанточки и любит эту Шарп, как дочь. Родон должен уехать, вернуться в свой полк, в гадкий Лондон, и не играть чувствами бедной простодушной девушки.
Many and many a time this good-natured lady, compassionating the forlorn life-guardsman's condition, gave him an opportunity of seeing Miss Sharp at the Rectory, and of walking home with her, as we have seen. When men of a certain sort, ladies, are in love, though they see the hook and the string, and the whole apparatus with which they are to be taken, they gorge the bait nevertheless-- they must come to it--they must swallow it--and are presently struck and landed gasping. Rawdon saw there was a manifest intention on Mrs. Bute's part to captivate him with Rebecca. He was not very wise; but he was a man about town, and had seen several seasons. A light dawned upon his dusky soul, as he thought, through a speech of Mrs. Bute's. Много, много раз эта участливая дама, снисходя к отчаянному положению лейб-гвардейца, доставляла ему, как мы видели, случай встретиться с мисс Шарп в пасторском доме и проводить ее домой. Милостивые государыни, когда мужчина известного сорта влюблен, то хоть он и видит крючок и леску и весь тот снаряд, с помощью которого будет пойман, тем не менее он заглатывает приманку - он вынужден к ней подойти, он вынужден ее проглотить, - и вот его подсекают и вытаскивают на берег. Родон догадывался о намерении миссис Бьют поймать его Ребеккой, - он не отличался умом, но кой-какой опыт успел приобрести. Свет забрезжил в потемках его души - или так ему показалось - после одного его разговора с миссис Бьют.
"Mark my words, Rawdon," she said. "You will have Miss Sharp one day for your relation." - Попомни мое слово, Родон, - сказала она. - В один прекрасный день мисс Шарп будет твоей родственницей.
"What relation--my cousin, hey, Mrs. Bute? James sweet on her, hey?" inquired the waggish officer. - Какой родственницей? Кузиной, э, миссис Бьют? Уж не Джеймс ли страдает но ней, а? - осведомился игривый офицер.
"More than that," Mrs. Bute said, with a flash from her black eyes. - Ищи ближе, - сказала миссис Бьют, сверкнув черными глазами.
"Not Pitt? He sha'n't have her. The sneak a'n't worthy of her. He's booked to Lady Jane Sheepshanks." - Не Питт ли? Ну нет, ему она не достанется. Подлец ее не стоит. К тому же у него расчеты на леди Джейн Шипшенкс.
"You men perceive nothing. You silly, blind creature--if anything happens to Lady Crawley, Miss Sharp will be your mother-in-law; and that's what will happen." - Вы, мужчины, ничего не замечаете. Эх ты, простак, слепец! Ежели что случится с леди Кроули, мисс Шарп станет твоей мачехой, так и знай.
Rawdon Crawley, Esquire, gave vent to a prodigious whistle, in token of astonishment at this announcement. He couldn't deny it. His father's evident liking for Miss Sharp had not escaped him. He knew the old gentleman's character well; and a more unscrupulous old-- whyou--he did not conclude the sentence, but walked home, curling his mustachios, and convinced he had found a clue to Mrs. Bute's mystery. Родон Кроули, эсквайр, протяжно свистнул в знак своего изумления при таком открытии. Отрицать это было трудно: явная склонность отца к мисс Шарп не ускользнула и от него. Проделки почтенного родителя были ему известны. Более бессовестного старого греховодника... фью-ю!.. И, не окончив фразы, он зашагал домой, покручивая усы и вполне уверенный, что им найден ключ к загадочному поведению миссис Бьют.
"By Jove, it's too bad," thought Rawdon, "too bad, by Jove! I do believe the woman wants the poor girl to be ruined, in order that she shouldn't come into the family as Lady Crawley." "Ну и ну, честное слово! - думал Родон. - До чего дошло! Эта баба хочет погубить бедную девочку для того, чтобы она не могла войти в семью в качестве леди Кроули!"
When he saw Rebecca alone, he rallied her about his father's attachment in his graceful way. She flung up her head scornfully, looked him full in the face, and said, Встретившись с Ребеккой наедине, он с присущим ему изяществом пошутил над привязанностью к ней отца. Она гневно вскинула голову, взглянула ему прямо в лицо и сказала:
"Well, suppose he is fond of me. I know he is, and others too. You don't think I am afraid of him, Captain Crawley? You don't suppose I can't defend my own honour," said the little woman, looking as stately as a queen. - Ну, хорошо, предположим, он привязался ко мне. Так ведь не только он один, не правда ли, капитан Кроули? Не думаете ли вы, что я боюсь его? Или вы полагаете, что я не сумею защитить свою честь? - заявила маленькая женщина с высокомерием королевы.
"Oh, ah, why--give you fair warning--look out, you know--that's all," said the mustachio-twiddler. - О... а... почему же... я просто предостерегаю вас... будьте, знаете, осторожны... вот и все! - ответил растерявшийся усач.
"You hint at something not honourable, then?" said she, flashing out. - Вы намекаете на что-то неблаговидное? - сказала она, вспыхнув.
"O Gad--really--Miss Rebecca," the heavy dragoon interposed. - О... черт... да что вы... мисс Ребекка, - защищался неповоротливый драгун.
"Do you suppose I have no feeling of self-respect, because I am poor and friendless, and because rich people have none? Do you think, because I am a governess, I have not as much sense, and feeling, and good breeding as you gentlefolks in Hampshire? I'm a Montmorency. Do you suppose a Montmorency is not as good as a Crawley?" - Уж не полагаете ли вы, что у меня нет чувства собственного достоинства только потому, что я бедна и одинока, или потому, что им не обладают богачи? Вы думаете, что если я гувернантка, так я лишена понятий, тех правил чести и хорошего воспитания, какие есть у вас, хэмпширских дворян? Я - Мопморанси. Чем, по-вашему, Монморанси хуже Кроули?
When Miss Sharp was agitated, and alluded to her maternal relatives, she spoke with ever so slight a foreign accent, which gave a great charm to her clear ringing voice. Когда мисс Шарп пребывала в волнении и ссылалась на свою родню со стороны матери, она всегда говорила с легким иностранным акцептом, который придавал особую прелесть ее чистому, звонкому голосу.
"No," she continued, kindling as she spoke to the Captain; "I can endure poverty, but not shame-- neglect, but not insult; and insult from--from you." - Нет, - продолжала она, все больше воспламеняясь, - я могу перенести бедность, но не позор, пренебрежение, но не надругательство, да еще от кого - от вас!
Her feelings gave way, and she burst into tears. Ее чувства вырвались наружу, и она залилась слезами.
"Hang it, Miss Sharp--Rebecca--by Jove--upon my soul, I wouldn't for a thousand pounds. Stop, Rebecca!" - К черту, мисс Шарп... Ребекка... ей-богу... клянусь своей душой... я и за тысячу фунтов не стал бы... Погодите, Ребекка!..
She was gone. She drove out with Miss Crawley that day. It was before the latter's illness. At dinner she was unusually brilliant and lively; but she would take no notice of the hints, or the nods, or the clumsy expostulations of the humiliated, infatuated guardsman. Skirmishes of this sort passed perpetually during the little campaign--tedious to relate, and similar in result. The Crawley heavy cavalry was maddened by defeat, and routed every day. Она ушла. В тот день она выезжала кататься с мисс Кроули. Это было еще до болезни последней. За обедом Ребекка была необычайно остроумна и весела, но не желала обращать ни малейшего внимания на все намеки, кивки, неловкие оправдания посрамленного, безумно влюбленного гвардейца. Такого рода стычки постоянно происходили во время этой маленькой войны - о них утомительно рассказывать, - и кончались они всегда одинаково: тяжелая кавалерия Кроули терпела поражения в изматывающих схватках с противником и, что ни день, обращалась в бегство.
If the Baronet of Queen's Crawley had not had the fear of losing his sister's legacy before his eyes, he never would have permitted his dear girls to lose the educational blessings which their invaluable governess was conferring upon them. The old house at home seemed a desert without her, so useful and pleasant had Rebecca made herself there. Sir Pitt's letters were not copied and corrected; his books not made up; his household business and manifold schemes neglected, now that his little secretary was away. And it was easy to see how necessary such an amanuensis was to him, by the tenor and spelling of the numerous letters which he sent to her, entreating her and commanding her to return. Almost every day brought a frank from the Baronet, enclosing the most urgent prayers to Becky for her return, or conveying pathetic statements to Miss Crawley, regarding the neglected state of his daughters' education; of which documents Miss Crawley took very little heed. Если бы баронет из Королевского Кроули не боялся упустить сестрино наследство, он никогда бы не позволил, чтобы его милые девочки лишались тех благ образования, которыми их наделяла бесценная воспитательница. Старый дом казался без нее опустевшим - столь полезной и приятной сумела сделать себя Ребекка. Письма сэра Питта не переписывались и не исправлялись; книги велись неаккуратно; все его домашние дела и многообразные проекты оставались в небрежении, с тех пор как уехал его маленький секретарь. Уже самый тон и орфография многочисленных писем, которые сэр Питт посылал Ребекке, умоляя ее и повелевая ей вернуться, показывали, сколь необходим ему этот личный секретарь. Чуть ли не каждый день приносил освобожденное от почтовых сборов письмо баронета к Ребекке с настоятельными просьбами вернуться или же с обращенными к мисс Кроули убедительными представлениями насчет печального положения дел с образованием его дочерей. Но мисс Кроули не удостаивала вниманием эти дипломатические ноты.
Miss Briggs was not formally dismissed, but her place as companion was a sinecure and a derision; and her company was the fat spaniel in the drawing-room, or occasionally the discontented Firkin in the housekeeper's closet. Nor though the old lady would by no means hear of Rebecca's departure, was the latter regularly installed in office in Park Lane. Like many wealthy people, it was Miss Crawley's habit to accept as much service as she could get from her inferiors; and good-naturedly to take leave of them when she no longer found them useful. Gratitude among certain rich folks is scarcely natural or to be thought of. They take needy people's services as their due. Nor have you, O poor parasite and humble hanger-on, much reason to complain! Your friendship for Dives is about as sincere as the return which it usually gets. It is money you love, and not the man; and were Croesus and his footman to change places you know, you poor rogue, who would have the benefit of your allegiance. Мисс Бригс не получила формальной отставки, но ее положение в качестве компаньонки превратилось в пустую видимость и насмешку. Компанию ей в пустой гостиной составляла отныне жирная болонка да иной раз - в комнате экономки - недовольная Феркин. С другой стороны, хотя старая леди и слышать не хотела об отъезде Ребекки, однако та не занимала никакой определенной должности на Парк-лейн. Подобно многим состоятельным людям, мисс Кроули привыкла пользоваться услугами низших до тех пор, пока это было ей нужно, и, нимало не задумываясь, отпускала их от себя, едва эта надобность проходила. Некоторым богатым людям органически несвойственна благодарность, да и трудно ждать ее от них. Они принимают услуги людей неимущих как нечто должное. Но и у вас, бедные паразиты и смиренные блюдолизы, мало оснований жаловаться. В ваших дружеских чувствах к богачу столько же искренности, как и в его ответном к вам расположении. Вы любите деньги, а не самого человека! И если бы Крез и его слуга поменялись ролями, то ты отлично знаешь, о несчастный плут, в чью пользу расположило бы тебя твое подобострастие!
And I am not sure that, in spite of Rebecca's simplicity and activity, and gentleness and untiring good humour, the shrewd old London lady, upon whom these treasures of friendship were lavished, had not a lurking suspicion all the while of her affectionate nurse and friend. It must have often crossed Miss Crawley's mind that nobody does anything for nothing. If she measured her own feeling towards the world, she must have been pretty well able to gauge those of the world towards herself; and perhaps she reflected that it is the ordinary lot of people to have no friends if they themselves care for nobody. И я не уверен, что, несмотря на всю простоту, живость, кротость и неутомимую веселость Ребекки, хитрая лондонская старуха, на которую расточались все эти сокровища дружбы, не относилась с первых же дней с затаенной подозрительностью к своей нежной сиделке и приятельнице. Должно быть, в голове у мисс Кроули не раз мелькала мысль, что никто ничего не делает даром. Если она отдавала себе отчет в своих собственных чувствах по отношению к миру, то должна была знать цену чувствам этого мира по отношению к себе. Быть может, задумывалась она и над тем, что таков обычный удел людей - не иметь ни одного истинного друга, если сам никого не любишь.
Well, meanwhile Becky was the greatest comfort and convenience to her, and she gave her a couple of new gowns, and an old necklace and shawl, and showed her friendship by abusing all her intimate acquaintances to her new confidante (than which there can't be a more touching proof of regard), and meditated vaguely some great future benefit--to marry her perhaps to Clump, the apothecary, or to settle her in some advantageous way of life; or at any rate, to send her back to Queen's Crawley when she had done with her, and the full London season had begun. Но пока Бекки была для нее очень нужна и полезна; поэтому она подарила ей два-три новых платья, старое ожерелье и шаль и выказывала свою дружбу тем, что перемывала с новой фавориткой косточки всем близким знакомым (можно ли найти более трогательное доказательство расположения?) и довольно неопределенно подумывала о каком-то великом благодеянии для Ребекки в будущем - не выдать ли ее замуж за аптекаря Клампа, или не устроить ли ее счастье каким-нибудь еще образом? В крайнем случае, когда Ребекка ей прискучит и начнется разгар лондонского сезона, ее можно будет отослать обратно в Королевское Кроули.
When Miss Crawley was convalescent and descended to the drawing- room, Becky sang to her, and otherwise amused her; when she was well enough to drive out, Becky accompanied her. And amongst the drives which they took, whither, of all places in the world, did Miss Crawley's admirable good-nature and friendship actually induce her to penetrate, but to Russell Square, Bloomsbury, and the house of John Sedley, Esquire. Когда мисс Кроули перешла на положение выздоравливающей и начала спускаться в гостиную, Бекки пела ей и всячески ее развлекала; когда же она настолько оправилась, что могла выезжать, Бекки сопровождала ее. И во время этих выездов какое из всех мест на свете могло привлечь мисс Кроули, преисполненную благодушия и чувства дружбы, как не дом Джона Седли, эсквайра, на Рассел-сквер в Блумсбери.
Ere that event, many notes had passed, as may be imagined, between the two dear friends. During the months of Rebecca's stay in Hampshire, the eternal friendship had (must it be owned?) suffered considerable diminution, and grown so decrepit and feeble with old age as to threaten demise altogether. The fact is, both girls had their own real affairs to think of: Rebecca her advance with her employers--Amelia her own absorbing topic. When the two girls met, and flew into each other's arms with that impetuosity which distinguishes the behaviour of young ladies towards each other, Rebecca performed her part of the embrace with the most perfect briskness and energy. Poor little Amelia blushed as she kissed her friend, and thought she had been guilty of something very like coldness towards her. Мы знаем, что еще до этого события между обеими любящими подругами шла горячая переписка. Однако за короткий срок пребывания Ребекки в Хэмпшире вечная дружба молодых девиц (следует ли в том признаться?) значительно ослабела и так износилась и выдохлась с возрастом, что грозила окончательно захиреть. Да и не мудрено. Ведь каждая из них была занята собственными важными делами: Ребекке надо было думать о своем преуспеянии у нанимателей, а у Эмилии была своя всепоглощающая тема. Когда обе приятельницы встретились и бросились друг другу в объятия с пылкостью, отличающей молодых девиц при свидании, Ребекка разыграла свою роль с отменной стремительностью и энергией. Бедная же маленькая Эмми густо покраснела, целуя подругу, ибо ее мучило чувство, что она виновата перед нею в чем-то очень похожем на холодность.
Their first interview was but a very short one. Amelia was just ready to go out for a walk. Miss Crawley was waiting in her carriage below, her people wondering at the locality in which they found themselves, and gazing upon honest Sambo, the black footman of Bloomsbury, as one of the queer natives of the place. But when Amelia came down with her kind smiling looks (Rebecca must introduce her to her friend, Miss Crawley was longing to see her, and was too ill to leave her carriage)--when, I say, Amelia came down, the Park Lane shoulder-knot aristocracy wondered more and more that such a thing could come out of Bloomsbury; and Miss Crawley was fairly captivated by the sweet blushing face of the young lady who came forward so timidly and so gracefully to pay her respects to the protector of her friend. Первая их встреча была весьма краткой. Эмилия как раз собиралась идти гулять. Мисс Кроули ждала внизу в коляске, и слуги ее дивились на эту часть города, где они очутились, и глазели на честного Самбо, черного лакея из Блумсбери, принимая его за одного из забавных туземцев этой местности. Но когда Эмилия вышла на улицу, прелестная, с ласковой своей улыбкой (ведь должна же была Ребекка представить ее своему другу; и мисс Кроули безумно хотелось взглянуть на нее, но только она была слишком тяжело больна, чтобы выйти из экипажа), когда, говорю я, Эмилия вышла на улицу, парк-лейнская ливрейная аристократия и вовсе растерялась, не будучи в состоянии понять, как подобное существо могло появиться на свет божий в Блумсберп. Мисс Кроули была положительно пленена нежным, зардевшимся от смущения личиком девушки, так робко и так грациозно приближавшейся к ней, чтобы засвидетельствовать уважение покровительнице своей подруги.
"What a complexion, my dear! What a sweet voice!" Miss Crawley said, as they drove away westward after the little interview. "My dear Sharp, your young friend is charming. Send for her to Park Lane, do you hear?" - Что за цвет лица, душенька! Какой милый голосок! - говорила мисс Кроули, когда их экипаж после этого краткого свидания покатил в западную часть города. - Милая моя Шарп, ваша юная подруга очаровательна. Привезите ее ко мне на Парк-лейн, слышите?
Miss Crawley had a good taste. She liked natural manners--a little timidity only set them off. She liked pretty faces near her; as she liked pretty pictures and nice china. She talked of Amelia with rapture half a dozen times that day. She mentioned her to Rawdon Crawley, who came dutifully to partake of his aunt's chicken. У мисс Кроули был отличный вкус. Ей нравилась естественность манер, а легкая робость только выгодно ее оттеняла. Она любила видеть около себя хорошенькие личики в такой же мере, как красивые картины и дорогой фарфор. В тот день она раз десять с восхищением отозвалась об Эмилии и упомянула о ней и при Родоие Кроули, когда тот, по чувству долга, прибыл разделить с тетушкой ее цыпленка.
Of course, on this Rebecca instantly stated that Amelia was engaged to be married--to a Lieutenant Osborne--a very old flame. Конечно, Ребекка не преминула сообщить, что Эмилия уже просватана... за поручика Осборна... ее давнишняя любовь!
"Is he a man in a line-regiment?" Captain Crawley asked, remembering after an effort, as became a guardsman, the number of the regiment, the --th. - Не служит ли он в армейском полку? - спросил капитан Кроули и вспомнил не без труда - как оно и подобает гвардейцу - номер полка: - Не в *** ли?
Rebecca thought that was the regiment. Ребекка подтвердила, что, кажется, полк именно этот самый.
"The Captain's name," she said, "was Captain Dobbin." - Фамилия его капитана, - прибавила она, - Доббин.
"A lanky gawky fellow," said Crawley, "tumbles over everybody. I know him; and Osborne's a goodish-looking fellow, with large black whiskers?" - Неуклюжий, долговязый малый, - продолжал Кроули, - на всех натыкается? Я знаю его. А этот Осборн такой смазливый хлыщ с большими черными бакенбардами?
"Enormous," Miss Rebecca Sharp said, "and enormously proud of them, I assure you." - Огромнейшими, - подтвердила Ребекка Шарп, - и он ими необычайно гордится, могу вас уверить.
Captain Rawdon Crawley burst into a horse-laugh by way of reply; and being pressed by the ladies to explain, did so when the explosion of hilarity was over. Капитан Кроули довольно заржал в ответ. И так как дамы потребовали от него объяснений, он удовлетворил их любопытство, как только справился с овладевшим им приступом веселости.
"He fancies he can play at billiards," said he. "I won two hundred of him at the Cocoa-Tree. HE play, the young flat! He'd have played for anything that day, but his friend Captain Dobbin carried him off, hang him!" - Он воображает, что умеет играть на бильярде, - сказал Родон. - Я обыграл его на двести фунтов в "Кокосовой Пальме". Никакой он не игрок. В тот день он все спустил бы, не уведи его вовремя приятель - капитан Доббин, чтоб ему провалиться!
"Rawdon, Rawdon, don't be so wicked," Miss Crawley remarked, highly pleased. - Родон, Роден, не будь таким гадким! - заметила мисс Кроули, придя в полный восторг.
"Why, ma'am, of all the young fellows I've seen out of the line, I think this fellow's the greenest. Tarquin and Deuceace get what money they like out of him. He'd go to the deuce to be seen with a lord. He pays their dinners at Greenwich, and they invite the company." - Но позвольте, сударыня, из всех армейских молокососов, которых я знавал, этот молодец, пожалуй, самый желторотый! Тарквин и Дьюсэйс вытягивают у него столько денег, сколько их душе угодно. Он готов продаться самому дьяволу, лишь бы его увидели в компании с лордами. Платит в Грпнвпче за их обеды, а они приводят с собой целую ораву гостей.
"And very pretty company too, I dare say." - И, надо думать, миленьких гостей!
"Quite right, Miss Sharp. Right, as usual, Miss Sharp. Uncommon pretty company--haw, haw!" and the Captain laughed more and more, thinking he had made a good joke. - Совершенно верно, мисс Шарп! Как всегда, справедливо, мисс Шарп. Необычайно милых, хо-хо-хо! - И капитан хохотал все раскатистее и громче, очень довольный своей остротой.
"Rawdon, don't be naughty!" his aunt exclaimed. - Родон, не будь таким противным! - воскликнула его тетка.
"Well, his father's a City man--immensely rich, they say. Hang those City fellows, they must bleed; and I've not done with him yet, I can tell you. Haw, haw!" - Ну, что ж! Отец у него деляга: говорят, он чудовищно богат. К черту этих торгашей, их не мешает маленько распотрошить. Я еще не покончил счетов с Осборном, так и знайте, Хо-хо-хо!
"Fie, Captain Crawley; I shall warn Amelia. A gambling husband!" - Фи, капитан Кроули! Надо предостеречь Эмилию. Муж - игрок!
"Horrid, ain't he, hey?" the Captain said with great solemnity; and then added, a sudden thought having struck him: "Gad, I say, ma'am, we'll have him here." - Ужаспо, не правда ли, а? - сказал капитан с превеликой важностью. И вдруг прибавил, словно осененный счастливой мыслью: - Ей-богу, сударыня, давайте пригласим его сюда!
"Is he a presentable sort of a person?" the aunt inquired. - А его можно принимать в обществе? - осведомилась тетушка.
"Presentable?--oh, very well. You wouldn't see any difference," Captain Crawley answered. "Do let's have him, when you begin to see a few people; and his whatdyecallem--his inamorato--eh, Miss Sharp; that's what you call it--comes. Gad, I'll write him a note, and have him; and I'll try if he can play piquet as well as billiards. Where does he live, Miss Sharp?" - Можно ли его принимать? Ну конечно! Вполне! Вы и не отличите его от других! - отвечал капитан Кроули. - Давайте пригласим его, когда вы понемногу возобновите свои приемы. Да и эту... как бишь это говорится... а, мисс Шарп?.. Ну, его пассию... Пусть и она приходит! Ей-богу, напишу ему записку и позову его. Посмотрим, умеет ли он играть в пикет так же хорошо, как и на бильярде. Где он живет, мисс Шарп?
Miss Sharp told Crawley the Lieutenant's town address; and a few days after this conversation, Lieutenant Osborne received a letter, in Captain Rawdon's schoolboy hand, and enclosing a note of invitation from Miss Crawley. Мисс Шарп сообщила капитану Кроули городской адрес Осборна, и через несколько дней после этого разговора Осборн получил написанное каракулями письмо капитана Родона с вложением пригласительной записочки от мисс Кроули.
Rebecca despatched also an invitation to her darling Amelia, who, you may be sure, was ready enough to accept it when she heard that George was to be of the party. It was arranged that Amelia was to spend the morning with the ladies of Park Lane, where all were very kind to her. Rebecca patronised her with calm superiority: she was so much the cleverer of the two, and her friend so gentle and unassuming, that she always yielded when anybody chose to command, and so took Rebecca's orders with perfect meekness and good humour. Miss Crawley's graciousness was also remarkable. She continued her raptures about little Amelia, talked about her before her face as if she were a doll, or a servant, or a picture, and admired her with the most benevolent wonder possible. I admire that admiration which the genteel world sometimes extends to the commonalty. There is no more agreeable object in life than to see Mayfair folks condescending. Miss Crawley's prodigious benevolence rather fatigued poor little Amelia, and I am not sure that of the three ladies in Park Lane she did not find honest Miss Briggs the most agreeable. She sympathised with Briggs as with all neglected or gentle people: she wasn't what you call a woman of spirit. Ребекка, в свою очередь, отправила приглашение милой Эмилии, и та немало обрадовалась, смею вас уверить, узнав, что Джордж будет в числе гостей. Эмилия провела все утро на Парк-лейн с дамами и была прекрасно ими принята. Ребекка обращалась с ней покровительственно и чуть свысока: ведь она была много умнее Эмилии, а ее кроткая и миролюбивая подруга всегда готова была уступить, если кому-нибудь припадала охота ею командовать; она выслушивала приказы Ребекки с полнейшей покорностью и смирением. Мисс Кроули тоже встретила ее необычайно милостиво. Она продолжала восторгаться маленькой Эмилией, говорила о ней вслух, не смущаясь ее присутствием, словно та была служанкой, куклой или картиной, и выражала свое восхищение с величайшей благосклонностью. Меня восхищает то восхищение, с каким знать взирает порой на обыкновенных смертных. Нет приятнее зрелища, чем то, когда обитатели Ярмарки проявляют снисходительность. Чрезмерное благоволение мисс Кроули, пожалуй, утомило их бедную гостью, и мне сдается, что из всех трех особ женского пола на Парк-лейн Эмилии больше всего понравилась честная мисс Бригс. Она сразу почувствовала к ней симпатию, как и вообще ко всем приниженным и кротким людям. Эмилия не была, как говорится, женщиной с запросами.
George came to dinner--a repast en garcon with Captain Crawley. Джордж получил приглашение отобедать вместе с капитаном Кроули "en gar on" {Без дам (франц.).}.
The great family coach of the Osbornes transported him to Park Lane from Russell Square; where the young ladies, who were not themselves invited, and professed the greatest indifference at that slight, nevertheless looked at Sir Pitt Crawley's name in the baronetage; and learned everything which that work had to teach about the Crawley family and their pedigree, and the Binkies, their relatives, &c., &c. Rawdon Crawley received George Osborne with great frankness and graciousness: praised his play at billiards: asked him when he would have his revenge: was interested about Osborne's regiment: and would have proposed piquet to him that very evening, but Miss Crawley absolutely forbade any gambling in her house; so that the young Lieutenant's purse was not lightened by his gallant patron, for that day at least. However, they made an engagement for the next, somewhere: to look at a horse that Crawley had to sell, and to try him in the Park; and to dine together, and to pass the evening with some jolly fellows. Парадная карета Осборнов доставила его с Рассел-сквер на Парк-лейн. Надо сказать, что сестры Джорджа, которые не были приглашены, проявили величайшее равнодушие к такому пренебрежению, но все-таки отыскали в списке баронетов имя сэра Питта Кроули и прочитали все, что этот труд мог сообщить о семействе Кроули, его родословной, о Бинки, их родственниках и пр., и пр. Родон Кроули встретил Джорджа Осборна с чрезвычайным радушием и любезностью: расхвалил его игру на бильярде, осведомился, когда ему будет угодно получить реванш, интересовался полком Осборна и тут же предложил бы ему сыграть в пикет, если бы мисс Кроули решительно не запретила в своем доме всякую игру на интерес. Поэтому кошелек молодого офицера не был облегчен гостеприимным хозяином - по крайней мере, в этот день. Во всяком случае, они условились встретиться где-нибудь в ближайшее же время - взглянуть на лошадь, которую собирался продать Кроули, и испытать ее в Парке, а затем пообедать вместе и провести вечерок в веселой компании.
"That is, if you're not on duty to that pretty Miss Sedley," Crawley said, with a knowing wink. "Monstrous nice girl, 'pon my honour, though, Osborne," he was good enough to add. "Lots of tin, I suppose, eh?" - Конечно, если вам не надо дежурить подле этой хорошенькой мисс Седли, - сказал Кроули, многозначительно подмигивая. - Впрочем, она чертовски мила, клянусь честью, Осборн! - соблаговолил он добавить. - Куча денег, я полагаю, а?
Osborne wasn't on duty; he would join Crawley with pleasure: and the latter, when they met the next day, praised his new friend's horsemanship--as he might with perfect honesty--and introduced him to three or four young men of the first fashion, whose acquaintance immensely elated the simple young officer. Осборн не собирался дежурить - он с удовольствием составит Кроули компанию. И когда они встретились на следующий день, капитан похвалил мастерскую езду своего нового приятеля - что мог сделать, не покривив душой, - и познакомил его с тремя или четырьмя молодыми людьми самого высшего круга, весьма польстив этим простоватому молодому офицеру.
"How's little Miss Sharp, by-the-bye?" Osborne inquired of his friend over their wine, with a dandified air. "Good-natured little girl that. Does she suit you well at Queen's Crawley? Miss Sedley liked her a good deal last year." - Кстати, как поживает маленькая мисс Шарп? - с фатовским видом осведомился Осборн у своего друга за стаканом вина. - Славная девчурка! Пришлась ли она вам ко двору в Королевском Кроули? Мисс Седли очень к ней благоволила прошлый год.
Captain Crawley looked savagely at the Lieutenant out of his little blue eyes, and watched him when he went up to resume his acquaintance with the fair governess. Her conduct must have relieved Crawley if there was any jealousy in the bosom of that life-guardsman. Капитан Кроули свирепо глянул на лейтенанта узенькими щелочками своих голубых глаз и все время наблюдал за ним, когда тот отправился наверх, чтобы возобновить знакомство с хорошенькой гувернанткой. Однако поведение ее должно было успокоить Родона, если бы в груди нашего лейб-гвардейца и шевельнулось нечто вроде ревности.
When the young men went upstairs, and after Osborne's introduction to Miss Crawley, he walked up to Rebecca with a patronising, easy swagger. He was going to be kind to her and protect her. He would even shake hands with her, as a friend of Amelia's; and saying, "Ah, Miss Sharp! how-dy-doo?" held out his left hand towards her, expecting that she would be quite confounded at the honour. Когда молодые люди поднялись наверх, Осборн был представлен мисс Кроули, а затем направился к Ребекке с покровительственной небрежной развязностью; он намеревался быть ласковым и протежировать ей. Желая обойтись с ней, как с подругой Эмилии, он даже протянул ей левую руку со словами: "Ну, как поживаете, мисс Шарп?", ожидая, что она будет сражена такой честью.
Miss Sharp put out her right forefinger, and gave him a little nod, so cool and killing, that Rawdon Crawley, watching the operations from the other room, could hardly restrain his laughter as he saw the Lieutenant's entire discomfiture; the start he gave, the pause, and the perfect clumsiness with which he at length condescended to take the finger which was offered for his embrace. Мисс Шарп подала ему свой правый указательный палец и кивнула с такой убийственной холодностью, что Родон Кроули, наблюдавший за ними из соседней комнаты, едва не прыснул, увидя полное поражение лейтенанта, - тот вздрогнул, осекся и в невероятном смущении соблаговолил наконец взять протянутый ему пальчик.
"She'd beat the devil, by Jove!" the Captain said, in a rapture; and the Lieutenant, by way of beginning the conversation, agreeably asked Rebecca how she liked her new place. - Да она и самому дьяволу не даст спуску, ей-богу! - воскликнул в восторге капитан. А поручик для начала любезно осведомился у Ребекки, как ей нравится ее новое место.
"My place?" said Miss Sharp, coolly, "how kind of you to remind me of it! It's a tolerably good place: the wages are pretty good--not so good as Miss Wirt's, I believe, with your sisters in Russell Square. How are those young ladies?--not that I ought to ask." - Мое место? - холодно произнесла мисс Шарп. - До чего же с вашей стороны мило напомнить мне об этом! Место довольно сносное, жалованье достаточно хорошее - не такое, пожалуй, высокое, как мисс Уирт получает у ваших сестриц на Рассел-сквер. А как они, кстати, поживают?.. Впрочем, мне не следовало бы об этом спрашивать.
"Why not?" Mr. Osborne said, amazed. - Почему же? - спросил озадаченный мистер Осборн.
"Why, they never condescended to speak to me, or to ask me into their house, whilst I was staying with Amelia; but we poor governesses, you know, are used to slights of this sort." - Да потому, что они никогда не удостаивали меня разговора или приглашения к себе, пока я гостила у Эмилии. Но мы, бедные гувернантки, как вам известно, привыкли к таким щелчкам.
"My dear Miss Sharp!" Osborne ejaculated. - Дорогая мисс Шарп, что вы! - воскликнул Осборн.
"At least in some families," Rebecca continued. "You can't think what a difference there is though. We are not so wealthy in Hampshire as you lucky folks of the City. But then I am in a gentleman's family--good old English stock. I suppose you know Sir Pitt's father refused a peerage. And you see how I am treated. I am pretty comfortable. Indeed it is rather a good place. But how very good of you to inquire!" - По крайней мере, в некоторых семействах, - продолжала Ребекка. - Впрочем, вы и представить себе не можете, какая иногда наблюдается разница. Мы не так богаты в Хэмпшире, как вы, счастливцы из Сити. Но зато я в семье джентльмена из хорошего старинного английского рода. Быть может, вы знаете, что отец сэра Питта отказался от звания пэра? И вы видите, как со мной обращаются. Мне тут очень хорошо. Право, у меня, пожалуй, отличное место. Но кап вы любезны, что справляетесь об этом!
Osborne was quite savage. The little governess patronised him and persiffled him until this young British Lion felt quite uneasy; nor could he muster sufficient presence of mind to find a pretext for backing out of this most delectable conversation. Осборн был вне себя от бешенства. Маленькая гувернантка издевалась над ним до тех пор, пока наш юный британский лев не почувствовал себя крайне неловко. К тому же он не сумел проявить достаточного присутствия духа и найти какой-нибудь предлог, чтобы уклониться от этой в высшей степени усладительной беседы.
"I thought you liked the City families pretty well," he said, haughtily. - Мне казалось, что раньше вам весьма даже нравились семейства из Сити, - сказал он надменно.
"Last year you mean, when I was fresh from that horrid vulgar school? Of course I did. Doesn't every girl like to come home for the holidays? And how was I to know any better? But oh, Mr. Osborne, what a difference eighteen months' experience makes! eighteen months spent, pardon me for saying so, with gentlemen. As for dear Amelia, she, I grant you, is a pearl, and would be charming anywhere. There now, I see you are beginning to be in a good humour; but oh these queer odd City people! And Mr. Jos--how is that wonderful Mr. Joseph?" - Вы хотите сказать - в прошлом году, когда я только что выскочила из этой ужасной вульгарной школы? Конечно, нравились! Разве каждой девушке не приятно бывает приезжать домой на праздники? Да и могла ли я судить тогда? По, ах, мистер Осборн, эти полтора года научили меня смотреть на жизнь совершенно другими глазами! Полтора года, проведенных - простите меня, что я так говорю, - среди джентльменов... Что же касается милой Эмилии, то она, я согласна с вами, настоящее сокровище и будет одинаково мила в любом обществе. Ну вот, я вижу, вы начинаете приходить в хорошее расположение духа. Ах, уж эти чудаки из Сити! А мистер Джоз? Как поживает наш несравненный мистер Джозеф?
"It seems to me you didn't dislike that wonderful Mr. Joseph last year," Osborne said kindly. - Сдается мне, что несравненный мистер Джозеф был вам не так уж неприятен в прошлом году, - любезно отпарировал Осборн.
"How severe of you! Well, entre nous, I didn't break my heart about him; yet if he had asked me to do what you mean by your looks (and very expressive and kind they are, too), I wouldn't have said no." - Как это жестоко с вашей стороны! Ну, что ж, говоря entre nous {Между нами (франц.).}, сердце мое из-за него не разбилось. Однако, если бы он тогда попросил меня сделать то, на что вы намекаете своими взглядами (кстати, весьма выразительными и учтивыми), я не ответила бы ему "нет"!
Mr. Osborne gave a look as much as to say, "Indeed, how very obliging!" Взгляд мистера Осборна, казалось, говорил: "В самом деле? Вы весьма бы его обязали!"
"What an honour to have had you for a brother-in-law, you are thinking? To be sister-in-law to George Osborne, Esquire, son of John Osborne, Esquire, son of--what was your grandpapa, Mr. Osborne? Well, don't be angry. You can't help your pedigree, and I quite agree with you that I would have married Mr. Joe Sedley; for could a poor penniless girl do better? Now you know the whole secret. I'm frank and open; considering all things, it was very kind of you to allude to the circumstance--very kind and polite. Amelia dear, Mr. Osborne and I were talking about your poor brother Joseph. How is he?" - Вы думаете, что для меня была бы большая честь породниться с вами? Быть невесткой Джорджа Осборна, эсквайра, сына Джона Осборна, эсквайра, сына... кто был ваш дедушка, мистер Осборн? Ну, не сердитесь! Вы не можете изменить свою родословную, а я не отрицаю, что могла бы выйти замуж за мистера Джо Седли. А что еще оставалось делать бедной девушке без гроша в кармане? Теперь вы знаете мой секрет. Как видите, я с вами откровенна. И если принять в расчет все эти обстоятельства, ваши намеки делают вам честь - очень любезно и вежливо с вашей стороны. Эмилия, милочка! Мы с мистером Осборном беседуем о твоем бедном брате Джозефе. Что, как он?
Thus was George utterly routed. Not that Rebecca was in the right; but she had managed most successfully to put him in the wrong. And he now shamefully fled, feeling, if he stayed another minute, that he would have been made to look foolish in the presence of Amelia. Таким образом, Джордж был разбит наголову. Нельзя сказать, чтобы Ребекка была права, но она с величайшей ловкостью повела дело так, что Осборн оказался кругом неправым. И он обратился в постыдное бегство, чувствуя, что, продлись эта беседа еще минуту, его поставили бы в дурацкое положение в присутствии Эмилии.
Though Rebecca had had the better of him, George was above the meanness of talebearing or revenge upon a lady--only he could not help cleverly confiding to Captain Crawley, next day, some notions of his regarding Miss Rebecca--that she was a sharp one, a dangerous one, a desperate flirt, &c.; in all of which opinions Crawley agreed laughingly, and with every one of which Miss Rebecca was made acquainted before twenty-four hours were over. They added to her original regard for Mr. Osborne. Her woman's instinct had told her that it was George who had interrupted the success of her first love-passage, and she esteemed him accordingly. Хотя Ребекка и одержала над ним победу, но Джордж был выше низких сплетен или мести по отношению к женщине; он только не мог удержаться, чтобы не шепнуть на следующий день капитану Кроули кое-какие свои соображения относительно мисс Ребекки: она, мол, особа лукавая, опасная, отчаянная кокетка и т. д. Со всеми этими мнениями Родон, смеясь, согласился - и со всеми ими, без исключения, мисс Ребекка ознакомилась в тот же день, и они только подкрепили ее давнишнее отношение к мистеру Осборну. Женский инстинкт говорил ей, что это Джордж помешал успеху ее первой матримониальной затеи, и она питала к поручику соответствующие чувства.
"I only just warn you," he said to Rawdon Crawley, with a knowing look--he had bought the horse, and lost some score of guineas after dinner, "I just warn you--I know women, and counsel you to be on the look-out." - Я просто предостерегаю вас, - говорил Джордж Родону Кроули с многозначительным видом (он купил у Родона лошадь и проиграл ему после обеда несколько десятков гиней), - просто лишь предостерегаю. Я знаю женщин и советую вам держать ухо востро.
"Thank you, my boy," said Crawley, with a look of peculiar gratitude. "You're wide awake, I see." - Спасибо вам, мой милый, - ответил капитан, и взгляд его выражал особую благодарность. - Вы, как я вижу, малый не промах!
And George went off, thinking Crawley was quite right. И Джордж ушел, в полном убеждении, что Кроули молодчина.
He told Amelia of what he had done, and how he had counselled Rawdon Crawley--a devilish good, straightforward fellow--to be on his guard against that little sly, scheming Rebecca. Он рассказал Эмилии обо всем, что сделал, и как он посоветовал Родону Кроули - чертовски хорошему, прямому малому - быть настороже и опасаться этой хитрой шельмы Ребекки.
"Against whom?" Amelia cried. - Кого опасаться? - изумилась Эмилия.
"Your friend the governess.--Don't look so astonished." - Твоей приятельницы, гувернантки. Что ты так на меня смотришь?
"O George, what have you done?" Amelia said. - О Джордж! Что ты наделал! - воскликнула Эмилия.
For her woman's eyes, which Love had made sharp-sighted, had in one instant discovered a secret which was invisible to Miss Crawley, to poor virgin Briggs, and above all, to the stupid peepers of that young whiskered prig, Lieutenant Osborne. Взор ее женских глаз, обостренный любовью, мгновенно обнаружил тайну, которой не видели ни мисс Кроули, ни бедная девственница Бригс, ни тем более глупые гляделки этого молодого, довольного собою и своими бакенбардами поручика Осборна.
For as Rebecca was shawling her in an upper apartment, where these two friends had an opportunity for a little of that secret talking and conspiring which form the delight of female life, Amelia, coming up to Rebecca, and taking her two little hands in hers, said, Дело в том, что, когда Ребекка закутывала Эмилию в шали в одной из комнат верхнего этажа, нашим приятельницам удалось незаметно переглянуться и вступить в один из тех маленьких заговоров, которые составляют прелесть женской жизни. Эмилия вдруг подошла к Ребекке и, взяв обе ее руки в свои, проговорила:
"Rebecca, I see it all." - Ребекка, я все понимаю!
Rebecca kissed her. Ребекка поцеловала ее.
And regarding this delightful secret, not one syllable more was said by either of the young women. But it was destined to come out before long. И больше ни звука не было произнесено обеими девушками об этом восхитительном секрете. Но ему суждено было очень скоро выплыть наружу.
Some short period after the above events, and Miss Rebecca Sharp still remaining at her patroness's house in Park Lane, one more hatchment might have been seen in Great Gaunt Street, figuring amongst the many which usually ornament that dismal quarter. It was over Sir Pitt Crawley's house; but it did not indicate the worthy baronet's demise. It was a feminine hatchment, and indeed a few years back had served as a funeral compliment to Sir Pitt's old mother, the late dowager Lady Crawley. Its period of service over, the hatchment had come down from the front of the house, and lived in retirement somewhere in the back premises of Sir Pitt's mansion. It reappeared now for poor Rose Dawson. Sir Pitt was a widower again. The arms quartered on the shield along with his own were not, to be sure, poor Rose's. She had no arms. But the cherubs painted on the scutcheon answered as well for her as for Sir Pitt's mother, and Resurgam was written under the coat, flanked by the Crawley Dove and Serpent. Arms and Hatchments, Resurgam.--Here is an opportunity for moralising! Невдолге после описанных выше событий, когда мисс Ребекка Шарп все еще гостила на Парк-лейн в доме своей покровительницы, среди множества траурных гербов на Грейт-Гонт-стрит, которые всегда украшают этот мрачный квартал, можно было заметить некое прибавление семейства: теперь герб висел и на доме сэра Питта Кроули, но возвещал он не о кончине достойного баронета - это был женский траурный герб. Несколько лет тому назад он служил поминальной данью старухе матери сэра Питта, вдовствующей леди Кроули. Когда кончился срок его службы, траурный герб вышел в отставку и с тех пор отлеживался где-то в недрах дома. Теперь его снова извлекли на свет божий - в честь бедной Розы Досон. Сэр Питт опять овдовел. Геральдические знаки, красовавшиеся на щите рядом с собственным гербом сэра Питта, не имели, конечно, никакого отношения к бедняжке Розе. У нее не было своего герба. Но представленный здесь херувим годился для нее в такой же мере, как и для матери сэра Питта, а под херувимом, охраняемым справа и слева голубем и змеей рода Кроули, вилась надпись: "Resurgam" {Воскресну (лат.).}. Гербы, траурные щиты и надпись "Resurgam" - какая благодарная тема для размышлений моралиста!
Mr. Crawley had tended that otherwise friendless bedside. She went out of the world strengthened by such words and comfort as he could give her. For many years his was the only kindness she ever knew; the only friendship that solaced in any way that feeble, lonely soul. Her heart was dead long before her body. She had sold it to become Sir Pitt Crawley's wife. Mothers and daughters are making the same bargain every day in Vanity Fair. Только один молодой мистер Кроули навещал всеми забытое ложе. Она покинула этот мир, ободренная теми словами утешения, которые он оказался в состоянии ей преподать. На протяжении многих лет она видела ласку только от него; лишь его дружба хоть сколько-нибудь согревала эту слабую, одинокую душу. Ее сердце умерло гораздо раньше тела. Она продала его, чтобы стать женой сэра Питта Кроули. Матери и дочери повседневно совершают такие сделки на Ярмарке Тщеславия.
When the demise took place, her husband was in London attending to some of his innumerable schemes, and busy with his endless lawyers. He had found time, nevertheless, to call often in Park Lane, and to despatch many notes to Rebecca, entreating her, enjoining her, commanding her to return to her young pupils in the country, who were now utterly without companionship during their mother's illness. But Miss Crawley would not hear of her departure; for though there was no lady of fashion in London who would desert her friends more complacently as soon as she was tired of their society, and though few tired of them sooner, yet as long as her engoument lasted her attachment was prodigious, and she clung still with the greatest energy to Rebecca. Когда леди Кроули скончалась, ее супруг обретался в Лондоне, поглощенный одним из своих бесчисленных проектов и занятый бесконечными тяжбами. Тем не менее он находил время частенько заглядывать на Парк-лейн и отправлять Ребекке массу писем, умоляя ее, предписывая, приказывая ей вернуться в деревню к своим юным ученицам, которые остались без всякого призора из-за болезни их матери. Но мисс Кроули и слышать не хотела об отъезде Ребекки. Хоть в Лондоне не было ни одной светской дамы, которая более хладнокровно покидала бы своих друзей, как только ей надоедало их общество, и хоть мало было дам, которым так скоро надоедали бы их друзья, - однако, пока ее прихоть длилась, привязанность ее не зияла предела, и старуха все еще с величайшей энергией цеплялась за Ребекку.
The news of Lady Crawley's death provoked no more grief or comment than might have been expected in Miss Crawley's family circle. Известие о смерти леди Кроули вызвало в семейном кругу мисс Кроули не больше огорчения или толков, чем этого следовало ожидать.
"I suppose I must put off my party for the 3rd," Miss Crawley said; and added, after a pause, "I hope my brother will have the decency not to marry again." - Придется, пожалуй, отложить прием, назначенный на третье, - сказала мисс Кроули. И прибавила, помолчав: - Надеюсь, у моего братца достанет приличия не жениться еще раз!
"What a confounded rage Pitt will be in if he does," Rawdon remarked, with his usual regard for his elder brother. - То-то взбесится Питт, если старик снова женится! - заметил Родон с обычным уважением к своему старшему брату.
Rebecca said nothing. She seemed by far the gravest and most impressed of the family. She left the room before Rawdon went away that day; but they met by chance below, as he was going away after taking leave, and had a parley together. Ребекка ничего не сказала. По-видимому, она была поражена и опечалена больше всех. Она вышла из комнаты, прежде чем Родон уехал от них в тот день, но случайно они встретились внизу, когда племянник уезжал, распрощавшись с тетушкой, и между ними произошла какая-то беседа.
On the morrow, as Rebecca was gazing from the window, she startled Miss Crawley, who was placidly occupied with a French novel, by crying out in an alarmed tone, На следующее утро Ребекка, выглянув в окно, напугала мисс Кроули, мирно занятую чтением французского романа, тревожным восклицанием:
"Here's Sir Pitt, Ma'am!" - Сударыня, сэр Питт приехал!
and the Baronet's knock followed this announcement. Вслед за этим сообщением раздался стук баронета в дверь.
"My dear, I can't see him. I won't see him. Tell Bowls not at home, or go downstairs and say I'm too ill to receive any one. My nerves really won't bear my brother at this moment," cried out Miss Crawley, and resumed the novel. - Дорогая моя, я не могу его видеть. Я не хочу его видеть. Передайте Боулсу, что меня нет дома, или ступайте вниз и скажите, что я чувствую себя очень плохо и никого не принимаю. Мои нервы сейчас положительно не в состоянии выносить моего братца! - вскричала мисс Кроули и снова принялась за чтение.
"She's too ill to see you, sir," Rebecca said, tripping down to Sir Pitt, who was preparing to ascend. - Она очень больна и не может принять вас, сэр, - заявила Ребекка, сбежав вниз к сэру Питту, который уже собирался подняться.
"So much the better," Sir Pitt answered. "I want to see YOU, Miss Becky. Come along a me into the parlour," and they entered that apartment together. - Тем лучше, - ответил сэр Питт, - мне нужно видеть вас, мисс Бекки. Пойдемте со мной в столовую. - И оба они прошли в эту комнату.
"I wawnt you back at Queen's Crawley, Miss," the baronet said, fixing his eyes upon her, and taking off his black gloves and his hat with its great crape hat-band. His eyes had such a strange look, and fixed upon her so steadfastly, that Rebecca Sharp began almost to tremble. - Я хочу, чтобы вы вернулись в Королевское Кроули, мисс, - сказал баронет, устремив взор на Ребекку и снимая черные перчатки и шляпу, повязанную широкой креповой лентой. Взгляд его имел такое странное выражение в следил за Ребеккой с таким упорством, что мисс Шарп стало страшно.
"I hope to come soon," she said in a low voice, "as soon as Miss Crawley is better--and return to--to the dear children." - Я надеюсь скоро приехать, - промолвила она тихим голосом, - как только мисс Кроули станет лучше, я вернусь к... к милым девочкам.
"You've said so these three months, Becky," replied Sir Pitt, "and still you go hanging on to my sister, who'll fling you off like an old shoe, when she's wore you out. I tell you I want you. I'm going back to the Vuneral. Will you come back? Yes or no?" - Вы говорите так все ли три месяца, Бекки, - возразил сэр Пихт, - а сами по-прежнему вешаетесь на шею моей сестре, которая отшвырнет вас, как старый башмак, когда вы ей прискучите! Говорю вам: вы мне нужны! Я уезжаю на похороны. Едете вы со мной? Да или нет?
"I daren't--I don't think--it would be right--to be alone--with you, sir," Becky said, seemingly in great agitation. - Я не смею... мне кажется... будет не совсем прилично... жить одной... с вами, сэр, - отвечала Бекки, по-видимому, в сильном волнении.
"I say agin, I want you," Sir Pitt said, thumping the table. "I can't git on without you. I didn't see what it was till you went away. The house all goes wrong. It's not the same place. All my accounts has got muddled agin. You MUST come back. Do come back. Dear Becky, do come." - Говорю вам, вы мне нужны, - сказал сэр Питт, барабаня пальцами по столу. - Я не могу обходиться без вас. Я не понимал этого до вашего отъезда. Все в доме идет кувырком! Он стал совсем другим. Все мои счета опять запутаны. Вы должны вернуться. Возвращайтесь! Дорогая Бекки, возвращайтесь!
"Come--as what, sir?" Rebecca gasped out. - Вернуться... но в качестве кого, сэр? - задыхаясь, произнесла Ребекка.
"Come as Lady Crawley, if you like," the Baronet said, grasping his crape hat. "There! will that zatusfy you? Come back and be my wife. Your vit vor't. Birth be hanged. You're as good a lady as ever I see. You've got more brains in your little vinger than any baronet's wife in the county. Will you come? Yes or no?" - Возвращайтесь в качестве леди Кроули, если вам угодно, - сказал баронет, комкая в руках свою траурную шляпу. - Ну! Это вас удовлетворит? Возвращайтесь и будьте моей женой. Вы заслуживаете этого но своему уму. К черту происхождение! Вы такая же достойная леди, как и все другие, кого я знаю. В вашем мизинчике больше мозгов, чем у жены любого нашего баронета во всем графстве. Хотите ехать? Да или нет?
"Oh, Sir Pitt!" Rebecca said, very much moved. - О сэр Питт! - воскликнула Ребекка, взволнованная до глубины души.
"Say yes, Becky," Sir Pitt continued. "I'm an old man, but a good'n. I'm good for twenty years. I'll make you happy, zee if I don't. You shall do what you like; spend what you like; and 'ave it all your own way. I'll make you a zettlement. I'll do everything reglar. Look year!" - Скажите "да", Бекки, - продолжал сэр Питт. - Я старик, но еще крепок. Меня хватит еще лет на двадцать. Вы будете счастливы со мной, увидите! Можете делать, что вашей душе угодно. Тратьте денег, сколько хотите. И во всем решительно поступайте по-своему. Я выделю на ваше имя капитал. Я все устрою. Ну вот, глядите!
and the old man fell down on his knees and leered at her like a satyr. И старик упал на колени, уставившись на нее, как сатир.
Rebecca started back a picture of consternation. In the course of this history we have never seen her lose her presence of mind; but she did now, and wept some of the most genuine tears that ever fell from her eyes. Ребекка отшатнулась, являя своим видом картину изумления и ужаса. На протяжении нашего романа мы еще ни разу не видели, чтобы она теряла присутствие духа. Но теперь это произошло, и она заплакала самыми неподдельными слезами, какие когда-либо лились из ее глаз.
"Oh, Sir Pitt!" she said. "Oh, sir--I--I'm married ALREADY." - О сэр Питт! - промолвила она. - О сэр... я... я уже замужем!

CHAPTER XV/ГЛАВА XV,

In Which Rebecca's Husband Appears for a Short Time/в которой на короткое время появляется супруг Ребекки
English Русский
Every reader of a sentimental turn (and we desire no other) must have been pleased with the tableau with which the last act of our little drama concluded; for what can be prettier than an image of Love on his knees before Beauty? Всякому читателю, склонному к чувствительности (а других нам и не надобно), должна понравиться картина, которой закончился последний акт нашей маленькой драмы; ибо что может быть прекраснее образа Амура на коленях перед Психеей?
But when Love heard that awful confession from Beauty that she was married already, he bounced up from his attitude of humility on the carpet, uttering exclamations which caused poor little Beauty to be more frightened than she was when she made her avowal. Но когда Амур услышал от Психеи ужасное сообщение, что она уже замужем, он поднялся с ковра, где стоял в униженной позе, и разразился восклицаниями, от которых бедная маленькая Психея, и без того повергнутая в ужас собственным признанием, пришла в полное расстройство чувств.
"Married; you're joking," the Baronet cried, after the first explosion of rage and wonder. "You're making vun of me, Becky. Who'd ever go to marry you without a shilling to your vortune?" - Замужем? Вы шутите! - закричал баронет после первого взрыва ярости и изумления. - Вы смеетесь надо мной, Бекки! Да кому придет в голову жениться на вас, когда у вас гроша нет за душой?
"Married! married!" Rebecca said, in an agony of tears--her voice choking with emotion, her handkerchief up to her ready eyes, fainting against the mantelpiece a figure of woe fit to melt the most obdurate heart. - Замужем! Замужем! - повторила Ребекка, горько рыдая. Голос ее прерывался от волнения, носовой платочек был прижат к глазам, источающим потоки слез, и она бессильно прислонилась к каминной доске, подобная статуе скорби, способной растрогать самое зачерствелое сердце.
"O Sir Pitt, dear Sir Pitt, do not think me ungrateful for all your goodness to me. It is only your generosity that has extorted my secret." - О сэр Питт, дорогой сэр Питт, не сочтите меня неблагодарной, неспособной оценить вашу доброту. Только ваше благородство исторгло у меня мою тайну.
"Generosity be hanged!" Sir Pitt roared out. "Who is it tu, then, you're married? Where was it?" - К чертям благородство! - завопил сэр Питт. - За кем это вы замужем? Где вы поженились?
"Let me come back with you to the country, sir! Let me watch over you as faithfully as ever! Don't, don't separate me from dear Queen's Crawley!" - Позвольте мне вернуться с вами в деревню, сэр. Позвольте мне ухаживать за вами так же преданно, как и раньше. Не разлучайте, не разлучайте меня с милым Королевским Кроули!
"The feller has left you, has he?" the Baronet said, beginning, as he fancied, to comprehend. "Well, Becky--come back if you like. You can't eat your cake and have it. Any ways I made you a vair offer. Coom back as governess--you shall have it all your own way." - Значит, молодчик вас бросил, так, что ли? - сказал баронет, начиная, как он воображал, понимать. - Ладно, Бекки! Возвращайтесь, если хотите. Что с возу упало, то пропало. Во всяком случае, я сделал вам предложение по всем правилам. Возвращайтесь ко мне гувернанткой, все равно - все будет по-вашему.
She held out one hand. She cried fit to break her heart; her ringlets fell over her face, and over the marble mantelpiece where she laid it. Ребекка протянула ему руку. Она рыдала так, что сердце у нее разрывалось. Локончики упали ей на лицо и рассыпались по мраморной каминной доске, на которую она уронила голову.
"So the rascal ran off, eh?" Sir Pitt said, with a hideous attempt at consolation. "Never mind, Becky, I'LL take care of 'ee." - Так, значит, негодяй удрал, а? - повторил сэр Питт, делая гнусную попытку утешить ее. - Ничего, Бекки, я позабочусь о вас.
"Oh, sir! it would be the pride of my life to go back to Queen's Crawley, and take care of the children, and of you as formerly, when you said you were pleased with the services of your little Rebecca. When I think of what you have just offered me, my heart fills with gratitude indeed it does. I can't be your wife, sir; let me--let me be your daughter." - О сэр! С какой гордостью вернулась бы я в Королевское Кроули, чтобы взять на себя заботу о детях и о вас, как было прежде, когда вы говорили, что вам по сердцу услуги вашей маленькой Ребекки. Когда я подумаю о том, что вы мне только что предложили, сердце мое переполняется благодарностью - право, так. Я не могу быть вашей женой, сэр... позвольте же мне... позвольте мне быть вашей дочерью.
Saying which, Rebecca went down on HER knees in a most tragical way, and, taking Sir Pitt's horny black hand between her own two (which were very pretty and white, and as soft as satin), looked up in his face with an expression of exquisite pathos and confidence, when--when the door opened, and Miss Crawley sailed in. С этими словами Ребекка с трагическим видом в свою очередь упала на колени и, схватив корявую черную лапу сэра Питта и сжав ее в своих ручках (красивых, беленьких и мягких, как атлас), взглянула ему в лицо с выражением трогательной мольбы и доверия, как вдруг... как вдруг дверь распахнулась, и в комнату ворвалась мисс Кроули.
Mrs. Firkin and Miss Briggs, who happened by chance to be at the parlour door soon after the Baronet and Rebecca entered the apartment, had also seen accidentally, through the keyhole, the old gentleman prostrate before the governess, and had heard the generous proposal which he made her. It was scarcely out of his mouth when Mrs. Firkin and Miss Briggs had streamed up the stairs, had rushed into the drawing-room where Miss Crawley was reading the French novel, and had given that old lady the astounding intelligence that Sir Pitt was on his knees, proposing to Miss Sharp. And if you calculate the time for the above dialogue to take place--the time for Briggs and Firkin to fly to the drawing-room--the time for Miss Crawley to be astonished, and to drop her volume of Pigault le Brun --and the time for her to come downstairs--you will see how exactly accurate this history is, and how Miss Crawley must have appeared at the very instant when Rebecca had assumed the attitude of humility. Мисс Феркин и мисс Бригс, чисто случайно оказавшиеся у дверей вскоре после того, как баронет с Ребеккой вошли в столовую, увидели - также чисто случайно приникнув к замочной скважине - старого джентльмена, распростертого перед гувернанткой, и услышали великодушное предложение, сделанное ей. Не успело оно вырваться из его уст, как миссис Феркин и мисс Бригс устремились вверх по лестнице, вихрем ворвались в гостиную, где мисс Кроули читала французский роман, и передали старой леди ошеломляющую весть: сэр Питт стоит на коленях и предлагает мисс Шарп вступить с ним в брак! И если вы подсчитаете, сколько времени занял вышеозначенный диалог и сколько времени понадобилось Бригс и Феркин, чтобы долететь до гостиной, а мисс Кроули - чтобы удивиться и выронить из рук томик Пиго-Лебрена, а затем спуститься вниз по лестнице, то вы увидите, что наша история излагается совершенно точно и что мисс Кроули должна была появиться именно в ту минуту, когда Ребекка приняла свою смиренную позу.
"It is the lady on the ground, and not the gentleman," Miss Crawley said, with a look and voice of great scorn. "They told me that YOU were on your knees, Sir Pitt: do kneel once more, and let me see this pretty couple!" - На полу дама, а не джентльмен, - произнесла мисс Кроули с величайшим презрением во взоре и голосе. - Мне передали, что вы стояли на коленях, сэр Питт. Ну, станьте же еще раз и дайте мне посмотреть на такую чудесную парочку.
"I have thanked Sir Pitt Crawley, Ma'am," Rebecca said, rising, "and have told him that--that I never can become Lady Crawley." - Я благодарила сэра Питта Кроули, сударыня, - сказала Ребекка, вставая, - и говорила ему, что... что я никогда не стану леди Кроули.
"Refused him!" Miss Crawley said, more bewildered than ever. Briggs and Firkin at the door opened the eyes of astonishment and the lips of wonder. - Отказала?! - воскликнула мисс Кроули, не веря своим ушам. Бригс и Феркин, вытаращив глаза и разинув рот, застыли в дверях.
"Yes--refused," Rebecca continued, with a sad, tearful voice. - Да, отказала, - продолжала Ребекка скорбным голосом, полным слез.
"And am I to credit my ears that you absolutely proposed to her, Sir Pitt?" the old lady asked. - Возможно ли, что вы действительно сделали ей предложение, сэр Питт?! - вопросила старая леди.
"Ees," said the Baronet, "I did." - Да, сделал, - ответил баронет.
"And she refused you as she says?" - И она отказала вам, как она говорит?
"Ees," Sir Pitt said, his features on a broad grin. - Отказала! - подтвердил сэр Питт, и лицо его расплылось в довольную улыбку.
"It does not seem to break your heart at any rate," Miss Crawley remarked. - По-видимому, это обстоятельство не сокрушило вашего сердца, - заметила мисс Кроули.
"Nawt a bit," answered Sir Pitt, with a coolness and good-humour which set Miss Crawley almost mad with bewilderment. That an old gentleman of station should fall on his knees to a penniless governess, and burst out laughing because she refused to marry him-- that a penniless governess should refuse a Baronet with four thousand a year--these were mysteries which Miss Crawley could never comprehend. It surpassed any complications of intrigue in her favourite Pigault le Brun. - Ни капельки, - отвечал сэр Питт с хладнокровием и благодушием, которые привели изумленную мисс Кроули в полное неистовство. Как! Старый джентльмен высокого звания падает на колени перед нищей гувернанткой и потом только хохочет, когда та отказывается выйти за него замуж; а эта самая нищая гувернантка отвергает баронета с четырьмя тысячами фунтов годового дохода! Тут была тайна, которою мисс Кроули не могла постигнуть и которая оставляла далеко позади замысловатые интриги любезного ей Пиго-Лебрена.
"I'm glad you think it good sport, brother," she continued, groping wildly through this amazement. - Я рада, что вы считаете это забавным, братец, - продолжала она, ощупью пробираясь через дебри изумления.
"Vamous," said Sir Pitt. "Who'd ha' thought it! what a sly little devil! what a little fox it waws!" he muttered to himself, chuckling with pleasure. - Ну и ну! - восхищался сэр Питт. - Кто бы мог подумать! Вот хитрый бесенок! Вот лисичка-то! - бормотал он про себя, хихикая от удовольствия.
"Who'd have thought what?" cries Miss Crawley, stamping with her foot. "Pray, Miss Sharp, are you waiting for the Prince Regent's divorce, that you don't think our family good enough for you?" - Что - кто мог бы подумать? - закричала мисс Кроули, топая ногой. - Что же, мисс Шарп, уж не дожидаетесь ли вы, когда разведется принц-регент, если считаете наше семейство мало для себя подходящим?
"My attitude," Rebecca said, "when you came in, ma'am, did not look as if I despised such an honour as this good--this noble man has deigned to offer me. Do you think I have no heart? Have you all loved me, and been so kind to the poor orphan--deserted--girl, and am I to feel nothing? O my friends! O my benefactors! may not my love, my life, my duty, try to repay the confidence you have shown me? Do you grudge me even gratitude, Miss Crawley? It is too much- -my heart is too full"; and she sank down in a chair so pathetically, that most of the audience present were perfectly melted with her sadness. - Моя поза, - сказала Ребекка, - когда вы вошли сюда, сударыня, не показывает, чтобы я отнеслась без должного уважения к той чести, которую этот добрый... этот благородный человек соблаговолил оказать мне. Неужели вы думаете, что у меня нет сердца! Вы все полюбили меня и были так ласковы к бедной сироте, всеми покинутой девушке, и я этого не чувствую? О мои друзья! О мои благодетели! Неужто вся моя любовь, моя жизнь, мое чувство долга недостаточны, чтобы отплатить вам за ваше доверие? Неужто вы не хотите допустить во мне даже чувства благодарности, мисс Кроули? Это уж слишком!.. Сердце мое разрывается на части!.. - И она опустилась в кресло с видом такого отчаяния, что большинство присутствовавших было растрогано ее горем.
"Whether you marry me or not, you're a good little girl, Becky, and I'm your vriend, mind," said Sir Pitt, and putting on his crape- bound hat, he walked away--greatly to Rebecca's relief; for it was evident that her secret was unrevealed to Miss Crawley, and she had the advantage of a brief reprieve. - Выйдете вы за меня замуж или нет, но только вы хорошая девочка, Бекки, и я ваш друг, запомните это, - заключил сэр Питт и, надев свою траурную шляпу, вышел из комнаты, к великому облегчению Ребекки. Ясно было, что ее тайна осталась не открытой для мисс Кроули, и Ребекка могла воспользоваться краткой передышкой.
Putting her handkerchief to her eyes, and nodding away honest Briggs, who would have followed her upstairs, she went up to her apartment; while Briggs and Miss Crawley, in a high state of excitement, remained to discuss the strange event, and Firkin, not less moved, dived down into the kitchen regions, and talked of it with all the male and female company there. And so impressed was Mrs. Firkin with the news, that she thought proper to write off by that very night's post, "with her humble duty to Mrs. Bute Crawley and the family at the Rectory, and Sir Pitt has been and proposed for to marry Miss Sharp, wherein she has refused him, to the wonder of all." Приложив платок к глазам и отмахнувшись от услуг честной Бригс, которая собиралась было последовать за ней наверх, она поднялась к себе в комнату. Тем временем Бригс и мисс Кроули, обе в состоянии величайшего возбуждения, принялись обсуждать странное событие; Феркин же, не менее взволнованная, нырнула в кухонные сферы, где разгласила о происшедшем всему тамошнему обществу, как мужскому, так и женскому. Эта новость так поразила миссис Феркин, что она сочла необходимым отписать о ней с вечерней же почтой, свидетельствуя "свое нижайшее почтение миссис Бьют Кроули и пасторскому семейству... а сэр Питт приезжал сюда и сделал предложение мисс Шарп, а она отказала ему, и все очень удивляются".
The two ladies in the dining-room (where worthy Miss Briggs was delighted to be admitted once more to confidential conversation with her patroness) wondered to their hearts' content at Sir Pitt's offer, and Rebecca's refusal; Briggs very acutely suggesting that there must have been some obstacle in the shape of a previous attachment, otherwise no young woman in her senses would ever have refused so advantageous a proposal. Обе дамы, усевшись в столовой (куда достойная мисс Бригс, к своему великому восхищению, была снова допущена для доверительного разговора со своей благодетельницей), не могли вдоволь надивиться предложению сэра Питта и отказу Ребекки. Бригс весьма проницательно намекнула, что тут обязательно должно быть какое-нибудь препятствие в виде прежней привязанности, иначе ни одна молодая здравомыслящая женщина не отвергла бы столь выгодного предложения.
"You would have accepted it yourself, wouldn't you, Briggs?" Miss Crawley said, kindly. - А вы сами, Бригс, приняли бы его, конечно? - любезно осведомилась мисс Кроули.
"Would it not be a privilege to be Miss Crawley's sister?" Briggs replied, with meek evasion. - Разве я не приобрела бы тогда права назваться сестрой мисс Кроули? - ответила Бригс с робкой уклопчивостью.
"Well, Becky would have made a good Lady Crawley, after all," Miss Crawley remarked (who was mollified by the girl's refusal, and very liberal and generous now there was no call for her sacrifices). "She has brains in plenty (much more wit in her little finger than you have, my poor dear Briggs, in all your head). Her manners are excellent, now I have formed her. She is a Montmorency, Briggs, and blood is something, though I despise it for my part; and she would have held her own amongst those pompous stupid Hampshire people much better than that unfortunate ironmonger's daughter." - А ведь, в сущности, из Бекки вышла бы прекрасная леди Кроули! - заметила мисс Кроули (растроганная отказом девушки, она проявляла терпимость и великодушие теперь, когда никто уже не требовал от нее жертв). - Она смышленая девушка (у нее больше ума в одном мизинчике, чем во всей вашей голове, бедная моя Бригс). Манеры у нее стали великолепные, после того как я их отшлифовала. Она - Монморанси, Бригс, а кровь все-таки сказывается, хоть я лично плюю на это. И она сумела бы поставить себя среди этих напыщенных, глупых хэмпширцев куда лучше, чем та несчастная дочь торговца железом.
Briggs coincided as usual, and the "previous attachment" was then discussed in conjectures. Бригс, по своему обыкновению, поддакнула, и затем собеседницы стали обсуждать вопрос о предполагаемой "прежней привязанности".
"You poor friendless creatures are always having some foolish tendre," Miss Crawley said. "You yourself, you know, were in love with a writing-master (don't cry, Briggs--you're always crying, and it won't bring him to life again), and I suppose this unfortunate Becky has been silly and sentimental too--some apothecary, or house-steward, or painter, or young curate, or something of that sort." - Вам, бедным одиноким созданиям, трудно обойтись без какого-нибудь дурацкого увлечения, - заметила мисс Кроули. - Да вот и вы, разве не были влюблены в учителя чистописания (не ревите, Бригс, вечно вы ревете, он от этого не воскреснет)? Я думаю, что несчастная Бекки тоже оказалась сентиментальной дурочкой... и какой-нибудь аптекарь, домоправитель, живописец, молодой викарий, вообще кто-нибудь в этом роде...
"Poor thing! poor thing!" says Briggs (who was thinking of twenty- four years back, and that hectic young writing-master whose lock of yellow hair, and whose letters, beautiful in their illegibility, she cherished in her old desk upstairs). "Poor thing, poor thing!" says Briggs. Once more she was a fresh-cheeked lass of eighteen; she was at evening church, and the hectic writing-master and she were quavering out of the same psalm-book. - Бедняжка, бедняжка! - сказала Бригс, мысленно возвращаясь на двадцать четыре года вспять, к чахоточному молодому учителю чистописания, чей русый локон и чьи письма, прекрасные в своей неразборчивости, она благоговейно хранила у себя наверху в старой конторке. - Бедняжка, бедняжка! - повторила Бригс. Снова она была восемнадцатилетней девушкой со свежими щечками, сидела в церкви во время вечерней службы, и оба они с чахоточным учителем чистописания пели дрожащими голосами псалмы по одному молитвеннику.
"After such conduct on Rebecca's part," Miss Crawley said enthusiastically, "our family should do something. Find out who is the objet, Briggs. I'll set him up in a shop; or order my portrait of him, you know; or speak to my cousin, the Bishop and I'll doter Becky, and we'll have a wedding, Briggs, and you shall make the breakfast, and be a bridesmaid." - После такого поступка Ребекки, - с энтузиазмом заявила мисс Кроули, - наше семейство обязано что-нибудь для нее сделать. Выведайте, кто ее предмет, Бригс. Я помогу ему обзавестись аптекою и стать на ноги. Или прикажу написать мой портрет. А то поговорю о нем с моим родственником епископом... И дам Ребекке приданое; мы сыграем свадьбу. Бригс, вы займетесь устройством завтрака и будете подружкой невесты.
Briggs declared that it would be delightful, and vowed that her dear Miss Crawley was always kind and generous, and went up to Rebecca's bedroom to console her and prattle about the offer, and the refusal, and the cause thereof; and to hint at the generous intentions of Miss Crawley, and to find out who was the gentleman that had the mastery of Miss Sharp's heart. Бригс объявила, что это будет восхитительно, клятвенно заверила, что ее дорогая мисс Кроули всегда была добра и великодушна, и побежала наверх, в спальню Ребекки, утешить ее и поболтать о предложении, об отказе и причинах последнего. А заодно намекнуть о благих намерениях мисс Кроули и выпытать, кто тот джентльмен, который завладел сердцем мисс Шарп.
Rebecca was very kind, very affectionate and affected--responded to Briggs's offer of tenderness with grateful fervour--owned there was a secret attachment--a delicious mystery--what a pity Miss Briggs had not remained half a minute longer at the keyhole! Rebecca might, perhaps, have told more: but five minutes after Miss Briggs's arrival in Rebecca's apartment, Miss Crawley actually made her appearance there--an unheard-of honour--her impatience had overcome her; she could not wait for the tardy operations of her ambassadress: so she came in person, and ordered Briggs out of the room. And expressing her approval of Rebecca's conduct, she asked particulars of the interview, and the previous transactions which had brought about the astonishing offer of Sir Pitt. Ребекка была очень ласкова, очень нежна и растрогана. Она отозвалась с благодарной горячностью на участливое отношение к ней Бригс, призналась, что у нее есть тайная привязанность, восхитительная тайна. (Какая жалость, что мисс Бригс не пробыла еще с полминутки у замочной скважины!) Может быть, Ребекка сказала бы и больше, но через пять минут после мисс Бригс в комнату Ребекки пожаловала сама мисс Кроули - неслыханная честь! Нетерпение ее одолело, она не в состоянии была дольше ждать свою медлительную посланницу. И вот она явилась самолично и приказала Бригс удалиться из комнаты. Похвалив благоразумие Ребекки, она осведомилась о подробностях свидания и предшествовавших обстоятельствах, приведших сэра Питта к столь неожиданному шагу.
Rebecca said she had long had some notion of the partiality with which Sir Pitt honoured her (for he was in the habit of making his feelings known in a very frank and unreserved manner) but, not to mention private reasons with which she would not for the present trouble Miss Crawley, Sir Pitt's age, station, and habits were such as to render a marriage quite impossible; and could a woman with any feeling of self-respect and any decency listen to proposals at such a moment, when the funeral of the lover's deceased wife had not actually taken place? Ребекка сказала, что она уже давно имела случай заметить расположение, которым удостаивал ее сэр Питт (поскольку у него была привычка обнаруживать свои чувства весьма откровенным и непринужденным образом), но возраст баронета, его положение и склонности таковы, что они делают брак с ним совершенно немыслимым, не говоря уже о других причинах частного свойства, изложением коих ей не хотелось бы сейчас утруждать мисс Кроули. Да и вообще, может ли сколько-нибудь уважающая себя и порядочная женщина выслушивать признания вздыхателя в момент, когда еще не преданы земле останки его скончавшейся супруги?
"Nonsense, my dear, you would never have refused him had there not been some one else in the case," Miss Crawley said, coming to her point at once. "Tell me the private reasons; what are the private reasons? There is some one; who is it that has touched your heart?" - Вздор, моя милая, вы никогда бы ему не отказали, не будь тут замешан кто-то другой, - заявила мисс Кроули, сразу приступая к делу. - Расскажите мне про ваши причины частного свойства. Какие у вас причины частного свойства? Тут кто-то замешан. Кто же тронул ваше сердце?
Rebecca cast down her eyes, and owned there was. Ребекка опустила глазки долу и призналась, что это так и есть.
"You have guessed right, dear lady," she said, with a sweet simple faltering voice. "You wonder at one so poor and friendless having an attachment, don't you? I have never heard that poverty was any safeguard against it. I wish it were." - Вы отгадали верно, дорогая леди, - сказала она нежным, задушевным голосом. - Вас удивляет, что у бедного одинокого существа может быть привязанность, не правда ли? Но я никогда не слыхала, чтобы бедность ограждала от этого. Ах, если бы это было так!
"My poor dear child," cried Miss Crawley, who was always quite ready to be sentimental, "is our passion unrequited, then? Are we pining in secret? Tell me all, and let me console you." - Мое дорогое дитя! - воскликнула мисс Кроули, всегда готовая впасть в сентиментальную слезливость. - Значит, наша страсть не встречает ответа? Неужели мы томимся втайне? Расскажите мне все и позвольте вас утешить.
"I wish you could, dear Madam," Rebecca said in the same tearful tone. "Indeed, indeed, I need it." - Ах, если бы вы могли меня утешить, дорогая леди! - ответила Ребекка тем же печальным голосом. - Право, право же, я нуждаюсь в утешении!
And she laid her head upon Miss Crawley's shoulder and wept there so naturally that the old lady, surprised into sympathy, embraced her with an almost maternal kindness, uttered many soothing protests of regard and affection for her, vowed that she loved her as a daughter, and would do everything in her power to serve her. И она положила головку на плечо к мисс Кроули и заплакала так естественно, что старая леди, поневоле растрогавшись, обняла Ребекку почти с материнской нежностью, сказала ей много успокоительных слов, уверяя ее в своей любви и расположении, клялась, что привязана к ной, как к дочери, и сделает все, что только будет в ее власти, чтобы помочь ей.
"And now who is it, my dear? Is it that pretty Miss Sedley's brother? You said something about an affair with him. I'll ask him here, my dear. And you shall have him: indeed you shall." - А теперь, моя дорогая, скажите, что он? Не брат ли этой хорошенькой мисс Седли? Вы упоминали о какой-то истории с ним. Я приглашу его сюда, моя дорогая, и он будет ваш, обязательно будет ваш.
"Don't ask me now," Rebecca said. "You shall know all soon. Indeed you shall. Dear kind Miss Crawley--dear friend, may I say so?" - Не расспрашивайте меня сейчас, - сказала Ребекка. - Вы скоро все узнаете. Право, узнаете. Милая, добрая мисс Кроули! Дорогой мой друг, если я могу вас так называть!
"That you may, my child," the old lady replied, kissing her. - Конечно, можете, дитя мое, - отвечала старая леди, целуя ее,
"I can't tell you now," sobbed out Rebecca, "I am very miserable. But O! love me always--promise you will love me always." And in the midst of mutual tears--for the emotions of the younger woman had awakened the sympathies of the elder--this promise was solemnly given by Miss Crawley, who left her little protege, blessing and admiring her as a dear, artless, tender-hearted, affectionate, incomprehensible creature. - Сейчас я не в силах говорить, - прорыдала Ребекка, - я слишком несчастна. Но только любите меня всегда... Обещайте, что будете всегда меня любить! - И среди взаимных слез - ибо волнение младшей женщины передаюсь старшей - мисс Кроули торжественно дала такое обещание и покинула свою маленькую протеже, благословляя ее и восхищаясь ею, как чудным, бесхитростным, мягкосердечным, нежным, непостижимым созданием.
And now she was left alone to think over the sudden and wonderful events of the day, and of what had been and what might have been. What think you were the private feelings of Miss, no (begging her pardon) of Mrs. Rebecca? If, a few pages back, the present writer claimed the privilege of peeping into Miss Amelia Sedley's bedroom, and understanding with the omniscience of the novelist all the gentle pains and passions which were tossing upon that innocent pillow, why should he not declare himself to be Rebecca's confidante too, master of her secrets, and seal-keeper of that young woman's conscience? И вот Ребекка осталась одна, чтобы подумать о внезапных и удивительных событиях дня, о том, что произошло и что могло произойти. Какие же, по вашему мнению, были у мисс... - простите, у миссис Ребекки - причины частного свойства? Если несколькими страницами выше автор этой книги притязал на право заглядывать украдкой в спальню мисс Эмилии Седли. чтобы со всеведением романиста рассказать о нежных муках и страстях, обступивших ее невинное изголовье, то почему бы ему не объявить себя также и наперсником Ребекки, поверенным ее тайн и хранителем печати ее святая святых?
Well, then, in the first place, Rebecca gave way to some very sincere and touching regrets that a piece of marvellous good fortune should have been so near her, and she actually obliged to decline it. In this natural emotion every properly regulated mind will certainly share. What good mother is there that would not commiserate a penniless spinster, who might have been my lady, and have shared four thousand a year? What well-bred young person is there in all Vanity Fair, who will not feel for a hard-working, ingenious, meritorious girl, who gets such an honourable, advantageous, provoking offer, just at the very moment when it is out of her power to accept it? I am sure our friend Becky's disappointment deserves and will command every sympathy. Так вот, Ребекка прежде всего дала волю искренним и горьким сожалениям о том, что счастье наконец-то постучалось к ней в дверь, а она была вынуждена от него отказаться. Эту естественную печаль, наверное, разделит с Ребеккой всякий здравомыслящий читатель. Какая добрая мать не пожалеет бедную бесприданницу, которая могла бы стать миледи и иметь свою долю в ежегодном доходе в четыре тысячи фунтов? Какая благовоспитанная леди из подвизающихся на Ярмарке Тщеславия не посочувствует трудолюбивой, умной, достойной всяческой похвалы девушке, получающей такое почетное, такое выгодное и соблазнительное предложение как раз тогда, когда уже вне ее власти принять его? Я уверен, что разочарование нашей приятельницы Бекки заслуживает всяческого сочувствия и обязательно его возбудит.
I remember one night being in the Fair myself, at an evening party. I observed old Miss Toady there also present, single out for her special attentions and flattery little Mrs. Briefless, the barrister's wife, who is of a good family certainly, but, as we all know, is as poor as poor can be. Помню, я как-то и сам был на Ярмарке, на званом вечере. Я заметил среди гостей старою мисс Тодди, обращавшую на себя внимание тем, как она лебезила и заискивала перед маленькой миссис Брифлес, женой адвоката, которая, правда, очень хорошего рода, но, как нам всем известно, бедна до того, что уж беднее и быть нельзя.
What, I asked in my own mind, can cause this obsequiousness on the part of Miss Toady; has Briefless got a county court, or has his wife had a fortune left her? Miss Toady explained presently, with that simplicity which distinguishes all her conduct. В чем же заключается, спрашивал я себя, причина такого раболепия? Получил ли Брифлес место в суде графства или его жене досталось наследство? Мисс Тодди сама рассеяла мои недоумения с тон откровенностью, какая отличает ее во всем.
"You know," she said, "Mrs Briefless is granddaughter of Sir John Redhand, who is so ill at Cheltenham that he can't last six months. Mrs. Briefless's papa succeeds; so you see she will be a baronet's daughter." - Видите ли, - сказала она, - миссис Брифлес приходится внучкой сэру Джону Рэдхенду, который так заболел в Челтнеме, что не протянет и полугода. Папаша миссис Брифлес вступает в права наследства, а следовательно, как вы сами понимаете, она станет дочерью баронета.
And Toady asked Briefless and his wife to dinner the very next week. И Тодди пригласила Брнфлеса с женой отобедать у нее на следующей же неделе.
If the mere chance of becoming a baronet's daughter can procure a lady such homage in the world, surely, surely we may respect the agonies of a young woman who has lost the opportunity of becoming a baronet's wife. Who would have dreamed of Lady Crawley dying so soon? She was one of those sickly women that might have lasted these ten years--Rebecca thought to herself, in all the woes of repentance--and I might have been my lady! I might have led that old man whither I would. I might have thanked Mrs. Bute for her patronage, and Mr. Pitt for his insufferable condescension. I would have had the town-house newly furnished and decorated. I would have had the handsomest carriage in London, and a box at the opera; and I would have been presented next season. All this might have been; and now--now all was doubt and mystery. Если одна возможность стать дочерью баронета может доставить даме столько почестей в свете, то как же мы должны уважать скорбь молодой женщины, утративший случай сделаться женой баронета! Кто мог думать, что леди Кроули так скоро умрет! "Она принадлежала к числу тех болезненных женщин, которые могут протянуть и добрый десяток лет, - размышляла про себя Ребекка. - А я могла бы стать миледи! Могла бы вертеть этим стариком, как мне заблагорассудится. Могла бы отблагодарить миссис Бьют за ее покровительство и мистера Питта за его несносную снисходительность. Я велела бы заново обставить и отделать городской дом. У меня был бы самый красивый экипаж во всем Лондоне и ложа в опере. И меня представили бы ко двору в ближайшем же сезоне..." Все это могло бы осуществиться, а теперь... теперь все было полно сомнений и неизвестности.
But Rebecca was a young lady of too much resolution and energy of character to permit herself much useless and unseemly sorrow for the irrevocable past; so, having devoted only the proper portion of regret to it, she wisely turned her whole attention towards the future, which was now vastly more important to her. And she surveyed her position, and its hopes, doubts, and chances. Однако Ребекка была слишком решительной и энергичной молодой особой, чтобы долго предаваться напрасной печали о непоправимом прошлом. А потому, посвятив ему надлежащую долю сожалений, она благоразумно обратила все свое внимание на будущее, которое в эту минуту было для нее много важнее, и занялась обзором своего положения и связанных с ним сомнений и надежд.
In the first place, she was MARRIED--that was a great fact. Sir Pitt knew it. She was not so much surprised into the avowal, as induced to make it by a sudden calculation. It must have come some day: and why not now as at a later period? He who would have married her himself must at least be silent with regard to her marriage. How Miss Crawley would bear the news--was the great question. Misgivings Rebecca had; but she remembered all Miss Crawley had said; the old lady's avowed contempt for birth; her daring liberal opinions; her general romantic propensities; her almost doting attachment to her nephew, and her repeatedly expressed fondness for Rebecca herself. She is so fond of him, Rebecca thought, that she will forgive him anything: she is so used to me that I don't think she could be comfortable without me: when the eclaircissement comes there will be a scene, and hysterics, and a great quarrel, and then a great reconciliation. At all events, what use was there in delaying? the die was thrown, and now or to-morrow the issue must be the same. And so, resolved that Miss Crawley should have the news, the young person debated in her mind as to the best means of conveying it to her; and whether she should face the storm that must come, or fly and avoid it until its first fury was blown over. In this state of meditation she wrote the following letter: Прежде всего она замужем - это очень важное обстоятельство. Сэру Питту оно известно. Признание вырвалось у нее не потому, что она была застигнута врасплох, - скорее ее побудил к этому внезапно мелькнувший у нее расчет. Рано или поздно ей нужно будет открыться, так почему не сейчас? Тот, кто не считал для себя зазорным сделать ее своей супругой, не должен возражать против нее как против своей невестки. Но как отнесется к такому известию мисс Кроули - вот в чем вопрос. Некоторые опасения на этот счет у Ребекки были, но она помнила все то, что мисс Кроули говорила по этому поводу: открытое презрение старой леди к вопросу о происхождении; ее смелые либеральные взгляды; ее романтические наклонности; ее страстную привязанность к племяннику и неоднократно выраженные добрые чувства к самой Ребекке. Она так его любит, думалось Ребекке, что все ему простит. Она так привыкла ко мне, что без меня ей будет трудно, я в этом уверена. Когда все выяснится, произойдет сцена, будет истерика, страшная ссора, а затем наступит великое примирение. Во всяком случае, что пользы откладывать? Жребий брошен, и теперь ли, завтра ли - все равно. И вот, решив, что мисс Кроули нужно поставить обо всем в известность, молодая особа принялась размышлять о том, как сделать это получше. Встретить ли ей лицом к лицу бурю, которая обязательно разразится, или же обратиться в бегство и переждать, пока первый бешеный порыв не уляжется? В состоянии такого раздумья Ребекка написала следующее письмо:
Dearest Friend, "Мой бесценный друг!
The great crisis which we have debated about so often is COME. Half of my secret is known, and I have thought and thought, until I am quite sure that now is the time to reveal THE WHOLE OF THE MYSTERY. Sir Pitt came to me this morning, and made--what do you think?--A DECLARATION IN FORM. Think of that! Poor little me. I might have been Lady Crawley. How pleased Mrs. Bute would have been: and ma tante if I had taken precedence of her! I might have been somebody's mamma, instead of-- Роковая минута, которую мы так часто предвидели в наших разговорах, наступила. Моя тайна известна - наполовину. Я думала и передумывала, пока не пришла к выводу, что настало время открыть все. Сэр Питт явился ко мне сегодня и сделал мне - что бы ты думал? - формальное предложение. Вот неожиданный пассаж! Бедная я, бедная! Могла бы стать леди Кроули. Как обрадовалась бы миссис Бьют, да и ma tante {Моя тетушка (франц.).} если бы я заняла положение выше ее! Я могла бы стать кому-то маменькой, а не...
O, I tremble, I tremble, when I think how soon we must tell all! О, я трепещу, трепещу при мысли о том, что скоро все раскроется!
Sir Pitt knows I am married, and not knowing to whom, is not very much displeased as yet. Ma tante is ACTUALLY ANGRY that I should have refused him. But she is all kindness and graciousness. She condescends to say I would have made him a good wife; and vows that she will be a mother to your little Rebecca. She will be shaken when she first hears the news. But need we fear anything beyond a momentary anger? I think not: I AM SURE not. She dotes upon you so (you naughty, good-for-nothing man), that she would pardon you ANYTHING: and, indeed, I believe, the next place in her heart is mine: and that she would be miserable without me. Dearest! something TELLS ME we shall conquer. You shall leave that odious regiment: quit gaming, racing, and BE A GOOD BOY; and we shall all live in Park Lane, and ma tante shall leave us all her money. Сэр Питт знает теперь, что я замужем, но, видимо, не слишком огорчен, так как ему неизвестно, кто мой муж. Ma tante чуть ли не сердится, что я отказала ему. Но она - сама доброта и любезность - соблаговолила сказать, что я была бы хорошей женой сэру Питту, и клялась, что станет матерью для твоей маленькой Ребекки. Нужно ли нам опасаться чего-либо, кроме минутной вспышки гнева? Не думаю. Более того, я уверена, что нам ничто не грозит. Она так к тебе благоволит (гадкий, негодный ты сорванец!), что все простит тебе. А я положительно верю, что следующее место в ее сердце принадлежит мне и что без меня она будет просто несчастной. Милый друг! Что-то говорит мне, что мы победим. Ты оставишь свой противный полк, бросишь игру и скачки и станешь пай-мальчиком. Мы будем жить на Парк-лейн, и ma tante завещает нам все свои деньги.
I shall try and walk to-morrow at 3 in the usual place. If Miss B. accompanies me, you must come to dinner, and bring an answer, and put it in the third volume of Porteus's Sermons. But, at all events, come to your own Я постараюсь выйти завтра гулять в три часа в обычное место. Если мисс Б. будет сопровождать меня, приходи к обеду, принеси ответ и вложи в третий том проповедей Портиаса. Но, во всяком случае, приходи к своей
R. Р.
To Miss Eliza Styles, Мисс Элизе Стайлс. По адресу
At Mr. Barnet's, Saddler, мистера Барнета, седельщика,
Knightsbridge. Найтсбридж".
And I trust there is no reader of this little story who has not discernment enough to perceive that the Miss Eliza Styles (an old schoolfellow, Rebecca said, with whom she had resumed an active correspondence of late, and who used to fetch these letters from the saddler's), wore brass spurs, and large curling mustachios, and was indeed no other than Captain Rawdon Crawley. Я уверен, что не найдется ни одного читателя этой маленькой повести, у которого не хватило бы проницательности догадаться, что мисс Элиза Стайлс, заходившая за этими письмами к седельщику (по словам Ребекки, это была ее старая школьная подруга, с которой они за последнее время возобновили оживленную переписку), носила медные шпоры и густые вьющиеся усы и была, конечно, не кем иным, как капитаном Родоном Кроули.

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com И.Громов "Андердог - 2"(Боевое фэнтези) М.Снежная "Академия Альдарил: роль для попаданки"(Любовное фэнтези) С.Панченко "Warm"(Постапокалипсис) Е.Мэйз "Воровка снов"(Киберпанк) М.Снежная "Академия Альдарил: цель для попаданки"(Любовное фэнтези) Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 2"(Антиутопия) А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис) А.Троицкая "Церребрум"(Антиутопия) А.Емельянов "Последняя петля 4"(ЛитРПГ) Л.Мраги "Негабаритный груз"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"